Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1 Новый образ
  • Глава 2 Замок и его обитатели
  • Глава 3 Начало пути
  • Глава 4 Наёмный убийца
  • Глава 5 Дорожные приключения
  • Глава 6 Аббатство
  • Глава 7 Циркачи
  • Глава 8 Турнир
  • Глава 9 Месть
  • Глава 10 Экскурс в историю Китая
  • Глава 11 Разбойники
  • Глава 12 Снова в дороге
  • Глава 13 Первый бой
  • Глава 14 Штурм города
  • Глава 15 Награда за предательство
  • Эпилог

    Сэр Евгений (fb2)


    Виктор Тюрин
    Сэр Евгений

    Не стоит прогибаться под изменчивый мир, Пусть лучше он прогнётся под нас…
    Андрей Макаревич

    Сейте смерть, спускайте псов войны!

    Уильям Шекспир

    Пролог

    — Я вас слушаю, Виталий Александрович!

    — Михаил Васильевич! У нас… проблема!

    — В чём дело, Виталий Александрович?

    — Комплекс аппаратуры «Око». Эксперимент…

    Взгляд заместителя директора института потемнел. Начальник научно-технического отдела Белозерцев прекрасно знал, что это означает. И всегда боялся, но только не сейчас, не в данный момент.

    — Индивидуальная технологическая…

    — Короче, Виталий Александрович!

    Железо в голосе начальника встряхнуло Белозерцева, разом перечеркнув все его страхи и колебания.

    — Технологическая капсула номер десять. Участник эксперимента, Евгений Турмин, находится… в коме…

    — Что?! Вы понимаете, что говорите?! Как это могло произойти?!

    — Я…

    — Кто делал заключение?! Когда это произошло?! Что с остальными участниками эксперимента?!

    — Светлана Александровна. Вот её заключение. В восемь утра. Остальные… всё хорошо. Идёт обследование, но, по предварительным результатам, состояние здоровья у всех вполне удовлетворительное.

    Заместитель директора уже не слышал своего подчинённого, всё его внимание было приковано к заключению, которое он буквально выхватил из руки Белозерцева.

    — …утрата сознания, нарушение реакции на внешние раздражители… — Он поднял голову. — А с остальными, говоришь…

    — Полный порядок, Михаил Васильевич. Все контрольные фазы эксперимента были пройдены без единой заминки. Контрольные тесты…

    — Как такое могло произойти? — не слушая его, произнёс заместитель директора. — Как?

    По его неподвижному взгляду, устремлённому внутрь, было понятно, что это не столько вопрос, сколько произнесённые вслух мысли. Но уже в следующую секунду его взгляд переместился на начальника научно-технического отдела.

    — Теперь я хочу знать, почему здесь, передо мной, стоите вы, Виталий Александрович Белозерцев, начальник научно-технического отдела, а не Светлана Александровна Распутина, начальник сектора медицинских исследований?! Это ведь она отвечает за медицинскую сторону эксперимента!

    Когда заместитель директора переходил на полные имена и должности, все знали: буря начальственного гнева набрала силу. Белозерцеву неожиданно стало холодно, словно в кабинет ворвался ледяной ветер. Он даже непроизвольно передёрнул плечами.

    — Михаил Васильевич, в капсуле под номером десять перед самым началом эксперимента один из сбоивших блоков был заменён на новый, универсальный. Марки «XL». Из последней партии. Он не мог повлиять! Ума не приложу…

    — И тестовый прогон нового блока показал, что всё отлично? Я правильно вас понял, Виталий Александрович?!

    Начальник отдела обречённо кивнул.

    — Тогда почему доброволец в коме?! Случайное стечение обстоятельств, вы хотите сказать? Нет! И ещё раз нет! Вы, как специалист, должны понимать, что случайности, как правило, не имеют к ним ни малейшего отношения! Как правило, это чья-нибудь ошибка. Если не сказать больше: халатность и разгильдяйство в чистом виде! Лучше бы вам сейчас объяснить мне, как всё произошло на самом деле! А главное: по чьей вине? Лучше, ещё раз повторяю, здесь и сейчас, пока этим делом не начала заниматься специальная комиссия!

    — Мы же всё равно собирались переходить на эту марку. Я и подумал…

    — Он подумал! А о том, что в результате эксперимента парень окажется в коме, вы не подумали?! Теперь скажите мне, Виталий Александрович, главный специалист проекта, начальник научно-технического отдела, сколько мы платим добровольцу за каждый день эксперимента?

    — Пятьдесят долларов.

    — Надеюсь, вы поняли, почему я задал вам этот вопрос, Виталий Александрович?! Молите бога, чтобы парень вышел из комы как можно быстрее! Поскольку за дни свыше оговорённых двух в контракте платить будете вы!

    Лицо начальника отдела вытянулось и побледнело. Заместитель директора с яростью смотрел на своего ведущего специалиста, но уже в следующую секунду его мысли резко изменили направление.

    «Чёрт! Как всё некстати! Что я скажу спонсорам? Николаев, конечно, сразу кинется нашёптывать директору. Давно уже эта сволочь пытается меня подсидеть. А вот хрен ему! Без жертв на алтарь науки не бывает прогресса. О! Хорошо изрёк! Надо будет запомнить…»

    Тут его мысли вновь изменили направление. Он стал лихорадочно анализировать эксперимент, пытаясь найти промах, допущенный на каком-то этапе его проведения.

    «Мы только собирались заглянуть в воспоминания наших предков, зашифрованные на субмолекулярном уровне в человеческом геноме. И всё! Как это могло погрузить парня?.. Не понимаю! Мать твою так! Я же на этом материале собирался докторскую делать… Не о том думаешь! Не до жиру тут… Как блок мог повлиять?.. Как?! А если не блок, то что?!»

    Глава 1
    Новый образ

    Англия. XIV век

    Неожиданно в нос ударил тяжёлый, противно-въедливый запах. Я с трудом разлепил сонные глаза, готовые вот-вот вновь закрыться, и тут же вытаращил их.

    Что за фигня?!

    Над головой вместо белого потолка было какое-то перекрестье балок-брёвен, чёрных от времени, поддерживающих конусовидную крышу. В стыках брёвен, а также на них самих висели густые тенёта паутины. Этого мне вполне хватило, чтобы подскочить на кровати, дико озираясь.

    Круглая комната. Стены… сплошной камень. Похоже на башню! Два окна, наподобие бойниц. Дверь, окованная металлическими полосами. Это что?.. Замок?! Средние века?! Получается, что эксперимент удался?! Но как же так? Нам вроде говорили о картинках, которые могут всплыть в памяти… А я, похоже, здесь сам оказался. Или нет?! Может, я просто вспоминаю… то, что произошло с моим предком тогда… Стоп! Я вспоминаю или он вспоминает?! Блин! Совсем запутался!

    Ладно. Пока оставим это! Всё равно толком так и не понял, что этот бородатый кандидат наук в своей лекции говорил. Лучше пока осмотрюсь, а там, глядишь, и мысль какая дельная придёт!

    Несмотря на то что я вроде пришёл к мнению, что паниковать, не разобравшись, в чём дело, не следует, тревожное ощущение не желало исчезать. Чтобы как-то отвлечься, стал разглядывать помещение. Судя по балкам и крыше, это была самая верхняя комната башни. На стенах из крупного тёсаного серого камня висели четыре больших гобелена — в промежутках между окнами, камином и дверью. Пробежался глазами по грязным, со следами копоти и многолетней пыли, выцветшим рисункам, пытаясь определить эпоху, в которой жил один из моих предков. На двух из них была выткана охота, на третьем — что-то вроде битвы, а на четвёртом — изображена парадная процессия. Кто-то к кому-то едет в гости или нечто подобное. Кони, копья, шлемы — всё это подводило к мысли, что я оказался где-то в Средневековье. Пару минут пытался понять, почему меня занесло в такую глубь времён, но, так и не придумав ничего толкового, принялся снова осматриваться. На стене над камином висело деревянное распятие. Рядом с каминной решёткой возвышалась небольшая поленница. В шаге от неё стоял массивный стул с прямой спинкой, украшенный затейливой резьбой. На полу, между камином и деревянной кроватью, в художественном беспорядке лежали три ковра, весьма грязные и потёртые. На табурете, рядом с кроватью, стояли глиняный кувшин и кружка. В двух шагах от табуретки, у стены, находился большой горшок, прикрытый крышкой. Над ним кружились, противно жужжа, сизые мухи.

    Так вот откуда вонь. Похоже, это не простой горшок, а ночной!

    Взгляд скользнул по широкой кровати. Толстое лоскутное одеяло, сбитое к изножью, две смятые простыни — грязное тряпьё с таким же едким ядрёным духом, который шёл от моей одежды. Судя по «аромату», её давно не меняли. Сморщившись, окинул рубаху брезгливым взглядом и тут же удивлённо замер. Из-под левого рукава к стене уходила массивная металлическая цепь.

    Это ещё что такое? Я поддёрнул широкий рукав. Вот это да! И как прикажете всё это понимать? Неужели я так растерялся, что не заметил столь очевидного факта?

    Моё левое запястье охватывал широкий металлический браслет грубой ковки, соединённый с цепью. Потряс рукой — цепь зазвенела. Эти звуки окончательно добили меня.

    Цепь звенит. Мухи летают и жужжат. Вонь идёт от грязного белья. Пальцы ощущают фактуру ткани, дерева и металла. Всё настолько реально, что не может быть просто воспоминанием моего далёкого предка! Это я звенел цепью! Я управлял телом!

    Значит… переместился?! И теперь здесь… в чужом времени?! Но ведь… тело не моё.

    Задрав рубаху, я принялся осматривать и ощупывать себя: мускулистые руки, широкая выпуклая грудь, ладони-лопаты со специфическими мозолями, шрамы, которых у меня не было никогда…

    Блин… Я оказался в нём. А я — это кто? Сознание? Или… может, душа? Хм!

    Открытие, что моё перемещение прошло только на уровне сознания или ещё какой-то эфирной субстанции, меня почти успокоило. И всё равно было как-то странно. Совсем не так нам описывали то, что мы должны увидеть и почувствовать при эксперименте…

    Эксперимент…

    Мысли скользнули в прошлое.


    Принять участие в эксперименте меня уговорили друзья, студенты университета, Алексей и Миша. Познакомился я с ними прошлым летом на пляже, когда какие-то отморозки пытались наехать на них и их девушек. Сам я далеко не подарок и на милого интеллигентного мальчика совершенно не тяну, поэтому, когда прозвучала фраза: «Вали отсюда!» — драка стала неизбежностью. Счёт пошёл на секунды. В такие моменты всё зависит от тебя. Надо суметь задавить страх в зародыше, пока тот не задавил тебя. Я давно уже прошёл подобное раздвоение, наверно, поэтому дерусь, как дышу. Иногда в целях самозащиты, бывало — в пьяных драках, но я никогда не ставил перед собой цель — быть героем, защищая всех несчастных и обиженных. Это не моё призвание, но наглых наездов, подобных этому, на дух не выношу. Просто бью в морду. Только поэтому я тогда ввязался в драку.

    Проводив девушек, ребята, в знак благодарности за помощь, пригласили меня попить пива в баре. Сначала разговор шёл ни о чём, слишком уж разными людьми мы были. У меня работа — охранник, а из родителей только мать, с которой мы жили в однокомнатной квартире, а у них — хорошо устроенные родители, интеллигентная компания, университет, отдых за границей, модная одёжка, неплохие карманные деньги. Правда, они подобным не хвастались, просто это мельком проскальзывало в их словах, как само собой разумеющееся. Так бы мы и разбежались, чтобы больше никогда не встретиться, если бы слегка охмелевший приятель Алексея не назвал того «Витязем». Я поинтересовался, откуда у парня такое странное прозвище. Оказалось, что у парней, студентов-историков, есть экзотическое, на мой взгляд, хобби. До этого я краем уха слышал о любителях, которые мастерят самодельные доспехи и сходятся на поединках с мечами в руках, но подобных фанатов видел впервые. Из их дальнейшего рассказа выяснилось, что парни уже два года являются членами клуба исторического фехтования и реконструкции «Путь воина», специализирующегося на Средних веках. Основные направления — Англия и Франция, но среди них, как я узнал позже, было немало знатоков истории и других периодов и стран. Парни чуть ли не наперебой повествовали о своих собраниях и фестивалях, где они разыгрывают сцены исторических битв, проводят поединки на мечах и соревнования лучников. Это было расписано в таких ярких красках и с таким жаром, что я поневоле позавидовал этим ребятам. Когда они поняли, что мне интересно, я получил приглашение на их ближайшее сборище.

    Исторический фестиваль неожиданно для меня оказался ярким и весёлым праздником, но окончился он ещё большей неожиданностью — рассказами у костра. Это был своего рода второй тур фестиваля. В этом туре выступали все, кто имел дар рассказчика и какую-нибудь историю о прошедших временах. Днём ради любопытства я залез в доспехи, помахал мечом, но почти сразу понял — это не моё. Из-за груды навешенного на себя железа я не чувствовал противника, как в драке, но дело было даже не в этом, а в моём скептицизме. Какой смысл париться в железе, изображая гордого рыцаря, зная, что автоматная пуля прошьёт доспех так же легко, как иголка прокалывает тонкую материю? А вот рассказы о тайнах истории, непонятных фактах, сокровищах, зарытых в земле или погребённых в глубине океана, мне не приедались. Ребята давали мне и разную научную литературу — но, увы! Мне хватило нескольких вечеров, проведённых за книгами, чтобы понять: как наука история меня не интересует.

    Прошло около года, когда среди членов клуба распространилась сенсационная новость: в руководство клуба поступило предложение от одного научно-исследовательского института помочь в проведении эксперимента, касающегося каким-то боком истории.

    И вот была назначена дата встречи.

    — Здравствуйте, дорогие друзья! Меня зовут Михаил Васильевич Прохоров, — начал мужчина в хорошо сидящем костюме, белой рубашке, галстуке, подобранном в тон, с уверенными манерами и таким же взглядом. — Я возглавляю отдел института, некоторым образом связанный с исследованием человеческого генома. Вдаваться в подробности не буду хотя бы потому, что наша работа носит сугубо специальный характер и в большей степени касается молекулярного строения человеческой клетки, нежели истории.

    Из его речи мы поняли, что институту требуются люди для проведения эксперимента. А пришёл он к членам исторического клуба потому, что учёные собрались исследовать тот участок гена, где, как они думают, содержится память предков, которую они надеются разбудить.

    — …Если мы подберём ключи к этой двери, то сможем вживую увидеть историю человечества! Вы увидите то, что когда-то видели своими глазами ваши далёкие предки!

    Как и следовало ожидать, после таких слов многие изъявили желание участвовать в эксперименте, но только стал стихать восторженный шум, как учёный сделал дополнительное заявление: к эксперименту будут допущены лишь те, кто пройдёт строгий отбор.

    — …Также мы предлагаем участникам эксперимента денежное вознаграждение. За каждый день, а их будет два, — по пятьдесят долларов!

    Если до этого у меня и мысли не было, чтобы предложить себя в качестве подопытной крысы, то теперь всё выглядело в несколько ином свете. Сто баксов за два дня — я в игре! Не успел Прохоров закончить свою речь, как на него посыпался град вопросов. Учёный поднял руку, призывая всех к тишине, а потом сказал:

    — Молодые люди, наши исследования в некотором роде являются закрытой темой, поэтому дополнительную информацию получит только тот, кто станет участником эксперимента.

    Пройдя тесты с группой студентов, я через неделю получил официальное приглашение к участию в эксперименте.

    И вот сегодня меня и ещё девятерых отобранных участников испытаний ждали в институте. Когда мы все собрались, нас провели в аудиторию, где об условиях проведения эксперимента нам рассказал бородач со смешной фамилией Аниська и степенью кандидата биологических наук. Свою учёную степень тот произнёс с такой подчёркивающей интонацией, что нетрудно было понять: он получил её недавно и очень ею гордится.

    Судя по его словам, смысл эксперимента заключался в том, чтобы «включить» в человеческом гене участок, отвечающий за память, накопленную предками человека, с помощью специального комплекса аппаратуры, названного учёными «Око».

    — Вы пробудете два дня в состоянии глубокого искусственного сна. Уход за добровольцем в течение этого времени будет на три четверти автоматизированным благодаря последним достижениям науки! После того как участник эксперимента проснётся, ему придётся пройти медицинское обследование, которое займёт не более часа. Затем — расчёт, и вы свободны как ветер!


    Воспоминания, как волна, нахлынули и ушли. Несколько секунд я бездумно смотрел на пляску пылинок в солнечном луче, затем поднял голову, и мой взгляд остановился на окне. А что там, снаружи? Вскочил с кровати, собираясь подбежать к окну и выглянуть. Но ничего не получилось. Вначале левое запястье резанула боль, затем натянувшаяся цепь отбросила меня назад. От резкого движения железо порвало кожу, и по руке потекла кровь. Я даже не успел толком отреагировать на рану, как вдруг у меня изнутри вырвалась волна дикой, безудержной, чёрной ярости. Я был готов убивать голыми руками, душить и даже рвать зубами чужие глотки. Мои руки в такт захватившему меня безумству резали, рубили, рвали на части, несмотря на вспышки резкой боли в запястье левой руки. Я презирал боль! Из груди непроизвольно вырвался дикий рёв. Только тут я понял, что это была не моя ярость. Я, Евгений Турмин, сейчас словно стоял в стороне и наблюдал за ослеплённым дикой яростью человеком. Вот он снова рванул цепь и взревел от бессилия, тряся сжатыми кулаками, а уже в следующую секунду застыл на месте, словно игрушка, у которой закончился завод. Напряжённые мышцы расслабились, дыхание стало успокаиваться.

    Блин! Это ещё что?! Это точно был не я. Тогда… кто?! Если не я, то значит… хозяин тела. Мой предок. Хм. Так он есть? Или это что-то другое?

    Некоторое время пытался понять, что сейчас произошло, но, так и не придя ни к какому выводу, позвал хозяина тела. При этом прекрасно понимал: то, что я делаю, выглядит смешно и глупо.

    — Эй, ты здесь?

    Прошло несколько минут. Успокоившись, снова пораскинул мозгами и неожиданно пришёл к такому заключению: что-то вытряхнуло из головы этого парня всё остальное, оставив ему только слепую ярость. Похоже, только это ему удалось сохранить в…

    — О, чёрт!

    Мои рассуждения оборвала боль в руке. Осторожно оттянув браслет, посмотрел на рану. Та оказалась довольно глубокой и здорово кровоточила. Но это было не всё. На руке было ещё около десятка подобных этой ран, в различной степени заживания. Отпустил браслет и огляделся в поисках какой-нибудь тряпки, чтобы остановить кровь. Пары секунд мне хватило, чтобы заметить несколько длинных лоскутов белой материи, висевших на спинке в изголовье кровати. Взял один из них и неловко, с трудом, замотал руку. Постоял в задумчивости, затем перевернул и оглядел бельё, на котором без труда обнаружились старые пятна крови. При виде их в сознании автоматически выстроился ассоциативный ряд. Средние века — инквизиция — пытки. Дыба, испанский сапог… В голове лихорадочно запрыгали различные мысли.

    Я пленник? Но это же башня, а не тёмный подвал с охапкой гнилой соломы! К тому же у меня нормальная кровать с бельём. Так, и какой вывод делаем из этого? Хм. Надо думать. Возможно, я… богатый пленник, за которого должны внести выкуп. Насколько помню, в те времена это был один из широко распространённых способов заработать деньги. Киднеппинг, только по-взрослому. Правда, есть ещё один вариант. Этого парня могут держать на цепи, потому что он буйный псих! Пустая башка и вспышки необъяснимой ярости…

    Я ещё раз пробежался взглядом по помещению, ища доказательства своему предположению.

    Хм! Вполне сойдёт для палаты средневекового психа. Правда, для этого времени, я полагаю, она слишком комфортна. Отсюда вывод: он дорог хозяевам замка. Идём дальше: этот парень их родственник. Брат, сын, любимый племянник. Ха! Тогда он должен быть дворянином! Интересно: он кто? Барон, граф или маркиз? Нет, только не маркиз! Слащаво звучит, не по-мужски. Лучше граф! «Ваше сиятельство граф Евгений Турмин!» А че! Красиво!

    Теперь я по-другому смотрел на тяжёлую цепь, которая тянулась к массивному кольцу, вделанному в стену. Я уже мнил себя не просто заключённым, а таинственным узником, наподобие героя Дюма графа Монте-Кристо. Правда, пожизненное заключение… Тут я неожиданно вспомнил о сроке, отведённом для эксперимента.

    И чего я, собственно, переживаю! По-любому, я через двое суток отсюда исчезну, а мой предок останется здесь в компании со своей цепью!

    Страх ушёл не полностью, но благодаря этим объяснениям я его взял на короткий поводок. Голова снова заработала чётко и ясно. Сразу проснулось любопытство. Снова огляделся, но теперь с позиции пусть временного, но всё-таки жильца этого замка.

    Не подарок, но двое суток как-нибудь перекантуюсь!

    Тут моё начавшее подниматься настроение подпортила пришедшая на ум мысль: блин, так я же ничего не увижу за эти два дня, сидя на цепи! Ни замка! Ни рыцарей! Во попал!

    Теперь я впал в другую крайность, став негодовать по поводу своего заключения, но по-настоящему расстроиться мне не дал лязг железа, раздавшийся со стороны двери. Кажется, отодвигали засов. Тут же почувствовал, как тело напряглось, словно перед дракой. Автоматически одёрнул, а затем попытался расправить на себе широкую мятую рубашку. Тяжёлая дверь медленно отворилась, и через порог шагнул невысокий, плотно сбитый человек. Не знаю, кого я предполагал увидеть: бронированного рыцаря с мечом в руке или прекрасную даму в пышных одеждах, но крепкий мужчина, вышедший из полумрака коридора, несколько разочаровал меня своим видом.

    Грива нечёсаных сальных волос лежала на широких плечах, обтянутых чем-то похожим на длинную чёрную кожаную куртку-безрукавку, местами вытертую до белизны, с глубоким круглым вырезом вместо воротника. В талии она была перетянута широким поясом, на котором висели небольшие ножны — явно не с мечом, а с ножом. Тёмно-коричневые штаны в обтяжку были заправлены в короткие сапоги. Сделав пару шагов, он остановился, внимательно и настороженно ловя каждое моё движение. Теперь, когда он вышел на свет, я смог рассмотреть его лицо. Мне оно, честно говоря, не сильно понравилось. Да и кому может понравиться бандитская рожа. Будь он из двадцать первого века, я бы решил, что у него за спиной не менее трёх ходок, и все по солидным статьям. Нос сломанный, по крайней мере, дважды. Два грубых шрама на лице. Один, короткий — от подбородка до горла, другой, длинный и широкий, — от виска через всю щёку. Лицо грубое, словно вытесанное из камня. Кожа лица дублёная, обожжённая солнцем и отшлифованная ветром. Грудь, широкая и мощная, поражала воображение, да и руки с шарами мускулов были ей под стать. Некоторое время он вглядывался в моё лицо, словно искал в нём нечто особенное, ценное для себя. Встретившись с ним глазами, я тут же почувствовал, как он замер и напрягся. От этого человека сразу повеяло опасностью, словно от хищника, замершего перед прыжком на свою жертву. Без раскачки, без раздумий — он был готов убивать. Я ощутил это интуитивно. Вот он снова расслабился, когда, по его мнению, опасность миновала.

    Похоже, на опасность у него выработан чёткий рефлекс.

    Как только я это понял, по моему позвоночнику пробежал холодок. Попади этот человек в моё время, точно стал бы наёмным убийцей. И вполне бы прижился. Резал бы за милую душу — только пальцем укажи! Несколько секунд мы стояли друг против друга, молчаливые и неподвижные, пока его взгляд с моего лица не опустился ниже. Мужчина нахмурил брови и озабоченно и в то же время как бы осуждающе покачал головой. Кажется, такую реакцию вызвала тряпка со следами крови, которой была замотана моя кисть. Я поднял руку, чтобы показать, что ничего страшного не произошло, и его взгляд мгновенно изменился, снова став настороженным, цепким и жёстким.

    Блин! Что это значит?! Средневековый вариант медбрата для психушки?! Судя по его реакции, роже и мускулам — вылитый он! Первый раз его вижу, а уже чувствую — зверь ещё тот! И чего он молчит?! Может, выдать ему по-русски?! Трёхэтажным! Кстати, а чего я сам молчу? Не пора ли нам познакомиться?

    Я медленно опустил руку. Цепь в ответ на моё движение глухо звякнула. «Санитар» продолжал настороженно следить за мной.

    Что я теряю! Если замок — значит, наверно, Европа. Попробую по-английски, всё-таки международный язык. Хотя толком его не знаю, но пару фраз…

    И тут я вдруг понял, что могу свободно изъясняться на английском языке, который неожиданно оказался моим родным. Я удивился сему чуду, но в меру, слишком уж много всего пережил и прочувствовал за столь короткое время.

    — Привет!

    Тут с «санитаром» явно стало твориться что-то не то. Сначала широко раскрылись его глаза, затем пришла очередь нижней челюсти — та, отвиснув, упала ему на грудь. Его удивление было настолько явным, что я не смог сдержать улыбки.

    Ну и рожа у него забавная! Хм! Впрочем, из его удивления несложно сделать вывод: до этого момента я, похоже, не говорил, а только рычал. Что ж, продолжим эксперимент — первый шок от встречи прошёл, и я уже был готов начать общаться с аборигеном. Но тут неожиданно мне пришло на ум, что я понятия не имею, какой придерживаться версии поведения. Ведь я абсолютно не знаю, кто этот парень, мой предок. Да и вообще ничего не знаю. Даже какой сейчас год. Значит, здесь проходит только одно: потеря памяти. Ничего не помню! Ничего! А теперь… поехали.

    — Э…Чувствую себя… неплохо, но абсолютно ничего не помню, — сказав эту фразу легко и свободно на английском языке, я неожиданно почувствовал себя счастливым. Всегда хотелось говорить на иностранных языках, но природная лень вечно брала верх, а тут!..

    «Каков я!» — похвалил я себя.

    И услышал громкий и радостный крик пришедшего в себя мужчины:

    — Святой Георгий! Заговорил! Ушам не верю! Заговорил!!!

    Этот неожиданный крик теперь уже меня поверг в изумление. Чего-чего, а проявления подобного восторга от этого «санитара» с глазами хладнокровного убийцы я никак не ожидал. Он радовался моим словам не меньше, чем отец, который услышал первые связные слова своего ребёнка. Пока я хлопал глазами от этого чуда, он вдруг развернулся и бросился обратно к двери. Потом замер и повернулся ко мне:

    — Томас! Ты совсем-совсем ничего не помнишь?!

    — Ничего! — твёрдо заявил я. — Ни как зовут, ни родителей, ни где нахожусь, ни какой сейчас год!

    Радость в глазах мужчины поблекла.

    — Даже этого не помнишь? Ну, да Господь милостив! Не знаю, что происходит с твоей головой с того момента, как тебе её проломили, но теперь ты почти прежний Томас! Авось и память к тебе вернётся, как разум и речь! Сейчас начало лета тысяча триста восемьдесят третьего или восемьдесят пятого года от Рождества Христова. Точно не скажу, но если захочешь, узнаешь у отца Бенедикта. Он церковные записи ведёт. А находишься ты сейчас в замке своего отца, господина барона Джона Фовершэма.

    Сказав это, он выжидающе уставился на меня. Взгляд его сейчас был совсем не таким, как раньше: внимательным, честным и преданным, словно у сторожевого пса. Разве что хвостом не вилял. В то же время близко он так и не подошёл, оставаясь вне зоны досягаемости.

    — Где я получил травму черепа?

    — Что получил? — моя фраза удивила и насторожила аборигена.

    — Рану! Получил рану! — поспешил я исправить свою оплошность. — Ты сказал, что мне проломили голову. Это на войне произошло?

    — По ту сторону пролива. Не помнишь?!

    Я отрицательно помотал головой.

    — Во Франции. Мы тогда служили под стягом рыцаря-нормандца Гийома де Монпелье.

    Память тут же выдала мне довольно скудную информацию о том периоде:

    «Столетняя война. Англия и Франция. Когда началась, не помню, но закончилась в одна тысяча четыреста пятьдесят третьем году. Это же почти ещё семьдесят лет! Десять раз убить могут, пока она закончится. Что там ещё было? Креси. Пуатье. Эти сражения уже были. А вот Азенкур… Битва вроде произошла в тысяча четыреста… пятнадцатом году».

    Выдержав паузу, мужчина продолжил:

    — Мы поехали небольшой группой разведать местность и столкнулись с французским отрядом. Барон Гиссард тогда нас возглавлял. Погиб одним из первых. Только схватились, как подоспела их пехота. Тебя в толчее боя сбили с коня алебардой. Я успел зарубить пехотинца, который собирался проверить твой череп на прочность, но на меня насел рыцарь с львиной головой на щите. Тремя ударами топора развалил мой щит, а четвёртый обрушил на шлем. Я видел тебя. Видел, как ты сражался. Ты только зарубил спешенного рыцаря, как на тебя напали сбоку. Булаву на твою голову обрушил здоровяк в чёрных доспехах и с головой быка на щите. Очнулся я, когда прибыла помощь. Начал искать тебя. Нашёл в луже крови. Доспехи порублены. Шлем помят. Привёз в лагерь, а лекарь начал ругаться. Дескать, зачем привёз, он почти покойник — тащи на кладбище. Зато потом, когда ты начал выздоравливать, всё удивлялся, как ты сумел отбиться от костлявой. Как я обрадовался, когда ты в первый раз открыл глаза! И как клял всё на свете, когда с тобой случился первый приступ ярости. Чем больше ты набирал силы, тем больше становился похожим на зверя. Всё это время я находился при тебе, но стоило мне раз ненадолго отлучиться, как ты чуть не убил человека, и тогда господин барон, твой отец, отдал приказ посадить тебя на цепь в башне. Ты здесь сидишь уже с Рождества Христова, а значит, всю зиму и весну. Вот такие дела, Томас.

    Пару минут я переваривал всё, что мне только что сказал этот человек. По всему выходило, что я воин и сын барона. Вернее, не я, Евгений Турмин, а Томас Фовершэм, чьё тело я временно занял. Тут опять было явное противоречие с институтской версией, но я уже решил для себя, что раз мне отмерено здесь двое суток, то нет смысла терять время на построение теорий, а надо просто знакомиться с местной жизнью. Теперь у меня появился шанс посмотреть замок и его обитателей… Упс!

    Похоже, зря заговорил! Ведь через два дня я исчезну, и на руках у этих людей останется буйный псих. Впрочем, что сделано, то сделано! Просто предупрежу их перед своим уходом. Зато впечатлений наберусь! Жаль, что нельзя прихватить с собой парочку-другую сувениров. Впрочем, и без этого будет немало, что вспомнить!

    — Эй! Том! Ты чего?! — голос мужчины пробился словно издалека. — Снова, что ли?..

    — А? Что? — я резко вынырнул из мыслей, как из воды. — Ты что-то сказал, Джеффри?!

    — Ты вспомнил, как меня зовут, мой мальчик?! Господь милостив! Я даже не знаю, что и сказать…

    Я был изумлён не меньше, чем сам Джеффри, правда, радоваться не стал, так как не понимал, хороший это для меня знак или плохой. Минута раздумий ушла на то, чтобы понять: где-то в глубине помутившегося разума молодого Томаса Фовершэма осталось нечто такое, что очень дорого его сердцу. Например, имя его телохранителя. Правда, тут же возник вопрос: почему не матери или отца? Странно. Неожиданно мне пришли на память отточенные и резкие движения Томаса при вспышке ярости. Словно он кого-то рубил. Похоже, его бойцовские навыки также остались при нём, типа выработанных рефлексов у животных.

    Вот уж повезло так повезло. Иметь при себе двойника, который может впасть в буйство в любой момент… Ха! О чём я думаю? Мне-то какая разница?! Ведь всё равно разбежимся в разные стороны! Так, о чём это он?

    — …Ты с младенчества у меня на глазах был. После того злополучного боя, когда твой отец получил две тяжёлые раны, одну в грудь, другую в бедро, он три месяца не вставал с ложа, около года харкал кровью, а хромает до сего дня. Осенью и зимой вообще никуда не выезжает, так раны ноют. Только когда уже совсем потеплеет, летом, может себе позволить сесть на лошадь. Восемь лет я постоянно был при нём, а после произошедшего с ним он приставил меня к тебе, Том. С четырнадцати лет мы с тобой неразлучны. Война, охота, пирушки — я всегда был рядом. Дважды был с тобой во Франции, один раз — на шотландской границе. Сражались с французами, немцами, шотландцами, испанцами. Помню, как…

    — Подожди. Сколько мне лет?

    — Двадцать один год исполнился. Ровно месяц назад.

    — И мне двадцать один исполнился! Э-э… Ладно. Я хотел сказать… впрочем, неважно.

    — Каждое утро я прихожу сюда в надежде, что Господь Бог смилостивится и вернёт тебе разум. Ты, Томас, для меня почти как сын родной. Ведь моя жена была твоей кормилицей, и ты был одногодком моего сына, — тут крепыш повесил голову и горестно вздохнул. — Меня тогда в замке не было. Сопровождал господина барона в походе. Когда приехал, сказали: горячка. В три дня сгорели. И жена, и сын. Эх! Впрочем, это дело прошлое и не будем его ворошить. Бог дал — Бог взял! Тогда же умерла и твоя мать, Томас. Щедрой души была женщина, добрая и скромная. Хорошего парня родила…

    — Я что, рыцарь?

    — Нет, Томас, но боец знатный, и война тебе не в диковинку. Не раз довелось тебе биться конному и пешему, на копьях и мечах, со щитом и без щита. Ты был неистов и бесстрашен в бою. Одним из первых шёл в битву и последним покидал её.

    Воин! Неистов и бесстрашен в бою! Ха! И это про меня? Лестно!

    — Э-э… Скажи, Джеффри, а ты при мне кто? Оруженосец?

    — Больше, конечно, телохранитель. Но и оруженосец тоже.

    — Понятно…

    Я был загружен информацией до предела.

    А сын барона — это кто? Не баронет — это точно. Они позже появились. О! Вспомнил! Эсквайр! А моё предположение оказалось верным! Хм. И годы странным образом совпали… Такое ощущение…

    — Побегу к господину барону! — заявил Джеффри. — Он должен прямо сейчас узнать радостную весть!!

    Последние слова он произнёс, уже скрываясь за дверью.

    Глава 2
    Замок и его обитатели

    Услышав шаги в коридоре, я тут же оказался на ногах. Первым вошёл телохранитель. Бросив на меня внимательный взгляд и убедившись, что я в прежнем нормальном состоянии, быстро отошёл в сторону. Всё это время, пока его не было, я пытался выстроить разговор с «отцом», которого никогда в жизни не видел. Естественно, это у меня не получилось, и теперь мне только и оставалось, что застыть в напряжённом ожидании, словно солдату перед появлением высокого начальства.

    Войдя, барон несколько секунд привыкал к солнечному свету, затем, припадая на левую ногу, сделал два шага в мою сторону и остановился. Как и Джеффри, в первый его приход, он стал вглядываться в меня. Я с неменьшим любопытством принялся изучать его. Длинные тёмные волосы с приметной сединой. Строгое чеканное лицо. Высокий лоб. Твёрдый взгляд серых глаз. Небольшая ухоженная бородка. Бархатная рубаха с широкими и пышными рукавами, золотая цепь на груди, на поясе тяжёлый нож с красивой рукоятью. Штаны в обтяжку и мягкие кожаные башмаки с длинными носами, украшенные серебряными цепочками.

    — Сын? — в его голосе, как и в лице, не было даже намёка на какие-либо чувства.

    — Отец, — я постарался вложить в свой голос как можно больше уверенности, хотя, кроме нарастающего напряжения и неловкости, ничего не испытывал.

    Он вздрогнул при звуке моего голоса. Выражение его глаз смягчилось. Несколько мгновений он продолжал всматриваться в меня, затем подошёл, взял мою голову в руки, секунду вглядывался в глаза, скупо улыбнулся и обнял меня. В ответ я обнял его. На этом торжественная часть нашей встречи закончилась. «Отец» отступил на шаг и легонько поморщился.

    «Не спорю, — мысленно согласился я с ним. — От меня как от козла воняет. Нет, скорее как от целого стада козлов».

    — Я рад, мой сын, что ты вернулся к нам. Правда, Джеффри сказал, что память твоя спит, но, думаю, с Божьей помощью, воспоминания вернутся к тебе. Однако хочу спросить тебя прямо сейчас: неужели при виде меня в тебе не проснулось чувство любви и почтения сына к отцу, которое заложено в тебе природой и родительской любовью?

    Вот чего я никак не ожидал, так это подобного вопроса. Мою растерянность барон, очевидно, посчитал за нерешительность, поэтому, не дождавшись ответа, сказал, тем самым подталкивая меня к откровенности:

    — Сын, даже если твой разум не помнит меня, твоё любящее сердце должно тебе подсказать нужные слова.

    — Отец мой, я чувствую любовь и уважение к тебе, но не в той мере, как бы чувствовал, помня всю твою отеческую заботу и любовь… — тут я запнулся, так как просто не знал, чем закончить эту витиеватую фразу.

    Я понятия не имел, как сумел построить столь диковинное для меня предложение, но, к моему немалому облегчению, продолжения не потребовалось. Моя фраза, похоже, произвела на барона нужное впечатление.

    — Не надо много слов, мой сын. Ты всегда был честен со мной. Уже то, что ты превратился из неразумного злобного зверя в человека — бесценный подарок для меня! Господь услышал мои молитвы! Надеюсь, он не остановится в своём благодеянии и прольёт свой божественный свет дальше, очистив твою голову от чёрной пелены неведения! Я верю в это, но всё-таки не хочу испытывать судьбу, так как не знаю, насколько глубоко твоё выздоровление. Поэтому, Томас, давай пока отложим весть о твоём исцелении. Оставим в тайне до завтра. Джеффри принесёт тебе воды для мытья и чистую одежду, а вместе с нашим славным священником, отцом Бенедиктом, ты поблагодаришь Господа Бога за своё выздоровление! Вечером я ещё раз навещу тебя, мой сын.

    Вновь приблизившись ко мне, он прижал мою голову к своему плечу. Затем отпустил и, резко развернувшись, ушёл. За ним тут же затопал своими сапожищами Джеффри.

    Да-а… Наверно, про таких говорят: суров, но справедлив. Вот уж нежданно-негаданно обзавёлся отцом. Здесь у меня всё наоборот. Отец есть, а матери нет.

    Я настолько ушёл в свои мысли, что некоторое время не замечал ничего вокруг, и, увидев в дверном проёме сухонького старичка, невольно вздрогнул. У старичка были редкие седые волосы и изрезанное морщинами лицо. Коричневая ряса висела на его худеньких плечах, как на вешалке. Пояс-верёвка, распятие на груди и деревянные сандалии на ногах дополняли облик священника.

    Он дал рассмотреть себя как следует, потом подошёл ко мне и, кротко улыбаясь, спросил:

    — Сын мой, как ты себя чувствуешь?

    — Хорошо.

    Ответ был короток и осторожен. От приятелей-историков я наслышался рассказов с плохим концом, где главным героем выступала средневековая инквизиция. Вот возьмёт этот благообразный старичок да донос на меня напишет в местное отделение. Дескать, я душу дьяволу продал! И добро пожаловать на костёр! Впрочем, чем больше я всматривался в его морщины, подслеповатые глаза и кроткую улыбку, тем всё бледнее становились мысли о тёмном сыром подвале, дыбе и костре. Задав, в свою очередь, мне несколько вопросов и убедившись, что я ничего не помню, он откровенно этому обрадовался, принявшись хвалить Господа Бога за его мудрость.

    Несколько опешив от подобной реакции, я некоторое время просто слушал его восхваления, не решаясь их прервать. Но любопытство пересилило, и я поинтересовался столь неожиданной причиной его радости, на что получил исчерпывающий ответ:

    — Прежний Томас Фовершэм был плохим христианином. Он пренебрегал церковными службами и молитвами, отдавая предпочтение вину и развратным девкам. К тому же нечестивец Джеффри, постоянно сопровождавший тебя в военных походах, далеко не образец для благочестивого юноши. После того как Бог прибрал его жену и сына, вера в милосердие Божье в нём пошатнулась. Хотя мне трудно осуждать его за это, уж очень сильно он их любил, но деяния Господа нашего не должны вызывать гнев в наших сердцах. Впрочем, сейчас не о нём речь, а о тебе, Томас. Сын мой, ты словно родился заново, а поэтому можешь снова стать на дорогу добродетели, отринув извилистый путь греха, тем более что у тебя перед глазами есть достойный пример для подражания — твой отец. Он не только храбрый и доблестный рыцарь, но и истинный христианин. Пусть не настолько богобоязненный, какой была твоя покойная матушка, но соблюдающий церковные каноны. Бери с него пример, Томас, и Господь не оставит тебя в своей милости! А сейчас, сын мой, мы преклоним колени и восславим Господа Бога за проявление его милосердия! Ибо только он способен даровать исцеление любой болезни, если ты искренне в него уверуешь!

    В течение ближайшего получаса мне пришлось стоять на коленях, молитвенно сложив руки и бормоча нечто невнятное. Мне ещё повезло, что отец Бенедикт оказался не только подслеповатым, но и глуховатым. Судя по всему, он искренне верил в Бога, а также во всё, что тот делает.

    От дальнейшего стояния на коленях меня спас Джеффри, с гулким стуком поставивший на пол два больших деревянных ведра с водой. От правого поднимался горячий пар. В следующий заход он принёс ворох свежего постельного белья, одежду и нечто похожее на большую кадушку.

    Старичок-священник, вместо того чтобы уйти, неожиданно заявил:

    — Омывай члены, Томас, а я пока буду рассказывать тебе о Сыне Божьем Иисусе Христе.

    Только я открыл рот, чтобы сказать, что думаю о нём и его лекции, как вспомнил, где нахожусь, и промолчал.

    Я сбросил рубашку на цепь — по-другому не получалось. Джеффри разрезал мою вонючую одежду ножом, снял с цепи и кинул к стене. Потом под жизнеописание Сына Божьего помог мне помыться. Моим новым одеянием оказалась длинная накидка — из-за цепи надеть рубашку было бы проблематично, разве что сначала разрезать левый рукав, а потом зашить. Чувствуя себя действительно заново родившимся, я сел на кровать. Джеффри принялся на скорую руку убирать следы моего мытья, а священник вдруг поперхнулся очередной фразой и вскричал:

    — О, боже! Мне же ребёнка надо идти крестить!

    Он тут же засеменил к двери, но вдруг остановился и повернулся ко мне:

    — Да пребудет милость Божья над тобой, Томас! Не забывай преклонять колени и возносить хвалу Отцу нашему! И делай это до тех пор, пока твоё сердце не наполнится любовью и благодатью!

    Видя, что я не собираюсь вставать с кровати, он продолжил, но уже другим тоном — тоном ворчливого старика, распекающего своего любимого внука:

    — Не ленись, бездельник! Ты и так много своего времени потратил на пустые, неугодные Богу дела! Пора наверстать упущенное, Том, иначе тебе вовек не видать врат Царства Божьего!


    День, несмотря на массу впечатлений, выдался из-за моего вынужденного заключения длинным и несколько однообразным. В какой-то степени его скрасил обед, принесённый моим телохранителем. Горячая мясная похлёбка, приличный кусок жареной свинины и лёгкое вино окончательно примирили меня с необычностью моего положения. Вечером меня, как и обещал, посетил барон, в сопровождении неизменного Джеффри, который принёс под мышкой нечто похожее на картину, завёрнутую в небелёный холст. Положив принесённый предмет на одеяло, телохранитель подтащил к кровати резной стул, на который сел барон.

    — Садись, Томас.

    Я опустился на кровать. Джеффри снял холстину с принесённого им предмета, и моим глазам предстал щит. Его поверхность была разбита на две части, красную и голубую. На разделяющей их полосе был изображён меч. Джеффри подал щит барону. Тот бережно принял его и положил себе на колени. Некоторое время он всматривался в рисунок, потом поднял взгляд на меня:

    — Это наш герб, сын. Всё это я говорил тебе раньше, но так уж получилось, что вынужден рассказать вновь. Всё, что я сейчас скажу, должно стать основой смысла твоей жизни. Видишь, щит рассечён на червлень и лазурь. Червлень означает кровь, храбрость, битву. Лазурь символизирует верность, безупречность, небо, веру. Меч — это праведное и благородное стремление к ратной славе. Читается наш семейный девиз так: «Через кровь и битвы — к истинной вере».

    Я узнал, что Томас Фовершэм является дворянином в шестом поколении, а основателем их рода был простой воин-крестоносец, участник Первого крестового похода. Проявив храбрость в битвах с неверными, он стал сначала рыцарем, а затем бароном. Если краткий экскурс в историю рода Фовершэмов был мне в какой-то мере интересен, то последовавшая за ним лекция на тему «Образ рыцаря и его кодекс» уже спустя пять минут навеяла тоску.

    — …Христианский рыцарь — это, прежде всего, боец за веру Христову, но в то же время он вассал своего сюзерена и верный слуга своего короля. Призвание рыцаря держать щит над слабыми и обиженными, поддерживая всегда и во всём правое дело того, кто к нему обратится…

    …Жажда прибыли или иной благодарности, любовь к почестям, гордость и мщение да не будут руководить твоими поступками, но зато пусть везде и во всём они будут вдохновляемыми честью и правдой…

    То, что говорил барон, ничего для меня не значило, и вскоре я перестал вслушиваться в его слова.

    Шесть с лишним веков разницы, а всё одно и то же! В армии — присяга и устав, здесь — рыцарский кодекс.

    Барон закончил свои наставления и ушёл. Джеффри же, вместо того чтобы последовать за ним, остался. За время «лекции» он успел разжечь камин и, присев на корточки, отрешённо смотрел на пламя. Когда барон уходил, телохранитель встал и низко поклонился своему господину, а выпрямившись, подмигнул мне. Не поняв, что это значит, я вытаращился на него, но когда он вытянул из-за пазухи приличных размеров сосуд, всё стало понятно.

    В процессе совместного поглощения вина завязался разговор. Если священник ставил во главу своей жизни служение Богу, барон Фовершэм — рыцарский кодекс, то Джеффри оставался простым человеком, со всеми присущими ему слабостями. Говорил он, что думал, а думал он, похоже, только о трёх вещах: о хорошей драке, пышной бабе и крепкой выпивке. Правда, я пытался направить его рассказ на другие, более интересующие меня темы, но, начав что-то объяснять, он тут же сбивался на одну из трёх своих основных тем. Подробно рассказав о достоинствах и недостатках французских и английских шлюх, он только завёл речь об итальянских проститутках, как пришёл отец Бенедикт. Ещё с порога услышав, о чём идёт разговор, тот с ходу начал читать проповедь о грехах человеческих. Некоторое время мы молча внимали ему. Я из вежливости, а телохранителя, судя по мелькавшей на его губах усмешке, похоже, это только забавляло. Время от времени он весело подмигивал мне. Отец Бенедикт, наконец, заметил это и выставил телохранителя из комнаты. Сценка, в которой здоровяка с широкой грудью и чугунными мускулами выталкивает за дверь худенький старичок, выглядела довольно смешно. Уже стоя на пороге, телохранитель весело подмигнул мне ещё раз и под крик запыхавшегося священника: «Изыди, грешник!! Да не ввести тебе больше в искушение слабого!!» — исчез в полумраке коридора.

    Всё происходящее очень походило на пьесу, где роли давно распределены между актёрами, которые играют её не один год. Если один искренне обличает, пытаясь наставить на путь истинный, то другой только притворяется грешником, чтобы священнику было кого обличать.

    Отец Бенедикт сидел на стуле и всё никак не мог отдышаться. Пока он глотал воздух, как рыба, вытащенная из воды, я пытался придумать, что ему такое сказать, чтобы его визит оказался как можно более коротким. И решил просто сослаться на усталость. Священник в ответ на мои слова сначала осуждающе ткнул пальцем в недопитый сосуд, а затем с полчаса рассказывал о карах Господа Бога для людей, идущих по пути греха. После чего мы встали на колени, и я снова забормотал под нос всякую чушь, устремив взгляд в пространство и молитвенно сложив руки. Интересно было то, что отец Бенедикт, зная о потере мною памяти, в то же время ничуть не сомневался в моём знании молитв.

    Затем священник по-отечески поцеловал меня в лоб, перекрестил и, пожелав спокойной ночи, ушёл.

    Я мысленно пробежался по событиям дня и сделал вывод: здесь люди проще, наивнее и более набожны. Видя мир в чёрно-белом цвете, они разделяют поступки и людей по принципу «плохой — хороший». В чём очень похожи на детей, и жестоки так же, как они. К этой мысли я пришёл, исходя из военных воспоминаний моего оруженосца. По самым скромным подсчётам, мы вместе с ним отправили на тот свет не менее двух десятков человек.

    К тому же кругом идут войны. Захотелось убивать — поехал на войну. Надоело проливать кровь человеческую и грабить — поехал домой. Правда, при одном условии: если при этом жив останешься. Хм! И если будет ещё куда ехать! Ведь пока ты в походах кого-нибудь грабишь, в ворота твоего дома могут вломиться другие любители чужого добра.


    Не успели лучи солнца просочиться сквозь узкие бойницы, как раздался громкий топот сапог и в комнату ворвался Джеффри. Ещё не проснувшись окончательно, я отреагировал на его появление, как на появление приятеля, пришедшего будить меня рано утром для поездки на шашлыки:

    — Что за чёрт тебя принёс?! Рань какая! Сначала на часы посмотри, а потом…

    Но стоило мне осознать, где я нахожусь, как сон моментально с меня слетел, а в следующую секунду я уже сидел на кровати, отбросив одеяло в сторону.

    — Что случилось, Джеффри?

    — Всё не мог дождаться утра, Томас. Господин барон сказал вчера вечером, что если у тебя всё будет хорошо, то кузнец утром снимет цепь. Похоже, Том, я могу уже прямо сейчас бежать за кузнецом!

    — Я наконец-то смогу размять ноги!

    — Томас, сегодня вечером по случаю твоего выздоровления в замке будет пир. Святые апостолы! Ох, мы и повеселимся!

    Телохранитель умчался, а спустя некоторое время меня навестил барон, да не один, а с дамой. У меня сложилось впечатление, что они не просто любовники, но и любят друг друга. После их ухода я спросил об этом у вновь появившегося с ворохом одежды Джеффри и тут же получил подтверждение своим мыслям:

    — Да, Том. Так и есть. Госпожа Джосселина была в своё время компаньонкой твоей матери. Она дочь обедневшего рыцаря и её дальняя родственница по материнской линии. Теперь, похоже, она собирается стать госпожой баронессой.

    Так, скоро «мамой» обзаведусь, а потом братиком или сестрёнкой…

    Тут в комнату ввалился закопчённый кузнец в кожаном переднике. Он справился с работой как настоящий мастер — быстро и чётко, не сделав ни одного лишнего движения. Последний удар молотка — и цепь с лязгом упала на каменный пол.

    Когда он ушёл, я переоделся. Надел нижнюю рубашку и короткую куртку с узкими рукавами, натянул штаны-чулки, которые назывались тут, как я помнил из книг, «шоссы», и почувствовал себя крайне неловко и неудобно. Широкие, свисающие, как крылья, декоративные рукава и кожаные туфли, облегающие ногу, с неприлично длинными острыми носами, украшенные серебряными бляшками, добили меня окончательно. Наряд довершили пышный головной убор, напоминающий берет, с павлиньим пером, широкий пояс, кинжал и перчатки. Кося глазом на свою яркую одежду, я чувствовал себя по меньшей мере клоуном. Даже не сразу решился посмотреть в отполированный серебряный поднос, заменявший зеркало, который услужливо поднёс мне всё тот же Джеффри. Увидев своё отражение, невольно улыбнулся. Да, я был странно и ярко одет, но в то же время мне нравилось, как я выгляжу.

    Блин! Сейчас бы щёлкнуться на память! Классная была бы фотка!

    Так, и что дальше?

    Я бросил вопросительный взгляд на Джеффри. Тот, ни слова не говоря, склонил голову в коротком поклоне, а выпрямившись, сделал приглашающий жест в сторону двери.

    Выйдя в коридор, я ощутил себя по меньшей мере космонавтом, впервые ступившим на поверхность чужой планеты. Правда, моё восторженное состояние продержалось недолго — до мышей, которые неожиданно порскнули у меня из-под ног, как только я сделал несколько шагов по тёмному коридору, и паутины, облепившей моё лицо на одном из поворотов винтовой лестницы.

    Выйдя из башни, я стал осматриваться. Здесь всё было не так, как на цветных картинках из книг по Средним векам. Убого, серо, буднично. Из общей неказистой картины можно было выделить круглую башню с развевающимся на ней флагом-гербом, из которой я только что вышел, и двухэтажный дом, сложенный из серого камня. Как я узнал позже, его здесь называли дворцом. Первый этаж, к которому вела вдоль стены широкая каменная лестница с каменными же перилами, поднимался над двором метра на три.

    «Ну, тут всё ясно, — с чувством некоторого удовлетворения оттого, что могу это объяснить самостоятельно, подумал я. — Когда враги проникнут на территорию замка, им придётся здорово попотеть, беря штурмом этот дом, последний оплот хозяев. Ведь только через лестницу. Больше никак. Да и над дверью ворогам придётся потрудиться. Вон, какая мощная!»

    С правой от меня стороны дома прилепилась небольшая деревянная церковь.

    Затем я обежал взглядом деревянные хибарки, служившие, как я узнал от Джеффри, жилищем для ремесленников и солдат, и сараи с косыми крышами — они тянулись вдоль стен замка. Увидел кузницу и конюшню. Внутренний двор был не вымощен, а засеян травой — вероятно, чтобы на нём мог кормиться скот, который пришлось бы загнать внутрь в случае осады замка.

    Поднявшись по каменной лестнице, мы с Джеффри вошли во дворец. Меня он тоже поразил, но не красотой и изяществом интерьера, а не всегда понятной планировкой помещений, продуваемых сквозняками. Правда, я судил о нём с точки зрения современного человека, привыкшего к удобствам. Будь я историком-исследователем, уже захлёбывался бы от восторга, изучая архитектуру четырнадцатого века, но я был здесь лишь «туристом», и, с моей точки зрения, в самой задрипанной рабочей общаге жить было бы намного комфортнее.

    Мебель в замке поражала разнообразием форм и стилей. Табуреты, стулья и кресла несли на себе чёткий отпечаток манеры своего изготовителя, резко отличный от вещи другого мастера. Стены комнат были закрыты фламандскими шпалерами, а кое-где завешаны расписными холстами и гобеленами. На полу лежали «сарацинские» ковры, так назвал их Джеффри в ответ на мой вопрос.

    Глухая стена обеденного зала была задрапирована плотной тёмно-красной тканью, местами выгоревшей от солнца, и увешана щитами и оружием. В двух местах стояло что-то типа этажерок, только полки там располагались ступеньками. На них была расставлена серебряная посуда. Всё это серебро вполне могло разместиться и на одной, что наводило на мысль о бедности хозяина замка. Между этажерками стоял шкафчик — как я узнал позже, для сосудов с вином.

    Подсобные помещения своим видом резко отличались от господских комнат. Если наверху были кресла и стулья, то здесь, кроме лавок, другой мебели не было, а вместо ковров в несколько слоёв лежал мелко нарубленный тростник. Наибольшее впечатление, сплошь негативное, на меня произвела кухня. Это была картина, написанная в чёрно-красных тонах. В гигантском закопчённом очаге полыхало пламя. Над огнём висел здоровый котёл, в нём что-то булькало и исходило паром. Рядом с ним грязный мальчишка вращал вертел, на котором жарился поросёнок. На стенах висели полки, на них лежала и стояла различных размеров кухонная утварь. На двух растянутых над моей головой верёвках висели пучки трав и связки лука. Посредине помещения стоял стол-козлы, где были вперемешку навалены тушки птиц, куски мяса и овощи. Женщина-повариха что-то ожесточённо резала прямо на деревянной столешнице, не забывая при этом покрикивать на мальчишку:

    — Крути, маленький негодяй! И не забывай поливать его жиром, не то моя скалка прогуляется по твоей тощей заднице!

    На звук наших шагов повариха обернулась. Судя по злому выражению её лица, она была уже готова обругать незваных гостей, но, увидев нас, растерялась. Затем замерла в низком поклоне. Мальчишка посмотрел на меня — и застыл с круглыми от удивления глазами. Вывел их из столбняка окрик моего телохранителя:

    — Ты чего глаза пялишь?! Вертел крути!

    Повариха, выпрямившись, тут же подскочила к испуганному мальчишке. Отвесив тому с ходу смачный подзатыльник, сама взялась за вертел, крича:

    — Жиром поливай! Жиром! Да живее ты, бездельник!

    На её вопли прибежал мужик, довольно грязного вида, который, в свою очередь, при виде меня застыл на пороге. Джеффри не заставил себя долго ждать:

    — Ты чего застыл, мурло кухонное?! Не признал своего молодого господина?!

    Мужик подобрал отвисшую челюсть и начал часто-часто кланяться, кося на меня испуганным глазом.

    — Пошёл вон!

    Кухонного работника словно ветром сдуло из проёма двери. Следом за ним мы вышли во двор. После душной и мрачной атмосферы кухни свежий ветерок и синь неба были особенно приятны.

    Следующим моим разочарованием стали крепостные стены, которые оказались без угловых башен и без зубцов. Просто толстые стены, сложенные из серого камня, с внутренней стороны которых располагались деревянные галереи. С галерей обитатели замка могли вести стрельбу из луков, лить кипяток и смолу на головы врагов. На одной из них, расположенной прямо над воротами, стоял часовой, чётко смотревшийся на фоне голубого неба. Сверкающий шлем, жёсткая куртка из вываренной кожи, короткий меч, лук и рог. Со слов телохранителя я уже знал, что гарнизон замка был чисто символическим и состоял из пяти солдат, возрастом лет от сорока до пятидесяти. Все они были ветеранами, воевавшими плечом к плечу с бароном, а трое из них дважды сопровождали молодого Томаса во Францию. А всего в замке жило около двух десятков человек.

    Помимо простолюдинов — ремесленников, солдат, прислуги, — у Джона Фовершэма, как у каждого феодала, владельца замка, был свой двор — люди, которые удостаивались чести сидеть с ним за одним столом: сын, дама его сердца, отец Бенедикт и Джеффри. Телохранитель удостоился подобного почёта, не будучи благородных кровей, на основании своего особого статуса: он занимал должность начальника гарнизона, которую давали только самым доверенным лицам. Пусть даже этот гарнизон состоял из пяти человек.

    Ворота замка, окованные железом, были двустворчатыми и массивными, как и полагается в рыцарских замках, а вот кованой металлической решётки, закрывающей ворота в случае опасности, и в помине не было.

    После беглого осмотра замка у меня появилось ощущение детской обиды. Словно вместо двух обещанных шоколадных конфет дали одну, и та оказалась карамелькой.

    Ни тебе приличного замка, ни тебе могучих рыцарей, ни тебе прекрасных дам.

    Кроме любовницы барона, которой я был представлен нынешним утром, я не видел ни одной представительницы женского пола, на кого стоило бы обратить внимание. Все, кто встретился за время экскурсии по замку, являлись особами в возрасте от тридцати и выше, с объёмистыми формами и грубоватыми, на мой взгляд, лицами. Правда, и они пользовались спросом. В этом вопросе меня просветил Джеффри, когда мимо проходила толстуха, тащившая большую корзину с грязным бельём.

    — Ха! Вот баба! Никому не отказывает! — он довольно оскалился. — Где припрёт — там и даёт! Ха-ха-ха!!!

    Судя по тому, что я слышал от телохранителя об отношениях между мужчинами и женщинами, нравы здесь царили — проще не бывает. Было бы желание, причём необязательно обоюдное.

    Я решил подняться на галерею и осмотреть окрестности. Пройдясь по ней, даже я, далёкий от военного искусства того времени, сообразил, насколько выгодно расположен замок. Стены с севера и запада прикрывала река, с востока был крутой скалистый обрыв, а южные подступы защищал ров. Ров, насколько я мог судить, вырыли давно, так как дно и края его поросли таким густым кустарником, что сквозь него едва проглядывали полусгнившие заострённые колья. Перевёл взгляд вдаль. Не знаю, что я думал там увидеть, но местность меня разочаровала, так же, как и замок. В прямой видимости находилась убогая деревня с лежащими вокруг полями, а дальше тянулся густой лес.

    Глушь-то какая! Где цивилизация, я спрашиваю?

    Оглянулся на Джеффри, чтобы спросить его, но тут же передумал. Зачем мне вся эта местная география? Завтра меня уже здесь не будет! Удовольствуюсь тем, что видел. Вечером «папа» поляну накроет, а там, считай, и день прошёл!

    Я повернулся и стал смотреть с высоты на внутреннее пространство замка.

    Да-а! Пишут и рисуют одно, а в натуре — другое! Ох, уж эти историки! Где высокие мощные башни? Где роскошь, где все эти флюгера и прочее? Сплошной обман!

    Я ещё не знал, что родовой замок Фовершэмов был воздвигнут в боевые годы двенадцатого столетия, когда люди придавали большое значение своей безопасности и очень малое — комфорту. Он был предназначен служить незатейливой цитаделью, непохожей на более поздние роскошные постройки, где мощь укреплённого замка сочеталась с великолепием дворца. Именно поэтому замок, который был домом уже не одному поколению Фовершэмов, хмуро высился над округой почти в том же виде, как его замыслили изначально.

    Мы спустились с галереи, и оруженосец вдруг предложил мне пойти на конюшню. Спорить не стал, только подумал: «Чего я там не видел?» — и мы направились туда. Войдя в полумрак конюшни, я остановился, давая глазам привыкнуть. Дождавшись, когда тёмные массивные силуэты превратились в лошадей, стоящих в стойлах, прошёл вглубь. Огляделся. Ясли, деревянные вёдра, наполненные водой, сено, разбросанное под ногами.

    И что такого замечательного он хотел мне показать?

    Уже было собрался обратиться за разъяснениями к телохранителю, как увидел, что тот что-то или кого-то ищет. Потом Джеффри вдруг схватил деревянную лопату и с силой запустил её в копну сена у дальней стены.

    Раздалось «ай!» — и оттуда выскочил босоногий человек. Рубаха, штаны и волосы — всё было в сене. При виде меня его глаза округлились, затем отпала челюсть, и, только переведя взгляд на Джеффри, он опомнился. Выдавив из себя: «Мой господин…» — он стал раболепно кланяться.

    Ситуация была ясна как божий день. Конюх спал, вместо того чтобы трудиться на хозяина в поте лица. А теперь отбивает поклоны, пытаясь загладить вину.

    Что теперь делать? Пальчиком погрозить? Отвесить пинка?

    Только я успел так подумать, как из-за моего плеча раздался голос Джеффри:

    — Господин, разрешите мне с ним разобраться?

    — Разрешаю.

    Двумя быстрыми шагами Джеффри сократил расстояние до работника и буднично ударил его кулаком в лицо. Конюх упал и замычал от боли. Однако на этом его «воспитание» не закончилось. Джеффри стал без особой злобы пинать его ногами. Конюх поджал ноги к животу и, закрыв голову руками, только негромко постанывал при наиболее болезненных ударах.

    Жестокая расправа закончилась так же резко, как и началась.

    — Вставай, шлюхино отродье!

    Ну и нравы! Впрочем, это их разборки. Им тут жить. Я здесь только проездом…

    Больше не обращая внимания на стонущего конюха, телохранитель снова вернулся на своё место позади моего левого плеча. И я вдруг понял, что пока мы бродили по замку, он всё время находился там, за моим левым плечом.

    Из разбитого носа конюха текла кровь. Он встал на колени и начал причитать:

    — Добрый господин! Хороший господин! Бес попутал!

    Он явно хотел господского прощения, перед тем как приступить к работе.

    — Иди, работай! — сказал я.

    Конюх вскочил на ноги, схватил лопату и бросился в глубь конюшни. Глядя, как он сгребает навоз, я неожиданно для себя улыбнулся. Сын барона — это тебе не хухры-мухры! Будет что рассказать дома! И как в заточении сидел, и как замком управлял! Жалко, что не удалось английскому королю пару советов дать по поводу обустройства государства или какую-нибудь историческую битву выиграть, но ничего — это в следующий раз! И вдруг до меня дошло, как мне повезло оказаться в теле сына барона, а не конюха, или, хуже того, в теле еретика, сжигаемого заживо на костре, или воина, умирающего на поле битвы. Брр! Только я это представил, как меня прямо передёрнуло, что не осталось незамеченным для Джеффри. Подавшись ко мне, он спросил:

    — Всё хорошо, Томас?

    — Да, Джеффри. Что ты мне хотел здесь показать?

    Оруженосец протянул руку к стойлу, где стоял крупный конь. К животному я приблизился с опаской, так как до этого вообще не имел дела с лошадьми.

    — Смотри, Чалый, кого я тебе привёл, — сказал Джеффри, выйдя из-за моей спины. — Наш молодой господин! Что ты фыркаешь? Не узнаёшь своего хозяина?

    Конь, кося в мою сторону большим влажным глазом, нервно переступал ногами. Похоже, он не испытывал большой радости от свидания со мной. Джеффри похлопал его по шее и повернулся ко мне:

    — Погладь его. Дай ему почувствовать свою руку, и он тебя сразу вспомнит!

    Ага, погладь! А он мне копытом в глаз?! Ладно. Попытка — не пытка!

    Осторожно провёл по морде жеребца рукой. Раз. Другой. Тот сначала слегка подался в сторону, а потом вдруг тихонько заржал и ткнулся носом в мою руку.

    — Вот видишь?! — воскликнул Джеффри. — Он тебя узнал! Видишь, как обрадовался?!

    Неожиданно я почувствовал, как нечто отдалённо похожее на нежность поднялось откуда-то из глубин моей души и коснулось сердца. Замер на мгновение, не понимая, чьё это проявление чувства: моё или Томаса Фовершэма? Пытаясь разобраться, провёл рукой по шее Чалого, потрепал гриву, но, так и не поняв, вышел из ворот конюшни в некоторой растерянности.

    Мы подошли к группке из четырёх человек — солдат гарнизона замка. Грубые, обветренные лица. Широкие плечи и сильные руки. В отличие от прислуги, они отнеслись ко мне с уважением, но без подобострастия, воспринимая меня не столько как господина, сколько как собрата по оружию. Завязался оживлённый разговор, начало которому положил Джеффри. Он пошёл о том злосчастном походе, где Томасу проломили голову. Как оказалось, в нём помимо меня и Джеффри участвовало ещё трое солдат. Двое из них погибли во время похода, а Хью — невысокий худощавый арбалетчик, свитый из жил и мышц, — вместе с моим телохранителем привёз меня, раненого, домой.

    Прервал воспоминания дребезжащий удар церковного колокола, после чего Хью, коротко поклонившись, попросил у меня позволения уйти, чтобы сменить часового. Я важно кивнул. За пару часов общения с аборигенами я уже вошёл в роль господина. Правда, пока так и не понял: нравится мне эта роль или нет. С одной стороны, вроде как интересно, с другой стороны — ощущение неудобства и неловкости. Уходом солдата я воспользовался, чтобы уйти самому. Если честно говорить, я уже устал общаться с обитателями замка. Приходилось постоянно обдумывать каждое слово и быть начеку, чтобы не сказать ничего лишнего. Джеффри проводил меня до моих покоев и, коротко поклонившись, ушёл.

    Большую часть светлой комнаты с высоким потолком занимало обширное ложе с балдахином, подвешенным к одной из балок. Вся остальная обстановка состояла из стола, двух сундуков у стены, двух кресел у камина и лавки со спинкой рядом с кроватью. На стенах висели гобелены, на полу лежали ковры.

    В дверь постучали. Я открыл её и увидел девушку с тоненькой талией, пышной грудью и миловидным личиком. У неё в руках был поднос, на котором стоял серебряный кубок с вином и нечто похожее на вазочку с печеньем.

    — Э-э… Входи.

    Девушка прошла к столу, поставила поднос и обернулась ко мне. Несколько долгих секунд мы смотрели друг другу в глаза: она с ожиданием чего-то, я — не понимая, что именно от меня ждут. Не дождавшись, она сама начала действовать. Подошла ко мне, обняла за шею и осыпала моё лицо жаркими поцелуями. Я пытался сообразить, что всё это значит, а девушка вдруг оторвалась от меня и, робко улыбаясь, спросила:

    — Господин мой, что-то не так?

    — Хм. Так. Всё так…

    Только я успел это сказать, как девушка стала распускать шнуровку своего платья.

    …После часа неистовой любви я лежал в приятном изнеможении и слушал болтовню Катрин. Она оказалась настолько же словоохотливой, насколько и любвеобильной. Из бурного словесного потока, который буквально захлестнул меня, я вынес несколько фактов, которые меня в большей или меньшей степени заинтересовали. Месяц назад ей исполнилось семнадцать лет, а на Михайлов день у неё назначена свадьба с кузнецом. Господин барон дал своё согласие на этот брак и обещал ей в подарок новое платье.

    Семнадцать! Кузнец? Так мужику далеко за тридцать! Да-а…

    Не успел осознать эту новость, как узнал другую: о наших с ней отношениях. Оказалось, что эта девочка является моей любовницей на протяжении двух последних лет! Не успел я прийти в себя, как девушка прильнула ко мне жарким телом, предлагая продолжить любовную игру.

    Ещё через полчаса Катрин стала собираться. Я с интересом наблюдал, как она надевает на себя юбки, одну за другой, поправляет складки, подвязывает и шнурует лиф. Огладив многочисленные ленточки и поправив причёску, она взглянула на меня. Я тоже оделся.

    Катрин всплеснула руками и восторженно произнесла:

    — Какой же вы всё-таки красавчик, мой господин! Просто прелесть!


    Днём я уже проходил через этот зал, но вечерний сумрак и пламя громадного камина совершенно изменили его, придав ему своеобразный романтический колорит. Несмотря на летний вечер, в зале было довольно прохладно, поэтому огонь, полыхавший в камине, был как нельзя кстати. Под потолком, на цепях, висел деревянный круг, где горело десятка два свечей. Их колеблющееся пламя, вместе с огнём камина и свечами, стоящими на столе, с немалым трудом рассеивало мрак, отражаясь в доспехах и оружии, висевших на стенах, и в серебряной посуде. Под этой своеобразной люстрой стоял длинный массивный дубовый стол, покрытый скатертью. С двух его сторон стояла дюжина тяжёлых стульев с высокими спинками. Большая часть их была свободна. В торце стола возвышалось широкое кресло-трон с узорчатым балдахином, на котором восседал барон Джон Фовершэм. На нём был камзол синего цвета (буду называть эту одежду именно так, хотя, помнится, камзолы появились гораздо позже), ворот и обшлага которого были отделаны, насколько я понял, мехом горностая. Госпожа Джосселина надела длинное, ниспадающее на пол зелёное платье. Тонкую талию подчёркивал узкий узорчатый пояс золотого шитья. Голова её была покрыта белым платком с серебряным обручем, а с плеч спускался длинный плащ, отороченный мехом. Джеффри сменил кожаную куртку на нарядное одеяние, и только старичок-священник пребывал всё в той же рясе.

    Я на секунду замер, не зная, куда сесть, но быстро сообразил, что свободное место по правую руку от хозяина замка — моё.

    Только я сел, как начали подавать горячие блюда. На столе уже стояли вино и эль, вперемешку с караваями, свиными окороками и паштетами из дичи.

    Я не удивился отсутствию вилок, так как знал, что вилка своей формой заслужила репутацию дьявольского творения, и поэтому её не могло быть в руках христианина. Мужчины ели много, громко, чавкая и рыгая в своё удовольствие. Мясо резали ножами, а птицу просто рвали на части руками. Джосселина вела себя гораздо приличней.

    Разговор между переменами блюд постоянно менял тему. Начали говорить о предстоящей свадьбе дочки ткачихи, затем Джосселина пыталась выяснить у меня, что я чувствую, не имея памяти, после чего разговор перекинулся на ближайшую ярмарку, которая должна была состояться через три недели. Дальше вперемешку пошли отдельные беседы о способах заточки клинков, новом указе короля и приглашении на охоту, полученном от соседа барона. Затем я услышал отрывок из новой любовной баллады, исполненный дамой, и короткую речь о грехе чревоугодия отца Бенедикта.

    Первыми вышли из-за стола господин барон вместе со своей дамой сердца, следом за ними ушёл отец Бенедикт. Когда мы остались за столом вдвоём с Джеффри, тот хитро подмигнул мне, а затем кивнул на объёмистый кувшин с вином. Я отрицательно покачал головой. Выпить ещё пару кубков вина с ним за компанию для меня не представляло особой проблемы, но сейчас мне просто не терпелось добраться до кровати и заснуть, чтобы, наконец, проснуться в своём времени.

    Вышел во двор. Ночь уже полностью вступила в свои права, окунув землю в чернильную темноту. Горел факел у входа во дворец, да ещё один на посту часового. Посмотрел на небо. Там сияла россыпь звёзд.

    Вот что точно не меняется! Звёзды. Как светили, так и светят. Плевать им на шестьсот с лишним лет разницы!

    Повернулся, чтобы идти в дом, и вдруг тишину нарушило тонкое ржание.

    Чалый? Прощается?

    Глава 3
    Начало пути

    То, что я ощутил, когда открыл глаза, трудно передать словами. Ярость, страх, разочарование, растерянность.

    Ничего не изменилось. Балдахин над головой и рассвет, встававший над Англией четырнадцатого века. Сжав зубы, усилием воли попытался усмирить рвавшие меня на части чувства и заставить себя думать. Первое, что пришло в голову, — ещё не настало время моей отправки. Просто счётчик времени в институте не отсчитал положенные сорок восемь часов! Эксперимент когда начался? Где-то в половине десятого. А сейчас только часов пять или начало шестого утра. Надо только подождать! Я верил и не верил тому, что сам только что придумал; слишком многое не сходилось с объяснениями учёных. Слишком многое, чтобы не понять… Нет! Этого не может быть! Пытаясь уйти от подобных мыслей, я начал считать минуты. Сбился. Начал снова.

    Не знаю, сколько я так провёл времени, но у меня появилось ощущение, что всё это происходит не наяву. Сон? Может быть, это только сон? Так почему меня не будят?! Почему?!! Чёрт вас всех возьми! Где же вы там?!!

    В узкое окно скользнул лучик солнца. Трижды пропел рог. При этих звуках у меня внутри словно что-то оборвалось. Будто смертнику зачитали приговор!

    Мать вашу! Что мне теперь делать?! Что делать… в этих… мать их, Средних веках?!!

    Снаружи лязгнул засов. Дверь отворилась, и в комнату заглянул Джеффри. Вчера я сам попросил его прийти закрыть дверь, а утром, даже если будет тихо, входить с осторожностью. Мне не хотелось, чтобы зверь, оставшийся после моего ухода, причинил кому-либо вред.

    Наши глаза встретились. Не знаю, что он увидел в моём взгляде, но подходить не стал, оставшись стоять возле двери. Если до его появления в самом уголке моего сознания жила надежда, что я вот-вот… то теперь она пропала, а вместо этого внутрь хлынула волна отчаяния, затопившая моё сознание. В одно мгновение я потерял всё. Имя, накопленный жизненный опыт, навыки, привычки. Правда, в этот момент я ещё не осознал, что стал пустым местом, мне пока хватало факта, что я стал узником этого времени. И, может быть, навсегда.

    Попытка утопить этот факт в вине, за которым я послал Джеффри, почти не удалась, настолько велико было державшее меня напряжение, и я послал за новым кувшином. Что я тогда говорил, помню урывками, но и этого вполне хватило моему телохранителю, чтобы понять: у молодого господина начался приступ. Срочно были вызваны барон и священник.

    Джон Фовершэм пробыл недолго. Несколько минут моего бреда ему хватило, после чего он развернулся и ушёл в сопровождении Джеффри, так и не сказав ни слова. Священник ещё некоторое время слушал меня, а потом оборвал на полуслове:

    — Помолимся, сын мой! Обратись к Господу Богу за помощью, да не откажет он тебе в своём милосердии!

    Я стал на колени и принялся молиться. Только теперь я не делал вид, что молюсь, а действительно просил Господа Бога смилостивиться надо мной и отправить меня в моё время. Спустя некоторое время выпитое вино с такой силой ударило мне в голову, что я не помнил, ни как расстался со священником, ни как заснул.

    Проснувшись, снова стал самим собой, если, конечно, в моей ситуации может подойти такое выражение.

    …Каждое утро я открывал глаза с надеждой. Но тут же обнаруживал, что начался ещё один день моей жизни в Средневековье. Свою тоску по двадцать первому веку я делил между вином и церковью. Нет, я не начал верить. Просто после того, как отец увидел своего сына в «новом ненормальном состоянии», он приказал моему телохранителю не отходить от меня ни на шаг. В большей или меньшей степени приказ владельца замка касался всех обитателей: следить, а если заметят что-нибудь странное в моём поведении — немедленно докладывать! Поэтому теперь, как я ни хотел, меня не оставляли в одиночестве ни на минуту. Как-то, на четвёртый день своего пребывания в образе Томаса Фовершэма, я зашёл в церквушку отца Бенедикта. С распятия, из-под копоти, на меня смотрело лицо Сына Божьего. Пахло ладаном и миррой. Меня окутала тишина. Потом скрипнула тяжёлая дверь, и мимо меня тихонько, серенькой мышкой, прошмыгнул отец Бенедикт. Зажёг свечи перед распятием Христа, опустился на колени рядом со мной и стал молиться. Горячо. Истово. Молился за меня. Затем священник встал и ушёл. И я остался один.

    Глядя на теплящиеся огоньки свечей, я не раз пытался понять, что мне делать и как жить в этом диком и жестоком мире. К тому же следовало помнить о вспышках ярости. Полученная мною в наследство, готовая вырваться в любой момент, она могла подвести меня. Как её избежать, я понятия не имел. К тому же незнание местной жизни автоматически делало меня каким-то придурком среди людей, которых я, в свою очередь, считал невежественными и тупыми дикарями.

    Единственный плюс в моём положении состоял в том, что мне повезло оказаться в теле Томаса Фовершэма, эсквайра и сына рыцаря, а дальше шли одни минусы. Несмотря на храбрость, проявленную в войне против Франции, сэр Джон, кроме увечий и ран, не получил ни земель, ни денег, а честь и гордость не позволили ему просить их у короля. Именно поэтому владения отца Томаса ограничивались замком и земельными угодьями на расстоянии двух километров от его стен, полученными родоначальником их рода от Генриха II Плантагенета, куда также входили две деревеньки. Только благодаря плодородию этой земли — реке, полной рыбы и раков, густому лесу, не оскудевающему орехами, ягодами, грибами и зверем, — меню господина барона имело некоторое разнообразие. В противном случае есть ему одну свинину с чёрным хлебом. Из случайно услышанного разговора прислуги я узнал, что кроме золотой рыцарской цепи на груди барона и золотого кубка, украшенного драгоценными камнями, полученного им на одном из турниров, из дорогих вещей в замке было ещё полтора десятка столовых приборов из серебра, которые составляли часть наследства моей «матери». И всё. Сундуки, предназначенные для денег, были пусты.

    Будучи рыцарем не только по крови, но и по духу, Джон Фовершэм презрел «женитьбу на деньгах» и выбрал девушку, которую любил. Она стала ему верной женой, одарив любовью и нежностью, но никак не богатством. Из-за этого он сейчас балансировал на краю бедности, а я как его сын и наследник ничего не имел, кроме боевого коня, взятого в качестве трофея в бою, и старых доспехов. Впрочем, на данный момент всё это мне было без надобности, так как по меркам этого времени воин из меня был, что пуля из дерьма. Я даже не представлял, как надо на лошади сидеть. Собака на заборе — очень верное определение для меня в качестве наездника.

    Правда, мой телохранитель, недолго думая, решил искоренить мои недостатки в военном деле, причём довольно оригинальным способом. Утром пятого дня он явился ко мне в комнату с двумя мечами. Только я сел на кровати и начал ворчать на тему: «Чего притащился спозаранку?» — как в меня полетел меч. Рука ловко, на автомате, вцепилась в рукоять. Вскочив на ноги, я вдруг почувствовал себя человеком, который некогда потерял нечто ценное, а теперь снова нашёл. Захлестнувшее меня чувство уверенности и непобедимости оказалось таким сильным, что я был готов сразиться с целым миром. Не знаю, что телохранитель смог прочитать на моём лице, но то, что он с поспешностью, абсолютно не свойственной ему, помог мне одеться, говорило о многом. Потом он буквально потащил меня во двор, однако, уже спускаясь по лестнице, я ощутил, как неистовость средневекового воина уходит, уступая место здравому смыслу парня из двадцать первого века.

    Мы стали друг против друга, и Джеффри тут же начал атаку. Чисто из чувства самосохранения я попытался отразить удар, но моя неловкая попытка закончилась тем, чем и должна была закончиться — меч просто вылетел у меня из руки. Причём не просто был выбит, а вывернул мне кисть так, что я зашипел от резкой боли. При виде моего откровенного позора радость оруженосца сдулась в одно мгновение, словно проколотый воздушный шар. Стараясь не встречаться со мной глазами, он подобрал упавший меч и подал его мне.

    Мои ощущения в этот момент представляли собой сплав злости, растерянности и стыда. В одно мгновение я перестал быть крутым парнем, способным постоять за себя, и стал беспомощным младенцем. Даже хуже младенца, так как детский разум не сознаёт свою беспомощность, а я только что расписался в ней на глазах доброго десятка зевак, выглядывавших из дверей служебных построек и хибар. Не знаю, как бы я вышел из этого положения, если бы не вспышка внезапной ярости. Именно она сорвала меня с места и бросила в атаку. На этот раз я не только не сопротивлялся её бешеному напору, но даже, наоборот, подпитал её силу своим собственным гневом. Меч в мгновение ока из «никчёмной железяки» превратился в смертоносное оружие, ставшее продолжением моей правой руки. В первую минуту, отбивая мои атаки, Джеффри радостно скалился, но потом, похоже, до него дошло, что происходит нечто необычное; что идёт настоящий бой, в котором ему надо выжить. Ухмылка слетела с его губ, а лицо напряглось от усилий, которые ему пришлось прилагать, чтобы сдержать мои атаки. К этому моменту я уже опомнился и попытался взять ярость под контроль, но мои усилия не понадобились, ярость резко пошла на спад. Отведя меч, я остановился, тяжело дыша. Джеффри лучше всех зрителей, наблюдавших за нашим поединком, понял, что произошло что-то странное, но даже в этом случае, будучи простым человеком, он не стал терзать себя сомнениями, а просто открыто радовался за меня, за мой успех.

    Удивительно, но я тоже радовался. Я сумел постоять за себя, пусть даже такой ценой. Вместе с радостью пришло понимание того, что сейчас произошло.

    Навыки Томаса до сих пор живы. Они вбиты в его мышцы и подсознание. Их только надо вытащить наружу и закрепить.

    На следующее утро я встал с восходом солнца. Обычно говорится: «Охота пуще неволи», но в данном случае я переиначил эту поговорку: «Охота выжить пуще неволи». Если не хочу вечно сидеть в замке на правах убогого приживалы, то должен стать таким же, каким был когда-то Томас Фовершэм. Бойцом с большой буквы. К этому меня также подталкивала вполне здравая мысль для этого времени: если не освою ремесло воина, то первый же поединок закончится моими похоронами. А умирать мне не хотелось.

    Исходя из всего этого, я старался выкладываться на тренировках, как только мог, что со временем стало давать неплохие результаты. Насколько я мог понять, они явились совместными усилиями моего горячего желания овладеть оружием, помноженного на «память тела» Томаса. А вот обучение верховой езде у меня проходило намного проще и спокойней, чем освоение холодного оружия. Если там мне приходилось прорываться сквозь пот, усталость и боль, то здесь я пошёл другим путём. Сделав ставку на заложенные в тело навыки, я, перед тем как сесть на коня, постарался полностью отвлечься, заставив себя размышлять о вчерашнем свидании с Катрин. Нога сама нашла стремя, и я запрыгнул в седло, как заправский наездник. Руки привычно разобрали поводья, колени сжались, и я совершенно естественно дал шенкеля. Не всё, конечно, получилось до конца гладко, но уверенности в обращении с животным у меня уже после первой прогулки здорово прибавилось. И, что там скрывать, самоуверенности тоже.

    Несмотря на ежедневные многочасовые тренировки, я сумел выкроить время для ежедневного обязательного посещения… церкви. Как это ни странно звучит, но мне подобные посещения несли покой и умиротворение, к тому же маленький храм стал для меня своеобразным уютным мирком, где я мог уединиться и не торопясь подумать о себе, о жизни, об окружающем меня мире. Чего я, правда, не ожидал, так это того, что отец Бенедикт сделает из моих визитов в храм соответствующий для себя вывод: сердце Томаса Фовершэма повернулось к Господу.


    Я валялся на кровати в ожидании ужина, когда ко мне зашёл Джеффри.

    — Томас, нас обоих хочет видеть господин барон. Прямо сейчас.

    За всё это время барон удостаивал меня разговорами лишь трижды, и все они заключались в поучениях, советах и наставлениях. Вышел из своей комнаты и подумал:

    «Что за спешка? Разговор явно касается меня… Хм! Может, решили, что делать со мной дальше? Что ж, послушаем. Люди они местные, может, что дельное и подскажут».

    Войдя в кабинет барона и увидев стоявшего рядом с ним священника, я только утвердился в своей мысли.

    — Здравствуй, сын, — голос барона был твёрд, но во взгляде чувствовалась мягкая грусть. Он явно переживал за меня; я смог разглядеть её за его внешней суровостью.

    — Здравствуйте, отец.

    — Томас, отец Бенедикт говорит, что ты проявляешь усердие в молитвах. Это так?

    — Да, отец.

    — Раньше я не замечал за тобой подобного усердия. Что с тобой, сын?

    Не успел я раскрыть рот, как в разговор вмешался священник:

    — Сэр Джон, один только Господь может судить человеческие поступки!

    — Всё в руках Божьих! — не стал спорить с ним барон. — Я вот почему позвал тебя, сын. Отец Бенедикт предложил отправить тебя в монастырь.

    Я тут же вскинулся:

    — Меня в монахи?! Какого чёрта! Я там ничего не забыл!

    Хотел добавить ещё пару непечатных слов, но вовремя спохватился, а затем ещё и обругал себя:

    «Какого хрена ты тут выступаешь, идиот несчастный! Заткнись и слушай!»

    Барон, увидев мою вспышку, коротко усмехнулся в бородку:

    — Вот сейчас ты, Томас, именно такой, каким я тебя помню!

    Священник, в свою очередь, также не замедлил отреагировать на мои слова:

    — Не богохульствуй, Томас! Не забывай, что ты исцелился только благодаря воле Божьей! Разве ты не понял, что Он в своей милости убрал душу грешника из его тела и вложил чистую, дав ему возможность стать истинным христианином? Господь милостив к тебе, Томас! Ты должен это помнить всегда и благодарить Господа денно и нощно! А где ты сможешь это сделать лучше, как не на освящённой земле!

    Голос священника был тонок, слегка дребезжал, но от этого был не менее строг и резок. При последних словах он патетически простёр руку вверх, а уже в следующий момент с искривившимся от боли лицом схватился за сердце и навалился животом на массивный стол. Немного так постоял, потом слабо махнул рукой, дескать, всё в порядке, и медленно опустился в заботливо придвинутое телохранителем кресло.

    Сомнений не было: к его святой любви к Богу, горевшей в душе, примешивалась простая любовь к человеку по имени Томас Фовершэм. Здесь, похоже, жила одна большая семья, пусть даже не связанная родственными отношениями. Взять хотя бы тревожные взгляды, которыми обменялись барон и телохранитель, когда старик схватился за сердце. А ещё я знал, что все трое любили меня, но при этом каждый, опять же, по-своему выказывал свою любовь ко мне.

    — Отец Бенедикт, как вы себя чувствуете? — спросил барон.

    — Всё хорошо, сын мой. Только будет лучше, если говорить будете вы. У меня что-то голова кружится.

    — Хорошо. Томас, отец Бенедикт считает, что твоё помутнение рассудка это кара Божья за твои прежние грехи, — голос барона был ровен. — Он также думает, что твоё теперешнее состояние — это испытание для твоей души, сын! И как только Господь Бог посчитает, что ты стал на путь исправления, он вернёт тебе память! Ещё наш добрый священник считает, что твоя новая душа сейчас, как никогда, подвергнута соблазну со стороны врага рода человеческого.

    — Это как понимать? На мою душу охотится дьявол?!

    — Не упоминай имя врага Господа! — прошелестел отец Бенедикт.

    «Не утерпел священник. Вставил свои пять копеек. Блин, взрослые люди, а чем занимаются? Я тоже хорош! Вечно лезу поперёк батьки в пекло! Что у меня за натура такая? Тебе добра желают. О душе заботятся, а ты… А что я? В рыцарях не удалось побыть, значит, попробую сделать карьеру в монахах!» — я просто не смог удержаться, чтобы не съязвить, пусть мысленно, когда узнал, из-за чего поднялся весь этот переполох.

    — А что я буду в этом монастыре делать? Учиться на монаха?

    — Отец Бенедикт говорит, что на освящённой земле монастыря, среди благочестия и набожности, ты должен укрепиться в вере, что, возможно, даст тебе полное исцеление.

    — И сколько мне там придётся быть?

    Тут священник опять вмешался:

    — Пока не обретёшь крепость духа в борьбе с нечистым! Именно он наслал на тебя тот припадок! Только твоя истинная вера в Господа вылечит тебя, Томас! Я верю в это! Мы все верим в это!

    Подумав, я решил, что это не самый плохой повод уехать из замка, так как влачить жалкое существование у меня не было ни малейшего желания. Чтобы понять это, мне вполне хватило двух с половиной недель местной жизни.

    А так поеду, посмотрю, как живут люди, может быть, что-нибудь и придётся по душе. Люди, дело или ремесло.

    — Томас, у меня есть старый друг, — сказал барон. — В молодые годы мы были неразлучны с ним, как братья. Сражения, вино, женщины… Всё испытали: и горечь поражений, и радость побед… Меч и вера были для нас защитой, как в духовной, так и в мирской битве, пока в одном сражении удача оказалась не на нашей стороне: я был тяжело ранен, Ричард Метерлинк тоже, да ещё и попал в плен. Я долго лечился, ничего не зная о нём, и только спустя полтора года узнал о его судьбе. Вернувшись из плена, он неожиданно для всех ушёл в монастырь. Мы не виделись с ним семнадцать лет, но я слышал много хорошего о нём и его богоугодных делах. Теперь он Глава Уорвикского аббатства. Думаю, что он, как бывший рыцарь и служитель Господа, сможет помочь тебе в выборе дальнейшего пути. К тому же его аббатство находится от нас всего в трёх днях пути.

    — Когда отправляться?

    Барон бросил взгляд на Джеффри. Тот ответил не сразу, сначала что-то прикинул в уме:

    — Дня через четыре. Не раньше.

    — Поедешь через пять дней, — подвёл итог нашей беседы хозяин замка.

    Определение срока отъезда исходило из скорости обретения мною навыков, причём это относилось не только к фехтованию и выездке, так как к ним мой телохранитель добавил общую физическую подготовку, которая заключалась в беге по пересечённой местности в окрестностях замка. Причём не налегке, а с мешком, наполненным песком, за плечами. Дважды в день. С этим я тоже спорить не стал. Моей задачей на первое время стало элементарное выживание в этом мире, а без навыков воина это было почти невозможно.

    Моя профессия электрика, полученная в профтехучилище, здесь явно не котировалась, а умение дать в зубы — как-никак пять лет занимался боксом — не приветствовалось. По крайней мере, в кругу знати. Я мог водить машину, стрелять из автомата, но при этом не знал ни устройства этих механизмов, ни как их изготовить. Так же как не имел элементарных практических знаний ни по химии, ни по металлургии или оптике. У меня было ровно столько умения, сколько у джинна из песни Владимира Высоцкого: «Кроме мордобития — никаких чудес». А я хотел стать сильным и богатым. Да-да. Обязательно богатым.

    «Деньги и информация правят миром», — сказал кто-то умный. Денег у меня не было. Впрочем, как и полезной информации…

    Правда, оставалась надежда на обрывочные знания, приобретённые мной на исторических фестивалях и собраниях исторического клуба в институте, но дело в том, что если летние фестивали я практически не пропускал, то собрания в институте посещал только время от времени. Причём если обсуждаемая тема казалась мне интересной, то я впитывал в себя исторические факты и даты, а когда не представляла интереса, то просто пропускал всё мимо ушей. Теперь мне приходилось расплачиваться за свою избирательность, тщательно выуживая обрывочные данные из памяти и пытаясь понять, насколько они применимы к данному отрезку истории. Да, я знал о крестовых походах, об ордене тамплиеров, о Столетней войне между Англией и Францией. Знал отдельные даты, имена и места сражений, но в большинстве своём эти события уже прошли или ещё не скоро будут. Как, например, битва при Азенкуре, которая произойдёт в 1415 году, где англичане в очередной раз разобьют французов. Знал, что Италия в данный период является не единой страной, а кучей отдельных городов-государств. Знал о наёмниках-кондотьерах, как и о семействе Борджиа — роде политиков, полководцев и убийц, но только в плане интересных фактов, а не в свете исторических хроник.

    Далеко не всегда даже эти знания сразу всплывали в памяти. Бывало, что они проявлялись только при упоминании запечатлённого в истории имени или при виде конкретного предмета. Именно так получилось с арбалетом. Перед отъездом я заглянул вместе с Джеффри в арсенал — оруженосец хотел выбрать себе кольчугу. Небольшая комната без единого окна была полна пыли и пауков. Сам оружейный склад состоял из двух деревянных стоек, прикреплённых к стенам, да ещё в дальнем углу расположился большой сундук. На стойках стоял десяток пик, три меча и четыре боевых топора. Джеффри сразу направился к сундуку. Открыл крышку, и я увидел внутри несколько свёрнутых кольчуг и шлемов. Когда он, вытащив кольчуги, стал подбирать себе подходящую броню, я решил тоже покопаться в сундуке и обнаружил на дне арбалет. Взял его в руки, и у меня неожиданно возникло ощущение, какое бывает при встрече с хорошим приятелем, которого давно не видел. Дело в том, что на исторических фестивалях я одно время увлекался стрельбой из лука, а затем мой интерес перешёл на арбалет. В какой-то период он меня настолько заинтересовал, что я даже начал подумывать: не сделать ли мне его самому? Ребята дали мне чертежи и сказали, что помогут с материалами. С месяц взахлёб читал об арбалетах, изучал различные конструкции, а потом… раз — и охладел! Так ни Робин Гуда из меня не получилось, ни мастера, но кое-каких знаний по истории и устройству арбалетов я сумел нахвататься. В том числе неплохо знал о механических устройствах натяжения тетивы арбалета. «Козья ножка». Этот рычаг со скользящей вилкой и крюками для тетивы получил такое название из-за своей формы. Несложный по конструкции, он позволял натянуть тетиву без помощи ног, тогда как сейчас её натягивали мускульным усилием или с помощью крюка, закреплённого на поясе стрелка. В этом случае нога упиралась в стремя арбалета, затем стрелок приседал, зацеплял тетиву за поясной крюк, после чего выпрямлялся и, таким образом, натягивал её. Я не знал, применяется ли сейчас «козья ножка», но точно знал, что «немецкая», а за ним «английская» системы натяжения тетивы появятся только в пятнадцатом веке. Я поинтересовался у Джеффри, как сейчас обстоит с этим дело, но тот недоумённо пожал плечами и предложил спросить об этом у арбалетчика Хью.

    Оставив телохранителя в арсенале, я отправился на поиски солдата и нашёл его у кузницы.

    — Слушай, Хью, как сейчас натягивают тетиву арбалета?

    Солдат вытаращил на меня глаза, некоторое время смотрел непонимающе, но потом спохватился и сказал:

    — Мой господин, ради бога, извините меня! Вы всегда предпочитали меч или боевую секиру… Всем известно ваше пренебрежение к арбалету! И вдруг вы неожиданно меня о нём спрашиваете. Вот я и растерялся, господин.

    — Ты мне так и не ответил, Хью.

    — Натягивают с помощью рук или поясного крюка, господин.

    — А про рычаг для натяжения тетивы под названием «козья ножка» ничего не слышал? Это такое приспособление… Короче, с его помощью легче и проще натягивать тетиву. Даже всадник, не слезая с коня, может это сделать.

    — Нет, мой господин. Никогда не видел и не слышал. Наверно, генуэзцы придумали? Или немцы?

    — Точно не слышал?

    — Нет, мой господин. А откуда господин узнал о таком?

    — Прочитал в одной книге…

    Глаза бедного солдата раскрылись шире некуда, да и челюсть понемногу начала отвисать.

    «Блин! Да что… Книга! Похоже, этот Том был тупой дубиной! — я неожиданно разозлился. — Как вы все мне дороги, кретины чёртовы!»

    — Чего вылупился? Я картинку в книге видел! И вот теперь неожиданно вспомнил.

    Хью подобрал челюсть. Картинка — это понятно. Вот чтоб читать… этого за молодым господином не водилось. А картинку любой поймёт!

    После этого разговора я долго размышлял об усовершенствовании арбалетов. С другими, более сложными системами натяжения нужно возиться очень долго: рисовать чертежи, затем искать мастеров-умельцев, которые бы их поняли. Потом работать с металлом, вытачивать зубья шестерён… Но даже не это самое главное. Здесь были нужны деньги, и немалые. К тому же подобные конструкции для меня лично были бесполезны в практическом плане. Подобной идеей лучше заинтересовать короля или очень богатого вельможу, имеющего большую дружину. Впрочем, можно и для себя изготовить, если к тому времени буду иметь свою армию. А «козья ножка» на данный момент было то, что надо. Простая в изготовлении, она резко увеличивала скорострельность арбалета и, что немаловажно, давала возможность заряжать его, не слезая с лошади. Но тут опять всё упиралось в деньги, а как их заработать, я даже не представлял.


    Отъехав метров на сто от замка, я остановился на повороте дороги. Обернулся. Некоторое время смотрел на родовое гнездо Фовершэмов. Честный, гордый, воинственный, но весьма небогатый дворянский род. Блеснул на солнце металл — шлем часового, на башне колыхнулся под порывом ветра флаг с гербом хозяина замка. Некоторое время вбирал в себя эту картину, чтобы сохранить её в памяти, ведь может так случиться, что этот замок я никогда больше не увижу. По крайней мере, возвращаться я не планировал, поэтому можно сказать, что мой взгляд — это прощание с замком и его обитателями. Меня здесь не только ничего не удерживало, но даже наоборот. Дело в том, что люди, жившие здесь и знавшие Томаса с детства, сейчас видели во мне тронутого умом человека. Жалостливые взгляды этих людей вместе с пересудами за моей спиной кололи не хуже иголок, отравляя мне жизнь. Каково чувствовать себя дурачком? А мне пришлось испить эту чашу до дна.

    «Лучше будет для всех нас, если мы окажемся как можно дальше друг от друга», — с этой мыслью я тронул коня и отправился навстречу судьбе.

    Я планировал ехать в аббатство один, но получилось иначе. Джеффри попросил замолвить за него словечко перед господином бароном. Дескать, тот не хочет отпускать его со мной. Я попробовал открутиться, мол, слово хозяина замка — это закон, но телохранитель продолжал меня упрашивать, и я дал согласие поговорить с «отцом». Впрочем, в какой-то мере я даже был рад тому, что у меня будет такой надёжный попутчик. Следующей неожиданностью стал арбалетчик Хью. Вечером того же дня, выйдя во двор, чтобы подышать перед сном свежим воздухом, я заметил солдата, стоявшего недалеко от входа. Увидев меня, Хью тут же подошёл.

    — Господин, можно мне отправиться с вами?

    — А тебе-то чего дома не сидится?

    — Мой господин, скажу вам чистую правду. У меня в жизни осталось лишь одно-единственное желание: умереть на поле боя, а не в постели.

    Я догадывался, что все эти ветераны малость сдвинуты на войне, так что подобное заявление меня не только не удивило, но ещё больше утвердило в этой мысли. Мне не хотелось его брать, но попытки убедить его, что я еду не воевать, а совершать в своём роде паломничество, ушли впустую. К тому же, как выяснилось, он уже был у барона, и тот дал согласие на его отъезд. Немного подумав, я тоже согласился. Как-никак, а именно он был тем солдатом, который помог Джеффри доставить тяжелораненого Томаса в Англию. Хью считался самым младшим по возрасту в гарнизоне замка. Было ему лет сорок, но это я так считал, а сам арбалетчик не знал своего возраста. Невысокий рост и мускулистые, широкие плечи вместе с мощными руками делали его фигуру чуть ли не квадратной. Секира, лук и арбалет были его основным оружием. Правда, арбалета Хью не получил, только лук. Барон дал мне немного денег, на которые я должен был содержать в пути не только себя, но и двух сопровождающих.

    Зря я взял с собой Хью. Это ж сколько денег уйдёт на его жратву! А нам ехать целых три дня, да и в монастыре они могут пригодиться. Ещё неизвестно, сколько там жить придётся. Да-а, нужно срочно изыскивать способ добывания денег!

    Впрочем, это, как и всё другое, отошло в сторону, когда началось моё путешествие. Как говорится, «новые места, новые люди, новые впечатления»…

    Чёрт возьми, ведь я находился в самом настоящем Средневековье, где ещё никогда не ступала нога человека двадцать первого века!

    Подобные мысли и чувство первооткрывателя, ступающего в неведомое, охватили меня, хотя я прекрасно знал: пройдёт день, другой, новизна восприятия сотрётся, и окружающая картина станет привычной.

    Вопросы, по мере их возникновения, я задавал своему телохранителю, который ехал рядом со мной. Хью держался сзади. Стоило мне поинтересоваться худым мужчиной, понуро плетущимся по обочине дороги с большим коробом за спиной, как я тут же получил ответ: бродячий торговец, ходит по деревням, продаёт всякую мелочь. Джеффри, как я уже заметил, перестал удивляться моим самым разнообразным вопросам. В какой-то мере ему, похоже, даже нравилось всё мне объяснять. После того как мы выехали из ворот замка, его поведение по отношению ко мне изменилось. Если там он был вроде дяди, опекающего своего любимого племянника, то теперь обращался ко мне как покорный слуга к господину.

    Несколько часов спустя мы добрались до речки. Густой кустарник на пологом берегу давал отличную тень. Здесь мы и решили остановиться, а когда схлынет жара, ехать дальше. Пока я, скинув сапоги, блаженствовал в тени, Джеффри и Хью готовили обед. Покончив с едой, мы легли отдыхать. Спать мне не хотелось, хотя я и сильно устал. Ныли мышцы ног и спина, непривычные к таким длительным переездам, но помимо этого была ещё одна причина: меня манила речная вода. Прохладная, но не холодная — это было то, что придаст бодрость телу и снимет усталость. Я бы уже давно плескался в реке, только вот мои спутники не выказывали желания купаться. Вообще, я успел заметить, что чистоплотностью Средневековье не блещет. Не желая лишний раз выделяться, я лежал на траве. А потом не выдержал и полез-таки в речку.

    Вода не только освежила и взбодрила меня, она даже сумела на какое-то время заставить забыть обо всём, смыв вместе с потом и грязью разницу во времени. Отмотав кролем метров сто против течения, я перевернулся на спину, и вода понесла меня обратно. Приятная усталость пополам с беспричинной радостью внесли в мою душу умиротворение, но стоило мне достичь места нашей стоянки, как я увидел два встревоженных и ошеломлённых лица. Хью, увидев мой взгляд, опустил руку, указывавшую на меня, но не перестал что-то возбуждённо шептать на ухо Джеффри. Моё радостное настроение разом погасло, словно свеча на ветру.

    Опять лопухнулся! Похоже, этот сукин сын Том был не только неграмотным, но и не умел плавать! Отлично! Как мне объяснить им своё умение? Как?! Мол, на картинке видел? Да ну их! Будут лезть с вопросами, просто пошлю по известному адресу!

    Из принципа сделал ещё один заплыв метров на пятьдесят и выбрался на берег, готовый послать обоих куда подальше, но оба солдата решили эту проблему за меня, сделав вид, что ничего не произошло. Ещё час мы отдыхали, а потом продолжили путь.

    Вскоре узкая лесная дорога привела нас к торговому тракту. Даже мне, незнакомому с местной жизнью, нетрудно было понять, что это именно торговый тракт — в обе стороны тянулись возы с товарами и караваны мулов, гружённых поклажей.

    Когда мы приблизились к дороге, от ближайшего обоза отделились несколько вооружённых всадников и направились к нам. Но почти тут же повернули обратно, увидев флажок с гербом на моём копье. Я с интересом принялся разглядывать купца, ехавшего впереди обоза. На нём была странная шапка, имеющая некоторое сходство с восточным тюрбаном, с плеч спадал наброшенный поверх нарядной одежды длинный плащ с меховой опушкой.

    Ведь жарко же! Зачем ему тёплый плащ? Вот люди! И здесь престиж выше здравого смысла ставят!

    Выехав на тракт, мы обогнали купеческий обоз, хотя и с трудом, так как приходилось лавировать среди людей, бредущих по дороге.

    И чего им всем дома не сидится?

    Подобное столпотворение для меня было внове, поэтому я только успевал крутить головой. Если на просёлочной дороге, по которой мы ехали, за всё время я насчитал только шесть путников, то здесь счёт шёл на десятки. Кто путешествовал в одиночестве, кто шёл в компании. Пеших обгоняли телеги, тянулись вереницы мулов, скакали всадники. Это был ещё невиданный мною кусочек средневековой жизни. Пусть я не встретил ни рыцарей, ни прекрасных дам, но зато здесь вполне хватало хорошеньких женщин и ярких красок. Несмотря на обилие белых, чёрных и тёмно-коричневых цветов, почти каждый из путешественников имел в одежде вставки из другого материала. Те, кто побогаче, как купец, который ехал на муле и вёл двух других с поклажей, выглядели не в пример более ярко. Рубашка на купце была огненно-красная, а обтягивающие его полные ноги штоссы — сине-жёлтого цвета. А ещё простолюдины не имели никакого желания бухаться передо мной на колени. Правда, мне уступали дорогу, но основная масса народа наплевательски относилась к моему присутствию, а кое-кто даже бросал на меня недружелюбные взгляды исподлобья.

    Блин! А мне эти недоучившиеся историки толковали, что знать в Средние века — это было всё! Какое там! Вон та немытая харя так прямо волком на меня смотрит!

    Тогда я не знал, что после битв при Креси и Пуатье, где английские лучники повергли наземь надменное рыцарство Франции, простые люди поняли, что не только рыцари являются силой, стоящей на охране английского королевства, но и простой народ. Английские лучники и валлийские копейщики завоевали такую же военную славу, на которую до сих пор претендовали только рыцари. Народ почувствовал свою силу. Когда все это поняли, то возник вопрос: почему они, а не мы? Почему они живут в замках, а не мы?! Почему не мы, а они проводят время на турнирах, пируя и охотясь в своё удовольствие?! Да, я пока не знал всего этого, поэтому был удивлён, насколько велика разница между описанной в книгах историей и живой реальностью, представшей перед моими глазами.

    Вообще-то, начало путешествия мне нравилось, да и поведение окружающих временами было настолько необычным, что казалось, они разыгрывают сценки из спектакля, который можно назвать «Жизнь в Средневековье». Взять, например, нищенствующего монаха в чёрной рясе, встреченного нами по дороге. Стоя на коленях на обочине, он что-то бормотал себе под нос, пока мы не приблизились, после чего он жалобно начал призывать к милосердию. Смысл его речи заключался в следующем: только помогая ближнему своему, можно предстать перед вратами Царства Небесного. В данном случае — помогая ему. В ответ на его проповедь с противоположной стороны дороги раздался насмешливый голос одного из двух идущих рядом ремесленников:

    — Эй ты, святоша, что ты нас пугаешь грехами! Когда они накопятся, я пойду и куплю в церкви индульгенцию на их отпущение! Вот тогда посмотрим, кто из нас будет стоять у святых врат Царства Божьего!

    Монах тут же вскинулся, потрясая сжатыми над головой кулаками:

    — Душа твоя, грешник, что чёрствая и заплесневелая корка хлеба!

    В разговор тут же вступил, судя по виду, крестьянин. Бесформенная шапка, куртка из недубленой овечьей шкуры, некогда белые, а теперь в пятнах разноцветных заплат штаны, доходящие до земли. Он проходил мимо монаха, но, услышав эти слова, остановился и сунул тому под нос тяжёлые натруженные руки с чёрными ободками грязи под ногтями:

    — Не тебе, святоша, говорить о хлебе! Посмотри на эти руки! Это они выращивают хлеб, о котором ты говоришь! Видишь их? Теперь покажи свои! Посмотрите, люди, какие они у него гладкие да белые! Что ты ими делаешь?! Ничего! Только деньги у народа вымогаешь! Люди, посмотрите на него, это же самый настоящий клещ, пьющий нашу кровь!

    Ну, ты посмотри! И тут революционеры! Даже в четырнадцатом веке нет от них спасения!

    Мы уже отъехали метров на пятьдесят, когда услышали громкие крики. Дружно оглянувшись, увидели убегающего монаха, за которым нёсся крестьянин с палкой в руке. Небольшая толпа, собравшаяся на обочине, хохотом, гиканьем и криками подбадривала крестьянина. Монах бежал, так забавно подпрыгивая и размахивая руками, что я не удержался и рассмеялся вместе со всеми.

    Вскоре мы снова съехали с тракта на узкую дорогу. Она тянулась через густой лес, где ветки дубов и буков образовали две зелёные стены, а иной раз крышей смыкались над головой. Этой дорогой, видимо, пользовались так редко, что местами трава закрывала колею, оставленную колёсами крестьянских телег. В глубине леса было очень тихо. Безмолвие нарушалось лишь лёгким шелестом листьев да воркованием диких голубей, и только раз я услышал где-то далеко в стороне охотничий рог и резкий лай собак.

    Глава 4
    Наёмный убийца

    Дорога вывела нас к зелёной луговине, где, разомлев на солнце, лежали с десяток коров и бродили чёрные свиньи. За ней, в окружении полей, лежала деревня в три десятка домов и прилепленных к ним пристроек для скота и птицы. Синие дымки поднимались над отверстиями в соломенных крышах. Проехав мимо, мы достигли границы лесов, за которыми простирались однообразные заросли вереска. Их розовые пятна перемежались большими площадями зелёного мха. Слева по-прежнему тянулся лес, но дорога уходила от него в сторону и шла уже по открытым местам.

    Вскоре достигли ручья с коричневатой от глины водой, текущего в широком овраге, — вероятно, это была обмелевшая речка. Внизу, на берегу, сидела старуха и жадно ела размоченный в воде хлеб. Услышав цоканье копыт, настороженно замерла, уставившись на нас подслеповатыми глазами. Иссечённое морщинами лицо, беззубый провал рта, трясущиеся руки…

    — Мать, что ты делаешь в такой глуши? — спросил я, когда мы спустились к воде.

    — Благородный рыцарь, я иду издалека. Из Линдхерста. Три дня в пути, а за всё это время съела лишь миску супа из отрубей, которую подали мне добрые люди, да вот доедаю эту сухую горбушку, которую я выпросила по дороге. Я иду…

    — Вот и иди себе, — прервал её Джеффри. — А нам ещё надо проехать не менее пятнадцати миль, пока мы доберёмся до Гриптшира. Хью, отрежь ей сыра и дай ломоть хлеба.

    Мы уже пересекли ручей и выбрались из оврага, когда вслед нам раздались произнесённые дрожащим, надтреснутым голосом слова благодарности. Автоматически повернув голову на её голос, я неожиданно краем глаза уловил, как колыхнулись кусты. В первую секунду не придал этому значения, но тут же сообразил, что стоит полное безветрие. Зверь или… разбойники? За время, проведённое в Средневековье, я вдоволь наслушался о беззакониях, творящихся на дорогах, и о шайках разбойников всех мастей. Бросил взгляд на телохранителя, но тот ехал с невозмутимой физиономией, а Хью за моей спиной напевал фривольную песенку.

    И тут на дороге показалась скачущая нам навстречу, в клубах пыли, группа всадников. Песня Хью тотчас оборвалась, а рука телохранителя переместилась на эфес меча. Я сделал то же самое, в душе надеясь, что это приличные люди, а не местные разбойники. Некоторое время мы сближались, потом Джеффри чуть приподнялся в стременах, вгляделся и облегчённо выдохнул.

    И кто же это? Шестеро вооружённых людей. Нет. Семеро. Кто впереди? Нет, не рыцарь. Золотой цепи нет, шпор нет.

    — Это местный бейлиф, господин, — негромко сказал Джеффри, не дожидаясь моего вопроса. — Представляет королевский закон в здешних местах. Не церемоньтесь с ним, мой господин. Капельку внимания, не больше.

    Всадники остановились, перекрыв нам дорогу. Бейлиф был крепким плечистым мужчиной с квадратным лицом, обрамлённым густыми чёрными волосами: шевелюрой, широкими баками и окладистой бородой, напоминающей лопату. Берет с пером. Лиловый камзол. На руках перчатки из оленьей кожи. На поясе меч и кинжал. Солдаты были в коричневых куртках из бычьей кожи. За плечами у каждого длинный лук, а на поясе — короткий меч. Лица у всех суровые, грубые, обветренные.

    — Рад приветствовать вас, сэр, — бейлиф приложил руку к груди и поклонился. — Уильям Депп.

    — И я рад вас видеть, — я сопроводил эти слова коротким кивком. — Томас Фовершэм, эсквайр, сын барона Джона Фовершэма. Что за дела привели вас в эти места?

    — Ищем банду разбойников, сэр, убивших и ограбивших купца на Нотервильской дороге, также они подозреваются в убийстве лесника. Вроде их четверо. Внешность главаря хорошо сумел запомнить приказчик купца, которому посчастливилось убежать. Он его и описал. Чернявый. Широкое лицо. Длинный нос с горбинкой. Шрам на щеке и кольцо в ухе — наверное, бывший матрос, сбежавший с корабля. Вы не видели ничего подозрительного, милорд?

    — Посоветовал бы вам обшарить вон те кусты, — ответил я.

    Бейлиф принял мои слова, как приказ к действию. Кинул за спину: «Пит, Джеймс!» — и повелительно махнул рукой в сторону кустов.

    Двое лучников сорвались с места и поскакали туда.

    — Сэр! Разбойники! Они здесь! — крикнул один из них.

    И тут же из зарослей выскочили какие-то люди и помчались к ручью. Их можно было понять: на другом берегу, в сотне метров, начинался лес.

    Только сорвалась с места оставшаяся четвёрка солдат, как за моей спиной раздался просительный голос Хью:

    — Мой господин, можно и мне…

    Я небрежно махнул рукой, и он тут же, нахлёстывая коня, пронёсся мимо меня вслед ускакавшим стражникам.

    — А мне? — спросил Джеффри.

    Я кивнул, и он тоже умчался в погоню.

    Один из разбойников, спрыгнув с обрыва, перебрался через ручей, но поскользнулся и упал. Стрела, пущенная стражником, почти наполовину ушла в вязкую глину, пронзив воздух в том месте, где только что находился разбойник. Тот вскочил на ноги и, хватаясь за гибкие стебли кустарника, начал карабкаться наверх. Он уже почти добрался до края оврага, но тут в его спину вонзилась стрела. Он вздрогнул всем телом и рухнул в куст, ломая ветви.

    …Всё закончилось быстро. Сначала прискакали два стражника бейлифа и Хью. Они азартно ругались, правда, без злобы, из-за какой-то монеты. Нетрудно было догадаться, что разговор идёт о деньгах, выуженных из кошелька одного из убитых разбойников. Следом явился Джеффри, усердно вытирая свой меч о гриву лошади. Вложив меч в ножны, он доложил:

    — Труп разбойника лежит чуть выше по оврагу.

    Затем подскакали остальные лучники. Один из них волок на верёвке главаря банды. Тот проделывал путь на животе и захлёбывался истошным криком. Остановив лошадь, стражник отрапортовал:

    — Одного разбойника убили, а главаря привезли с собой.

    — Хорошо везли, — усмехнулся бейлиф. — Теперь поднимите его на ноги!

    Двое стражников соскочили с лошадей и отвязали верёвку. Попробовали поставить разбойника на ноги, но те его не держали, и он снова повалился лицом в траву. Руки и лицо были покрыты порезами, глубокими царапинами и залиты кровью, а на его лохмотья, бывшие ещё недавно хорошей одеждой, сейчас не позарился бы и последний нищий. Поставив главаря на колени, стражники резко задрали его лицо к бейлифу.

    — Так. Серьга в ухе есть. Шрам на щеке… есть. Чернявый. Он! Хм! Как мы теперь поведём это дьявольское отродье, Мэтью, если он на ногах не стоит? — в голосе бейлифа появились стальные нотки.

    Стражник виновато опустил глаза:

    — Так, ваша милость, вроде же по траве… Я не думал, что его так посечёт.

    — Он не думал! Тебе думать не положено, а только точно выполнять мои приказы! Понял меня, дубина?!

    Бейлиф не то чтобы злился на стражника, просто таким образом поддерживал дисциплину в своём отряде.

    — Понял, ваша милость!

    — Теперь об этом злодее… — бейлиф посмотрел на разбойника, потом на лес и снова на разбойника. И задумчиво продолжил: — Вести с собой — себе дороже! Намучаемся. Повесить бы его, так нет ни времени, ни охоты волочь его до леса. Закончим всё здесь. Вытащи-ка свой меч, Джеймс, и снеси ему голову.

    Тут разбойник, до этого безмолвно стоявший на коленях, словно очнулся и закричал:

    — Сэр! Милостивый сэр! А суд?! Я хочу предстать перед судом! И мне нужен священник! Я не могу умереть, не покаявшись в грехах! Добрый сэр, явите Божью милость!

    — Что тебе даст священник, гнусный злодей?! Твою запятнанную грехами душу давным-давно заждались в аду! Умри, вонючий пёс, как и жил, весь погрязший в грехах! Джеймс!

    Раздался резанувший по ушам визг: лучник выдернул меч из ножен и шагнул к обречённому. Разбойник, крича во всё горло, попытался вырваться, но тут один из державших его лучников заломил ему руки так, что тому поневоле пришлось согнуться. Другой стражник схватил главаря за длинные волосы и резко наклонил его голову, подставляя шею разбойника под удар занесённого меча. В следующее мгновение из обрубка шеи тёмной струёй ударила кровь. Голова мертвеца покатилась по траве и застыла, глядя на меня пустыми глазами. Я хотел отвести взгляд от этих мёртвых глаз, но сразу не смог этого сделать.

    Сцена казни прошла настолько быстро, что только когда всё закончилось, я понял, что у меня на глазах без суда и следствия убили человека. Пока я судорожно ловил обрывки мыслей, пытаясь понять, как такое могло случиться, бейлиф уже вовсю командовал:

    — Мэтью! Ты вместе с Уиллом закопаешь эту падаль! Что ты на меня так смотришь?! Да, ты, дубина! В следующий раз мои приказы будешь выполнять в точности! Остальные — по коням!

    Он повернулся ко мне:

    — Рад был с вами познакомиться, уважаемый сэр, но нам надо спешить. Всего вам хорошего, сэр!

    — Я также… рад, — я постарался сглотнуть комок, подкативший к горлу. — Весьма.

    Отряд стражников умчался по дороге, поднимая клубы пыли, и мы продолжили путь. Только отъехав от места казни на сотню метров, я смог осознать увиденную мною картину.

    Ну и… порядки! Как они скоры на расправу! Раз — и нет головы! И это называется правосудие? Ни следствия, ни суда, ни адвоката! Экономия! И чем эти слуги закона отличаются от разбойничьей банды? По мне — так ничем!

    Джеффри спорил с Хью об ударе, которым стражник снёс голову разбойнику.

    — С оттяжкой надо бить! — горячился Хью. — Меч — он не топор. В нём веса такого нет.

    — Много ты понимаешь, дурья башка! Он правильно ударил. Сильно и резко, — противостоял ему Джеффри.

    Они, в отличие от меня, были людьми этого времени и вели себя естественно. Это было мне понятно, но всё равно их поведение, непосредственность отношения к ситуации сейчас напрягали и раздражали.

    «Мне муторно, а эти сукины дети словно в шоу поучаствовали, — думал я. — Чужую кровушку пролили, душу свою порадовали, сцену казни посмотрели, считай, как на спектакле побывали, а вдобавок и денежкой, похоже, разжились. И ведь не серийные маньяки и не наёмные убийцы, а обычные солдаты».

    Неожиданно мне захотелось выпить водки. Накатить стакан, а за ним — другой. Для успокоения нервов и просветления мозгов.

    …Под вечер мы въехали в город. Это был первый средневековый город, который я увидел. Воспоминания о казни потускнели перед обилием новых впечатлений, но желание напиться не исчезло. Уже на подъезде к воротам город показался мне более чем странным, опять не соответствующим картинкам из книг. Стены были не крепкими и высокими, а имели крайне запущенный вид, все в трещинах; вдобавок они в изобилии поросли мхом и плющом. Дерево ворот, потемневшее от времени, было прошито металлическими полосами, покрытыми ржавыми пятнами. Двух стражников, стоявших на въезде, похоже, больше беспокоила дань, взимаемая с крестьян и торговцев, чем безопасность города.

    От ворот дорога вела через весь город, и, как я потом убедился, заканчивалась на его противоположной стороне другими такими же воротами. Судя по всему, город вырос на торговле, стоя на пересечении торговых путей. Дома в основном были деревянными и, на мой взгляд, донельзя уродливыми. Стены верхних этажей в большинстве своём были вынесены вперёд и нависали над нижними, да так, что временами почти смыкались с верхними этажами домов напротив. Только планировка и дома центральной части походили на те города, которые я видел в книгах и фильмах моего времени. Каменные дома были украшены ажурными парапетами, зубцами, башенками и балкончиками, а над ними высился островерхий собор.

    Мы выехали на рыночную площадь. Торговля уже закончилась, и только какие-то оборванные люди обоего пола копошились у куч с отбросами, отпихивая друг друга.

    — Нищие, — пояснил телохранитель. — Подбирают остатки еды. Всё, что осталось от торговцев. Жрут как свиньи. И пахнут как свиньи.

    На перекрёстке стояли, опираясь на копья, несколько городских стражников, кто с любопытством, а кто со скукой наблюдая за отвратительным пиршеством.


    Найдя постоялый двор, сначала решили вопрос с ночлегом, потом я заплатил конюху, оставив на его попечение лошадей, и мы снова вышли на улицу. Солнце уже садилось, но ложиться спать было рановато. Мне хотелось остаться одному. Посидеть за стаканом вина и хорошенько подумать над тем, что недавно произошло на моих глазах.

    Хотя я знал о жестокости и дикости средневековых нравов, но, как говорится, знать это одно, а видеть своими глазами — совсем другое.

    «Привыкну, — подумал я. — Иначе никак. Да и некуда мне деться с подводной лодки, называемой Средневековьем…»

    Хью не терпелось удариться в загул.

    — Мой господин, я могу быть свободен или вам понадобятся мои услуги? — спросил он.

    Намёк был понятен. Сунув монету ему в руку, я его отпустил. Джеффри, видя моё состояние и желая развлечь господина, предложил сходить к проституткам. И я подумал: почему бы и нет? Телохранитель тут же окликнул грязного мальчишку лет двенадцати, с соломой в волосах, тащившего седло на конюшню:

    — Эй, парень, где тут хороших шлюх найти?

    — По этой улице, вон туда! — он мотнул головой. — Называется «Чёрная кобыла».

    Улица, по которой мы шли, была узкой и кривой. Первые этажи зданий занимали лавки и мастерские. Из открытых окон доносились голоса, лязг и стук. А ещё была вонь, она шла от мусорных куч и грязных луж. Только я скривился от очередного отвратительного запаха, шибанувшего в нос, как по ушам ударил пронзительный свинячий визг. Мясник прямо на булыжной мостовой резал свинью. Одни прохожие старательно переступали через лужу крови и кишки, другие же не обращали никакого внимания на противное чавканье под своими подошвами. От этой неудобоваримой картины моё и без того неважное настроение испортилось ещё больше. Ещё через пару десятков метров мы увидели подвешенный на ржавых крюках деревянный щит, на котором была изображена чёрная лошадь.

    — Нам сюда, — Джеффри глянул на меня, словно спрашивая позволения.

    Я кивнул.

    Помещение с низким потолком, нависающим почти над самой головой, было наполнено смесью запахов готовящейся пищи и бесплатной общественной уборной. В неровном свете свечей я разглядел мужчин и женщин, сидевших за двумя длинными столами. На столешницах, в лужицах пролитого вина и эля, стояли кувшины, кружки, миски с едой и объедками. Кто-то из присутствующих пил, кто-то разговаривал, а одна парочка целовалась взасос. В дальнем конце одного из столов сидел окончательно опьяневший мужчина. Он спал, положив голову на стол, временами громко всхрапывая. За стойкой стоял толстопузый хозяин с красным лицом. Судя по его потасканной и опухшей физиономии, он сам, в первую очередь, пользовался всеми теми удовольствиями, которые предоставлял посетителям. Вином и женщинами.

    — Дорогие господа, рад вашему появлению в моём заведении! Чего желаете?

    Если здешний ассортимент удовольствий соответствует здешнему интерьеру, то я уж как-нибудь… обойдусь без предоставляемых услуг.

    А вот Джеффри, в отличие от меня, похоже, чувствовал себя здесь как дома. Облокотившись о стойку, он начал перечислять:

    — Хорошего вина кувшин. А ещё… Нет. Обедать мы будем в другом, более приличном месте, чем твой клоповник. Пару женщин. С приятными лицами и в теле!

    — Всё будет исполнено, уважаемые господа! Прошу вас, пройдите за тот стол. Сейчас всё будет!

    Не успели мы сесть на лавки, как к нам подошли две женщины, неся вино и кружки. Поставив всё на стол, они уселись рядом с нами. Мне досталась женщина с волосами цвета соломы и ярко нарумяненными, как у матрёшки, щеками. Из-под её развязанной рубашки была видна полная грудь.

    — Здравствуй, красавчик. Меня зовут Ливия. — Она налила в кружку вино, сделала из неё несколько глотков и протянула мне. — Ты мне нравишься. Ты, наверно…

    Она болтала разную ерунду, а её рука как бы невзначай скользнула в мои штаны.

    — Ого, а там у тебя неплохая улитка, она так и просится вылезти из раковины, — проворковала она. — Я уже чувствую, как у неё поднимаются рожки. Может, пойдём?

    Честно говоря, у меня не было большого желания, но я позволил увести себя — скорее всего, это была попытка слиться с местной жизнью, попробовать стать таким, как все.

    Мы вошли в дверь в конце зала и очутились в большом сводчатом помещении. Глиняный пол был застелен соломой, на которой валялись тюфячки, набитые той же соломой. Эти подобия постелей были разделены одеялами, натянутыми на верёвки. При слабом свете свечей мне показалось, что на полу копошатся не люди, а какие-то тени, разражаясь то криками и хохотом, то любовными наигранными стонами. Но это было не так противно, как приторно, а вот ужасный запах бил в нос с такой силой, что меня начало подташнивать. Сдержав позыв, я резко развернулся и вышел. Дойдя до стола, где сидел Джеффри со своей женщиной, схватил кувшин, налил себе вина и быстро выпил. Комок, стоявший в горле, исчез. Телохранитель удивился, увидев меня.

    — Господин… — начал он, но я его перебил:

    — Всё нормально, Джеффри. Просто я хочу напиться. В гордом одиночестве.

    Выудив из кошелька серебряную монету, положил её на стол перед ним.

    — А ты давай, веселись за нас обоих! — с этими словами я направился к выходу.


    Когда после третьей кружки вина я перешёл к философским рассуждениям типа: «Жизнь человека настолько призрачна и мимолётна, что не заслуживает серьёзного внимания», — появилась она. Эта девушка понравилась мне с первого взгляда. Тут, наверное, сыграло свою роль и выпитое вино. Высокая брюнетка, с пышными формами, но в то же время подтянутая и стройная, она притягивала не только мой взор. Грациозно покачивая бёдрами, девушка прошла мимо и, как мне показалось, бросила на меня интригующий взгляд. Пока я решал, было в этом взгляде приглашение или нет, она обогнула один стол, за ним другой и подошла к служанке. Обменялась с ней несколькими словами, после чего та исчезла и вернулась с винным сосудом в руке. Отдав монету, прекрасная незнакомка направилась к выходу, не забыв ещё раз выстрелить в меня глазками. Я что, железный?! Вино и гормоны заставили меня забыть об осторожности. Бросив пару монет на стол, я сорвался с места.

    Не успела она повернуть за угол, как я её догнал. Услышав мои шаги, она резко обернулась. В её больших тёмных глазах читался испуг. Зная, что долгие ухаживания здесь не в моде, я сразу перешёл к делу:

    — Не торопись, красавица. У тебя такая улыбка, что решил ещё раз увидеть её на твоём прелестном личике.

    — Сэр, я простая девушка и не привыкла к красивым словам. Вы что-то хотели от бедной девушки?

    — Какая же ты бедная? Ты очень даже богатая!

    — Вы шутите, сэр? У меня…

    — Да многие принцессы и королевы позавидовали бы тебе! Они бы отдали сундуки с золотом в обмен на твои богатства!

    — И что же это?

    — Это твоя божественная красота, милая.

    — Ой, сэр, что вы такое говорите! Вам, мужчинам, только бы посмеяться над девушкой, подшутить над ней, — теперь в её голосе чувствовалось кокетство.

    — Ну что ты, малышка. У меня и в мыслях такого не было.

    — Извините, сэр, но мне нужно бежать. Хозяин послал меня за вином. Если я быстро не принесу…

    — Я провожу тебя, — заявил я голосом, не терпящим возражений; это продолжало играть во мне выпитое вино.

    — Но я вас совсем не знаю, сэр!

    — Вот по дороге и познакомимся!

    Улочка, на которую мы свернули, была, что называется, с односторонним движением.

    — Так ты служанка?

    — Да, сэр. Но жена хозяина в последнее время ревнует, и мне, похоже, скоро придётся искать себе новое место.

    — А что, к этому же был повод, малышка?

    За разговором мы свернули за один угол, за другой, и тут я понял, что потерял направление и уже не знаю, где находится мой постоялый двор. Несколько раз слышал шаги, как в стороне, так и за спиной, но они растворялись в тишине, и тогда я снова переключался на разговор с прелестницей.

    — Мы уже почти пришли, сэр. Теперь я пойду одна! — она резко повысила голос, выделив последнее слово.

    Хмель не выветрился, но от этого выкрика я насторожился. В голове ударил тревожный колокол. Только сейчас я осознал, что оказался где-то в глубине тёмных пустынных улиц незнакомого города.

    Девушка сделала резкое движение рукой вниз, в складки платья. Чисто инстинктивным движением я перехватил её руку. Когда она попыталась её вырвать, я увидел в этой маленькой ручке тонкий и чрезвычайно острый на вид кинжал, блеснувший в лунном свете.

    Едва я осознал тот факт, что на мою жизнь покушаются, как из-за угла выскочили два мордоворота и замерли в непонятном ожидании. По-другому их никак не назовёшь. Лица, абсолютно не отмеченные интеллектом, мозги с одной извилиной, и кулаки с пивную кружку. Очевидно, то, что «клиент» к моменту их появления не лежал, подрыгивая в агонии ногами, стало для них неожиданностью и ввергло в кратковременный ступор. Не дожидаясь, пока они очухаются, я резко вывернул запястье красотки и швырнул её, взвизгнувшую от боли, им под ноги. Сделал я это вовремя, потому что головорезы уже ринулись ко мне, но при столкновении со своей сообщницей их атака превратилась в сплошной фарс. Один из них, наткнувшись на неё, упал, а другой пошатнулся и, стараясь сохранить равновесие, так отчаянно замахал руками, что выронил свою дубинку. Такие шансы я никогда не упускал. Подскочив к первому головорезу, который успел встать на ноги, я пробил ему прямой слева в солнечное сплетение, а правым кулаком заехал в челюсть. Удар получился на редкость резкий и мощный. Бандита отбросило на пару метров, он рухнул мешком на камни мостовой и затих. Со вторым я поступил более незатейливо. Тот ещё только начал подниматься, как я врезал ему подкованным сапогом в живот, заставив его завывать и корчиться от боли. Потом подобрал дубинку и ударил его по голове. Вопль резко оборвался. В этот же момент наступившая тишина была нарушена дробным стуком подошв. Наводчица, высоко подобрав длинные юбки, со всех ног помчалась по улице. Хотя я спокойно мог её догнать, но не стал этого делать.

    Беги, сучка, беги. Повезло тебе.

    И куда мне теперь? Тоже мне, Казанова! Увлёкся смазливой мордашкой и ладной фигуркой и заблудился…

    Бросив взгляд на потерявших сознание грабителей и мысленно сравнив их с дохлыми воронами на помойке, я направился к ближайшему углу, в душе молясь о том, чтобы направление оказалось верным. Прошагал метров сто, когда над головой с лёгким скрипом растворилось окно верхнего этажа одного из домов. Уже зная, чем это грозит, тут же ускорил шаг. Негромкий всплеск за спиной дал мне знать, что я удачно избежал содержимого чьего-то ночного горшка.

    Ещё один поворот. Блин! Не город, а лабиринт какой-то!

    Обходя зловонные лужи и кучи гниющего мусора, я не переставал вполголоса материться, потому что, как ни старался, всё равно наступал на нечто отвратительно пахнущее и противно чавкающее под ногами.

    Остановился, не зная, куда повернуть, и вдруг услышал чьи-то шаги. Как бы я ни хотел побыстрее добраться до постели, недавнее приключение заставило меня более внимательно отнестись к появлению новых любителей ночных прогулок. Замерев, стал чутко прислушиваться к шагам. Убедившись, что они не удаляются, а приближаются, осмотрелся. Найдя за своей спиной нишу на стыке двух домов, осторожно ступая, забрался в неё и тут же окунулся в непроглядную, почти чернильную темноту, в которой заметить меня было почти невозможно, если только не подойти вплотную.

    Вскоре я понял, что идут двое, и смог расслышать, о чём они говорят.

    — Дальше не пойдём. Здесь нам никто не помешает. Итак, почему опять пришёл ты? Разве я не говорил, что хочу видеть твоего хозяина? Где он?! — невидимый мне человек был не просто недоволен, он был разозлён.

    — Потише говорите, сэр, а то ненароком полгорода поднимете, — отозвались бесцветным голосом.

    — Не смей указывать, пёс, что мне делать!

    — Извините, сэр.

    — Вот так-то лучше! — в голосе дворянина звучало горделивое удовлетворение. — Знай своё место, грязный наёмник!

    — А чем вы лучше меня, сэр? Только тем, что убиваете не сами, а посылаете других делать за вас грязную работу?

    — Заткни свою вонючую пасть, отродье шлюхи! — теперь в голосе дворянина звучала ярость.

    — Извините, сэр. Постараюсь никоим образом больше не оскорблять вашего слуха, — с едва уловимой насмешкой сказал человек, которого назвали наёмником.

    — То-то! Знай своё место, холуй! Теперь отвечай: почему не пришёл лорд, как мы договаривались?

    — Он очень загружен делами, требующими его неусыпного внимания, но непременно с вами встретится, дабы по достоинству оценить ваши заслуги. Вы выполнили поручение моего господина, сэр?

    — Да, — недовольно буркнул дворянин.

    — Извините, сэр, но господин хотел бы услышать подробности. Вы же знаете, как он щепетилен в…

    — Если бы он так хотел о них узнать, был бы здесь сам! — отчеканил дворянин.

    — Сэр, я всего лишь посредник. Господин послал меня, и я пошёл…

    — Мои люди знают своё дело. Старик виконт и чирикнуть не успел, как его горло стало улыбаться небу от уха до уха. На вот, держи! Это фамильный перстень с гербом — прямое доказательство его смерти! Я выполнил все условия нашего договора. Виконт и бумага… которую ты получишь, как только я получу золото. И ещё, чуть не забыл маленькую деталь. Твой лорд заплатит мне на десять монет больше, чем мы договаривались. Хочешь знать, за что?

    — Да, сэр.

    — Двое моих людей ранены. Старик обзавёлся телохранителем, который оказался хорошим воином. Их кровь должна быть оплачена золотом!

    — Разве вам не за это платят?..

    — Где деньги? Спрашиваю в последний раз!

    После этих слов резко наступила тишина. Я не видел чётко их лиц, так как они стояли вполоборота ко мне, но по их позам мог судить, что они готовы вцепиться друг другу в глотку.

    Затянувшуюся паузу прервал голос дворянина:

    — Мои деньги и десять монет сверху.

    — Хорошо. Документ?

    — Сначала деньги!

    — Вот золото. Всё, как договаривались. Вот ещё десять монет.

    В тишине послышался тихий звон денег, приглушённый тканью. Похоже, мешочек встряхнули.

    — Мой господин просил меня полностью расплатиться с вами. Вы получили всё, что вам причитается?

    В голосе наёмника, как мне показалось, прозвучал какой-то зловещий намёк.

    — Надеюсь, что да. Иначе, кто-то может потом пожалеть о своей жадности.

    — В таком случае…

    Движение правой руки наёмника было молниеносным, а потому трудноуловимым в полумраке переулка. Кинжал вонзился в горло дворянина, и я услышал хрип. Последовал ещё один удар, и хрип оборвался. Глухо звякнул о мостовую мешочек с золотом, выпавший из руки жертвы, затем ноги дворянина подогнулись, и он упал рядом с кошельком. Убийца замер, просеивая сквозь себя малейшие звуки, опустился на колени и стал обшаривать труп.

    — Это всё вернуть лорду, а вот твой кошелёк, кичливый барон, моя законная добыча.

    Послышалось тихое звяканье монет, сопровождаемое бормотанием:

    — Серебро. Одна… две… три… О, а это золотой. Вот ещё…

    Одна монета упала.

    — Дьявол! — ругнулся убийца.

    Блестящий кружок, ударившись о булыжник, чуть подпрыгнул и… покатился ко мне.

    О-ох! Мать!..

    Монета улеглась рядом с моими ногами.

    — Вот ты где, красавица… — наёмник стал приближаться.

    И тут он увидел меня.

    Раздумывать было некогда. В моей руке словно сам собой оказался кинжал. Я с силой выбросил руку вперёд. Узкое лезвие чуть ли не по самую рукоять вошло в грудь наёмнику. Некоторое время он стоял, глядя на меня, а затем рухнул мне под ноги. Только тут я осознал, что убил человека. Впервые в жизни.

    Я замер, ошеломлённый тем, что сейчас сделал, переводя взгляд с окровавленного кинжала в своей руке на труп и обратно. Правда, моя растерянность длилась недолго. Тишина, царящая вокруг, не успокаивала, а настораживала. Трупы, распростёртые на булыжной мостовой, окровавленный кинжал в моей руке, адреналин, кипящий в моей крови, — всё это подстёгивало к немедленным действиям.

    «Бежать! Бежать немедленно!» — надрывно звучало в моей голове.

    Я был уже готов сорваться с места, но тут мой взгляд случайно зацепил монету, мягко блестевшую в лунном свете.

    «Блин! Деньги! Кошельки, набитые золотом! — эта мысль, словно щелчок переключателя, перевела моё сознание из режима смятения в нормальное состояние. Нет, совсем нормальным его не назовёшь, но, тем не менее, я мог уже логически рассуждать. — Ты что? Трупы грабить собрался?»

    Несколько секунд прошли в раздумье. Нет, это не был всплеск жадности! Никогда в жизни я бы не опустился до такого, но теперь… Теперь я играю на чужом поле! И по чужим правилам!

    Обшарив тело убийцы, я стал обладателем трёх кошельков: один — с платой за убийство; второй — самого барона; а третий — наёмника. Кроме того, у наёмника за поясом оказался продолговатый круглый деревянный ящичек типа тубуса, запечатанный сургучной печатью. Секунду колебался: брать — не брать? Как-никак — улика! Найдут, не отмажешься… И тут до меня дошло, что я не в двадцать первом веке, а в четырнадцатом! Криво усмехнувшись, сунул ящичек за пояс. Выпрямился и уже был готов уйти, но тут у меня появилась новая мысль: не подправить ли картину убийства, тем самым запутав следствие? Хм! А почему бы и нет?

    Подтащил труп наёмника к барону и положил его рядом с ним. Затем сжал кисть наёмника на рукояти кинжала, торчащего из горла барона, в руку самого барона вложил свой окровавленный клинок и забрал его кинжал. Посмотрел и саркастически хмыкнул. Картина взаимного убийства выглядела, скажем так, не очень убедительно. Но ничего другого не придумал.

    Кинув последний взгляд по сторонам, я двинулся по улочке, стараясь как можно тише ступать по камням, настороженно вглядываясь и вслушиваясь в темноту. Именно это моё состояние позволило почувствовать опасность, как только я подошёл к углу. Я замер, сканируя тишину каждой клеточкой своего тела, каждым своим натянутым до предела нервом. И теперь уже явственно услышал чьё-то сопение.

    «Грабители? А почему не нападают? Значит, не простые грабители, а подельники наёмного убийцы! — мысли пронеслись у меня в голове табуном взбесившихся коней. — Надо разыграть спектакль!»

    Я как можно громче икнул, причмокнул и начал нетрезвым голосом:

    — Что за город?! Ни одного приличного заведения, а шлюхи… бр-р! Разве это женщины? Колоды деревянные! Да ещё какая-то пьянь под ногами валяется! Переулком нельзя пройти, чтобы не наткнуться. Стражу позвать, что ли? Как же! Полезут они сюда…

    Походкой совершенно пьяного горожанина-гуляки я вышел из-за угла и медленно двинулся по улице.

    — Соседу точно морду набью! Будет знать, как заглядываться на мою жену! Интересно, осталось дома вино? Или я его выпил, когда уходил?! Если Эмили хоть слово скажет, что я опять напился, я ей скажу… знай своё место, женщина! Я мужчина или поросячий хвостик?!

    Снова свернул за угол, бубня и ругаясь, прошёл ещё полсотни метров и только тогда остановился и прислушался. За мной, похоже, никто не шёл. И тут я помчался со всех ног…

    Моё ночное приключение оказалось не только смесью триллера и боевика, но в какой-то мере и комедией. Правда, этот элемент проявился только в самом финале. Дело в том, что, мчась, не выбирая дороги, я неожиданно выскочил к постоялому двору, где мы остановились!

    Народу в зале за время моего отсутствия заметно поубавилось. Компания из четырёх пьяных гуляк громко выводила какую-то заунывную песню, да ещё трое постояльцев торопливо поедали свой поздний ужин, перед тем как лечь спать. Подойдя к стойке, положил монету, забрал у хозяина кувшин с вином и поднялся наверх.

    Хью отсутствовал, а Джеффри, полностью одетый, стоял у кровати и нацеплял пояс с мечом.

    — Где тебя носило, Том?! — воскликнул он, увидев меня. — Я уже собрался на поиски!

    Ишь, весь изволновался. Ну, прям, как заботливый папаша.

    Джеффри действительно относился ко мне с истинно отцовской заботой, причём это не было простой угодливостью слуги. Сейчас было видно, что он искренне переживал за меня. Если до этого я ещё думал, говорить ему о ночной стычке или нет, то теперь все сомнения отпали. К тому же после ночных приключений мне просто не терпелось выговориться, поделиться пережитым.

    — Всё в порядке, Джеффри. Давай кружки. Нам, похоже, есть о чём поговорить.

    Лицо моего телохранителя сразу стало озабоченным. Он кинул меч на кровать и достал с полки две кружки. Я налил вино и выпил чуть ли не залпом. Отдышался и начал:

    — Тут со мной произошла такая интересная история…

    Выслушав меня, Джеффри некоторое время молчал, потом осушил свою кружку, которую до сих пор держал в руке, и сказал:

    — Том, что сделано — то сделано, но, судя по всему, ты влез в чей-то заговор, пусть даже случайно. Поэтому твоя жизнь сейчас не стоит и гроша. Тут нужно учитывать не только заговорщиков, но и наёмников, которые на них работают. Ведь ты украл у них деньги, и тебя будут искать с двойным усердием. А когда найдут, ты будешь рад, если тебя убьют сразу…

    Ни фига себе! Положение у меня, как у той совы. Ею об пень или пнём по ней. По-любому плохо. И что мне при таком раскладе делать?

    Джеффри тут же дал ответ на мой мысленный вопрос:

    — Ложись спать, Том. На рассвете уходим из города!

    Только начал раздеваться, как вспомнил о кошельках. Достал их и бросил на стол.

    — Ого! — воскликнул мой телохранитель. — И сколько там?

    — Как-то не до счёта было.

    Я разделся и собрался лечь, но тут Джеффри сказал:

    — А кошелёк-то с гербом!

    Я повернулся. Джеффри стоял у стола и крутил в пальцах один из кошельков. Подошёл к нему. Кошелёк, который держал мой телохранитель, был замшевым, сделанным явно на заказ. На боку у него был вышит герб.

    — Чей это герб?

    — Не знаю. Точно не английский. Скорее всего, французский.

    — Тогда плевать! — И я направился к своей кровати.

    Глава 5
    Дорожные приключения

    Джеффри поднял меня на рассвете. Я никак не мог разлепить глаза, но повторный толчок в плечо заставил меня сделать это. Увидев суровое лицо Джеффри, я тут же вспомнил события прошедшей ночи и вскочил с кровати. Пока я второпях одевался, телохранитель пытался разбудить Хью, который, по его словам, пришёл очень поздно и в совершенно непотребном виде. Но несколько оплеух и кувшин холодной воды, вылитый на голову, сделали своё дело — лучник сумел встать на ноги.

    Я, по совету Джеффри, снял с копья флажок с гербом. Мы оседлали лошадей и покинули постоялый двор.

    Я с некоторым удивлением увидел, что улицы уже полны народу. У колодца выстроилась очередь сплетничающих женщин с вёдрами. Двери лавок и мастерских были открыты настежь. На улочках, ведущих к рынку, было не протолкнуться от крестьянских телег и купеческих возов, отовсюду доносились стук копыт, ржание, щёлканье кнутов и ругань возчиков. Нам пришлось заворачивать лошадей и объезжать это столпотворение окружным путём, но только мы добрались до городских ворот, как оказались у нового затора — две телеги сцепились колёсами. Напряжение, копившееся во мне, в эти минуты достигло апогея. Сколько я ни старался себя сдерживать, всё равно постоянно бегал глазами по снующему вокруг нас народу в поисках подозрительных лиц. Когда, наконец, дорога освободилась и мы смогли вырваться за ворота на простор, то сразу пришпорили коней и помчались во весь опор. Я не видел изумлённого лица Хью, скачущего сзади, но вполне мог представить его физиономию, когда мы неожиданно для него понеслись как сумасшедшие.


    Громилу по кличке Рваное Ухо, одного из двух находившихся тогда в ночной засаде, а сейчас поставленного наблюдать за восточными городскими воротами, как будто шилом кольнуло в одно место, когда он вдруг узнал в одном из трёх всадников «пьяницу» из переулка. Когда троица проехала мимо него, головорез подбежал к группе наёмников, сидевших на лошадях.

    — Меченый, это тот самый! Точно!

    — Чего орёшь, Рваный, как нищий на рынке? — презрительно процедил главарь бандитов. — Вижу. Мы поехали, а Лорду скажи, пусть готовит денежки. Парни, за мной!

    Громила, злобно скалясь, смотрел наёмникам вслед, пока те не исчезли из виду, потом вздохнул, сглотнул тягучую слюну и поспешил к хозяину. Ему очень хотелось зайти в таверну и промочить горло парой кружек доброго эля, но он гнал от себя эту мысль. Даже при своей тупости он понимал, что, если своим промедлением рассердит хозяина, эль может стать последним удовольствием в его жизни. Нынешний хозяин Рваного Уха, по кличке Лорд, очень не любил, когда его люди допускали ошибки, и наказывал за них ножом по горлу. Этой ночью после доклада Лорду бандит не столько понял, сколько звериным чутьём ощутил, что их с напарником жизни какое-то время висели на тонком-претонком волоске. И всё из-за того, что они не проследили за тем «гулякой» из переулка. С другой стороны — им никто не приказывал следить за кем-либо, а только сопроводить доверенного слугу хозяина до места, но в сам переулок не входить. Если потребуется их помощь, доверенное лицо хозяина подаст сигнал, а не потребуется — они должны были сопроводить его обратно. Они сделали в точности, как им сказали. Только когда они услышали слова загулявшего горожанина, до них дошло, что в переулке что-то неладно. Увидев трупы, они сделали самый простой для себя вывод: противники убили друг друга. О чём и доложили Лорду. Именно тогда они испытали на себе его ярость, но хуже всего оказалось то, что тот взбесился не из-за смерти своего наёмника, а из-за бумаги, о которой они даже понятия не имели.

    — Если они убили друг друга, то где тубус?! Где он?! Где запечатанный деревянный ящичек?! Он должен был быть там! Крысы кладбищенские! Висельники!

    В эту ночь их жизни спасли только уверения, что они хорошо запомнили того «пьяницу» и при встрече смогут его опознать.

    В то время когда Рваное Ухо шёл с докладом к хозяину, сам Лорд сидел в таверне «Голова быка» со стаканом вина и ждал вестей от своих людей. Он не был лордом в полном смысле этого слова, хотя и являлся представителем известного дворянского рода во Франции, правда, сильно обедневшего и потерявшего своё прежнее влияние. Но он не мог ни назвать своего настоящего имени, ни заявить о своём дворянстве после того, как в пятнадцать лет, в ссоре, заколол ровесника, своего двоюродного брата. Если он о чём-то и сожалел, то только о том, что сделал это при свидетелях.

    Будучи с детства болезненным ребёнком и постоянно проигрывая схватки ровесникам, он так и не стал хорошим воином. Даже сейчас, на исходе четвёртого десятка, с его богатым жизненным опытом в убийстве ближнего, он не рискнул бы встать с мечом в руке против серьёзного противника, зато во владении кинжалом и арбалетом ему было мало равных. Удар ножом в спину и яд в бокале стали излюбленными методами его работы, которая заключалась в шпионаже и убийствах. В нём не было ни чести, ни совести, зато всё это в избытке заменяло ему циничное отношение как к чужой жизни, так и к чувствам. Он с большим удовольствием играл человеческими чувствами. Хорошее знание психологии, хотя он и понятия не имел о таком слове, давало ему власть над людьми, которой он упивался, считая себя вершителем судеб. Это было бы его единственной слабостью, если бы не случавшиеся время от времени приступы неожиданного неуправляемого гнева. Именно во время одного из таких приступов он лишил жизни своего двоюродного брата. Они случались очень редко и были особенно страшны своей непредсказуемостью для человека его «профессии».

    Во время скитаний он перепробовал многое. Довелось ему быть учеником аптекаря в Париже, где он приобрёл начальные знания о сонных зельях и ядах, и подручным палача, и даже главарём небольшой банды, но Лорд понял, чего он хочет, только после двух лет службы камердинером у одного французского епископа. Именно на этом поприще он отточил умение влезать людям в душу, выпытывая их тайны, а затем манипулировать ими. К тридцати пяти годам за ним тянулся кровавый список убитых, а также обесчещенных и преданных им людей. Его искали не только ближайшие родственники убитых, но и несколько десятков дворян, желавших увидеть кровь клятвопреступника и предателя на своём клинке. Спустя время он получил известность как хладнокровный шпион и умелый убийца, который за деньги готов достать хоть дьявола из ада. Росло мастерство, росли и доходы — теперь у него было столько денег, что он мог прожить безбедно не одну, а целых две жизни. Изредка ему приходили в голову подобные мысли, но недолго там задерживались, так как Лорд прекрасно сознавал, что такая жизнь для него равносильна самоубийству. Однако постоянно метаться, меняя места жительства, уходя от наёмных убийц, пущенных по его следам, становилось всё сложнее и утомительнее. Раны и годы всё чаще напоминали ему, что со временем придётся остепениться. Неизвестно, как бы сложилась его жизнь дальше, если бы на него не вышла группа людей с такой заманчивой наградой за работу, от которой наёмный убийца не смог отказаться. Ему предложили герцогскую корону, что означало власть над людьми. А ведь именно она была и оставалась по сей день его главной страстью, смыслом его жизни.

    «Править людьми! Вот мой удел! Даже если обещанный мне герцогский трон будет не из красного дерева, а из кучи трупов! Пусть воняют, зато мягко сидеть! Я буду повелевать этими пустоголовыми марионетками, дёргая за ниточки, которые они называют чувствами! Хм… Что-то я сегодня излишне возбуждён. Не стоит слишком сильно горячить своё воображение, это сгущает кровь, что может вредно отразиться на желудке и мужской способности. А ведь восхитительная еда и роскошные женщины прекрасная приправа к власти, они придают ей ещё более изысканный вкус! Поэтому мне лучше сосредоточиться на деле. Я с таким трудом нашёл виконта… Навёл барона на него… Ад и дьяволы! Как так получилось?! Как эти тупоголовые ублюдки могли упустить человека?! Впрочем, я сам виноват. Выбрал отборных глупцов, у которых столько ума, сколько в их дубинках. Проклятие! Ладно, попробуем понять: кто он? Из Хранителей? Или посторонний человек? Но куда тогда делись деньги и бумага?! Эти висельники заявляют, что вбежали в переулок сразу же, как оттуда вышел пьяный горожанин. Ни денег, ни тубуса они так и не нашли, хотя обшарили всё вокруг. Даже если принять, что тубус они пропустили, не обратили на него внимания, то как быть с деньгами? Их забрал пьяный? Значит, он же прихватил тубус. Тогда… тогда он не просто горожанин, а человек Хранителей. Но как он мог там оказаться?! Как?! Мне нужен этот человек, виновен он в этом или нет! Нужен! Иначе я так и не найду концов этой запутанной истории! Если ещё и Меченый допустит ошибку… Только попробуйте, паршивые псы, упустить ещё раз — дьявол в аду рога себе обломает от зависти, когда увидит, что я с вами сделаю!»


    Мы уже успели отмахать по дороге не менее пяти километров, когда нас стала нагонять группа вооружённых людей. Погоня? Очень даже похоже. Можно было, конечно, решить, что это скачут воины из дружины какого-нибудь местного барона, но они не имели на одежде ни гербов, ни цветов своего господина.

    — Стой! — закричали сзади, и никаких сомнений у меня не осталось.

    Я пришпорил лошадь. Сколько времени могли выдержать кони бешеную скачку, я не знал, так как не имел подобного опыта. Мне оставалось только крепче держаться в седле и молить Бога, чтобы тот помог оторваться от преследователей.

    Джеффри пошарил в суме и резко выбросил руку назад жестом сеятеля.

    «Чеснок!»[1] — догадался я.

    Самое что ни есть отменное средство против конницы с каких-то там времён! Я слышал о нём от своих приятелей-историков, но никогда не видел. Чтобы убедиться в его действенности, я обернулся, что совпало с взрывом криков, проклятий и ржания, раздавшимся у нас за спиной. На дороге билась покалеченная лошадь, в трёх метрах от неё, на обочине, лежало ничком тело её хозяина. Другой конь пытался встать на ноги, что нельзя было сказать о человеке, оставшемся неподвижно лежать на земле. Я ещё не успел полностью осознать увиденное, как Джеффри, придержав лошадь, выхватил из ножен меч и закричал:

    — Загоним грязных хорьков в ту нору, откуда они выползли на свет божий! Томас! Хью! Бей! Руби врага!

    Развернув лошадь, он ринулся на преследователей. Почти автоматически я повторил его действия, правда, без воинственных криков и, скажу честно, без особого вдохновения. Спустя миг к нам присоединился Хью, который, в отличие от нас, размахивал не мечом, а топором.

    Наша атака в какой-то мере явилась неожиданной для преследователей, что привело их к необдуманным и поспешным действиям.

    Один из них послал коня в объезд рассыпанных рукой Джеффри маленьких «ежей», но его маневр закончился неудачей — его конь встал на дыбы, дико заржав от боли. Судя по всему, несколько железных рогулек отлетели дальше других собратьев и упали в густую траву, где конь наступил на них. Бандит попытался удержаться в седле, но налетевший на него Хью не дал ему этого сделать, разрубив плечо.

    Дикий вопль раненого на какую-то долю секунды отвлёк одного из головорезов, тем самым дав возможность Джеффри прорубить его защиту. Ярость, всплывшая изнутри, привычно затянула кровавой пеленой глаза. Нет пыли. Нет дороги. Нет травы и солнца. Нет парня из будущего. Есть только меч, взметнувшийся над головой, да враг, которого надо убить. Отразив чужой меч, я сам нанёс удар, за ним другой…

    Вынырнув из ярости, словно из тёмного омута, я вдруг увидел полные смертельного страха глаза врага на залитом кровью лице. Вот он покачнулся в седле и ткнулся головой в лошадиную гриву. Я растерянно огляделся. Чуть в отдалении телохранитель вытирал окровавленный клинок о гриву своей лошади. Хью, соскочив на землю, добивал раненого наёмника, которого ссадил с седла. Джеффри последовал его примеру и убил ударом в шею всё ещё лежавшего в беспамятстве головореза. Он уже собрался подойти к следующему, когда я закричал:

    — Остановись! Этот мне нужен живым!

    Оруженосец понимающе кивнул и сказал Хью:

    — Свяжи его, а затем поставь на ноги! — после чего начал обирать мертвеца.

    — Прекрати, Джеффри! У нас мало времени!

    Он удивлённо посмотрел на меня. На его лице читалось:

    «Дело сделано. Куда торопиться?»

    — Непонятно?! Пока на дороге никого нет, подберём троих, схожих телосложением с нами, переоденем в наши куртки и изуродуем им лица. Но сделать это надо аккуратно — будто раны получены в бою. И кинем их недалеко от обочины. Хью, ты у нас самый неприметный — переоденешься в одежду одного из этих типов и когда мы доедем до ближайшего городка, поведёшь наших коней и двух трофейных на продажу. А затем, обмывая сделку в местном кабаке, постарайся «проговориться», что это добыча с ограбления на дороге.

    Если Джеффри на мои слова отреагировал спокойно, то у Хью, ничего не знавшего о событиях прошедшей ночи, глаза на лоб полезли. Правда, удивляться ему долго не пришлось. Получив тычок локтем в бок и услышав слова телохранителя: «Выполняй приказ!» — Хью коротко поклонился мне и чётко отрапортовал:

    — Всё будет выполнено в точности, мой господин!

    Потрудились мы на славу и успешно всё сделали. Больше всего времени ушло на сбор чеснока. Затем забрали единственного оставшегося в живых преследователя и трофейных коней, съехали с дороги и углубились в дубовую рощу.


    Меченый был главарём банды уже четыре года. Это большой срок для человека, сделавшего своим ремеслом убийства и насилие. Сильный и жестокий, он был одним из тех людей, которые не только хорошо владели оружием и умели заставить себе повиноваться, но и могли мыслить, реально прикидывая шансы в той или иной ситуации. Именно поэтому, когда он очнулся и увидел разожжённый костёр, а себя в нижнем белье, то тут же понял, что удача отвернулась от него. Бандит не питал иллюзий в отношении своей судьбы, поэтому сразу сделал для себя выбор — быстрая смерть.

    Увидев, что пленник пришёл в себя, я задал традиционный вопрос, который хоть раз, но всегда задавали в боевиках, будь то книга или фильм:

    — Будем говорить или молчать?

    Открывший было рот Меченый в последний момент вдруг заколебался: «А вдруг… пронесёт? Ведь Лорд говорил, что это может быть простой горожанин…» — но уже в следующую секунду в его плечо вонзился кинжал.

    — А-а-а!!!

    Джеффри, словно не слыша дикого вопля, повернул кинжал в ране и сказал Хью:

    — Принеси пару угольков, прижжём рану этому молчуну! Очень хорошее средство для…

    — А-а-а!!! Не надо огня! Что вы хотите от меня узнать?!

    — Кто тебя послал? С какой целью? — начал я допрос.

    — Я должен был захватить тебя…

    Джеффри ударил пленника в лицо кулаком:

    — Вонючий хорёк, ты не сказал: «сэр»! Ты меня понял, висельник?!

    Тот слизал с разбитых губ кровь и осторожно произнёс:

    — Сэр, я всё скажу, но обещайте мне быструю смерть…

    — Хорошо! Но только одно слово лжи, и…

    — Только правду, сэр! Одну лишь правду! Я должен был захватить вас и узнать, кто вы и куда едете, а также разузнать все подробности вашей ночной прогулки. Затем забрать тубус, если таковой у вас окажется.

    — Забрать тубус, говоришь? После чего мы разъезжаемся в разные стороны. Так?

    На мой прямой вопрос главарь бандитов не ответил, очевидно, посчитав, что и так всё ясно, за что тут же получил новый удар в лицо.

    — Отвечай господину или я зажарю тебя на огне, как свинью!

    — Мы должны были убить вас, сэр. Всех убить. Сэр.

    — Кому ты должен был доставить тубус? Кстати, ты знаешь, что в нём?

    — Нет. Не знаю. Заказчик мне не говорил. Сказал, что повесит меня на моих кишках, если я вздумаю его открыть. Я работаю на этого человека второй раз, но знаю о нём столько же, сколько знал при первой встрече. Его кличка Лорд, но дворянин он или нет, не знаю. Он дьявольски хладнокровен, чертовски умён и осторожен, к тому же, так говорят, ему нет равных в обращении с кинжалом. А ещё говорят, что он улыбается только тогда, когда пытает или убивает человека.

    М-да. Ничего себе характеристика. Такой ушлый тип может и не поверить, что наёмники прикарманили золотишко и смылись. Блин! И зачем я забрал этот тубус? Ведь если такие люди, как этот Лорд, охотятся за ним, то дело намного хуже, чем мне сначала казалось.

    — Как выглядит Лорд?

    После того как Меченый подробно описал его внешность, Джеффри не только выполнил данное мною обещание, но даже более того — дал наёмнику помолиться перед смертью.


    К полудню мы достигли городка, и Хью отправился выполнять мой план. Он должен был покинуть городок рано утром, ехать к аббатству в одиночку, а потом ждать нас на дороге неподалёку от него. Мы же с телохранителем направились в объезд, чтобы затем опять вернуться на ту же дорогу. Таким образом я думал ещё больше замести следы. Правда, у меня уже несколько раз мелькала мысль, что я занимаюсь ерундой, путая действительность с детективными и приключенческими романами.

    Покружив по зарослям и перелескам, мы выехали на какой-то просёлок. Он был пуст, если не считать всадника, неспешно едущего метрах в пятидесяти впереди нас. Переглянувшись, мы, не говоря ни слова, пришпорили коней. Я хотел просто узнать у него, где можно найти место, чтобы отдохнуть и перекусить. Всадник оглянулся на стук копыт и вдруг пустил лошадь галопом. Хотя ничего удивительного — грабителей повсюду хватало. Но всё равно что-то в этом бегстве было неправильное.

    Странно. Рванул так, словно нас узнал. Но как такое может быть?

    Впрочем, погоня затянулась ненадолго, так как под всадником оказалась уставшая лошадь. Проскакав с километр, она замедлила бег, несмотря на все старания наездника. Плащ, наброшенный на плечи, скрывал его фигуру, но стоило нам сократить расстояние до десятка метров, как я понял, что это женщина. Когда она оглянулась, я с трудом подавил радостный вопль. Через несколько мгновений мы уже скакали бок о бок. Я злорадно усмехнулся, на что она ответила оскалом попавшей в капкан волчицы. В следующий миг в её руке оказался кинжал, но я тут же выхватил меч. Некоторое время мы смотрели в глаза друг другу, затем она резким движением вернула кинжал в ножны. Я ухмыльнулся и проделал то же самое с мечом.

    — Ты не меняешься, подруга. Вместо того чтобы сказать: «Здравствуй, милый», — сразу за кинжал хватаешься.

    Она ничего не ответила. Зато догнавший нас Джеффри бросил на меня взгляд, полный любопытства.

    — Да, Джеффри, да. Это та грабительница. Именно она этой ночью решила со своими подельниками избавить меня от забот о кошельке и жизни.

    Лицо телохранителя осветила злорадная улыбка:

    — Господин, а ведь грех такой не попользоваться, перед тем как перерезать ей горло.

    — Отличная мысль. А то мы всё едем и едем, а развлечений никаких. Сейчас остановимся на привал и… — я сделал паузу, наслаждаясь резко побледневшим лицом бандитки. — Хороша девочка, правда, Джеффри?

    — Хороша, господин. Всё при ней. Будешь ласкова с нами, девка, зарежу тебя быстро, если же нет, умирать будешь очень долго. И очень мучительно.

    Я знал, что она, как и мой телохранитель, приняла мои слова за чистую монету, хотя на самом деле я просто играл роль средневекового злодея. Это была своего рода «благодарность» за покушение на меня ночью. Прощать подлое нападение я не собирался, требовалось наказать её, но вот каким способом, пока ещё не знал. Изнасиловать, а затем убить… Нет, это не моё.

    Понервничай, понервничай, тварь. Так что мне с ней делать? Сдать властям? Хм!

    Телохранитель, перехватив поводья, остановил лошадь грабительницы и стащил девушку на землю.

    — Джеффри, обыщи её.

    Тот тут же принялся за обыск, при этом как можно тщательнее шарил по бёдрам и груди. Помимо кинжала на поясе, у неё нашлись два коротких ножа, спрятанных в голенищах сапог. Затем телохранитель протянул мне кошелёк:

    — А девка-то богатая, господин.

    Я взвесил его в руке, перед тем как убрать в суму, — он был битком набит серебряными и золотыми монетами.

    Вот же, сука! Сколько она людей на тот свет отправила?!

    Видимо, подобным вопросом озадачился и мой телохранитель, что следовало из его слов:

    — Сколько же ты людей невинных загубила, чёрная твоя душа?

    — А ты что, чистенький перед своей совестью?! Твои руки по локоть в крови, ублюдок! Ты всю свою жизнь жёг, насиловал и убивал! Такие же, как ты, грязные наёмники, пришли в нашу деревню! Что потом осталось после вас?! Что, я спрашиваю?! Обгоревшие брёвна домов да трупы! Свою мать я потом нашла убитой. Она лежала за домом голая, с раздвинутыми ногами! Хоть бы просто надругались, так ещё и убили! За что?! Что она сделала?!

    Резкий удар по щеке остановил её выкрики, становившиеся всё истошнее и визгливее. Я так до конца и не понял, то ли она таким образом себя взвинчивала, то ли это была правда.

    — Хватить кричать, дура. Жизнь такая, — без особой злобы пробурчал Джеффри, после того как влепил ей оплеуху. — Не ты — так тебя.

    — Вот и у меня… жизнь такая, — тихо всхлипывая, сказала девушка. — Отец, когда приехал — он охранником время от времени нанимался в купеческие обозы, — увидел, что случилось, долго на человека не был похож. Потом мы перебрались в город. Вскоре отец спился и умер, а мне куда деваться? За гроши лезть в постель к тем, кто отнял у меня всё?! Вот ты зачем тогда за мной попёрся? Любовью неземной воспылал к Красотке Сью? Ага, как же! Всем вам только одно надо, кабаны грязные!

    Злость, снова нахлынувшая на меня после этих слов, так же быстро схлынула. Выяснить, говорит ли она нам правду, было невозможно. Не пытать же её! Даже мелькнула мысль: «А может, отпустить?» — но тут же исчезла, слишком уж много крови было на её руках, судя по толстому кошельку.

    — Ладно, поехали дальше, — сказал я. — Садись на свою лошадь.

    Дорога взбиралась на холм. С его вершины я увидел деревню, а также старика в рясе, ехавшего навстречу верхом на муле. Он вовсю нахлёстывал своё животное и что-то громко говорил. Наконец я смог разобрать его возгласы:

    — Не попусти Господи надругательства над невинностью! Не допусти Отец наш небесный свершения столь тяжкого греха!

    Некоторое время он нас не замечал и увидел, когда мы были уже совсем близко. Старый священник остановил мула, несколько мгновений изучал нас, а затем спросил:

    — Вы друзья сэра Юстаса?

    — Нет, — коротко ответил я.

    — Но едете к нему?

    — Мы просто едем, а не к кому-то.

    — Отец, что случилось? — поинтересовался телохранитель.

    — Вы дворяне?

    Джеффри посмотрел на меня, не зная, стоит ли ему представлять меня по всем правилам или нет.

    — Солдаты мы. Наёмники, — ответил я сам на вопрос священника.

    Незачем нам светиться, когда за плечами враг.

    После моих слов на простом лице священника как-то по-детски проступили горечь и обида, словно я его обманул, а вот сейчас неожиданно правда вышла наружу. Мне даже показалось, что ещё немного и он заплачет.

    — Вы хоть добрые люди? Или молитесь на золото, а вместо сердца у вас камень?

    — Да скажите, наконец, что случилось, а там будем решать, камень у нас или что-то другое!

    Моя вспышка не только не испугала священника, а даже в какой-то мере обрадовала. Похоже, ему смертельно хотелось не только поделиться с кем-нибудь тяжким грузом, лежащим у него на сердце, но и переложить ответственность на чьи-либо плечи, чтобы потом можно было сказать: «Я сделал всё что мог!»

    Так оно и получилось. Мы узнали, что эту местность называют Шеппердом, и уже около века она принадлежит семейству Фоггов. Всё было относительно спокойно во владениях до тех пор, пока не умер сэр Уолтер де Фогг, отец Юстаса.

    — Года три сэра Юстаса здесь не было, а с полгода назад он вернулся. Он рассказывал отцу, я присутствовал при этом разговоре, что всё это время служил при дворе короля. Не знаю, правда это или нет, но он вернулся домой совсем другим человеком: грубым, своевольным, потакающим своим низменным инстинктам. Не давал проходу ни девушкам, ни женщинам. Когда был жив его отец, сэр Юстас ещё как-то сдерживал себя, а теперь его дом стал настоящим обиталищем порока. Всякая женщина, переступившая его порог, покидает его опозоренной.

    — Он что, их насилует? — напрямую спросил я.

    Священник помялся, а потом нехотя сказал:

    — Это труднообъяснимо, но в этом испорченном молодом человеке есть какая-то сила, которая притягивает к нему женщин и подчиняет его воле. К тому же он красив и боек на язык. Их род старинный, всегда пользовался уважением, и вот такая напасть.

    Священник начал горестно вздыхать и качать головой. Мы терпеливо ждали, пока он соизволит вспомнить о нас и продолжит свой рассказ. Наконец это произошло.

    — Его льстивый язык, изворотливый ум и деньги сэра Уолтера последние полгода помогали ему избегать расплаты за мерзкие деяния. К тому же соседи боялись заходить слишком далеко в попытках пресечь его распутство, так как сэр Юстас беспрестанно хвастался своими связями при королевском дворе. Три недели тому назад сэр Уолтер умер. Его благородное сердце не выдержало того позора, который принёс их роду его сын. И вот сегодня его, ненасытного и отвратительного в своих плотских желаниях, я встретил вместе со златокудрой красавицей Эдит, дочерью сэра Джона Милдреда из Шэлфорда. Они ехали по направлению к его поместью, в это гнездо похоти и разврата. Сэр Джон уже в довольно пожилом возрасте, к тому же у него плохо сгибается правая рука после одного сражения с шотландцами, но у него здесь много родственников и добрых соседей, которые по первому его слову придут на помощь. Боюсь, что земли нашего мирного и тихого уголка, всегда чуждавшегося насилия, может оросить кровь сыновей нескольких благородных семейств. Надо остановить насилие, пока не пролилась кровь!

    — И как вы это предлагаете сделать? — насмешливо спросил Джеффри. — Судя по вашему виду, отец, ваши проповеди не увенчались успехом.

    — Не знаю. Я простой сельский священник и всего лишь хочу, чтобы не пролилась ничья кровь!

    — У него много людей?

    Священник недоумённо посмотрел на меня:

    — О чём ты говоришь, сын мой?

    — Слуги, воины, телохранители, — объяснил ему Джеффри. — Кто находится рядом с сэром Юстасом?

    — Трое телохранителей, которых сэр Юстас поставил охранять его покой. Он завёл их с тех пор…

    — Это воины или крестьяне с дубьём?

    — У них есть мечи и кольчуги. Их привёз с собой сэр Юстас, когда вернулся в родное поместье.

    Что за день такой? Если хорошо подумать: мне это надо? Влезть в чужую разборку, после того как и сам по самые уши влип… хрен знает во что! Не! Не моё это дело!

    Я посмотрел на Джеффри и увидел взгляд старого воина, как бы говоривший:

    «Томас Фовершэм, наследник благородного рыцаря Джона Фовершэма! Кому как не тебе, истинному сыну своего родителя, защищать честь невинных дев?»

    Почему я так перевёл для себя взгляд телохранителя. Может, во мне на секунду проснулось сознание Томаса? Не знаю. Но то, что я сказал, было своеобразной данью рыцарскому кодексу:

    — Хорошо. Мы поедем к вашему Юстасу. Посмотрим на месте, что собой представляет этот сексуальный маньяк.

    — Как вы сказали, господин?

    — Это такое научное выражение для любителей похоти.

    — Вы учились в университете, господин?

    — Какая разница? Поехали.

    — Господа, дайте мне слово, что, перед тем как предстанете перед бароном, вы дадите мне первому поговорить с ним. Может, всё же слово Божье смягчит его ожесточившееся сердце.

    — Вы сами-то верите в это? — криво усмехнулся телохранитель.

    — Не верю, но я должен хотя бы попытаться!

    — Тогда не медлите, священник! Ваш сэр в своём поместье сейчас точно время не теряет!

    Священник, больше не говоря ни слова, быстро развернул мула и, подгоняя его, помчался назад. Мы направились за ним. Обогнув по краю пруд, заросший камышом, миновали луг с коровами и въехали в деревню.

    Опасливые взгляды крестьян провожали нас вплоть до поворота дороги. Она вскоре привела к мрачной дубовой аллее, где густые кроны мощных деревьев смыкались над головой. Пока мы ехали, я думал, как в таких случаях должны действовать благородные рыцари, а потом просто спросил совета у Джеффри. Тот высказался коротко и прямо: надо вызвать сэра Юстаса на поединок. Мне такой вариант не очень нравился, даже, скажем так, вообще не нравился. Моя рука уверенно держала рукоять меча, да и мастерство Томаса, заключённое в его теле и сознании, проявлялось всё сильнее, но в то же время я не считал себя бойцом, каким был настоящий Томас Фовершэм.

    Рассчитывать на помощь боевой ярости Томаса было по меньшей мере глупо, так как я не мог вызывать её по своему желанию. Но винить тут было некого, поскольку кашу заварил я сам. А значит, мне самому и расхлёбывать.

    Несколько минут езды по аллее вывели нас на луговину перед большим двухэтажным каменным домом с колоннами у входа. Только мы успели подъехать, как дверь отворилась, и на широком каменном крыльце появились трое мужчин — вероятно, это и были телохранители. Широкие плечи, наглый и самодовольный взгляд, меч у пояса — охамевшие холопы, подлые деяния которых прикрывает их господин, если только сам их и не поощряет. Подобные привыкли всё брать силой и верили только в неё. Выстроившись в ряд перед дверью, они стали нагло рассматривать нас с головы до ног. Больше всего внимания досталось личику и фигурке Красотки Сью. Священник слез с мула и топтался возле крыльца, никак не решаясь на него ступить.

    — Эй! — крикнул я. — Не стойте столбами! Позовите вашего хозяина!

    — Не велено никого пускать! Так что езжайте откуда приехали! — зло отозвался стоявший посредине детина в кольчуге-безрукавке, демонстративно опустив руку на рукоять меча. — Впрочем, свою бабу можете оставить нам!

    — А как же законы гостеприимства? — насмешливо спросил я. — Полагается напоить и накормить усталых путников.

    — Не дай взять грех на душу, воин! Езжай отсюда! — теперь высказался крайний справа.

    Этот был постарше двух других, да и доспех его был куда скромнее — кожаная куртка из вываренной бычьей кожи с нашитым на груди десятком металлических блях. Лицо пьяницы. Нездоровый, красный с синим, оттенок щёк и носа прямо указывал на его порочную склонность.

    Не успел я снова открыть рот, как высказался третий:

    — Вы что, не видите? Он ведь просит, чтобы ему отрезали его длинный язык.

    И тут я сделал то, чего от меня никак не ожидали. Вонзив шпоры в бока коня, я одновременно выхватил меч. В тот момент, когда копыта моего коня звонко цокнули о камень крыльца, меч поднялся и опустился на голову здоровенного детины, стоявшего по центру. В последнюю секунду он попытался отпрянуть, но было уже поздно. Тело баронского телохранителя ещё только заваливалось, а я уже разворачивал коня. Двое других выхватили мечи и, сбежав с крыльца, попытались исправить положение, но в своей тупой ярости наглые холопы совсем забыли о Джеффри. А это не тот человек, который упустит возможность помахать мечом. Первым ощутил на себе его руку «пьяница». Того хватило только на несколько секунд яростной атаки, затем раздался дикий крик, и он упал на землю с разрубленной головой. Третий слуга, бежавший на меня, услышав крик, обернулся. Увидел, что остался один, и его воинственность разом испарилась. Его растерянность дала нам время для манёвра. Я соскочил с коня и пошёл на него, а Джеффри, пришпорив лошадь, в два скачка оказался за спиной у холопа. Последний телохранитель сэра Юстаса понял всё правильно. Упав на колени, он склонил голову и протянул мне свой меч, рукоятью вперёд. Я обошёл его и двинулся к крыльцу, возле которого застыл бледный как мел священник.

    Не успел я подняться по ступеням, как сзади раздался свист клинка и крик, почти сразу оборвавшийся. Я обошёл лежащее в луже крови тело и только приблизился к большой дубовой двери, как услышал за своей спиной шаги. Резко развернулся, поднимая меч. В то же мгновение в сторону метнулся священник. Прижавшись спиной к одной из колонн, он замер, не сводя испуганных глаз с окровавленного лезвия. Я укоризненно покачал головой, словно родитель расшалившегося ребёнка, опустил меч и шагнул за порог.

    Передо мной лежал плохо освещённый длинный коридор с двумя рядами дверей. Немного выждал, дав глазам привыкнуть к полумраку, и двинулся вперёд. И тут же услышал грубую мужскую ругань, за которой последовал полный страха женский крик. Священник попытался меня обогнать, но в последнюю секунду мне удалось схватить его за широкий рукав рясы и удержать на месте. Одна из дверей распахнулась, и оттуда вышел мужчина, таща за руку вырывающуюся и истошно кричащую девушку. Хозяин поместья и его пленница были так заняты борьбой друг с другом, что никто из них не обратил на нас внимания. Я оценил ситуацию и начал действовать. На поясе хозяина поместья был только кинжал, поэтому я вложил меч в ножны и быстро двинулся к нему. Сэр Юстас услышал мои шаги, резко развернулся и замер в изумлении. Замерла и девушка, не зная, чего ожидать от незнакомца.

    — Кто ты такой, дьявол тебя побери?!

    Ответом на вопрос стал удар в челюсть. Сэр Юстас рухнул как подкошенный, утянув на пол свою пленницу. От входной двери донёсся голос Джеффри:

    — Хороший удар!

    Девушка со страхом и недоверием смотрела на меня. Я наклонился и протянул ей руку:

    — Леди, позвольте помочь вам подняться.

    Не успела она встать на ноги, как задала вопрос:

    — Кто вы?

    — Хм! Мы тут мимо проезжали, — я посмотрел на подошедшего священника. — Правда, отец?

    — Э-э… Да. Правда. Они мимо ехали.

    Хозяин поместья наконец зашевелился на полу. Девушка вздрогнула, и её взгляд снова стал испуганным.

    — Он… Он сейчас очнётся.

    — И что?

    — Его люди. Они настоящие разбойники. Они…

    — Не волнуйтесь, леди, — вновь раздался за моей спиной голос Джеффри. — Они сейчас представляют интерес только для ворон. Как корм.

    Я повернулся к нему. Он стоял, слегка придерживая за рукав Красотку Сью. Увидев мой взгляд, хитро улыбнулся. Я снова повернулся к девушке:

    — Вот видите. Всё плохое уже позади, так что перестаньте хмурить бровки и…

    Тут меня перебил громкий стон хозяина поместья.

    …А вскоре мы все сидели в обеденном зале за большим дубовым столом. На стенах вперемешку с оружием висели оленьи и кабаньи головы. В громадном камине, забранном чугунной кованой решёткой, весело потрескивали дрова. Мы с Джеффри со здоровым аппетитом отдавали должное жареному мясу и сладкому испанскому вину, принесённому испуганной кухаркой. Барон был явно не в духе, да и какое настроение может быть у человека, руки которого связаны и заведены за спинку массивного стула? К тому же его ангельскую внешность портил синяк, быстро наливавшийся под левым глазом, засохшая кровь под носом и разбитые губы. В этих украшениях барон был виноват исключительно сам. Не успел он утвердиться на ногах, как попытался схватиться за кинжал, за что и поплатился.

    Красотка Сью по большей части хмуро изучала поверхность стола, а в промежутках потягивала вино из кубка. Виновница переполоха, леди Эдит Милдред из Шэлфорда, выпившая пару кубков и приступившая к третьему, похоже, окончательно пришла в себя. Это нетрудно было понять по её любопытным взглядам, которыми она буквально обшаривала нас. Священник, отказавшийся от вина наотрез, почему-то решил, что наступило благоприятное время для проповеди о грехах человеческих. Барон сначала пытался ругаться, но после того, как я показал ему кулак, только злобно скалился. В поместье де Фогга, если не считать его покойных телохранителей, было четверо слуг, вместе с кухаркой, которая прислуживала нам за столом. Одного слугу я поставил стоять на страже, а двое других были отправлены закапывать трупы наёмников.

    Не успел я утолить голод, как леди Эдит допила третий кубок и стала строить мне глазки, время от времени томно вздыхая. Теперь мне стало понятно, как эта ветреная девица оказалась здесь.

    Ну, ты и шустрая деваха! Не успела в себя прийти, а уже… А впрочем, бог с тобой!

    Вытерев жирные пальцы о ломоть хлеба, я налил себе вина и сделал несколько глотков. Затем посмотрел на барона:

    — Сэр, вы ничего не желаете сказать в своё оправдание?

    — Сначала скажи, кто ты, наёмник?! Ведь простолюдин, напавший на дворянина, подлежит мучительной смерти на лобном месте! Тебя будут пытать, четвертовать!

    — Да, я наёмник, но не простолюдин, поэтому прекрати свои пустые угрозы. А теперь я хочу задать тебе вопрос. Как ты считаешь, знаток законов, что делают с дворянином, посягнувшим на честь благородной леди?

    — Ты, гнусный пёс, ворвался в моё поместье и убил моих людей! За это ты ответишь головой! Я приложу все силы, чтобы ты кончил свою грязную, никчёмную жизнь…

    — Вы так и не ответили на мой вопрос…

    Сэр Юстас ещё некоторое время пытался взять меня на горло, но уверенности в его голосе с каждой секундой становилось всё меньше и меньше. Он прекрасно знал, что за похищение и насилие над благородной девицей ему грозит топор палача.

    Я смотрел на его красивую внешность, которая вкупе с атлетически развитой фигурой оказывала на женщин такое же влияние, как гипнотизирующий взгляд удава на кролика, и думал:

    «Куда, интересно, Господь Бог смотрел, когда давал этой грязной развратной душонке ангельскую внешность?»

    — Так я всё ещё надеюсь услышать ответ на свой вопрос, барон!

    — Это ещё надо доказать! — буркнул хозяин поместья.

    — Мы были этому свидетелями, да и священник подтвердит. Вы думаете, этих свидетельств суду будет мало? Да вас дважды, а то и трижды приговорят к смерти!

    — Будьте вы все прокляты!

    — Ваш грех, сэр Юстас, настолько очевиден всем и каждому, что если вы сейчас не остановитесь, то ваша душа может навеки…

    — А что, святой отец? — перебил патетическую речь священника Джеффри. — Может, женить его? Остепенится, человеком станет.

    Священник укоризненно посмотрел на моего телохранителя:

    — Сначала он должен осознать свой порок и заклеймить его в своей душе, затем каяться и истово молиться, чтобы Господь Бог ниспослал ему своё прощение. И если такое произойдёт… Гм! Тогда можно и женить на приличной девице…

    — Вы глупцы! — завопил сэр Юстас. — Я пока не собираюсь ни на ком жениться!

    Только я открыл рот для достойного ответа, как в зал с криком вбежал молодой парень, слуга сэра Юстаса, стоявший на страже:

    — Сюда скачут какие-то люди!

    Я поднялся из-за стола, следом за мной вскочил на ноги Джеффри.

    Глава 6
    Аббатство

    — Ричард, всё хотел тебя спросить…

    — Говори, Конрад.

    — Меня, так же как и любого другого человека, мучают сомнения.

    — Сомнения подтачивают веру, и может случиться так, что ты останешься безоружным перед лицом врага. Говори.

    — Я хотел бы знать, почему нам нельзя просто нести свет Божий людям, как делают другие ордена?

    — Помнишь историю катаров, или хороших людей, как они себя называли?

    — Да. Тогда мы, то есть, я хотел сказать, орден тамплиеров, поддержали их начинания. Правда, тайно.

    — Где они теперь, эти катары? И чем закончил сам орден тамплиеров, который дал жизнь нашему обществу? Всех их облыжно обвинили в ереси, предали пыткам, а затем отправили на костёр! И лишь то, что в своё время нашлось среди них несколько десятков трезвомыслящих людей, которые смогли правильно оценить происходящее и объединиться, дало не только жизнь новому обществу, но и возможность продолжать борьбу. Они уже тогда поняли, что Добро может укорениться на земле, только пройдя через очищение Злом. В этом горниле закалится, очистится и воссияет во славу Божью наша вера! Но бороться со Злом открытой рукой невозможно, Добро должно быть в латной перчатке! Мы не имеем права повторять ошибки прошлого, именно поэтому на жестокость отвечаем жестокостью, коварством — на коварство, ударом — на удар. Нести на конце копья свет Божий! Именно поэтому так звучит наш девиз!

    — Я знаю всё это, аббат. Но ты не разрешил всех моих сомнений, поэтому задам тебе ещё вопрос: почему мы проиграли войну за Гроб Господень? Ведь мы воевали за истинную веру, несли свет животворящего креста людям! Почему Бог не поддержал нас в нашем начинании?

    — Да потому, что это только мы несли веру — тамплиеры, госпитальеры, воины и священники! А где в это время были все остальные? Где были все эти короли с их армиями, их вассалы, знать, аббатства, купцы и ростовщики? Почему они жирели дома за нашими спинами, вместо того чтобы стоять с нами на поле битвы плечом к плечу?! Все они, имеющие как власть, так и богатства, почему они не помогли нам?! Воинами, оружием, деньгами! Это они оказались неугодными Богу, а не наша вера! — аббат замолчал, подбирая слова, которые достигли бы как ума, так и сердца Конрада. — Я думаю, что именно тогда у основателей нашего общества стали появляться мысли об ордене, который объединит все страны под единой властью. И ты, и я, мы все, делаем одно большое дело, пытаемся объединить под нашими знамёнами рыцарей всей Европы и превратить их в несокрушимую силу, которая сметёт с лица земли всех неверных и превратит наш мир в Царство Божье!

    — А если Бог не примет наших жертв и усилий? Если окажется, что мы неверно понимали цель или шли не той дорогой?

    — Тогда скажи мне, Конрад: наша мать-церковь сейчас идёт нужной дорогой? Как тебе нравятся её методы искоренения ереси?

    — Не нравятся. Именно потому, что наши действия схожи, у меня возникают сомнения в них. Ведь шпионы, пытки и костры, используемые для вылавливания и уничтожения еретиков, мало чем отличаются от наших средств достижения цели.

    — В этом мире ничтожно мало правды и справедливости, именно поэтому мы вынуждены так действовать. Проливаем кровь наших недругов, среди сильных мира сего ищем единомышленников, собираем земные сокровища, но при этом знаем, что не ради наших прихотей мы губим наши души, а во имя благой цели! Если меч не закалить, что с ним произойдёт, Конрад, в первом же бою?

    — Он сломается.

    — Вот именно! Ни ты, ни я, мы не хотим, чтобы нас сломали в первом же бою! Нам надо отразить удары наших врагов и повергнуть их в прах, чтобы те, кто придёт после нас, могли спокойно строить государство без границ, без лицемерных и лживых епископов, без жестоких и эгоистичных правителей, сидящих на тронах. Да, мы хотим завоевать весь мир, но не для себя, а для того, чтобы донести до всех и каждого истинную веру! После чего мы припадём к ногам Сына Божьего и скажем: возьми его и царствуй нам на радость!

    — А как же мы?! Ведь для нас, творящих Зло даже во имя Добра, будет закрыто Царство Божье!

    — Если я верю, что наше дело правое, Конрад, а оно правое, то я согласен пожертвовать всем. Здоровьем, жизнью… душой. Надо будет — буду пытать, надо будет — буду глотки спящим резать… Знаешь, Конрад, я скажу тебе то, что ещё никому не говорил. И не подумай, это не богохульство и не отречение от веры нашей! Просто я осознаю, что мои прегрешения столь велики, что не отмолить их никакими молитвами и постами, а значит, гореть мне в аду веки вечные! Но не своими помыслами, а только своими деяниями я заслужил столь ужасную кару! Только вера в Царство Божье, которое когда-то наступит на земле, поддерживает меня! Именно поэтому мы будем рвать глотки врагов зубами, когда у нас затупятся ножи! Ты со мной, Конрад?!

    — Да, Ричард. Я с тобой! И всё же… я хотел бы тебя спросить ещё об одном.

    — Спрашивай. Разреши до конца свои сомнения.

    — Разве ты сам не подвержен подобным сомнениям?

    — Я человек, Конрад, а значит, подвержен сомнениям и соблазнам. Но когда они приходят ко мне, я задаю себе вопрос: если не мы, то кто? — Аббат помолчал, придавая тем самым вескость своим словам, затем продолжил: — Этот холодный и лживый мир прогнил насквозь и только в нашей власти, Конрад, построить новый мир, угодный Богу! Но сначала все мы, ты, я и другие, должны построить его в наших душах и научиться защищать его. Ты должен быть сильным, брат!


    Я стоял на каменном крыльце и думал, что, помимо бешеного нрава, мне, похоже, передалась рыцарская честность Томаса Фовершэма, полученная им в наследство от его отца. По-другому никак нельзя было объяснить, зачем я ввязался в это дело. И вот стой теперь здесь и жди новых неприятностей.

    Кто эти шесть вооружённых до зубов воинов, приближающихся к дому? Враги или нет?

    Ответ на мой вопрос был дан могучим рёвом, который исторг из себя скакавший во главе отряда всадник:

    — Где леди Эдит?! Если невинной девице было причинено хоть малейшее насилие, я спалю это змеиное гнездо! Живо отвечайте, если хотите жить!

    С облегчением выдохнув, я крикнул в ответ:

    — Не волнуйтесь, сэр! С ней всё хорошо! — Затем повернулся к телохранителю: — Джеффри, живо приведи сюда леди Эдит!

    Всадники остановились, но руки с рукоятей мечей так и не убрали, да и глаза их по-прежнему смотрели жёстко и настороженно. Судя по усам и бородам с проседью, по их кольчугам, тронутым ржавчиной, потускневшим изображениям на щитах и потёртым ножнам мечей, это были солдаты-ветераны, служившие в дружине… папы леди Эдит.

    В общем, я угадал всё правильно, за исключением одного…

    Не успела на крыльцо выбежать леди Эдит, как тот же воин, широкоплечий и грузный, взревел по-медвежьи:

    — Дорогая дочь, ведь ты не разобьёшь сердце своего отца, не дашь ему лечь в могилу обесчещенным! Я жду правды, моя Эдит!

    — Дорогой отец, моей чести не был нанесён урон! И всё благодаря этому славному рыцарю! — тут последовал плавный жест в мою сторону.

    После этих слов я понял, что на помощь к дочери прискакал сам сэр Джон Милдред из Шэлфорда во главе своей дружины, несмотря на свой возраст и покалеченную руку. Его старая кольчуга была не раз пробита в боях — я это понял по заплатам из новых колец, а видавший виды щит был испещрён вмятинами и зарубками, как лицо самого рыцаря шрамами, зато его глаза смотрели молодо и дерзко. Смерив меня оценивающим взглядом, сэр Джон с помощью одного из своих воинов слез с лошади и крепко обнял дочь, подбежавшую к нему. После минуты нежных объятий рыцарь отстранил леди Эдит на расстояние вытянутой руки, придал себе свирепый вид и пророкотал:

    — Я с тобой ещё дома поговорю, девчонка!

    Та виновато склонила голову, но по всему было видно, что сцена покаяния показная, так как на лице девушки не было даже тени страха, зато у её отца глаза аж заблестели от удовольствия при проявлении дочкиной покорности. На фоне хрупкости фигуры его дочери сэр Джон напоминал мне матёрого медведя, вставшего на задние лапы.

    Когда спектакль под названием «Возвращение блудной девицы» подошёл к концу, сэр Джон обратился ко мне:

    — Сэр! Я хотел бы узнать имя человека, спасшего честь моей дочери!

    Тут я подумал, что этот сэр Джон и мой «отец» принадлежат к одному поколению и, скорее всего, имеют одни и те же взгляды на жизнь, на честь и тому подобное. Значит, можно предсказать, какое отношение у него будет к сыну рыцаря, а вот как он отнесётся к наёмнику… Поэтому я не стал скрывать своё имя.

    — Томас Фовершэм, сын барона Джона Фовершэма! — сказал я, спустившись с крыльца.

    — Ха, парень! Я всегда знал, что яблоко от яблони недалеко падает! Томас, я ведь хорошо знаю твоего батюшку! Отличный боец! Мы с ним дважды воевали во Франции! Помню, был такой случай…

    — Отец!

    — Ох! Да-да, Эдит! Твой отец неуклюж и плохо воспитан, но зато знает, что такое честь! Сейчас это дьявольское отродье, посмевшее поднять руку на мою дочь, отведает остроту моего клинка!

    Рыцарь выхватил меч и решительно зашагал к крыльцу. А когда я увидел, что за своим предводителем затопала тяжёлыми сапогами дружина с оружием в руках, то понял, что сейчас произойдёт.

    Сначала он отомстит за честь своей дочери, убив барона, а потом отдаст приказ разграбить и поджечь поместье.

    Подтверждение своих мыслей я нашёл в больших испуганных глазах леди Эдит.

    — Сэр Томас, пожалуйста! Прошу вас, не дайте моему отцу…

    Тут её глаза подёрнулись влагой, губки дрогнули — секунда, и девочка заплачет. Я не выдержал её умоляющего взгляда и, придерживая у бедра меч, побежал догонять сэра Джона. Честно говоря, я не представлял, что можно сделать в подобной ситуации, да и вставать между этими вояками и бароном у меня не было ни малейшего желания.

    Ворвался я в обеденный зал в тот самый момент, когда над бледным и съёжившимся на стуле хозяином поместья навис отец леди Эдит со своим огромным мечом. Не знаю, собирался грозный рыцарь рубить барона или решил попугать его немного, но на его пути встал маленький сельский священник, закрывший своим телом сэра Юстаса. Рёв негодующего от столь досадной помехи сэра Джона был такой силы, что даже пламя в камине заколебалось. Если двое воинов в это время стояли по бокам сэра Джона и бросали воинственные взгляды вокруг в поисках врага, то трое других принялись за грабёж. Пока двое солдат складывали в мешок серебряную посуду из буфета, третий сгрёб с камина подсвечники и теперь подбирался к серебряному кувшину и кубкам на столе.

    Ну и люди! Хозяин ещё жив, а его дом уже грабят!

    Пока я малость обалдевал, глядя на происходящее, в зал влетела леди Эдит и завопила прямо с порога:

    — Отец! Отвези меня домой! Я не желаю находиться здесь!

    Сэр Джон развернулся к ней, но меч не опустил:

    — Девочка моя, я сейчас быстро убью подлого негодяя, покусившегося на твою честь, и мы сразу же уедем!

    Эта сцена выглядела бы смешно, если бы не имела реального шанса закончиться пролитой кровью. Я в растерянности наблюдал за всем этим, и тут священник закричал мне:

    — Сэр! Вы уже совершили один подвиг и спасли честь леди! Так совершите второй! Не дайте совершиться убийству!

    «Вот подставил так подставил, святой отец», — подумал я, когда все воины сэра Джона воззрились на меня в ожидании моих действий. При этом вид у них был далеко не дружелюбный.

    Я попытался сообразить, что можно сказать в сложившейся ситуации, но в голову абсолютно ничего не приходило, и я, окончательно уподобившись рыцарю этого времени, бросил руку на рукоять меча. Ни дать ни взять храбрый рыцарь в действии! Естественно, вслед за моим движением меч Джеффри с лёгким свистом покинул свои ножны. Не знаю, что произошло бы дальше, если бы не наша пленница Красотка Сью. Вскочив со стула, она подбежала к сэру Джону и упала перед ним на колени. Подобное действие заставило всех присутствующих замереть.

    — Благородный сэр! Помогите бедной девушке!

    Сэр Джон открыл рот, потом закрыл и почему-то посмотрел на меня.

    Что ты на меня вылупился?! Хм! А впрочем… почему бы мне не воспользоваться ситуацией?

    — Эта девушка находится под моей защитой, сэр!

    Сэр Джон уже настолько отошёл от удивления, что задал вполне логичный вопрос:

    — Тогда почему, сэр Томас, она обращается ко мне, а не к вам?!

    — Потому что моя судьба в ваших могучих руках, сэр Джон! — снова возопила девушка.

    Старый рыцарь опять впал в ступор, а Красотка Сью продолжила ковать железо, пока оно горячо:

    — Сэр! Я, конечно, девушка простая, даже глупая, раз поддалась на обещания сэра Юстаса! Но как я могла не поверить красивому мужчине, рыцарю и дворянину, который дал честное слово, что женится на мне?!

    Если даже я оторопел от наглого вранья, то что тогда говорить о сэре Джоне. Его квадратные глаза и отпавшая до пола челюсть сказали всё сами за себя. Не лучше выглядел и хозяин поместья, а может, даже и хуже. Наконец, барон сумел справиться с собой, и тишину прорезал его хриплый от волнения голос:

    — Я не… знаю её! Никогда не видел!! Богом…

    Тут Красотка Сью вновь закричала:

    — А я так верила ему! Так любила! Я подарила ему свою любовь! А-а-а!!!

    — Э-э… Милая девушка… гм… успокойтесь, — сэр Джон был явно растерян. — Он, говорите, обещал на вас жениться?

    — Да-а-а… — плаксиво протянула Красотка Сью и зарыдала.

    Честно говоря, я уже не питал к ней особой злости. Осадок остался, но не более того, к тому же она была редкостной красавицей, а красота женщин иной раз вышибает мозги у мужчин почище пули.

    — Собственно говоря, мы поэтому и оказались здесь, — теперь пришла моя очередь врать, при этом я старательно избегал взгляда священника. — Любовь. Что тут скажешь? Именно так. Из-за этой милой девушки… и её безграничной любви.

    — Сэр! — раздался голос священника. — Но как же так?!

    К моему счастью, продолжить разоблачение священнику не дал взревевший сэр Юстас:

    — Вы хотите меня запугать подобным образом?! Вы сборище тупиц! Да я скорее умру, чем возьму её в жёны, клянусь Господом Богом! Я её знать не знаю! Вот вам мой ответ!!!

    Следом за ним взревел ничего уже не понимающий и поэтому очень злой сэр Джон:

    — Ты женишься на ней или умрёшь!!!

    Решив, что кашу маслом не испортишь, я тут же добавил:

    — Сэр Юстас, ты подлый негодяй, соблазнивший невинную девушку! Ты пойдёшь с ней под венец или сойдёшь в могилу!

    Мне даже самому понравилось, как я сказал. Прямо в духе Средневековья! После моих слов, подтвердивших моё единодушие с сэром Джоном, мир был восстановлен. Мечи вернулись в ножны. Затем дружинники сэра Джона вместе с Джеффри были выдворены из зала, а их хозяева сели вершить судьбу сэра Юстаса. Правда, до того, как мы сели за стол, Красотка Сью попросилась поговорить со мной наедине. Мы вышли в соседнюю комнату, и она упала передо мной на колени.

    — Сэр! Я недостойна просить у вас хоть что-нибудь! Но то, что было, это было от безысходности! А сейчас у меня появился шанс выйти в люди! Пусть это подло, но и этот человек, за которого я хочу выйти замуж, ничем не лучше меня! Мы будем достойной парой, не так ли?!

    — Хм! Э-э… Ну, ты и даёшь! А ты точно уверена, что тебе такой муж нужен?

    — Стать дворянкой и заодно заполучить красивого, здорового парня, да ещё ловко исполняющего мужское дело… Это же мечта любой девушки! А насчёт его нрава… так вы, сэр, вроде меня немного знаете. Он у меня не забалуется. И поверьте, я вам ещё пригожусь. Не знаю, как это объяснить… Просто чувствую!

    — Хм… Ладно, согласен! Как говорится в одной… скажем так, пьеске: «Обычных преступников надо сажать в тюрьму, а самых закоренелых женить, чтобы дольше мучились». Пошли!

    После несколько шумного и сумбурного обсуждения предстоящей свадьбы все успокоились и просто мирно пили вино. Даже сэр Юстас, похоже, примирился со своей судьбой. Прекратил изрыгать угрозы и проклятия и просто сидел молча, уставившись в пространство. Как вдруг в леди Эдит вспыхнула женская ревность, подогретая выпитым вином. По-другому никак нельзя было объяснить её неожиданную вспышку.

    — Сэр Юстас, вы не держите слово! А я-то думала… — тут она резко оборвала фразу и оказалась в перекрестье любопытных взглядов. Залившись румянцем, она после короткой паузы закончила своё выступление: — Отец! Мы должны немедленно покинуть этот дом!

    Леди Эдит закрыла лицо руками и заплакала. Сэр Джон, уже изрядно выпивший, вскочил на ноги и взревел, глядя на сэра Юстаса:

    — Подлый негодяй! Ты заставил плакать мою ненаглядную дочь! Я прикончу тебя прямо сейчас!

    Отшвырнув стул, он уже почти выхватил меч, но тут закричал я:

    — Сэр Джон! Вы же не хотите разбить сердце бедной девушке!

    Тот замешкался, чем воспользовался священник, ухвативший старого рыцаря за рукав с криком:

    — Да не попустит Господь убийства в этом доме!

    При виде этой сцены сэр Юстас окончательно сник. Лицо его побелело, на лбу мелкими каплями выступил пот, а в глазах плавал страх.

    Старый рыцарь задумался на мгновение, потом опустил руку и громко изрёк:

    — Пусть будет так! Но если сэр Юстас дорожит своей жизнью, пусть прямо сейчас поклянётся своей дворянской честью, что женится на этой девушке!

    Я тут же подыграл ветерану и с криком: «Клянись или умри!» — выхватил меч из ножен.

    Хозяин поместья сначала посмотрел затравленным взглядом на возвышавшегося над ним сэра Джона, затем на меня с мечом в руке и сказал негромким, севшим от волнения голосом:

    — Клянусь честью! Я женюсь на этой девушке.

    — Я сам прослежу за этим, — проворчал уже почти добродушно сэр Джон и опрокинул в себя очередной кубок вина.

    Тут за окном раздалась лихая песня дружинников сэра Джона, что заставило того громко расхохотаться, а затем пояснить своё веселье:

    — Ха-ха! Похоже, мои орлы добрались до ваших винных погребов, сэр Юстас! Ха-ха-ха!


    Я уже начал засыпать, когда в дверь постучали. Негромко чертыхнувшись, я встал и подошёл к двери.

    — Кто там?

    — Это… я.

    Красотка Сью прошла через всю спальню и остановилась у кровати спиной ко мне. Я закрыл дверь и приблизился к ней. На какое-то мгновение мы замерли у кровати, потом я дотронулся до её плеча и провёл пальцем по шее у основания волос, стянутых на затылке бархатной лентой. Она вздрогнула, обмякла и прижалась спиной к моей груди. Не став торопить события, осторожно положил обе руки ей на бёдра, правда, при этом нечто твёрдое и неспокойное упёрлось через ткань моих шоссов в её юбки. Она вновь вздрогнула, словно пронзённая током. В следующую секунду мои руки сжали её груди, и я почувствовал, как её соски встали торчком. Она учащённо задышала. Коснувшись кончиком языка мочки её уха, я лизнул серёжку. В ответ она глухо и протяжно застонала.

    — Ты волнуешь меня, милая. Возбуждаешь и кружишь голову, как хорошее вино.

    Девушка повернулась ко мне и впилась губами в мои губы. Несколько секунд мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, затем она отстранилась, села на кровать и стала развязывать шнуровку лифа. Я также не стал терять время и принялся раздеваться. Обнажённые, мы несколько мгновений смотрели друг на друга, и только наше учащённое дыхание и треск горящих дров в камине нарушали тишину. Затем я лёгким толчком опрокинул девушку на спину и, наклонившись, стал горячим ртом целовать и покусывать её соски. Сладострастный стон сорвался с губ Красотки Сью. Она заёрзала на кровати, раздвигая бёдра, и простонала:

    — Больше не могу… Возьми… меня…

    Эта ночь стала для нас обоих приятным сюрпризом. Если для меня это была ночь с яркой красавицей, отдававшейся мне почти с первобытной страстью, то для неё я оказался не только хорошим любовником, но и кладезем неизведанных ей до этого времени любовных приёмов. Утром, после долгого прощального поцелуя у двери моей комнаты, она вдруг сказала:

    — Я буду ждать тебя, мой милый.

    — Спасибо, ласковая моя! Но, боюсь…

    — Молчи! Я всё равно буду ждать тебя!


    Рано утром, даже не позавтракав, мы выехали из поместья сэра Юстаса. Выбрались на большую дорогу и вскоре встретили Хью, ожидавшего нас на обочине.

    Проехав километров пять, взобрались на очередной холм и увидели лежащее среди зелени лугов и рощ Уорвикское аббатство. Оно располагалось возле речки, заросшей камышом и тростником. На другом берегу, более высоком, сплошной стеной стоял лес. От всей этой картины веяло чистотой и спокойствием. На душе стало тепло и легко. Разница в шесть с лишним столетий исчезла, и сейчас я был просто человеком в тёплый летний день. Голубое небо. Жёлтый апельсин солнца. Зелень полей и лесов.

    Не знаю, сколько бы я так простоял, если бы до нас не донёсся колокольный звон. Телохранитель и лучник обнажили головы и перекрестились. Я последовал их примеру. Удары колокола вернули меня в реальность, заставив почувствовать боль в мышцах ног, усталость и резкий запах лошадиного пота. Посмотрел на своих людей, ждущих приказа ехать дальше, кивнул, и мы продолжили путь.

    В мощных воротах аббатства, в их левой половине, была проделана калитка с окошечком, затянутым решёткой. Не слезая с коня, постучал в ворота и сразу услышал голос привратника:

    — Мир тебе!

    — И тебе, — отозвался я и наклонился к окошку.

    В нём были видны глаза, мясистый нос и блестящая от пота лысина.

    — Какое дело привело вас к воротам нашей обители, добрые люди?

    — У меня письмо к аббату.

    Привратник, несомненно, уже рассмотрел нас во всех подробностях и поэтому насторожился. Это было естественной реакцией человека в этом веке при виде людей с оружием.

    — Вы не могли бы передать письмо мне, добрый сэр, с тем, чтобы я мог вручить его господину аббату?

    — Нет! Я должен лично отдать письмо ему в руки!

    — В таком случае я открою калитку, и вы пройдёте во двор один, ваша милость. А ваши люди пусть пока подождут снаружи.

    — Хорошо.

    Оказавшись во дворе, я с любопытством стал осматриваться, ожидая, пока посланный привратником к аббату служка сообщит ему о моём прибытии.

    Мне ещё не доводилось бывать в монастырях ни в той жизни, ни в этой, поэтому мне всё было интересно. Первое, на что я обратил внимание, был большой каменный дом в два этажа, расположенный рядом с церковью. Широкие окна с витражными стёклами, как и двери, покрытые искусной резьбой, сразу привлекали взгляд. Церковь и дом окружали деревянные строения, теснившиеся вдоль монастырских стен. Такие были и в замке Джона Фовершэма, но, в отличие от них, хозяйственные постройки монастыря выглядели намного более ухоженно и добротно. Среди них моё внимание привлёк своим необычным видом длинный барак. Вскоре я узнал, что это так называемый странноприимный дом, который делился на три части и имел три отдельных входа. В центральной его части была своего рода гостиница, где находили кров и еду пилигримы. Другая дверь с торца барака, ближе к храму, вела в более богатые и более удобные помещения, предназначенные для знатных гостей аббатства. Дверь с противоположной стороны вела в лазарет. Все три части дома были разделены глухими стенами. Были и другие постройки, назначение которых я узнал позже, когда меня знакомили с аббатством. Тогда же я узнал, что в обители есть своя хлебопекарня, свинарник, пасека и рыбный пруд.

    Раздался громкий скрип. Повернувшись, я увидел монаха, который крутил ворот, набирая воду из колодца. Он был одет в плотную коричневую рясу с капюшоном, подпоясанную верёвкой с узлами, а на ногах его были деревянные сандалии. Он тоже бросил на меня любопытный взгляд. Другой же монах, запрягавший лошадь в телегу, не обратил на меня ни малейшего внимания. От всей этой картины тянуло атмосферой благополучия и спокойствия, нечто похожее я испытал, глядя на монастырь с холма.

    Тут ко мне подошёл молоденький служка:

    — Мир вам, господин. Прошу следовать за мной.

    Кабинет аббата располагался на втором этаже. Это была большая комната, стены которой были отделаны деревянными панелями и плотной драпировочной тканью, похожей на плюш. Обстановку составлял массивный, богато инкрустированный стол, бюро с письменными принадлежностями и широкая «этажерка» с набором золотой и серебряной посуды. На полу лежали пушистые ковры.

    Аббат при моём появлении встал, дал мне возможность осмотреться и спросил:

    — Что тебя привело к нам, сын мой?

    Я протянул ему свёрнутое в трубку письмо:

    — Прочтите. Так нам потом будет проще разговаривать.

    Бросив на меня внимательный взгляд, аббат сел за стол, вскрыл письмо и углубился в чтение. У него было худощавое, резко очерченное лицо. На лбу шрам от раны, полученной, вероятно, в молодости, в бытность рыцарем. Поверх рясы была наброшена чёрная мантия (как я позже увидел, с пурпурной подкладкой), а на шее висел на золотой цепи золотой крест — знак достоинства аббата.

    После того как хозяин кабинета закончил читать письмо, он ещё раз быстро, но в то же время внимательно пробежался по нему и только потом поднял на меня глаза. Взгляд, до этого открытый и благодушный, неожиданно стал цепким и острым, наподобие кинжала, готового вонзиться в тебя, как только найдётся брешь в защите.

    — Тут написано, что ты потерял память, Томас. Так? В чём именно это выражается?

    Его резкий тон, а особенно жёсткий пристальный взгляд в один миг перенесли меня из Средних веков в двадцать первый век, в кабинет следователя. Пару раз в той жизни мне довелось беседовать с ними — я считался «трудным подростком». Я было растерялся, не понимая, чем вызвана такая перемена, но почти сразу вернул самообладание, ответив аббату вызывающе-холодным взглядом.

    — Это выражается, господин аббат, в том, что я ничего не помню из своей прошлой жизни, — мой тон был, так же как и взгляд, холоден и высокомерен.

    — Слышал о таких случаях, но никогда не видел подобных людей. Ты потерял все свои навыки? Ничего и никого не узнаёшь?

    Наш разговор начал походить на допрос. Он подозревал меня! Но в чём?!

    — Точно так, как вы изволили выразиться, господин аббат.

    — Письмо подтверждает твои слова, Томас Фовершэм. К тому же я узнаю руку отца Бенедикта. Как он?

    — Иногда бывают проблемы с сердцем, а так держится.

    — Ты как-то странно строишь фразы, Томас. Впрочем, это неудивительно, если исходить из того, что ты полгода не говорил, а только рычал, словно дикий зверь. Ещё он пишет, что Господь Бог сподобил дать тебе новую душу. Как тебе с новой душой в нашем мире?

    В его голосе сквозила лёгкая ирония.

    — Знаете, есть такое выражение: «С кем поведёшься — от того и наберёшься». Так что всё будет зависеть от того, с кем придётся общаться.

    — Хм! Интересное выражение! Никогда не слышал… — теперь он словно что-то усиленно обдумывал. — Знаешь, Томас… Впрочем, у нас ещё будет время поговорить. Мне доложили, что ты приехал не один. Кто с тобой?

    — Мой телохранитель, Джеффри. И ещё один солдат, Хью.

    — Джеффри я знал ещё молодым парнем. Думаю, узнаю и сейчас.

    Аббат позвонил в большой серебряный колокольчик. Дверь отворилась, и на пороге вырос служка.

    — Приведи ко мне телохранителя этого господина. А другой солдат пусть пока подождёт за воротами.

    Спустя некоторое время Джеффри вошёл в кабинет. Нескольких мгновений обоим хватило, чтобы узнать друг друга, после чего аббат взялся за серебряный колокольчик, и уже через полчаса отец-госпиталий, в чьи обязанности входило устройство гостей аббатства, показывал мне мои покои. Мне предоставили две комнаты из предназначенных для именитых гостей аббатства, а моих людей поселили в большой комнате для паломников из простолюдинов.

    Я уже заканчивал раскладывать свои вещи, когда принесли обед, причём настолько скромный, что я с возмущением подумал:

    «Мало того, что аббат с загибами, так ещё и кормят, словно милостыню подают. Да уже через неделю с такой едой у меня живот к позвоночнику прилипнет!»

    Это недовольство вызвала миска каши с парой сухарей и стакан слабого, разведённого водой, вина. Пока ел, попробовал понять странное поведение аббата, но потом сказал себе:

    «Ты же его совсем не знаешь! Может, он такой по жизни. Нервный и подозрительный».

    После знакомства с хозяйством монастыря мне дали отдохнуть пару часов. Я заснул, как только положил голову на подушку.

    Гулкий удар колокола разбудил меня, но не поднял, так как я ещё собирался понежиться в кровати. Но отлежаться мне не дали — раздался стук в дверь. Чертыхнувшись, я встал с кровати. Это оказался служка, которому было поручено отвести меня в храм на молитву. Отстояв около часа на коленях, я был отпущен. Гулял по двору, пока не наступило время ужина. Его отличие от обеда заключалось в том, что на этот раз каша была приправлена мёдом, а вместо сухарей лежал большой ломоть хлеба. Хлеб оказался единственно вкусной едой из того, что я съел сегодня. Пышный, ноздреватый, мягкий. После такого ужина аппетит разыгрался ещё больше, но мысли о еде перебил пришедший за мной монах, который отвёл меня в скрипторий — мастерскую по переписке рукописей. После часового рассказа об истории создания монастыря и святынях, хранившихся в его стенах, я снова был отправлен на молитву. С каждым часом пребывание в аббатстве нравилось мне всё меньше и меньше. Вышел во двор и не поверил своим глазам. Ещё только начало вечереть, а монахи, судя по их разговорам, уже собирались устраиваться на боковую.

    Блин! Словно курицы спать ложатся! Впрочем… монах же мне сказал, что у них первая молитва в четыре утра… Офигеть можно! Хорошо хоть здесь без меня обойдутся! Зато на утренней мессе, в полвосьмого, я должен быть как штык. И так каждый день. Да здесь хуже, чем в армии!

    Я недовольно покрутил головой. Снова начал бродить по двору, ловя на себе время от времени недовольные взгляды привратника. Остановился в раздумье: чем бы заняться? Проведать Джеффри и Хью? А принято ли здесь заходить в чужие комнаты? Может, они уже спать завалились?

    Над головой висели звёзды. Ветерок принёс из-за каменной монастырской стены пряный аромат лугов. Спать не хотелось — днём выспался, зато хотелось есть.

    Наведаться на кухню, хлеба попросить?

    Тут из дома аббата вышел служка — я увидел его в свете двух факелов, торчащих над дверной аркой.

    — Господин аббат просит вас зайти к нему.

    — Сейчас?!

    — Да, господин. Он в своём кабинете.

    Чего ему ещё надо? Вроде же всё обговорили. И по деньгам для нашего содержания сошлись. Может быть, о моём отце поговорить хочет? Воспоминания там разные… Или надумал мне ещё один допрос устроить?

    В любом случае, надо было идти, хотя бы для того, чтобы поддерживать с ним хорошие отношения. Ведь, как он мне сказал, на спасение моей души и возвращение памяти уйдёт не менее месяца.

    Войдя, я не сразу увидел хозяина кабинета, так как на этот раз он сидел не за столом, а в массивном кресле у камина и ворошил угли кочергой. Сбоку от него стояло пустое кресло.

    — Добрый вечер, Томас, — сказал аббат, не поворачивая ко мне головы. — Проходи. Восстановил силы после долгой дороги?

    Я ответил не сразу, так как сначала мне надо было проглотить слюну, в одно мгновение скопившуюся во рту. Дело в том, что на каминной полке стоял кувшин, а рядом с ним было блюдо, на котором лежали несколько кусков копчёного мяса и ломтей того самого вкусного хлеба.

    — Э-э… Добрый вечер, господин аббат! Сказать, что полностью восстановил, не могу…

    — Тогда бери и ешь! — аббат кивнул на полку. — Но перед тем, как сесть и вонзить зубы в мясо, будь так добр, налей мне стакан вина.

    Пока я ел, в кабинете стояла тишина. Всё это время аббат делил своё внимание между камином и мною, глядя, как я уписываю за обе щёки мясо и хлеб. Наконец, почувствовав приятную сытость, я налил и себе стакан вина и вновь сел в кресло. Некоторое время мы молчали, а потом аббат заговорил.

    …Уже через пару дней я не находил ничего странного ни в самом аббате, ни в наших с ним вечерних встречах. Он оказался умным, образованным, не лишённым юмора человеком, знавшим много интересного и поучительного для меня. Темы его «лекций» были самыми разными. История, политика, религия, войны — всё это давало мне отправные точки для собственных размышлений. От него я узнал об истоках политического и военного противостояния Англии и Франции, о нравах королевских дворов Европы, о жизни придворных. Немало узнал о правилах рыцарских турниров, о геральдике, рыцарстве как социальной категории со своими особенностями и привилегиями. Тактика и стратегия, осада и оборона, военные хитрости и засады — в военном деле он тоже оказался докой. А вот с жизнью простого народа был знаком довольно приблизительно: сказывалась дворянская кровь, но даже из его отрывочных знаний я почерпнул немало любопытного для себя. Многие факты из его рассказов мне казались смешными или интересными, а другие же выглядели дикими и страшными. Взять хотя бы обычное городское кладбище. Мало того, что оно располагалось чуть ли не в центре каждого города, но ещё было и местом свиданий, развлечений и деловых встреч. Проститутки бродили здесь в поисках богатых клиентов, а влюблённые целовались и объяснялись в любви. Никого при этом не смущал смрадный запах, исходивший из открытых братских могил, которые не зарывали потому, что было невыгодно, так как трупы привозили сюда довольно часто. Места не хватало, и поэтому приходилось отрывать уже старые захоронения, сваливая груды костей в кучу.

    Аббат рассказывал и о жизни монахов, об их распорядке дня и труде. Я узнал, что в аббатствах проходят по утрам своего рода «производственные совещания» в помещении под названием «зал капитула». Здесь заслушивались отчёты не только монахов, возглавляющих основные направления монастырской жизни, но и самого аббата, а при необходимости проводились разбирательства и суды над провинившимися членами обители. Именно тогда я узнал о другом понятии слова «дисциплина». Здесь речь уже шла о кнуте из верёвок, к наказанию которым приговаривали монаха, виновного в нарушении устава. В самом начале эта самая «дисциплина» использовалась добровольно для умерщвления плоти, а уже потом превратилась в средство наказания.

    Но больше всего меня поразили в аббате не разносторонние знания о различных гранях жизни, а его воззрения на церковь как священнослужителя. Он с явным неодобрением отзывался о некоторых обычаях и ритуалах католической церкви, считая их сложными и непонятными для простого человека. Особенно сильное впечатление на меня произвело своеобразное почитание церковью телесных останков святых. В качестве примера он привёл случай с Фомой Аквинским. Монахи монастыря Фоссануова, где умер Аквинат, из страха, что от них может ускользнуть бесценная реликвия, обезглавили, выварили и препарировали тело своего покойного учителя, дабы ни один кусочек святой плоти не ушёл на сторону. Впрочем, короли, властители народов, недалеко ушли от простых монахов. Как-то по случаю торжественного празднества французский король Карл VI раздал рёбра своего предка, святого Людовика, высокопоставленным гостям и двум своим дядям, герцогам Беррийскому и Бургундскому. Несколько прелатов получили от него в дар ногу. После окончания пира те прилюдно принялись делить конечность почитаемого святого.

    Я верил и не верил в подобные истории. Иной раз после услышанного мне казалось, что я попал на другую планету, такими необычными и противоестественными выглядели поступки людей в рассказах аббата.

    Курс моего лечения посредством веры, назначенный аббатом, заключался не только в чтении молитв по утрам, днём и вечером. Помимо этого, в течение часа я должен был слушать отрывки из книги «Житие святых». Их читал мне брат Варфоломей, помощник библиотекаря. Ещё один час отводился на заучивание молитв и псалмов. На всё это у меня уходило около пяти часов, после чего оставалась уйма свободного времени. Несколько дней спустя я переговорил с аббатом и получил от него разрешение покидать территорию монастыря. Теперь каждый день я тренировался то с Джеффри, то с Хью. Одну из наших тренировок посетил аббат, да не один, а в сопровождении приора. Эта должность занимала второе место в иерархии монастыря. Плечистый, с широкой выпуклой грудью и суровым лицом, тот больше походил на воина, чем на монаха.

    Неожиданность визита заставила нас с Джеффри застыть в изумлении, но аббат не стал нас томить в неведении:

    — Мы с Конрадом бывшие рыцари, сын мой, вот и не выдержали. Если ты не против, мы бы понаблюдали за вашей схваткой.

    — Какие могут быть возражения, господин аббат!

    Потом они приходили ещё два раза. Причём были не просто наблюдателями, а даже проявили активность. Конрад показал мне несколько фехтовальных приёмов, а аббат дал с десяток неплохих советов по владению мечом.

    Аббат нравился мне с каждым днём всё больше и больше. Умный и смелый человек, причём не только в суждениях, но и в поступках. Один из монахов рассказал мне о бандитском налёте на аббатство около пяти лет тому назад. По его словам, аббат сразил мечом двоих бандитов, а остальных обратил в бегство. Может, это обстояло и не совсем так, но этот рассказ ещё раз подтвердил слова барона Фовершэма об аббате, как о хорошем бойце. Вот я и подумал, что это тот самый человек, который мне поможет распутать историю с тубусом, так неосторожно подобранным мною в тёмном переулке. Уже несколько раз я хотел его вскрыть, но в самый последний момент откладывал. Мне почему-то казалось, что если он будет вскрыт, то я лишусь последнего шанса отойти в сторону от этой дурно пахнущей истории.

    Направляясь на очередную вечернюю беседу с аббатом, я взял тубус с собой. Исходил из принципа: будь что будет. Реакция аббата, после того как он выслушал мой короткий рассказ, оказалась такой же, как в тот день, когда я появился в монастыре. Настороженность и подозрительность в квадрате. Правда, после своеобразной беседы-допроса аббата вроде отпустило, и он долго и напряжённо о чём-то размышлял. Затем, хлопнув рукой по подлокотнику кресла, сказал:

    — Томас, я наблюдал за тобой всё это время, и ты мне показался умным, храбрым и предприимчивым человеком, который не будет сидеть в ожидании, пока ему принесут блага мирские, а возьмёт их сам. Или я не прав?

    Будь я проклят, если это не предложение! Только что мне предлагают?

    — Да, господин аббат. Сидеть и ждать у моря погоды — не в моих правилах.

    — Хм! Интересное выражение! И верное. Это ещё раз подчёркивает остроту твоего ума. Твои действия по сокрытию следов в переулке и на дороге говорят о том, что ты искусен не только как воин, но также можешь логически мыслить, что нередко даёт преимущество над врагом, а иногда и победу, без применения воинской силы. Это дарит надежду, что ты… Впрочем… Иди, Томас, мне нужно подумать.

    На следующий вечер я был готов к доверительной беседе, но она так и не состоялась. Прошла неделя, и я уже стал думать, что не так понял слова аббата. Вложил в них то, во что хотел верить сам. И вот наступил очередной вечер. Я сидел и слушал рассказ аббата о городах Франции, где, как оказалось, аббат был несколько раз и вынес оттуда немало впечатлений.

    — Томас, а ты не хотел бы посетить французские города?

    — Хм! Почему бы нет? О француженках я уже слышал…

    — Наверно, от этого похабника Джеффри? Представляю! Знаешь, что я тебе скажу, Томас: женщины — услада нашей жизни, но никак не её цель! Сын мой, я не просто так завёл разговор о путешествиях. Всё это время я пытался понять, что может вернуть твою память, и в поисках средства перелистал кое-какие книги. И в одной книге древнего автора нашёл нужные строки. Там говорится, что провалы в памяти можно восстановить, если человек вернётся в те места, где потерял свои воспоминания. Пройдётся по тем местам…

    — Господин аббат, вы действительно полагаете, что если я вернусь во Францию и увижу те места, где мне проломили голову, память восстановится?

    — Я не говорю, что это обязательно поможет, но почему бы не попробовать этот способ? Что не смогли сделать молитвы, то, возможно, вылечат время и молодость!

    Его слова вполне можно было отнести к ереси, но я не стал заострять на этом внимание, так как чувствовал, что именно сейчас происходит завершение разговора, начатого аббатом неделю тому назад.

    — Я всё равно собирался путешествовать, господин аббат, так почему бы мне не съездить во Францию? Может быть, действительно память, хотя бы частично, вернётся ко мне.

    — По крайней мере, хуже не будет, сын мой. В таком случае, Томас, у меня будет к тебе поручение. Мне надо передать письмо одному человеку во Франции.

    — Постараюсь выполнить.

    — Чтобы этот визит не стал нагрузкой для твоего кармана, я возмещу тебе часть путевых расходов. И ещё. Думаю, тебе приятно будет услышать, что наш приор Конрад лестно отзывается о твоём умении владеть мечом и секирой, а он некогда был большим мастером в этом деле, да к тому же скуп на похвалы.

    — Такая оценка дорогого стоит.

    — Теперь я хотел бы сказать тебе…

    Выйдя во двор, я некоторое время стоял в темноте, перебирая в голове услышанное от аббата, что уже вошло у меня в привычку за этот месяц.

    Да, это предложение. Но что оно мне сулит? Не лезу ли я туда, куда лезть не надо? Блин! И ведь ни у кого совета не спросишь. А может, спросить у аббата напрямую? Хм!

    Медленно дошёл до странноприимного дома, остановился у двери. Спать после такого разговора не хотелось, а просто лежать в жаркой духоте и слушать шуршание мышей вообще не было никакого желания. Из темноты донёсся лёгкий шелест листвы. Неожиданно в памяти всплыла панорама ночного города. Неон вывесок, габаритные огни машин… От избытка нахлынувших чувств я даже затряс головой.

    К чёрту! Не моё уже это! Забыть! Выбросить из памяти!

    Глава 7
    Циркачи

    Аббат смотрел из окна своего кабинета, как из ворот выезжал Томас Фовершэм со своими людьми. Широко развёрнутые плечи, лихо заломленный берет со страусиным пером, лицо решительного, сильного человека и… взгляд. Аббата поражало выражение глаз Томаса; в них он нередко ловил то ли насмешку, то ли чувство превосходства, а может, даже… и снисхождение. В подобные моменты ему казалось, что на него изнутри эсквайра смотрит совсем другой человек.

    Сам Ричард Метерлинк никогда не чуждался знаний, к тому же сочетание тонкого ума, проницательности и развитой интуиции делало его весьма неординарным человеком. Но даже он не мог понять, откуда у этого молодого человека знания, которые, скорее всего, могли принадлежать убелённому сединами старцу, всю жизнь просидевшему за книгами. География, медицина… Чтобы проверить мельком высказанные Томасом мысли, аббату пришлось пару раз усердно порыться в библиотеке. В одном случае он нашёл подтверждение, а в другом… ничего не нашёл. И это было особенно странным, так как он чувствовал, что высказанная Томасом мысль весьма похожа на правду. Откуда подобное могло появиться в голове человека, потерявшего память? Загадка. Он тут же вспомнил их недавнюю беседу о сущности человеческой души и причинах, толкающих людей на те или иные поступки. Аббат выразил свою точку зрения, сославшись на авторитеты Блаженного Августина и Фомы Аквинского. Их слова звучали непререкаемо: «Всё, зримо свершающееся в этом мире, может быть учиняемо бесами». И тут он услышал вопрос:

    — Это как понять? Что бы ты ни сделал, всё это может оказаться происками дьявола?

    — Да. Можно и так сказать.

    — А зачем пугать людей?

    — Чем больше люди боятся, тем меньше грешат.

    — А ведь на это дело можно посмотреть с другой стороны, господин аббат. Вдруг это не происки нечистой силы, а Божье провидение? Ведь кто, кроме Господа нашего, вправе судить — от него деяние или от дьявола?

    Аббат было дёрнулся с отповедью, что негоже глумиться над изречениями святых людей, чьи заветы правят умами, но только открыл рот, как до него дошла суть ответа.

    «Извратил изречение… И в то же время как ловко подал его в новом виде. Ведь действительно можно и так сказать. Хм! Господи, прости грешные мысли, но ведь мы не ересь измышляем, а ищем истину. А вообще… странный ум у юноши. Словно мы вместе смотрим на одну и ту же вещь, а он видит её по-другому. И вот опять этот взгляд…»

    Подобные высказывания отдавали ересью, но аббат хоть и занимал довольно высокое место в церковной иерархии, являлся апологетом новой веры и поэтому смотрел на мир более глубоко, чем позволяли церковные каноны. Наверно, поэтому Томас для него был не порождением дьявола, а человеком-загадкой. Новое письмо отца Бенедикта, которое привёз гонец, посланный аббатом для проверки в замок Фовершэмов, ещё раз подтвердило историю Томаса. Ранение в голову, потеря человеческого облика, а затем… странное выздоровление. Шрам у левого виска молодого человека говорил сам за себя. Аббат перелистал все медицинские труды, которые хранились в библиотеке аббатства, пытаясь отыскать нечто похожее на этот случай, но ничего подобного так и не нашёл. К тому же поведение и рассуждения Томаса говорили о его нормальном уме, но при этом прямо заявляли о стёртой памяти. Аббат, изучавший поведение Томаса на протяжении месяца, мог сказать совершенно точно, что этот парень действительно потерял память. Он не знал самых элементарных вещей и не мог ответить на простые вопросы и в то же время делал такие логические умозаключения, что Метерлинк не мог не поразиться глубине его мысли. Можно было, конечно, предположить, что это искусный шпион, подосланный их врагами, но самая элементарная логика говорила: если бы аббата нашли и определили его как одного из высших иерархов в обществе Хранителей, то вместо того, чтобы засылать человека с такой сложной и запутанной историей, его бы просто похитили. Ведь до сих пор поступки их врагов не отличались большой глубиной ума. Они действовали прямо, грубо и напористо, как таран при штурме ворот крепости.

    К тому же молчала интуиция аббата, которой тот привык доверять, как хорошей ищейке, способной учуять замаскированного врага на расстоянии. Не было в нём фальши, изобличающей двойственность человека. Метерлинк знал это точно, но при этом эсквайр являл собой загадку. Это беспокоило аббата, но не до такой степени, чтобы презреть возможности и таланты юноши, поэтому он решил: Томаса нельзя упускать. Именно поэтому Ричард Метерлинк, стоявший на предпоследней ступени в иерархии тайного общества Хранителей, созданного на основе ордена тамплиеров, решил отправить его в замок Ле-Бонапьер, расположенный в Южной Франции. Там начинали свой путь новички.

    «Не совершаю ли я ошибку, отправляя его?.. Может, надо было ещё некоторое время понаблюдать за ним?»

    Сомнения не оставляли аббата. Он понимал, что эти сомнения чисто профессиональные — привычка не доверять новым людям, выработанная за годы двойной жизни.

    Воротный засов с тяжёлым стуком задвинулся. Аббат отошёл от окна и сел в кресло. Он всё ещё был во власти мыслей, правда, направление их изменилось.

    «Я был чуть-чуть старше Томаса, когда стал на этот путь… Что именно меня тогда подвигло?.. Хм. Сейчас даже так и не скажу. Но принял веру сразу и теперь сам отправляю этим путём других… Защитник веры… Общество Хранителей истинной веры… Сейчас немногие из вновь обращённых знают историю его создания. Впрочем, это тоже относится к ряду тайн нашего общества. Докажут свою пользу — получат часть истины. И это правильно. Незачем бередить неокрепшие умы идеями, для которых они не созрели. Может, они их вообще не воспримут. Были и такие случаи. Именно поэтому история создания общества Хранителей будет ещё долгое время являться тайной для большинства членов, наравне с другими важными секретами. Только члены Совета посвящены…»

    Родившись в недрах ордена тамплиеров, общество Хранителей сумело пережить своего создателя и продолжило существование. После того как закончился процесс по делу ордена во Франции, был сожжён заживо последний великий магистр Жак де Моле, а на тамплиеров других стран начались гонения, Хранители попытались затаиться, но это им не удалось. Их тайна всё же просочилась из тёмных подвалов и застенков, где пытали тамплиеров, среди которых оказались и члены общества Хранителей. Немногое удалось узнать палачам об обществе, но и этого хватило, чтобы стать на след.

    Именно они, отцы-инквизиторы, узнали часть тайны во время судебного процесса по делу ордена тамплиеров, начало которому положило обвинение ордена французским королём Филиппом IV Красивым и папой Климентом V в богохульстве и отречении от Христа, поклонении дьяволу и распутной жизни.

    «Уже давно умерли король и его верный прислужник Ногарэ, а их потомки, как псы, взявшие след, до сих пор пытаются добраться до нас. Всё им покоя не дают сокровища тамплиеров! Давно о них не было слышно, и вот теперь Томас принёс весть. Дурную весть, говорящую о возможном предательстве в наших рядах, иначе я не могу понять, как они смогли выйти на виконта де Гора. А документ! Это просто чудо, что он не попал в руки наших врагов! Не иначе как Господь на стороне своих рыцарей! Его десница указала путь Томасу в этот переулок, а затем привела ко мне… Хвала тебе, Господи! Ты тем самым показал, что не только следишь за каждым нашим шагом, но и по мере возможности оберегаешь нас. Мы не подведём тебя! Нанесём им такой удар, от которого они уже никогда не оправятся. На ближайшем Совете надо решить этот вопрос. Не откладывая! Хм… Но как же с предательством? Взять хотя бы документ, хранившийся у виконта. Он ведь давно отошёл от всех дел… Как могли на него выйти, если не знали?.. Хм! А если это просто случайность… и я слишком строг в своих подозрениях? Ведь это могло быть просто неосторожно сказанное слово, приведшее к подобным последствиям. Но документ! Они знали, что искать… И всё равно не хочется верить, хотя поводы так думать есть и без этого случая. Возможно, предатель затаился среди нас, членов Высшего Совета, людей, стоящих на самом верху. Взять хотя бы эту смуту и разлад в Высшем Совете… Некоторые братья отнюдь не ведут простой образ жизни, они утопают в роскоши и всё больше походят в своих замках на сластолюбивых и эгоистичных властителей и их вассалов — властолюбивых герцогов и жадных баронов. Брат Фангор объяснил мне, что его роскошная жизнь это завеса, за которой он скрывает свою истинную деятельность. Так ли это? А брат Бако? Чуть ли не еженедельно меняет любовниц. Как мне недавно донесли, у него сейчас в любовницах две пятнадцатилетние сёстры-близняшки. А ведь это именно тот человек, который в числе других братьев принимал меня в члены Совета! Господи! Укажи мне верный путь, ибо я на распутье! Ведь мы давно поняли, что власть подобна дурману — может вызывать привыкание и медленно убивать в душе всё, что есть в ней хорошего, — и поэтому поднимали на высшие ступени только достойных, испытанных и проверенных временем, и вот теперь… Если уж такие люди… Или мы что-то упустили? Истинная вера и мораль стали подменяться мирскими ценностями, а душами людей всё больше овладевают эгоизм и жадность. Это так… или я, приближаясь к старости, перестал… понимать? Укажи мне путь, Господи! Направь ум и деяния мои на благо твоё!»


    На второй день пути лесная дорога вывела нас на забитый людьми торговый тракт.

    И куда это они такой толпой, и все в одну сторону? Переселение народов?

    Но спрашивать мне не пришлось.

    — Похоже, в близлежащем городе завтра состоится ярмарка, — сказал Джеффри.

    Большей частью по дороге шли крестьяне и ремесленники с товаром. Среди них ехали всадники, телеги и возы. Две вереницы возов сопровождали охранники в кожаных куртках, для жёсткости вываренных в кипятке, с дубинами и копьями. Только у пары охранников на поясе висели мечи. Насколько я мог уже судить, это были вояки из ополчения какого-то города, представлявшие самую непрофессиональную и дешёвую охрану, услугами которой пользовались на коротких и относительно безопасных торговых путях. Несколько таких охранников, сбившись в группу на обочине, с воинственным видом стали ожидать нашего приближения, но когда поняли, что не произвели должного впечатления на трёх хорошо вооружённых воинов, сразу потеряли свой боевой вид и вернулись к телегам, сопровождаемые презрительно-насмешливым взглядом Джеффри. Я уже стал замечать за собой, что мои оценки людей и их поведения стали приближаться к рассуждениям дворянина, сына своего времени. Вот и теперь, видя их торопливое отступление, я мысленно обозвал их ничтожными трусами, как, наверно, сделал бы Томас Фовершэм, будучи в здравом уме. Моё подражание поведению сына барона находило место не только в мыслях, но и в действиях: выезжая на тракт, я не торопил коня, но больше и не осторожничал, направляя животное вперёд, тем самым заставляя людей подаваться в стороны. Слышалось ворчание, на нас бросали злые взгляды, но при этом люди живо расступались, давая нам путь.

    Поразмыслив перед отъездом, я решил оставить рыцарское копьё и флажок-герб на хранение в монастыре, а щит зачехлил, чтобы не привлекать ненужное внимание к своей особе.

    Джеффри задал вопрос какому-то крестьянину, и оказалось, что все действительно идут на ярмарку в город Мидлтон.

    Оттеснив лошадьми в сторону группу паломников с серыми от пыли лицами и котомками через плечо, мы тем самым заставили податься к обочине несколько чумазых ремесленников, которым это весьма не понравилось, и вслед нам полетело сочное ругательство. Джеффри резко обернулся к ним, и его рука как бы невзначай упала на эфес меча. В следующую секунду вокруг нас наступила тишина. Мой телохранитель, не сводивший взгляда с замедливших шаг ремесленников, вдруг громко хлопнул несколько раз ладонью по эфесу. Дескать, не желаете, господа ремесленники, попробовать на себе добрый меч? Те же в ответ на подобное предложение почти разом опустили глаза в землю и ещё больше замедлили шаг. Джеффри выпрямился в седле, чуть повернулся ко мне и весело подмигнул. Типа, знай наших! Усмехнувшись в ответ, я посмотрел в другую сторону — Хью жадным взглядом ощупывал полногрудую крестьянку, шедшую неподалёку от нас с соломенным коробом за плечами. Не найдя для себя в её пышных телесах ничего привлекательного, я принялся дальше изучать идущий и едущий по дороге народ.

    Легко обогнали мужчину, впрягшегося вместе с сыном или учеником в тележку, полную горшков, тарелок и плошек, затем шедшего вразвалку кузнеца с широкими плечами и грязным лицом, на плече у которого лежала длинная палка. С неё свисали на верёвках ножи и лезвия кос. Ещё с десяток ножей висели на поясе. Впереди него шла, вероятно, целая семья: муж, жена и взрослая дочь. Они несли на спинах объёмистые свёртки, явно с чем-то мягким. Некоторое время я, обернувшись, рассматривал фигурку и личико довольно миловидной девушки, пока не услышал громкую песню, грянувшую впереди нас. Это была довольно фривольная песенка о женщине, которая «как только муж за порог, тут же милого зовёт». С высоты седла легко отыскал в толпе певцов. Это была ватага молодых людей. Так как каждый припев заканчивался словами: «Вот она! Вот она, законная жена!» — эти шутники, произнося их, тыкали пальцами в ближайшую женщину, вызывая в толпе смех и солёные шутки. Всё их имущество заключалось в тощих котомках за плечами да двух музыкальных инструментах, один из которых напоминал банджо. По рукам этой весёлой компании ходили два объёмистых кувшина, к которым весельчаки не забывали прикладываться. Я не раз слышал о них, но видеть пришлось впервые. Странствующие студенты, или ваганты, болтались по всей Европе, кочуя от одного университета к другому в поисках знаний, но, как утверждал мой телохранитель, не раз сталкивавшийся с ними, они в большинстве своём были знатоками не в науках, а в бабах и выпивке. Когда мы проезжали мимо, хор молодых задорных голосов затянул новую песню:

    Сладко нам безумие! Гадко нам учение! Юность без раздумья Рвётся к развлечению! Быстро жизнь уносится, Предана учению! Молодое просится Сердце к развлечению!

    Несколько минут я слушал их задорные голоса, и мне вдруг вспомнились мои приятели-студенты. Нередко подобные песни средневековых школяров звучали в их исполнении, когда мы всей компанией сидели у костра…

    И тут я подумал: только мне одному так «повезло» или подобная участь постигла и других? И бредёт сейчас по дороге в других временах Алексей, и скачет на коне Михаил…

    Неожиданно во мне поднялась волна глухой злости на учёных, на эксперимент, на себя-дурака, давшего согласие на него и теперь оказавшегося в полной заднице. Основу подобной вспышки легко можно было понять — я никак не мог оторвать себя от двадцать первого века и всё ещё в глубине лелеял надежду на возвращение в своё время.

    От тоскливых мыслей меня оторвал Джеффри.

    — Ох, и безобразники эти школяры! — воскликнул он. — Им только песни орать да девок тискать!

    Я прислушался к молодым голосам, выводившим у меня за спиной новую песню:

    …Я унылую тоску Ненавидел сроду, Но зато предпочитал Радость и свободу И Венере был готов Жизнь отдать в угоду, Потому что для меня Девки — слаще мёду!

    Задорная песня настроения мне не прибавила, но горечь улеглась.

    Навстречу нам ехал коренастый мужчина на гнедой лошади. В его правой руке я увидел чётки. С бока свисал длинный меч, звякавший о железное стремя. По чёрной одежде и белому восьмиконечному кресту на рукаве я узнал в нём одного из рыцарей-госпитальеров. Проезжая мимо людей, склоняющих перед ним голову, рыцарь ордена поднимал два пальца вверх и важно говорил: «Благословляю!»

    Через час мы свернули с тракта, чтобы дать отдохнуть себе и лошадям. Углубились в лес, тут я увидел за деревьями поляну, на которой возвышался разноцветный шатёр. То, что творилось возле него, настолько меня заинтересовало, что я направил коня туда.

    — Зачем, господин?! — попытался остановить меня Джеффри. — Это же циркачи! Они же все еретики! Отец Бенедикт не раз говорил, что через них враг рода человеческого смущает души истинных христиан!

    — Джеффри, это просто люди! Такие же, как ты и я.

    Мой оруженосец что-то пробурчал, но спорить не решился. Он являл собой преданного слугу и отличного бойца, да и смекалкой с хитростью не был обделён, но его слепая вера и суеверия, которыми он был напичкан доверху, частенько раздражали меня. Хотя я понимал, что он, человек своего времени, мог видеть окружающий мир только через мелкое сито народных суеверий и проповедей священников. Люди в эти времена ходили по земле в трепете и боязни, так как над их головами находились Небеса, а под ногами прятался ад. Отсюда все проявления природы или человеческой жизни могли быть даны только в двух вариантах: рука Божья или искушение дьявола.

    На поляне ходили колесом, стояли на руках, жонглировали деревянными шарами. Жалкая одежда циркачей говорила о крайней бедности, так же как и их шатёр, чьи яркие краски давным-давно выцвели и поблекли, а заплат на нём было не меньше, чем на одежде артистов. Рядом с шатром стояла повозка с мешками. Из одного торчал угол струнного музыкального инструмента, из другого свисал широкий пояс, украшенный блестящими металлическими бляхами, а на третьем лежала какая-то ярко-красная одежда. На краю поляны горел костёр, над ним висел закопчённый котёл. Рядом стояла средних лет женщина и деловито помешивала в котле палкой. Поблизости паслась лошадь. Полностью отдавшись тренировке, артисты не сразу среагировали на наше появление, поэтому мне удалось немного понаблюдать за акробатами, совершавшими головокружительные прыжки, и полюбоваться отточенными движениями жонглёра, посылавшего в небо ярко раскрашенные шары. Перевёл взгляд на циркача, раскручивавшего верёвку с грузом на конце… Мать моя! Да это же… Вот ещё один! И ещё! Я удивлённо переводил взгляд с одного узкоглазого лица на другое и никак не мог поверить в увиденное. Китайцы в средневековой Англии! Как они сюда попали? Я понял бы, если бы встретил их… в Константинополе или в Индии, но в Англии… Как их занесло за тысячи километров от своего Китая?

    Я повернулся к Джеффри:

    — Это же китайцы! Вон те, ты видишь?

    Тот не понял причину моего восторженного удивления и невозмутимо ответил:

    — Вижу, господин. Не знаю, как они называются, потому что никогда раньше не встречал желтолицых людей, зато видел оливковую кожу мавров и чёрную — эфиопов.

    Мой интерес не прошёл незамеченным ни для китайцев, ни для других артистов. Основная их часть тут же подалась в сторону, сбившись в группку у шатра.

    «Ишь, как чётко разделились! Мол, они сами по себе, и китайцы сами по себе. Похоже, у этих жонглёров с акробатами уже были проблемы из-за китайцев», — отметил я.

    Жонглёр шарами, отделившись от собратьев, юркнул в шатёр. Затем полог откинулся, и на свет вышел самый настоящий гигант с отлично развитой мускулатурой. Одет он был в штаны, похожие на шаровары, и в ярко-зелёную жилетку, выставляя напоказ широкие плечи, выпуклую грудь и чугунные шары бицепсов. Сломанный не раз нос и решительные глаза человека, привыкшего к опасности, говорили о его неукротимом нраве, а прямая, словно рубленая, линия рта придавала его лицу выражение крайней жёсткости. В его движениях и лице не ощущалось той настороженности, которая была у других циркачей, зато чувствовался скрытый вызов. Обежав глазами всех и оценив ситуацию, он пересёк поляну, чуть склонил голову, изобразив поклон, и обратился ко мне:

    — Добрый сэр, мы странствующие циркачи. До этого мы выступали с большим успехом в Сент-Олбансе, теперь отправляемся в Мидлтон, где завтра открывается ярмарка. Многие герцоги, маршалы и рыцари единодушно уверяли, что никогда не видали столь красивого зрелища, как наши выступления! — он замолчал в ожидании моей реакции.

    Чего этот громила от меня хочет? А главное: чего они все переполошились?! Джеффри, глядя на моё недовольное лицо, положил руку на рукоять меча, как бы недвусмысленно говоря: будет приказ — буду убивать! Хью, даже не пытаясь понять, тут же повторил жест телохранителя, положив руку на топор. При виде решительных действий моих людей кое-кто из артистов начал бросать взгляды по сторонам, намечая себе путь отступления.

    — Э-э… как тебя там?..

    — Питер Силач!

    — Слушай, Питер, а что вы так всполошились?!

    — Да все эти китаи, господин, — он небрежно махнул рукой в сторону маленькой группы китайцев. — Многие, увидев их, сразу спрашивают: не являются ли они слугами противника Господа нашего, посланными смущать умы честных христиан? А сколько раз святые отцы были готовы проклясть нас из-за них! Вы не подумайте ничего худого — мы добрые христиане! Ходим в церковь и чтим Господа Бога! А эти… они прибились к нам четыре месяца назад. Поверьте мне, если бы я узрел, что они совершают хоть один богомерзкий обряд, сам бы им головы пооткручивал, как цыплятам!

    — Понятно, — сказал я и повернулся к Джеффри: — Отъедем вон к тем деревьям, в тень. Там и устроимся.

    — Слушаюсь, мой господин.

    Не успел я завернуть коня, как за спиной раздался голос Питера Силача:

    — Господин, а с нами как?

    — О чём ты?

    — Наше искусство требует большой точности и мастерства, мы не можем и дня пропустить, не упражняясь в нём. Отыскиваем какое-нибудь тихое местечко и делаем привал. Если ваша милость не будет против, мы продолжим наши упражнения.

    — Продолжайте!

    — Благодарю, господин.

    По команде Питера Силача циркачи снова рассыпались по поляне. Зазвучала музыка, и разноцветные шары полетели в синее небо. Китайцы, до этого хмуро стоявшие, тоже вернулись к своим цирковым номерам.

    Я, усевшись на подстеленный Хью плащ, наблюдал за артистами, а лучник пластал ножом кусок запечённой свинины и ломал хлеб, в то время как телохранитель нёс охрану своего господина.

    — Господин, извольте кушать, — сказал Хью.

    Я жевал и думал, что китайцы никак не вписываются в мировоззрение местного населения, а потому обречены оставаться изгоями. Но нетрудно было понять, почему Питер до сих пор не избавился от людей, которые приносили ему немало неприятностей. Ведь их внешний вид и необычные номера привлекали толпы зрителей, а значит, и деньги. Взять хотя бы номер китайца с верёвкой, на конце которой было закреплено нечто похожее на очень короткий дротик. В мускулистых руках верёвка то извивалась, как змея, скользя над землёй, то взлетала подобно птице в небо. Двое других китайцев репетировали свой номер на пару. Один играл на какой-то дудке, другой двигался под музыку. Но как двигался! Это было нечто похожее на ушу. Точно! Оно! Моё увлечение восточными единоборствами пусть и было недолгим, но я успел прочитать пару популярных книг и посмотреть несколько документальных фильмов на эту тему. Только поэтому смог понять, что этот каскад акробатических трюков представляет собой базовый комплекс… Как же он называется, этот комплекс? А! Вспомнил. Таолу! Накрутили сюда акробатики и сделали музыкальное сопровождение. А что, впечатляет! Наблюдая за ними, я вскоре заметил, что не только они привлекли моё внимание, но и моя персона их также заинтересовала. Нет-нет да скосит на меня взгляд то один, то другой китаец. Впрочем, на нас время от времени бросали взгляды и все остальные артисты. Проверить на всякий случай, довольны ли эти трое, похожие на наёмников, и не тянутся ли их руки к мечам.

    Я во все глаза смотрел на китайца, раскручивающего свою верёвку во всех направлениях. Дротик на конце верёвки метался из стороны в сторону, переходил из одной плоскости в другую, выписывал просто невозможные восьмёрки и петли. Казалось, вот-вот, и он обовьётся или вокруг руки, или заденет землю — но нет! Он продолжал летать около человека как живое, но вполне приручённое существо. Наконец, китаец позволил верёвке намотаться на руку, остановив её стремительное движение. Я подумал, что он завершил свою тренировку, но оказалось, что это не конец. Китаец неторопливо направился к деревьям, по пути сорвав цветок. Закрепил в коре сорванный им цветок на уровне головы человека и пошёл обратно. Отойдя метров на пятнадцать, раскрутил дротик с такой силой, что тот, превратившись в размытое пятно, стал издавать низкий гудящий звук, наподобие шмеля. Я напрягся в ожидании, чем же артист закончит свой номер. И дождался. Дротик молниеносно метнулся вперёд и, пронзив цветок, воткнулся в ствол.

    — Ну, прямо Шаолинь какой-то! — воскликнул я, не сдержав восторга. — Молодец, китаец!

    Артисты начали собираться у костра. Я понял, что больше ничего интересного не будет, и, сказав: «Джеффри, Хью, ешьте», — откинулся на траву и задремал.

    Открыв глаза, я увидел, что вся труппа, за исключением китайцев, сидевших отдельно, расположилась в живописных позах вокруг костра с кружками в руках. Время от времени чья-нибудь кружка поднималась в воздух, и тогда женщина, стоявшая за спинами циркачей с большим кувшином в руках, наполняла её. Груда пустых мисок и лежавший на боку опорожнённый котёл довершали картину конца обеда.

    Нам пора было ехать дальше.

    Только подошёл к коню, как услышал за спиной голоса. Обернулся. Шум был вызван препирательством Питера Силача с китайцами, которым тот преградил дорогу к нам. Джеффри тут же оказался рядом со мной, сомкнув пальцы на рукояти меча. Хью с топором в руке встал слева, чуть позади меня. Неожиданно гигант издал вопль и рухнул на траву, прижимая руки к животу.

    «Чёрт! Неужели ножом ткнули?!»

    Эта мысль исчезла, когда я увидел, что один из китайцев низко кланяется поверженному гиганту. Потом все трое аккуратно обошли его, направляясь ко мне. Ни у одного из них ничего похожего на холодное оружие не было.

    «Видать, один из них здоровяка в нервный узел ткнул! Мастер ушу, блин!»

    Китайцы остановились перед нами и низко поклонились. Затем один из них упал на колени, ещё несколько раз поклонился, касаясь лбом травы, и сказал, не поднимая глаз:

    — Добрый господин! Могу ли я, ничтожный червь, обратиться к вам?

    Первое, что я почувствовал, было удивление. Китаец великолепно говорил по-английски. Второе чувство — любопытство. Мне было до жути интересно, что же китайцам от меня нужно.

    — Говори!

    — Меня зовут Лю Синь. Я владею пятью языками, умею играть на духовых и струнных инструментах, а также в шашки, шахматы и го. Умею читать, писать и поддерживать разговор на различные темы. Знаю лечебные травы и в случае болезни могу приготовить нужные настои и отвары. Я хотел спросить у доброго господина: откуда вы знаете о нашей стране, Китае?

    Длинный список достоинств произвёл на меня впечатление хотя бы потому, что я всегда с уважением относился к людям, знавшим иностранные языки. А тут целых пять!

    — Хм! Откуда знаю? — я покосился на своих спутников, думая, как соврать половчее, и вдруг сообразил. — У аббата, в одном монастыре, книга о путешествиях в другие страны была. Хм… Мы с ним её как-то смотрели… Так там было и про Китай. Пекин — столица вашей страны. Э-э… империи. А может… ещё и не столица. Рисовые поля. Монастырь Шаолинь. Ушу… Южный и северный стили… Китайские зонтики. Порох… Ещё бумагу вы придумали… Шёлк. О, вспомнил — Великий шёлковый путь! От вас в Индию. Вроде на вас ещё монголы наехали… э… напали. Или… нет. Точно не помню.

    Теперь пришла очередь удивляться китайцу:

    — Вы читаете такие умные книги, добрый господин?!

    — Э-э… Не то чтобы читаю… В общем… Можно сказать и так.

    Опять удивил человека. И кто меня за язык тянул!

    — Господин, покинув пределы республики Флоренции, мы не встретили ни одного человека, который хоть что-то слышал о нашей родине.

    — Хм! Бывает…

    — Милостивый господин, не смею терзать ваш драгоценный слух своей просьбой, но всё же позвольте мне её высказать, — китаец снова уткнулся лицом в землю.

    — Хватит кланяться! Говори!

    — Возьмите нас к себе на службу, достопочтенный господин.

    Рядом прозвучал короткий смешок моего оруженосца, такие же смешки раздались среди артистов. Я уже был достаточно осведомлён о социальной лестнице Средневековья, чтобы понять, чем это вызвано. Дело в том, что бродячие артисты в Средние века стояли лишь на ступеньку выше, чем воры и бандиты. Естественной реакцией дворянина на наглую просьбу циркача было бы отдать приказ высечь забывших своё место «слуг дьявола», но я был новым рыцарем, не вписывавшимся в жёсткие рамки знатного происхождения и не соответствующим понятиям рыцарского кодекса. К тому же мне было интересно, что же они во мне такого нашли, чтобы вот так взять и попроситься в услужение.

    — Почему ты считаешь, что вы мне нужны?

    — Я могу быть переводчиком, так как из пяти языков, которые я знаю, — три европейских. Английский, французский и итальянский. Ещё я неплохой врач. Могу грамотно составить и написать письмо.

    — А остальные что умеют?

    — Мои братья могут служить не только в качестве слуг, но и охранников. Они отличные бойцы. Старший мой брат мастер ушу, средний — мастер клинка.

    Некоторое время я ещё его спрашивал, и того, что услышал, было вполне достаточно, чтобы взять их в услужение. Их способности могли мне очень пригодиться. А ещё я знал, что медицина у китайцев в те времена была на голову выше, чем у европейцев. Все трое разбирались в травах, умели лечить колотые и резаные раны, переломы и растяжения.

    Если всё так, как он говорит, то для меня китайцы станут вроде спрятанного в рукаве кинжала.

    — Так вы, значит, братья? И средний брат, говоришь, мастер клинка? Не очень-то он на него похож!

    — Господин, поверьте мне, он был офицером в императорской армии.

    Мне бы поинтересоваться, почему он был офицером, а теперь стал циркачом, но мои мысли уже неслись вскачь.

    «Профессиональный военный! Класс! То, что надо!»

    — А почему именно ко мне вы хотите пойти на службу? Разве до меня мало вы встречали благородных?

    — Добрый господин, встречали. Но вы первый, кто знает о нашей стране и отнёсся к нам без предубеждения.

    — Ты, похоже, меня убедил. Я беру вас!

    Любой совершённый поступок, как хороший, так и плохой, имеет последствия. Если в большинстве случаев они проявляются со временем и не всегда сказываются на людях, которые совершили этот поступок, то в моём случае последствия не заставили себя долго ждать. Катализатором столь бурной реакции на мои слова стал Питер Силач. Оскорблённое самолюбие, дикая злоба и слепая уверенность в своей силе затмили его разум, дав волю животным инстинктам. Подобной вспышке могла быть только одна причина: деньги, которые приносили ему китайцы. Только из-за этого он их терпел, как и связанные с ними проблемы. А тут они взяли и заявили, что уходят. Всё это тут же вылилось в его диком рёве:

    — Они не уйдут! Я выпущу им кишки!

    Он бросился в шатёр и тут же вернулся с длинным широким ножом в руке. Встретив мой взгляд, зло осклабился и вызывающе рубанул клинком воздух. Ещё четверо циркачей метнулись в шатёр, и через несколько мгновений я увидел окованную железом дубинку и три острых длинных ножа. Вооружённые артисты умело выстроились полукругом за спиной вожака, готовые броситься на нас, словно обученные псы, ждущие только команды «фас!». Не знаю почему, но особого страха перед ними я не чувствовал, только возбуждение и злость к противнику, словно перед обычной дракой. Правда, при этом ещё подумал:

    «Вы, господа артисты, не так просты, как кажетесь. Не удивлюсь, если узнаю, что временами вы подрабатываете на дорогах убийствами и грабежами!»

    Джеффри и Хью, не сговариваясь, сделали шаг вперёд, заслонив меня. Напряжение росло с каждой секундой. Все ждали только моих слов. И я их сказал:

    — Пусть твои братья, Лю, продемонстрируют своё мастерство. Надо же мне знать, кому я собираюсь доверить свою жизнь!

    Этого никто из циркачей не ожидал, а в особенности Питер Силач, считавший, что опасность может исходить только от нас. Один из китайцев выхватил из-за пазухи дротик и метнул его. Раздался свист рассекаемого воздуха, и дротик вонзился в глаз артисту, заставил того пошатнуться, выронить нож и прижать руки к окровавленному лицу. Дикий вопль, полный боли, прорезал воздух не хуже пароходной сирены. Почти одновременно второй китаец подбежал к врагам, подпрыгнул и провёл высокий прямой удар ногой в голову жонглёра. Тот рухнул на спину. Дубинка, вылетевшая из его руки, упала на траву.

    Понесённые потери резко охладили пыл остальных циркачей, заставив их отступить на безопасное расстояние, но никак не подействовали на их вожака Питера Силача. С диким рычанием он бросился на мастера летающего дротика.

    Схватка была короткой и жестокой. Китаец нырнул под руку с ножом и выбросил вперёд кулак. Движение было настолько быстрым, что показалось смазанным. Удар достиг горла и подобно молоту смял плоть. Не успел я и глазом моргнуть, как мастер снова нанёс удар в то же самое место. Питер Силач, выронив нож, схватился руками за горло и упал на колени. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит, а из горла раздавались звуки, напоминающие булькающее хрипение. Он стоял так несколько долгих секунд, потом по его телу пробежала судорога, и он рухнул лицом в траву. Неподалёку подёргивался в агонии ещё один циркач, получивший удар в лицо летающим дротиком.

    Мне в голову не могло прийти, что демонстрация боевых качеств китайцами выльется в кровавую бойню. Видно, в отношении циркачей к китайцам было нечто большее, чем обычная неприязнь к чужакам. Эта яростная и жестокая схватка была не простым сведением счетов, а скорее диким всплеском ненависти, долго копившейся, чтобы затем одним махом выплеснуться, ударить по людям кровью и болью. Как бы то ни было, именно я дал толчок тому, что произошло на поляне. Я смотрел на неподвижное тело гиганта, ничком лежавшее на траве, на бесстрастные лица китайцев, на сбившихся в кучку испуганных до дрожи в коленях артистов и думал, что, наверно, никогда не пойму ни этих людей, ни этого времени.

    Глава 8
    Турнир

    Средневековый город уже не представлял для меня интереса, да и усталость целого дня пути давала о себе знать, поэтому наш путь по улочкам Мидлтона стал кратчайшей прямой от городских ворот до ближайшего постоялого двора, где я заснул прежде, чем моя голова коснулась подушки.

    Утром, сидя с Джеффри и Хью за завтраком, я завёл разговор о китайцах — они должны были вскоре прийти в город. Хью флегматично жевал, не забывая прикладываться к большой кружке с элем, а Джеффри, услышав, что я решил не только одеть китайцев, но и вооружить и посадить на коней, тут же бросил есть и принялся доказывать мне, что я совершаю ошибку, беря их на службу. Попытки убедить меня в этом начались ещё вчера, пока мы добирались до города, теперь они вспыхнули с новой силой. Моё решение тратить деньги на каких-то узкоглазых фигляров, которые в его понимании мало чем отличались от злодеев, было для него невыносимо.

    — Мой господин, я ещё мог бы понять, если бы вы наняли пару профессиональных солдат для охраны и престижа, но каких-то циркачей!..

    — Мне не нужны солдаты!

    — Да, конечно… но это ведь циркачи, господин. Они по своей природе — подлые душонки, способные предать и ограбить своего хозяина в любой момент. У этих грязных бродяг нет ни чести, ни совести…

    Мне нетрудно было понять позицию телохранителя. Он чётко разделял мир на «своих» и «чужих». И вдруг «чужие» становятся «своими». Как так может быть?! В глазах верного пса недоумение и обида. Возможно, его ещё обидело то, что до этого случая я старался прислушиваться к его советам, а тут поступил по-своему.

    — Я принял решение, Джеффри. Бери Хью и отправляйся к воротам встречать китайцев. Пройдётесь вместе с ними по лавкам — пусть купят всё необходимое. А потом ведите их сюда.

    Когда мои люди ушли, я немного посидел, размышляя, чем заняться, и решил прогуляться по городу. Можно было, конечно, пойти на ярмарку, но не хотелось толкаться в вонючей толпе — ведь все ноги оттопчут и одежду испачкают, — а я в это утро надел свою лучшую куртку из тёмно-лилового генуэзского бархата с меховой горностаевой оторочкой.

    Узнав, где находится улица Менял, я отправился туда. Зашёл в первую попавшуюся лавку, чтобы поменять пару серебряных монет на мелочь, но хитро бегающие глазки жирного хозяина лавки мне не понравились, и я вышел, несмотря на крики менялы, зазывающие меня обратно. Тут дверь противоположной лавки открылась, и оттуда выпорхнула очень даже симпатичная девушка. Её вьющиеся волосы выбивались из-под чепца, на сгибе руки висела корзинка. Наши взгляды встретились. Пару секунд мы рассматривали друг друга, при этом девушка очень мило покраснела и сделала вид, что смотрит не на меня, а на вывеску над моей головой.

    Кроме красивой куртки, на мне был новый берет с белоснежными перьями и серебряный с чеканкой пояс. Не сомневаясь, что мой богатый наряд произвёл нужное впечатление на девушку, я расправил плечи и картинно положил руку на пояс, рядом с рукоятью кинжала. Такой способ знакомиться я уже видел, он нередко практиковался во всех слоях населения. Типа: «Смотри, какой я красивый. И не прочь с тобой познакомиться, а ты?» Она, в свою очередь, должна была скромно опустить глазки и… Дальше шли два варианта. Первый: недотрога. Второй: кокетка. При втором варианте я мог бы задержаться в этом городе на пару дней.

    Вдруг раздался топот копыт, и из-за угла вылетел всадник, чуть не сбив идущего по улице горожанина и заставив того с испуганным воплем отпрыгнуть в сторону. В следующую секунду ещё две женщины последовали его примеру и с криками отпрянули к ближайшей стене. Не обращая внимания на ропот прохожих, всадник, осадив лошадь, начал рассматривать вывески.

    Мельком бросив на возмутителя спокойствия и тишины недовольный взгляд, я мысленно послал его куда подальше и сделал шаг к девушке. Но тут из-за угла вылетели два новых всадника, полностью перегородив улицу. И теперь уже все трое стали крутить головами в поисках нужной вывески. Первый всадник, судя по богатой одежде, был дворянином, второй — его слугой, а третий телохранителем, о чём свидетельствовали кольчуга и меч.

    — Милорд, вон лавка того менялы!

    Но хозяин не обратил никакого внимания на слова слуги, так как увидел прижавшуюся к стене девушку. В следующую секунду дворянин направил коня к ней.

    — Обольстительница, — томным голосом заправского донжуана произнёс он, склонившись к девушке. — Ты прелесть, милая. Как тебя зовут?

    — Джейн, милорд.

    — Очаровательное имя! Ты зажгла в моём сердце огонь, очаровательница!

    — Милорд, мне надо домой!

    — А ты ещё и кокетка! Играешь со мною! Мне это нравится!

    «Ха! Конкурент нарисовался! Ничего, и не таких обламывали!» — с этими мыслями я неторопливым шагом направился к наглому дворянину.

    Только телохранитель обратил на меня внимание, да и то потому, что таким образом отрабатывал свой хлеб — поводя грозным взором по сторонам, словно в поисках опасности, угрожающей его хозяину. Жёсткий взгляд и сломанный нос выдавали в нём любителя решать все жизненные проблемы ударом меча или дубинки. Слуга с заплывшими наглыми глазками, как и остальные горожане, находившиеся тут, наблюдал за действиями хозяина, кривя рот в довольной ухмылке. Я был в шаге от этого наглого приставалы, когда раздался истеричный девичий крик:

    — Господин! Господин! Не надо! Пожалуйста, не трогайте меня!

    Я подскочил к дворянину, который начал лапать девушку, и приступил к быстрым и решительным действиям. Схватив хама за куртку и узорчатый пояс, я со всей силы рванул его на себя. Не ожидавший ничего подобного, тот вылетел из седла наподобие пробки из бутылки шампанского и со всей дури грохнулся на булыжную мостовую. Крик истошной боли, исторгнутый из его глотки, прямо-таки взорвал воздух среди мгновенно наступившей тишины. Следующей моей целью стал телохранитель, представлявший для меня сейчас наибольшую опасность. Наёмник сразу сообразил, что конь для него только помеха, так как между нами лежало тело его господина, корчившегося от боли, поэтому спрыгнул на землю и уже тянул меч из ножен, но я одним прыжком оказался возле него и нанёс удар. После того как его мощная, почти квадратная челюсть пришла в соприкосновение с моим кулаком, телохранитель покатился по мостовой, гремя железом, как консервная банка. Я быстро обежал взглядом свидетелей происшествия. Ни прохожие, ни менялы, стоявшие в дверях своих лавок, ни слуга, который до сих пор с обалделым видом сидел на лошади, вроде не собирались встревать в события. Я уже собрался покинуть место происшествия, когда моё ухо уловило тихое всхлипывание, раздавшееся из-за коня.

    Вот глупая! И она ещё до сих пор здесь торчит?!

    Бросил взгляд на телохранителя, который пытался оторвать голову от земли, и обошёл лошадь дворянина. Увидев меня, девушка испуганно замерла. Вырез платья вместе со шнуровкой, как и её причёска, явно нуждались в том, чтобы их привели в порядок. Я укоризненно покачал головой. Она тут же удивлённо уставилась на меня полными слёз глазами.

    — Так, говоришь, тебя Джейн зовут?

    — Да, милорд, — хлюпнула носом красотка.

    — Идём, провожу тебя домой, а то, я смотрю, тут вокруг сплошное хулиганьё.

    — Как вы сказали, сэр?

    — О господи! Пошли!

    — Не пойду! Я кричать буду!

    — Дело твоё! Я к тебе в няньки не нанимался!

    Но не успел я отойти, как за моей спиной раздались её шаги.

    — Сэр, подождите… Ой!

    Резко обернувшись, я увидел стоящего в трёх метрах от нас телохранителя с мечом в руке. Пусть он некрепко держался на ногах, но у него было оружие, к тому же это был профессиональный солдат. Наёмник бросил взгляд на мои пустые руки, затем зло ухмыльнулся и крутанул в воздухе мечом. Говоря тем самым: «Что, парень, приехали?» Но только он сделал шаг вперёд, как я хлопнул коня ладонью по морде. Не ожидавшее подобной подлости животное всхрапнуло и отскочило назад, задев крупом своего хозяина. Тот ещё полностью не пришёл в себя и не успел среагировать на её скачок. И вновь раздался грохот железа, катящегося по камням. Не теряя времени, я схватил девушку за руку и потянул за собой. Зеваки, проводив нас глазами, вернулись к более интересному зрелищу: наблюдению за всё ещё корчившимся от боли и исходившим криком благородным господином и его слугами.

    Пройдя быстрым шагом две улицы, мы свернули за очередной угол и остановились, так как девушка запыхалась. Погони, кажется, не было. Моё внимание приковала высокая грудь Джейн, которая быстро поднималась и опадала, словно хотела вырваться из-под шнуровки лифа. Правда, долго насладиться волнующим кровь зрелищем мне не дали две нежные ручки, скрестившиеся на глубоком вырезе, а как только я поднял глаза, меня встретил негодующий взгляд.

    — Что за сердитый взгляд, милая? Ведь я вроде как твой спаситель.

    — Извините, милорд, — её глаза смягчились. — Я сама не своя. Очень испугалась. Простите меня, но мне нужно домой.

    — А я?! Я провожу. Нельзя же отказать в такой малости своему спасителю, прелестная незнакомка.

    При моих словах девушка зарделась, как маков цвет, затем чисто женским движением поправила прядь и сказала:

    — Только до моей улицы, сэр. У меня очень строгие родители. Если они увидят нас…

    — Хорошо, девочка.

    — Вы добрый человек, милорд. Не то что некоторые… Спасибо вам!

    Пока мы шли до её улицы, я узнал, что Джейн дочь мелкого купца, торгующего тканями. Ещё узнал, что типа, которого сбросил с лошади, зовут сэр Уильям Верней. Большой любитель молоденьких девушек и богатый дворянин. Среди горожан о нём ходили разные слухи, в том числе поговаривали, что по его приказу похищали понравившихся ему девушек, после чего тому приходилось откупаться, платя хорошие деньги их родителям.

    Перед тем как расстаться с Джейн, я попытался договориться о новой встрече, но оказалось, что у девушки есть жених и даже назначен день свадьбы. День святого Мартина. Вежливо откланялся, а сам недовольно подумал:

    «Могла бы и раньше сказать».

    Полный мыслей, типа: «Стараешься, расстилаешься перед ними, а тебя раз — и кидают…» — я шёл по улочке и вдруг встретился взглядом с молоденькой служанкой, шедшей мне навстречу с корзинкой на сгибе локтя, как и у Джейн. Она так лукаво и призывно улыбнулась мне, что мои губы невольно сами расплылись в ответной улыбке. Настроение сразу подскочило, и вскоре я и думать забыл о случае на улице Менял.

    Побродив ещё немного, я уже собрался идти на постоялый двор, но тут вышел на площадь, где толпились люди. Они окружили помост с креслом, в котором сидел благообразный старик со строгими глазами и свисавшей до пояса седой бородой, держа в руке резной жезл. Сзади, за его креслом, стояли двое молодых людей в одеждах герольдов. Один из них, с длинным списком, зачитывал очередное имя, другой громким голосом повторял его. Я подошёл ближе. Перечислялись дворянские имена с описанием гербов и девизов. При каждом выкрикнутом имени толпа начинала восторженно орать, правда, не обходилось и без обидных замечаний.

    — Этот не крепок в седле, готов вывалиться из него в любой момент!

    — Ха! Барон такой толстый, что непонятно, как его лошадь такую тушу выдерживает!

    Из толпы, один за другим, по мере перечисления имён, выбирались молодые люди, вероятно, пажи, и каждый нёс уменьшенную копию рыцарского щита с гербом. Они подходили к большому деревянному щиту с вбитыми гвоздями, где уже висели полтора десятка маленьких щитов. Там стояли ещё два герольда. Один с помощью длинной палки с крючком на конце развешивал декоративные щиты на этом «стенде», второй, сверяясь со списком, подсказывал ему место, куда надо повесить щит того или иного рыцаря. Как я понял, завтра состоится рыцарский турнир.

    «Блин! — мысленно воскликнул я. — Рыцарский турнир! Классное шоу! Иду смотреть! Вот если бы ещё программку достать на представление. Как да что. Интересно, а ставки они делали или нет? Вроде нет. По крайней мере, парни из исторического клуба ни о чём таком не упоминали. Стоп! Чую запах жареного мяса. Ага, вон и заведение. Ха! И название соответствует: «Обжора». Зайти, что ли?»

    Я вошёл в полутёмный длинный зал и огляделся. За стойкой, среди свисавших с потолка колбас и связок лука, сидела пожилая женщина. Не знаю, как она выглядела в молодости, но сейчас лицо у неё было как у сказочной Бабы-яги. Нос крючком, острый подбородок, узенькие полоски губ и густые брови, нависшие над маленькими глазками. И взгляд — острый. Ощущение такое, что в тебя вонзаются два буравчика. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а затем Баба-яга подала голос:

    — Джин, мигом сюда! У нас знатный господин!

    Ко мне тут же подлетела плотненькая девушка с весёлыми озорными глазами, из породы резвушек-хохотушек:

    — Господин, здравствуйте! Чего изволите?

    — У вас тут как… — начал было я, но девушка тут же перебила меня:

    — Не волнуйтесь, господин! У нас в конце зала — «чистая половина». Знатных гостей мы принимаем со всем уважением! Разрешите проводить вас?

    Я кивнул.

    В самом конце заведения, куда привела меня девушка, стояли два стола, за которыми спокойно могло уместиться человек двенадцать. Они находились за двумя столбами, потемневшими от времени и копоти, которые служили своего рода границей между простым людом и знатью. Один стол был полностью свободен, а за другим сидел дворянин примерно моего возраста в потёртом камзоле. Видавшая виды шляпа была небрежно брошена рядом с хозяином, и он обтирал о неё пальцы. Впрочем, обилием и разнообразием стол не поражал. Скорее наоборот. Перед господином стояла кружка эля и тарелка варёных раков. По-моему, раки в эти времена деликатесом отнюдь не считались.

    Дворянин оторвался от увлекательного занятия по разделке очередного речного обитателя и взглянул на меня весело и насмешливо.

    «Не Аполлон и не Бельведерский», — отметил я.

    Нос у дворянина был крупноват, глаза мелковаты, челюсть тяжеловата, а усы стрелками скорее подошли бы какому-нибудь смуглому идальго, а не англичанину. К тому же они были неухоженными, под стать неряшливой, давно не подравниваемой бородке. В то же время от посетителя сего храма еды и пития веяло силой, надёжностью, весельем и доброжелательностью.

    Дворянин подмигнул мне и сделал приглашающий жест:

    — Скучно сидеть одному, а с простолюдинами не интересно — либо уборкой урожая, либо ценами на дрова мозги высушат. Присоединяйтесь! Двум благородным господам всегда найдётся о чём поговорить. — Не дожидаясь моего согласия, он сказал девушке: — Джин, милая! Ещё кружку моему приятелю и тарелку раков. За мой счёт.

    Он явно не был богат, но девушка, получив ласковое ускорение в виде хлопка по попке, мигом вернулась — я едва успел разместиться напротив дворянина. Видимо, в этом заведении его знали и уважали… а может быть, даже любили… некоторые. Честно признаться, мне такая широта души понравилась. Почти как в России — сам не допьёт, но компанию себе обязательно найдёт.

    Поблагодарив дворянина за щедрость и решив, что негоже русскому человеку не ответить хлебосольством на угощение, принялся заказывать, исходя из двух персон.

    — Что у вас есть?

    — Мёд, эль, вино.

    — Тащи вино, какое получше! А из еды?

    — Сегодня у нас свиное жаркое, свиные рёбра, запечённые в эле, и тушенный с овощами цыплёнок. К ним для сытности, если господа пожелают, есть тушёная кислая капуста, варёные бобы и перловая каша с толчёными лесными орехами. На сладкое — печенье на меду…

    — Сладкое нам без надобности. На закуску дай свиные рёбра, затем… жаркое. И… хлеб. И быстрее, девочка!

    — Милорд, не извольте беспокоиться, мигом доставлю!

    Не успела служанка отойти, как раздался голос дворянина:

    — О! Нас ожидает роскошное пиршество! Отказываться от предложения достойного сэра не буду, так как нахожусь в несколько затруднительном положении. Позвольте представиться! Сэр Арчибальд Пакингтон. Сын барона Джеральда Пакингтона. Приехал поучаствовать в турнире. Впрочем… хм… ну, в общем, посмотреть.

    — Сэр Томас Фовершэм. Сын барона Джона Фовершэма. Скажем так: мимо ехал.

    Из дальнейшего разговора под рёбрышки и вино выяснилось, что мой новый знакомый является фанатом турниров и всегда старался принять в них участие. Но, увы, не в этот раз. Полгода тому назад он неудачно выступил, после чего ему пришлось расстаться с доспехами и конём, поэтому теперь был вынужден довольствоваться ролью зрителя. Но Арчибальд не унывал и, довольствуясь самой скромной пищей и одеждой, продолжал, если представлялась такая возможность, посещать турниры. Он знал все тонкости проведения турниров, всех знаменитых бойцов, их любимые приёмы, оружие и слабые места. На эту тему он мог, кажется, говорить часами.

    После второго кувшина мы с ним стали закадычными друзьями, и он начал настойчиво уговаривать меня принять участие в турнире. Я отвечал, что тороплюсь, меня ждут и тому подобное. Но Арчи наседал на меня, толкуя о том, что слава рыцаря, добытая на турнире, — превыше всего, и я сказал, что согласен, чтобы он больше не приставал ко мне с этой идеей. Потом мы выпили за мои подвиги на турнире. Потом ещё…

    …Проснулся я в своей комнате на постоялом дворе, что само по себе было чудом, так как я совершенно не помнил, как добрался до него.

    Блин! Это надо же… Голова моя… Ох! Четвёртый кувшин… был явно лишним…

    Не успел я привести себя в порядок, как раздался стук в дверь. На пороге нарисовался мой новый друг и сообщил о том, что меня занесли в списки участников турнира, которые проведут групповую схватку. После этой «радостной» вести я узнал, кому был обязан зачислением в турнирные бойцы. Как оказалось, двоюродный дядя Арчи по отцу, сэр Уильям Пакингтон, является не только личным секретарём господина барона Мольнара, но и главным маршалом турнира.

    Да-а-а… Это надо же было мне так влипнуть!


    Место для турнира было словно специально подготовлено матерью-природой. Неподалёку от Мидлтона расстилалась обширная зелёная поляна, окаймлённая с одной стороны густым лесом, а с другой — холмом и редкими старыми дубами. Отлогие склоны невысокого холма спускались к широкой и ровной площадке, которую приспособили под арену, обнеся крепкой оградой в форме четырёхугольника с закруглёнными для удобства зрителей углами. Для въезда бойцов на арену с северной и южной сторон в стенах ограды были устроены ворота. Сейчас у каждых из этих ворот стояли по два герольда и два трубача. Герольды обязаны были проверять звание рыцарей, желавших принять участие в турнире, и сверять их со списком. Поодаль выстроились разноцветные шатры, где участники готовились к турниру, а на пологом склоне была установлена трибуна для устроителей турнира и важных гостей. Чуть в стороне, ближе к трибуне, располагались ещё несколько шатров, навес и большая палатка. Под навесом стоял деревянный стол, на котором на всеобщее обозрение были выложены инструменты хирурга. Единственного взгляда на пилу, лежавшую среди инструментов, мне хватило, чтобы больше не смотреть туда. В одном из этих шатров участники турнира могли поесть, в других разместились кузнецы, оружейники и прочий люд, готовый оказать бойцам надлежащие услуги.

    Трибуна, сколоченная из крепких досок, с уступами, имела четыре галереи под пологами. Жёсткие сиденья были устланы коврами, на которых были разбросаны подушки, чтобы дамы и знатные зрители могли расположиться с наибольшими удобствами. На верхней галерее трибуны находилась отдельная ложа, в которой стояло кресло, задрапированное красной и зелёной тканью и украшенное живыми цветами и разноцветными лентами. Это был трон королевы турнира, жены устроителя этого празднества, баронессы Мольнар. Узкое пространство между галереями и оградой было предоставлено йоменам — этаким местным фермерам, что же касается простонародья, то оно могло размещаться где угодно, лишь бы не мешать знати и богатым горожанам наблюдать за зрелищем. Помимо нескольких сотен человек, толпившихся вокруг ристалища, несколько десятков зрителей, в основном мальчишки, устроились на ветвях дубов. Погода тоже внесла свою лепту в праздник, подарив безоблачное, солнечное утро.

    Я приехал вместе с Джеффри, Хью и китайцами. Осмотрелся и, не найдя в толпе Арчибальда Пакингтона, который умчался сюда раньше, решил присоединиться к одной из групп дворян, которые собирались наблюдать за турниром с высоты своих сёдел. Убедившись, что ристалище с моего места просматривается великолепно, я стал изучать толпу и скоро убедился, что женщин среди зрителей не меньше, чем мужчин. Пока не началось шоу, я развлекался тем, что рассматривал женские личики, но при этом мой взгляд нередко зависал на каком-нибудь наиболее открытом вырезе. Несколько раз ловил ответные взгляды. Их можно было назвать томными, лукавыми или весёлыми, но ни в одном не читалось негодования от такой бесцеремонности. Впрочем, в равной степени меня привлекали и откровенно клоунские наряды молодых дворян. Эти ребята выглядели настолько живописно и причудливо, что походили на больших попугаев с яркой расцветкой. Но это было мнение человека, чья память хранила вкусы и моду людей двадцать первого века.

    Люди постарше были не столь вызывающе одеты, как молодёжь, но зато в пышности нарядов явно её превосходили. Затянутые в платья из тяжёлой индийской парчи и камзолы из брюссельского бархата с тройным ворсом, с наброшенными на плечи плащами с меховой опушкой, они были одеты явно не по сезону.

    Пробежал глазами по толпе и зацепился взглядом за стоящих рядом с трибуной двух мужчин в донельзя потёртой одежде, но, тем не менее, гордо выставивших напоказ свои рыцарские и дворянские регалии. Золотая цепь на шее, кинжал за поясом и меч… Брезгливо и высокомерно они смотрели на окружающих их йоменов.

    Я тоже притягивал немало любопытных взглядов. Для местной знати появление нового дворянина, да ещё в окружении пяти телохранителей, трое из которых были весьма необычного вида, стало событием. Сначала я сидел, гордо подбоченившись, но потом по-детски навязчивое внимание стало меня раздражать, и только когда на ристалище началось шоу, я смог облегчённо вздохнуть и расслабиться.

    На поле выехала яркая процессия маршалов и герольдов. Герольды громкими звуками труб возвестили о начале турнира, после чего маршал-распорядитель огласил его распорядок. Поскольку участников было не очень много, все рыцарские потехи проводились за один день. Сейчас начнутся одиночные поединки на копьях, после обеда — массовая схватка. Второй день турнира был отдан мужицким развлечениям: бою на дубинках, стрельбе из лука и соревнованию за звание «Самый сильный». Тут же был оглашён список призов, чётко определивший границу между знатью и бедняками. Если победитель в одиночных поединках рыцарей получал золотой кубок, то победитель в стрельбе из лука — всего лишь небольшое денежное вознаграждение. После объявления условий и наград герольды трижды объехали поле по периметру, громко выкрикивая: «Любовь к дамам! Смерть противникам! Честь великодушному! Слава храброму!»

    Толпа тут же подхватила эти девизы. Когда герольды покинули арену, пришла пора маршалов. Они объявили имена участников и порядок, в котором те будут выступать. Как оказалось, в одиночном единоборстве с копьём было заявлено всего лишь десять участников, зато в групповой схватке — двадцать три человека и ждали ещё пополнения. Я поинтересовался у Джеффри, почему так случилось: тут пусто, а там густо. Он объяснил, что, поскольку в этом турнире участвуют только местные рыцари, которые знают слабости и недостатки большинства своих противников, то показывать своё искусство в одиночном поединке решились лишь сильные бойцы. А другие рыцари поучаствуют в общей схватке, где есть возможность выбрать себе равного по силам противника.

    Возбуждённые крики неслись из толпы до тех пор, пока троекратно прозвучавшие трубы, возвестившие о начале первого поединка, не утихомирили людей. Тишина продержалась недолго. Как только на ристалище выехали двое рыцарей, воздух вздрогнул от нового рёва толпы. Раздался острый звук трубы, и рыцари с развевающимися за спиной плащами, сверкая доспехами, ринулись друг на друга, чтобы с жутким грохотом столкнуться посередине ристалища. Схватка закончилась в одно мгновение: искусство и удача одного из рыцарей принесли тому молниеносную победу. Его копьё ударило в щит противника с такой силой, что тот вылетел из седла, словно камень из пращи. Счастливчик же усидел на коне, так как копьё противника только скользнуло по его щиту и ушло в сторону. Теперь он делал круг почёта под приветственные крики зрителей, а его противника уносили с поля оруженосцы и пажи. Правда, не все остались довольны результатом, были и те, кому не понравилось, что поединок так быстро закончился. Среди них, к моему удивлению, оказалось немало женщин, жаждущих крови. Лишь в двух поединках копья ломались дважды, прежде чем был определён победитель, и когда начался второй отборочный этап, я услышал сетования: мол, в кои-то веки выдался праздничный денёк, а ничего хорошего так и не увидишь. Это ворчали мои соседи — старые рыцари. Ранее они обменивались замечаниями, вспоминая триумфы своей молодости и сетуя на то, что нынче у молодёжи нет прежнего воинственного духа.

    После окончания одиночных поединков и торжественного вручения приза главному победителю на арену снова вышли герольды. Они объявили о том, что вскоре состоится массовая схватка. Я невольно вздрогнул, несмотря на жару, — мне впервые предстояло оказаться на арене.

    «Надеюсь, что останусь цел, — подумал я. — По крайней мере, мне этого хотелось бы!»

    — Бойцам воспрещается колоть мечами, а позволено только рубить! — провозгласил герольд. — Участник в схватке может применять, помимо меча, палицу или секиру, но отнюдь не кинжал! Сбитый с коня рыцарь может продолжать бой только с пешим противником! Всадникам запрещается нападать на пешего рыцаря! Если рыцарю другой стороны удастся загнать противника на противоположный конец ристалища, где он сам, его оружие или лошадь коснутся внешней ограды, противник обязан признать себя побеждённым и предоставить своего коня и доспехи в распоряжение победителя! Каждый нарушивший правила турнира или как-то иначе погрешивший против законов рыцарства будет лишён доспехов и посажен верхом на ограду, на всеобщее осмеяние…

    В ожидании второй половины рыцарского турнира я расположился на траве, в густой тени. Джеффри сидел рядом со мной, а китайцы и Хью — чуть поодаль. Потягивая клюквенный морс из оловянного кубка, я чувствовал себя напряжённо. Выступать мне хотелось всё меньше.

    — Джеффри, а участвовать мне обязательно?

    — Сэр, неужели вы сможете запятнать фамильную честь отказом?

    Его возмущение было настолько искренним, что мне даже стало неловко за свои слова.

    Я попытался придумать причину, по которой мог достойно отказаться от участия в шоу железных парней, но, кроме тупой отмазки, что у меня болит живот, в голову ничего не приходило. Здесь такое не прокатывает. Дворянин должен быть мужчиной и может внешне проявлять страдания только в случае серьёзной раны, иначе тебя просто не поймут и запишут в трусы. Честно говоря, мне на их понятия было наплевать, но, с другой стороны, рано или поздно придётся участвовать в различных турнирах, хотя бы потому, что они являются одной из основных составляющих образа жизни дворянина и воина. Помимо этого была ещё одна причина. Я стал дорожить мнением Джеффри. Увидев утром, как он по-детски обрадовался тому, что его господин будет участвовать в рыцарском турнире, я даже ощутил некоторое удовлетворение.

    Эх, где наша не пропадала! Назвался груздем — полезай в кузов…

    Мы направились в шатёр, и я, раздевшись догола, начал облачаться для турнира. Надел плотные войлочные шоссы, затем длинную рубаху на толстой подкладке. Джеффри вместе с Хью и Ляо принялись прилаживать броню мне на ноги, связывая и стягивая отдельные части ремнями на бёдрах, коленях и лодыжках. Затем дело дошло до плеч и рук. Покончив с «монтажом брони», телохранитель попросил меня подвигать руками и ногами, дабы я убедился, что пластины хорошо подогнаны, а ремни не слишком сильно затянуты. После того как я дал «добро», мне через голову надели кольчугу, а потом закрепили нагрудную пластину. Чем больше на меня цепляли очередные железяки, тем сильнее мне казалось, что я обретаю сходство с металлической статуей, ведь на тренировках я обходился отдельными деталями доспехов и короткой кольчугой-безрукавкой, не стеснявшей движений.

    — Теперь шлем, сэр, — сказал Джеффри.

    Я посмотрел на металлическую кастрюлю, которую он держал в руках.

    — Давай.

    Поле моего обзора уменьшилось до минимума. Сквозь прорези перед глазами не было видно ничего, кроме того, что находилось прямо передо мной.

    Просто какая-то смотровая щель! Словно из танка смотрю!

    Только я успел так подумать, как примчался мальчишка-паж и принёс мне зелёный пояс и зелёную ленту на шлем. С помощью Ляо и Хью с трудом взгромоздился в седло. Паж взял поводья и повёл мою лошадь к восточным воротам ристалища, где собирались участники «зелёного» отряда. На другой стороне поля уже строились бойцы «красного» отряда. Пока бойцы собирались в группы, маршал зачитал список участников. Затем герольды в очередной раз призвали всех добрых рыцарей выполнить свой долг и тем самым заслужить любовь и благосклонность дам сердца. Они вернулись на свои места за оградой, и наступила наша очередь. Мы вереницами выехали на арену навстречу друг другу. Предводитель нашей партии, герб которого состоял из ветви дерева и руки в металлической перчатке, разместил в первом ряду наиболее сильных бойцов, а сам занял место в центре. Мне досталось место во втором ряду, чему я был несказанно рад. Так мы стояли до тех пор, пока маршалы проверяли ряды обеих партий, желая убедиться, что в каждой из них равное число бойцов. Неожиданно я ощутил спортивную злость при взгляде на блестевшую начищенными доспехами под лучами солнца металлическую стену наших противников. Яркий шёлк плащей, льющихся с плеч рыцарей, разноцветные звери и чудовища, скалящие зубы и клыки с их щитов, — всё это придавало предстоящей схватке красоту и зрелищность, оттеснив на время её тёмную сторону. Ощущение праздника не смогли прогнать даже прогремевшие трубы, означавшие: «Рыцарям — приготовиться!» Несколько мгновений длилась тишина, пока её не прервал Уильям Пакингтон, главный распорядитель турнира, крикнув:

    — Вперёд!

    Шпоры вонзились в бока коней, и передние ряды обеих партий галопом понеслись друг на друга, чтобы удариться с такой силой, что я, не ожидавший подобного грохота, даже вздрогнул. В следующий миг треть рыцарей обеих партий оказалась на земле. Иные остались лежать на ристалище, другие вскочили на ноги и вступили в рукопашный бой с теми рыцарями из противостоящей партии, которых постигла та же участь. Окровавленные раненые пытались выбраться из толчеи. Оставшиеся в сёдлах всадники, подбадривая себя боевыми криками, продолжали обмениваться такими ударами с противниками, как будто это была настоящая битва. Сутолока увеличилась ещё больше, когда к месту схватки подоспели вторые ряды, бросившиеся на помощь своим товарищам. В их числе был и я.

    Подобие порядка нарушилось в первые же секунды, и меня увлёк бешеный, лязгающий железом водоворот, швырявший то туда, то сюда. Только я успевал скрестить мечи с одним рыцарем, как его или меня круговерть уносила в сторону. Рубанув занесённым мечом по подставленному щиту, мне тут же приходилось парировать удар нового противника. Узкий обзор шлема не дал возможности видеть, что делается вокруг, и это привело к пропущенному удару. Я охнул от боли и, разозлившись, размахнулся и изо всей силы ударил мечом своего противника. Тот успел подставить свой меч, но сила моего удара была такова, что заставила противника пошатнуться в седле, и это дало мне возможность ударить его во второй раз. Со злобной радостью я увидел, как он упал на землю, но уже в следующий момент мне самому пришлось отбивать удар нового противника.

    Лязг оружия, крики сражающихся и вопли распалённой толпы сливались в такой ужасающий шум, что заглушали стоны раненых, беспомощно распростёртых на арене под копытами коней. Блестящие доспехи и нарядные плащи рыцарей покрывались пылью и кровью. Удары мечей и секир рвали в лоскуты яркий шёлк, оставляя на железе вмятины и трещины. Пышные перья, срубленные со шлемов, падали в лужи крови.

    Я уже плавал в собственном поту. Мускулы правой руки, державшей меч, зверски болели от непрерывного напряжения. Под шлемом, звеня в ушах, билась дикая смесь звуков: лязг доспехов, звон оружия, крики и ржание. Всю свою жизнь я гордился тем, что легко выдерживал физические нагрузки, которые преподносила мне жизнь, будь то выступления на ринге, армейский марш-бросок с полной выкладкой или просто уличная драка, а тут почувствовал, что выдохся. Именно в эту секунду проявленной мною слабости я пропустил удар, скользнувший по моему наплечнику. Вроде ничего серьёзного, но меня вдруг неожиданно тряхнуло, и в одно мгновение все мои ощущения свелись к захлестнувшей меня от головы до пяток дикой ярости.

    Ну, суки! Всех ур-рою!

    Заставив лошадь сделать скачок, я приблизился вплотную к очередному противнику. Чуть выждал, отразил мечом очередной удар, а затем резко выбросил руку со щитом вперёд. В следующую секунду с удовлетворением услышал, как мой щит с треском впечатался в шлем рыцаря. Воспользовавшись, в прямом смысле, ошеломлением противника, нанёс ему сильный удар мечом по шлему. Раздался громкий лязг, и рыцарь дёрнулся в седле. Ударил снова, ещё сильнее. Рыцарь покачнулся и стал сползать с коня. Я был готов нанести решающий удар, когда в поле зрения появился новый противник с занесённой над головой секирой. К сожалению, увлёкшись схваткой, я заметил его слишком поздно. Времени для манёвра не оставалось, уйти от удара уже не получалось, зато я мог ослабить его — разорвать дистанцию. Увёл лошадь в сторону, а сам попытался закрыться щитом. Удар был такой силы, что рука, державшая щит, сразу онемела. Щит треснул, и было ясно, что второго удара он просто не выдержит. Но тут судьба решила подыграть мне — рыцарю с секирой пришлось отвлечься и отразить удар одного из «зелёных», чем я не преминул воспользоваться. Всадил шпоры в бока лошади, заставив её сделать скачок вперёд, и нанёс удар рыцарю с секирой. Меч скользнул по его гладкому шлему и ударил по броне лошади. От испуга та так резко дёрнулась в сторону, что оглушённый моим ударом рыцарь, не удержавшись в седле, рухнул на землю. Нечто похожее на мрачное удовлетворение только успело просочиться сквозь ярость, как в следующую секунду вспышка боли огненной гранатой взорвалась в моей голове. Перед тем как впасть в беспамятство, я почувствовал ещё один резкий удар по рёбрам, а за ним новую вспышку острой боли. Это было последнее ощущение, и я провалился в темноту.

    Глава 9
    Месть

    Я пришёл в себя уже на постоялом дворе, стоящем на торговом тракте неподалёку от города. Болело всё, что можно. Некоторое время Чжан и Лю, имеющие наибольший опыт в лекарском деле, осторожно мяли и ощупывали моё тело, после чего сделали заключение: вывихнуто левое плечо, сломаны два ребра, разбиты голова и нос, а то, что не сломано и не разбито, представляет собой один сплошной кровоподтёк. Четыре дня мне пришлось лежать пластом в постели, и только после тщательного осмотра Лю, убедившегося, что у меня нет внутренних повреждений, я получил разрешение вставать.

    Всё это время я не только валялся на кровати, но также по мере своих сил принимал участие в подготовке к нашему дальнейшему путешествию. Начал с того, что объяснил Лю, что собой представляет устройство для натяжения тетивы арбалета под названием «козья ножка», которое должно появиться, по моим расчётам, не раньше, чем лет через десять. Тот нарисовал её под моим руководством и отнёс кузнецу. Затем Джеффри нашёл хорошего оружейника и купил у него пять арбалетов с тремя десятками стрел к каждому из них. У другого мастера мне заказали доспехи, а Джеффри и Хью — новые шлемы. Теперь их головы защищал салад — открытый, без забрала, шлем. В таком шлеме лицо остаётся незащищённым, но они были воинами старой закалки и в бою предпочитали видеть, что делают их враги справа и слева. Воин в глухом шлеме или в шлеме с забралом видел лишь прямо перед собой, насколько позволяли прорези, а поэтому ему приходилось вертеть головой, как цыплёнку среди лис, пока не заболит шея, и всё равно он мог запросто пропустить удар, как случилось со мной на турнире.

    Китайцев одели в куртки из вываренной кожи, а дополнительной защитой был металлический нагрудник. Их руки и ноги защищали металлические наручи и поножи, а головы и кисти — кольчужные подшлемники и перчатки. Чжан вооружился кистенём под романтическим названием «утренняя звезда», которым, как оказалось, хорошо владел.

    Бывший офицер императорской армии Ляо был китайским вариантом Джеффри, не мысля свою жизнь без битв. Получив из рук кузнеца меч, он почти не расставался с ним. Не менее двух часов китаец затратил на правку и заточку клинка, затем в течение двух дней, как только выдавалось свободное время, хватался за меч и тренировался, восстанавливая свои навыки. Сначала с тенью, а потом начал фехтовать с Джеффри. Первое время, пока он приноравливался к своим доспехам и привыкал к мечу, эти схватки неизменно кончались его проигрышем под издевательские смешки и реплики Джеффри. Однако наступил день, когда он дал настоящее сражение моему телохранителю, показав тем самым, что не зря на родине был удостоен звания «мастер клинка». После этого они не раз сходились в тренировочных поединках, оттачивая своё мастерство. Лю, в отличие от братьев, ничьей крови до сих пор не проливший, оказался, тем не менее, хорошим стрелком из арбалета. Будучи человеком мирных позиций, он решил ограничиться арбалетом, пояснив, что у него склад ума не воина, а поэта и философа, и тот ему нужен только для защиты. Да я и не возражал, так как знание языков и медицины для меня было дороже, чем его боевые качества.


    Не успели скрыться за нашими спинами бревенчатые стены постоялого двора, как впереди замаячила новая стена, правда, теперь уже густого леса. Выехали мы не на рассвете, как обычно выезжают путешественники, чтобы преодолеть за дневное время как можно больший отрезок пути, а вечером. Дело в том, что постоялый двор стал для меня за всё-то время, что мы там жили, чуть ли не самым худшим местом на земле. Всё упиралось в мою брезгливость. Как я ни старался проникнуться духом Средневековья, у меня это пока не слишком хорошо выходило. До сих пор я не мог равнодушно относиться к тараканам, ползающим по столу, мухам в супе и мышам с крысами, шуршащим во всех углах, а всего этого добра в захудалой дорожной гостинице хватало с избытком. Поэтому, как только мы были готовы отправиться в дорогу, я дал команду на выезд.

    Мы были в сотне метров от леса, когда вдруг раздались протяжные звуки. Трубили охотничьи рога.

    «Дворяне забавляются, изображая гордых охотников», — с сарказмом подумал я, и тут же мне на память пришли рассказанные моим телохранителем новости, которые непосредственно касались меня.

    Во-первых, люди Вернея который день ищут меня в Мидлтоне. Зачем — понятно. Во-вторых, история, случившаяся на улице Менял, была Вернеем отредактирована и пущена среди местных дворян в новом варианте. Теперь выходило, что я в той ситуации оказался трусом.

    Прислушиваясь к нарастающим звукам рогов, я подумал: а что, если среди дворян, едущих с охоты, окажется приятель Вернея, который слышал об этой истории? Вполне можно нарваться на оскорбление, а я человек простой, могу и не сдержаться, а там…

    Я натянул поводья, останавливая лошадь. Вслед за мной остановились все остальные, глядя на меня с удивлением. Но ещё большее недоумение вызвал мой приказ:

    — Взвести арбалеты! Зарядить и держать их как можно более незаметно для чужих глаз!

    Мой телохранитель неодобрительно покачал головой. Честно говоря, я и сам не знал, чем вызвана моя подсознательная тревога, так как шанс наткнуться на дворянина, знающего эту историю, был весьма мал.

    Интуиция? Хм, не знаю. Нет так нет. Разъедемся красиво.

    — Вперёд!

    Не успели мы тронуться, как снова протрубил рог, потом другой, затем раздался заливистый лай собак, а подъезжая к опушке леса, мы увидели неспешно ехавшую нам навстречу группу всадников. Воздух огласился смехом, пьяными весёлыми криками, звуками рогов, которые теперь гудели почти непрерывно, заставляя собак заливаться громким возбуждённым лаем. Возглавляла кавалькаду изукрашенная тележка, в которую были запряжены три девицы, наряженные пастушками. На тележке лежал олень, главная добыча охотников, в окружении более мелкой добычи. Рядом с тележкой вприпрыжку бежали четверо мальчишек-пажей, наряженных пастушками. Они щёлкали декоративными кнутиками и весело трубили в рога. За всем этим маскарадом ехали трое дворян со свитой прихлебателей, телохранителей и егерей. Когда я их увидел, один из охотников смеялся во всё горло, запрокинув голову, двое других, тоже сотрясаясь от смеха, припали к гривам своих лошадей. Скользнув по ним брезгливым взглядом, я уже собрался их объехать, но тут увидел лицо, показавшееся мне знакомым. Лицо девушки. Венок на её голове и яркий наряд пастушки несколько изменили её образ, но повторно брошенный взгляд дал мне понять, что это симпатичная малышка Джейн, с которой я познакомился на улице Менял.

    Что она тут делает?! И ещё в этом наряде!

    И тут же всё понял. Вот уж не ожидал, что одним из трёх дворян-охотников окажется тот самый Уильям Верней, которого я так удачно ссадил с лошади. Мы едва успели обменяться злобными взглядами, а напряжённость и тревога уже витали в воздухе. Кавалькада остановилась. Рога смолкли, а следом замолчали собаки. Остановились и мы.

    Справа от Вернея сидел на лошади худощавый мужчина средних лет в тёмно-синем камзоле. Его глаза осторожно и цепко осмотрели сначала меня, потом моих людей. По левую сторону слегка покачивался в седле от выпитого вина молодой дворянин в яркой и богатой одежде, всё ещё продолжая ухмыляться. За их спинами маячили четверо дворян-прихлебателей с потёртыми лицами и в такой же потёртой одежде. Следом полукругом встали шестеро вооружённых мечами и кинжалами конников в кольчугах, а замыкали кавалькаду три егеря в зелёных куртках, с луками за спиной.

    Верней несколько мгновений сидел в седле в напряжённом ожидании моей реакции, а не дождавшись, почему-то решил, что я струсил. Иначе никак нельзя было оценить его последующие действия. Растерянность и страх исчезли с его лица, он гордо вздёрнул подбородок, подбоченился и громко крикнул:

    — Господа! Я думал, что наша охота подошла к концу, но это не так! Приглашаю вас затравить ещё одного зверя! Это вон тот негодяй был на улице Менял! — он показал рукой на меня. — Ату! Ату их!

    Собаки, услышав команду, рыча, стали рваться со сворок. Два псаря в тёмно-коричневых кафтанах, с трудом сдерживая их, бросали вопросительные взгляды на своих хозяев. У молодого дворянина при этих криках с губ медленно сползла улыбка, а вместо неё на лице проступило удивление. Он явно ничего не понимал. Зато другой приятель Уильяма Вернея, с цепким взглядом, похоже, всё понял, но решил пока остаться в стороне.

    А Верней, что называется, закусил удила. Привстав на стременах, он обернулся к телохранителям и скомандовал:

    — Взять их! Ату!

    — Ату их! — подхватили его крик полупьяные лизоблюды. — Ату!

    Солдаты нерешительно тронули лошадей, всё ещё не понимая, что это: пьяная шутка или действительно приказ к атаке, но все их сомнения разрешил один из них, телохранитель Вернея, сопровождавший его в той поездке. Он узнал меня с первой секунды, и теперь ему, словно злобному псу, рвущемуся с поводка, не хватало только команды хозяина, а получив её, он не стал долго думать и, выхватив меч, послал лошадь вскачь. Остальные солдаты, выхватив мечи, помчались следом за ним. В тот момент, когда воины пришпорили лошадей, с лица Вернея начала исчезать злобная ухмылка, потом я увидел, как округлились от испуга глаза молодого дворянина, а на лицах солдат проступила растерянность. Все они вдруг увидели смерть, сидевшую в каждом из четырёх арбалетных болтов, направленных на них. До этого момента все могли видеть только два арбалета, разряжённых и висевших у лук сёдел. Мой и Джеффри. Кто из них мог предположить, что у слуг этого дворянина окажется дорогое оружие, но что ещё хуже, взведённое и готовое к бою?

    — Стреляй! — заорал я.

    Арбалетные стрелы с тяжёлым гулом ввинтились в воздух. Телохранитель Вернея умер первым, вылетев из седла с болтом в глазнице, скакавший рядом с ним солдат орал диким голосом, со стрелой в плече. Мчавшийся следом за ними воин, получив болт в грудь, покачнулся, выронил меч и стал слепо хвататься за гриву лошади, пытаясь удержаться на ней. Четвёртая стрела попала в лошадь. Конь истошно заржал, споткнулся и рухнул на землю. Наёмник, за секунду до того, как упал конь, успел высвободить ноги из стремян и выбросить своё тело из седла, но упал неудачно, прямо под копыта другой, набегавшей сзади лошади. Дикий вопль, полный животной боли, вырвавшийся из его груди, уже в следующую секунду оборвался, перейдя в булькающий хрип. К двум оставшимся солдатам, выхватив мечи, бросились Джеффри и Ляо. Воздух наполнился хриплыми криками, лязгом железа и звоном мечей. Двое из трёх егерей, до этого только наблюдавшие за схваткой, сделали попытку выправить положение, схватившись за луки. Но едва самый быстрый из них натянул тетиву, как получил арбалетный болт и с коротким стоном упал лицом в лошадиную гриву. Второй решил не искушать судьбу и опустил лук. Искусный выстрел был сделан Хью, подтвердившим своё мастерство арбалетчика. Он, как никто другой, сразу понял преимущество рычага для натяжения тетивы и за прошедшую неделю основательно набил руку в работе с «козьей ножкой». Двое последних наёмников, теснимые моими людьми, сообразив, что помощи ждать больше неоткуда, бросили мечи на землю и сдались на милость победителя.

    Когда короткий бой закончился, наступил мой черёд выйти на сцену. Верней, как заворожённый, смотрел на агонию умирающего солдата, раздавленного лошадью. Из груди воина рвались булькающие хрипы, а тело мелко подёргивалось в такт бьющей из горла алой струе. Не спуская глаз с Вернея, я вытащил меч из ножен и дёрнул поводья. Конь шагом пошёл вперёд, осторожно обходя убитых и раненых. Испуганно заржала лошадь, кося налившимся кровью глазом на свесившееся мёртвое тело седока, а за ней следом жалобно заскулили собаки. Они больше не рвались с поводков, а жались к ногам псарей, которые выглядели не лучше них, разве что не выли от страха. Нервное ржание лошади и скулёж псов словно разбудили Вернея. Он поднял глаза. Увидел меня, медленно приближавшегося к нему, и на его лице появилось жалкое и растерянное выражение.

    Какая-то часть меня глумилась над его беспомощностью и страхом, и всё равно ей было этого мало, ей хотелось, чтобы тот боялся ещё больше. Уильям Верней должен был сейчас визжать от страха. Я смотрел на его всё более бледневшее лицо, наливаясь ненавистью и упиваясь чужим страхом. Ненависть была тяжёлой, она застилала глаза багровым туманом, заставляла забыть обо всём на свете, кроме жгучего и вместе с тем сладостного чувства мести. Когда она заполнила меня до краёв и я почувствовал, что рука моя не дрогнет, я занёс меч для удара. Несколько мгновений Верней, не отрываясь, смотрел на него, а затем с искажённым от страха лицом рванул поводья, разворачивая коня. Но я быстро его настиг. Клокотавшая во мне ярость, смешавшись с диким азартом охотника, вылилась в торжествующем вопле, заставив Вернея повернуть ко мне лицо. Там не было ничего человеческого, только один животный страх. Мой меч уже был готов опуститься на его голову, но чувство гадливости при виде столь открытого проявления страха не дало мне так просто его убить.

    — Трус! Остановись и сражайся, как мужчина! Умри человеком!

    Вместо ответа Верней заверещал тонким и противным голосом, словно испуганное животное, втянул голову в плечи и ещё сильнее пришпорил коня.

    — Так сдохни, грязная свинья! — с этими словами я резко бросил руку вниз.

    Клинок разрубил богато отделанный золотым позументом берет Вернея, а за ним и череп. Визг обезумевшего от страха труса оборвался хрустом костей и коротким всхлипом. Не успела залитая кровью голова упасть на лошадиную гриву, как тело, разом обмякнув, начало сползать, а потом, скользнув по лошадиному боку, рухнуло на траву. Остановившись у распростёртого тела, я посмотрел на него и повернул коня назад.

    Адреналин ещё клубился у меня в крови, когда я подъехал к дворянам, спутникам Вернея, с окровавленным мечом в руке. Не знаю, что прочитал в моих глазах господин в тёмно-синем камзоле, но предпочёл промолчать, зато молодой повеса не замедлил высказать своё возмущение:

    — Сэр! Вы совсем обезумели, если решились на убийство безоружного человека!

    Гнев колыхнулся во мне и погас, не найдя подпитки, поэтому я только сказал:

    — Вы свидетель! Вы видели и слышали, как я предлагал ему честный поединок. У него был шанс, и он им не воспользовался!

    — И всё равно я утверждаю, что это убийство!

    Я смотрел на него и не понимал, что это: уверенность в себе или в его голове всё ещё играет хмель вместе с наглостью и бесцеремонностью?

    — А натравить на нас, как псов, своих людей, это как называется?!

    — Да, Уильям поступил неблагородно, но и вы поступили не лучше!

    — А кто ты такой, чтобы судить о том, что правильно и неправильно?

    — Вы мне не нравитесь, как и ваш тон, но я вам отвечу! Я не кто-нибудь, а Джон Макуорт, сын графа Ромейского.

    Тон, снисходительный и одновременно высокомерный, которым была сказана последняя фраза, очевидно, должен был подчеркнуть значимость и превосходство его рода над другими знатными семьями или как минимум над родом Фовершэмов.

    Мальчишка, а гонор, как у взрослого!

    Окинув холодным взглядом пышно и вычурно одетого дворянина, столь гордящегося своей родословной и не меньше этого кичившегося своим богатством (на его холёных пальцах я насчитал шесть перстней с драгоценными камнями), я издевательски сказал:

    — Рад за вас… э-э… сын… благородного… графа, а теперь разрешите откланяться.

    Я начал отъезжать от него, и мой взгляд случайно упал на разукрашенную цветами и лентами тележку. Девушки!

    Чёрт! Дьявол! Мать вашу! Совсем забыл! Мститель хренов!

    До этого момента я считал: раз Верней мёртв, то дело можно считать закрытым. А теперь получалось, что, утолив жажду мести, я не сделал самого главного — не восстановил справедливость. Ненависть, снова вспыхнувшая во мне, горела сейчас не всепоглощающим пламенем, а ровным холодным огнём, дающим принимать пусть резкие, но зато взвешенные решения. Что ж, будем разбираться с этим делом дальше!

    Я повернулся к хладнокровному господину в тёмно-синем камзоле:

    — Кто вы?

    — Граф де Гораф, нормандский дворянин. К вашим услугам, сэр.

    — Томас Фовершэм, сын барона Джона Фовершэма. Граф, как эта девушка попала… в упряжку?

    Тот неожиданно замялся.

    — Хм… Эта? Клянусь богом, не знаю. Всё устраивал Верней. Мне это было просто неинтересно. Подождите, так это всё… из-за этой девушки?!

    — И да и нет, граф.

    — Хм. Не знал. Дьявол, не знал! Верней не так говорил… Мы с вами, эсквайр, благородные люди и должны идти навстречу друг другу. К тому же она всего лишь простолюдинка. Не драться же нам из-за неё! — Он сделал многозначительную паузу, словно собираясь подчеркнуть то, что собрался сказать. — Может быть, возьмёте отступного?

    У Вернея и дружки ему под стать! Что захотел — взял! Если не мечом, то деньгами. Или на испуг! Вон, девчонки даже пискнуть не могут в свою защиту, потому что понимают — здесь всё решать господам.

    — Эй, вы, трое! — я показал пальцем на дворян-лизоблюдов, которые старательно делали вид, что их здесь нет. — Ты, ты и ты! Брысь с лошадей! Займёте места девушек в упряжке! Кто будет медлить — получит болт в лоб! Время пошло!

    Четвёртый лизоблюд с облегчением вздохнул.

    — Теперь вы, красавицы, — обратился я к девушкам. — На лошадях ездить умеете?

    Одна, с пышными формами, кивнула сразу, другая, с большими чёрными глазами, чуть погодя. Последней кивнула Джейн.

    — Тогда выбирайте себе по лошадке. Эй, пажи! Хватит дрожать! Лучше помогите девушкам сесть на лошадей!

    Пока шла перестановка действующих лиц, я повернулся к Джеффри:

    — Поймать лошадей! Собрать оружие!

    — Будет исполнено, мой господин!

    Дождавшись, когда девушки усядутся на лошадей, спросил у графа:

    — Сколько вы согласны заплатить?

    — Пять фунтов. Я считаю, этого вполне достаточно.

    — Каждой девушке. Мы договорились, граф?

    — Хорошо. Договорились.

    Он делал честные глаза, но я ему не верил. Он был приятелем Вернея, а значит, таким же подлецом.

    — Теперь вы, Джон Макуорт.

    — Вы что-то имеете ко мне, сэр?

    — Имею! Сэр!

    Холёный дворянчик меня сильно раздражал.

    — Вы и от меня хотите отступного?! Это наглость, сэр! Вы самый настоящий разбойник! Я вызываю вас на поединок!

    — Разбойник? Чёрт меня возьми, а это идея!

    Я начал разворачивать коня, а Макуорт, сдёрнув с руки перчатку, бросил её мне в лицо. Но красивый жест пропал впустую — перчатка пролетела мимо и упала в траву.

    — Джеффри, взять этих двоих и разоружить! Они поедут с нами! Не хотят платить — за них заплатят!

    — Что вы себе позволяете?! — возмутился Макуорт, но теперь его голос звучал намного тише.

    — Позвольте, сэр, я же не отказываюсь платить! — воскликнул граф.

    — Вот и отлично! Пусть этот человек, — я ткнул пальцем в одного из двух егерей, — передаст мои слова вашей родне или кому угодно, кто сможет за вас заплатить. По пять фунтов — каждой девушке! Если завтра я получу известие, что деньги уплачены, вы, граф, будете освобождены. Теперь в отношении вас, Макуорт… — я снова ткнул пальцем, теперь в другого егеря: — Ты оповестишь его отца! Я требую с него выкуп в двести фунтов! Теперь слушайте все! Завтра на рассвете, прямо на въезде в лес, вы найдёте моих слуг. Им будут даны указания, как поступить в той или иной ситуации. Раз вы меня объявили разбойником, то я и буду поступать соответственно!

    Не обращая внимания на гневные вопли Макуорта и злобные взгляды графа, я подъехал к Джейн и прошептал ей на ушко:

    — Когда тебе или твоим родителям передадут деньги, отдай моим слугам кусочек розовой ленточки. Вот она у тебя на платье. Это будет знак, что деньги получены.

    — Спасибо, добрый господин.

    — С тобой всё в порядке?

    Её глаза наполнились слезами и болью, а подбородок мелко задрожал. Она попыталась что-то сказать, но вместо этого прикрыла руками лицо и резко отвернулась.

    Идиот! Зачем полез?!

    Ругая себя, я отъехал от девушки, крикнув напоследок:

    — С Богом, милые! Вас ждут дома!

    Некоторое время смотрел им вслед, затем подозвал Лю.

    — Забери у егерей луки и колчаны.

    Когда китаец всё сделал, я сказал егерям:

    — Теперь можете ехать. Передайте в точности всё, что я говорил. Все остальные следом! Хотя, стоп! Оленя оставьте! А теперь — пошли вон!

    Проводил взглядом запряжённую лизоблюдами тележку, подпрыгивающую на неровностях дороги, и несущихся впереди неё мальчишек-пажей, и стал наблюдать, как Хью, Чжан и Ляо пакуют в перемётные сумы доспехи и оружие, снятое с покойников.

    …Проехав по лесной дороге, мы нашли место для ночёвки. Пока китайцы разбивали лагерь, я отвёл Джеффри в сторону:

    — Что ты думаешь насчёт всего этого?

    — Даже не знаю, что сказать, господин.

    — Говори как есть!

    — Ты убил Уильяма Вернея, затем захватил в плен графа и сына Макуорта, одного из богатейших и влиятельных людей в этих землях. Томас, ты поступил против всех правил рыцарства! Единственное, что смягчает в какой-то степени твой поступок, это подлая выходка самого Вернея. Твой отец был бы недоволен…

    — Мне нужен совет, Джеффри, а не рассуждения!

    — Мой совет: не дожидаясь выкупа, бежать отсюда, и как можно быстрее!

    Ого! Похоже, я действительно заварил кашу, раз бесстрашный воин Джеффри предлагает бегство. А может, я действительно перегнул палку?

    — Ты хочешь сказать, что они не привезут деньги?

    — Деньги привезут, Томас. И отдадут. Но после того как пленные окажутся на свободе, на нас устроят самую настоящую охоту! И это будет справедливо, Томас!

    — А с девушками так поступать — справедливо?! Ты мне скажи: справедливо?!

    — Ну… не знаю. Если они не по доброй воле, то… нехорошо. Неправильно.

    — Их принудили!

    — Хм…

    — Сколько людей может быть в погоне?

    — От двух до трёх десятков, Томас. В зависимости от того, насколько быстро распространятся слухи о похищении. Владения Макуорта довольно далеко отсюда, а вот замок барона Мольнара не очень. Нам здорово повезёт, если его не будет дома.

    Теперь я начал осознавать, что натворил. Ещё недавно я вершил месть, как настоящий герой исторического боевика. Вокруг умирали люди, а я такой… весь из себя крутой, наслаждался происходящим, словно «травки» накурился.

    Точно! Кайф ловил! Герой-мститель хренов! И что теперь?! Завтра здесь будет два десятка профессиональных бойцов, которые нашинкуют нас… Стоп! Без паники! До рассвета ещё далеко — есть время всё обдумать спокойно!

    Некоторое время я пытался сообразить, как выкрутиться из этой опасной ситуации, но все мысли, как назло, сходились к одному-единственному выводу:

    «Два, а то и три десятка крутых бойцов против нас шестерых — это тебе… Хм! Да это просто форменное самоубийство!»

    Так что, последовать совету Джеффри?

    Я поднял голову и наткнулся на полную ядовитого ехидства ухмылку на губах графа де Горафа, явно предназначенную мне. Он с самого начала знал, чем всё закончится. Он так легко согласился отдать деньги, потому что надеялся вернуться вместе с погоней и рассчитаться со мной.

    Его взгляд вернул мне моё чувство достоинства.

    Нет, мужик! Ты ещё не знаешь меня! Не побегу! Все вы у меня!.. Стоп! Опять меня заносит! Попробую порассуждать. Три десятка вооружённых людей против шести. Минус. Лес. Лесная дорога. Засада. Плюс. Вспомним партизан. Срубленными деревьями перегородить дорогу. Завал в лесу! Стоп! Не пойдёт, видно издалека. Хм! Как-то не довелось мне в своё время изучать тактику партизанской войны. Ляо! Мать моя! Как же я о нём забыл? Лю же рассказывал, что тот не только офицером был, но и разбойником! И не простым бандитом, а главарём! Ха! Почерпнём разбойничьей мудрости прямо из источника!

    Повернулся к китайцам:

    — Лю, Ляо! Подойдите!


    Где-то в километре от нашего лагеря мы наткнулись на подходящее место для засады. Вдоль дороги тянулся неглубокий вязкий овраг, причиной появления которого был бивший неподалёку ключ, а рядом рос густой кустарник. Ляо изучил местность, подошёл ко мне и через Лю изложил план.

    Удар должен быть двойным. Сначала перед передовой частью отряда падает дерево, заранее подрубленное. После того как всадники натыкаются на ствол и образуют куча-мала, на них падают ещё два дерева, часть сучьев которых будет коротко обрублена и заточена. По словам бывшего разбойника, такой кол под тяжестью ствола легко пробьёт кольчугу и нанесёт нешуточные раны воину в доспехах.

    — Господин, если всё хорошо подготовить, то на этом участке засады найдут смерть и сильно покалечатся пять-восемь воинов. Теперь…

    — Господин, прошу, подумайте ещё раз! — вступил Джеффри. — Ведь так делают только отъявленные разбойники! Ваш отец, сэр Джон…

    — Хватит, Джеффри! Мы уже говорили об этом!

    — Господин, если в этой засаде погибнут ещё дворяне, то… многие семьи воспримут это как повод для мести! Вы об этом подумайте!

    — Давай пока об этом не будем говорить. Лю, переводи дальше!

    — Когда первая часть отряда попадёт в ловушку, можно приступать ко второму удару. Над дорогой резко натянется верёвка, и три, а то и четыре всадника не удержатся в сёдлах. Правда, к этому моменту оставшаяся часть отряда успеет понять, что происходит, и нападёт на нас. Тут всё будет зависеть от численности отряда. Это лесная дорога, на ширину телеги или двух всадников, скачущих бок о бок. Поэтому им придётся вытянуться в длинную колонну. И здесь нам придёт на помощь ключ. Мы направим его воду на дорогу, сами же спрячемся за обочинами. Конная атака, если она будет, не выйдет такой стремительной, как на сухой земле. Вязкая почва и мокрая трава помогут нам сбросить на землю пару всадников, а остальные для начала получат шесть арбалетных болтов в упор. Кто выживет — пусть попробуют наши мечи на прочность!

    — Джеффри, что скажешь?

    — Сэр, я буду драться за вас, не щадя своей жизни!

    — В этом я не сомневался. Ты лучше скажи: как план?

    — План… хороший, господин.

    — Тогда я добавлю от себя. Желаю нам от всего сердца, чтобы удача и Господь Бог были на нашей стороне! Принимайтесь за работу! А я поеду к нашим пленникам. Сменю Хью и Чжана и пришлю их к вам на помощь.

    Когда к середине ночи мои люди вернулись, я попробовал заснуть, но у меня это получилось только наполовину. Как говорится, вздремнул «вполглаза». Перед рассветом мы снялись с лагеря и перебрались к месту засады, а тем временем Лю и Чжан с пленными отправились к месту встречи.

    Не успели мы закончить последние приготовления, как китайцы вернулись. Они привезли кусок розовой ленточки и выкуп. Мне бы радоваться, что всё идёт так, как я задумал, но напряжение, сковавшее меня ещё ночью, не проходило. Я осмотрел сюрпризы, приготовленные для наших преследователей. Затем под руководством Джеффри и Ляо была проведена репетиция, и мы разошлись по своим местам. Негромко молился Хью, Джеффри и Ляо приводили в порядок оружие и доспехи, а я всё не мог понять, правильно ли я поступаю. В принципе то, что я собирался сделать, являлось нечестным поступком для дворянина, позорящим его имя, но если взять моё поведение в целом, то лесная засада вполне вписывалась в жизнь этой эпохи. Месть, похищения, пытки и убийства — всё это являлось атрибутами этого времени, хотя слова «убийца» и «смерть» имели менее жёсткий оттенок, чем в будущем. Мои сомнения не касались правильности или неправильности моих действий относительно рыцарского кодекса, так как я его просто не воспринял, считая надуманным. Внутренняя тревога и беспокойство, если я правильно понимал себя, касались лишь одного: вправе ли я устраивать эту кровавую бойню? Не может ли оказаться так, что, не изучив здешнюю жизнь в деталях, я иду на поводу своих собственных суждений? А вдруг они ошибочны?

    Может, под влиянием окружающего мира я незаметно для себя превращаюсь в человека, чью личину надел? Меня не мучила совесть, когда я убил наёмного убийцу. Я видел пытки и кровь. Даже получил удовольствие… хм, скорее удовлетворение от смерти этого труса Вернея. А что теперь?

    «В чём ты сомневаешься?» — как я ни пытался, так и не смог ответить самому себе на этот вопрос.

    Пора мне определиться с самим собой, иначе я точно получу раздвоение личности. Пора перестать оглядываться! Нет там никакого будущего, зато есть настоящее! Кровавое и жестокое! И поступать надо соответственно ему! Хм! А не оправдываюсь ли я?..

    И тут до меня донёсся конский топот. Сомнения тут же исчезли, смытые волной злобной радости — преследователи подтвердили правильность моих действий. Она пронеслась по сознанию со скоростью экспресса, разгоняя адреналин по всему телу. Подобное состояние в той моей прежней жизни означало, что я готов и хочу драться. В данном случае, наверно, надо применить слово «сражаться», но мне было не до тонкостей — нараставший топот множества копыт возвещал, что погоня вот-вот покажется из-за поворота.

    И она появилась. На какое-то мгновение я даже ощутил восторг при виде мчавшихся на полном скаку рыцарей в блестящих доспехах, с плюмажами на шлемах и в развевающихся по ветру ярких плащах. Прямо как красочный разворот из энциклопедии о Средних веках. Но секунда прошла — восторг пропал, оставив после себя страх, надежду и медленно закипающую ярость. Осторожно выглянул из-за куста, за которым прятался вместе с Хью. На противоположной стороне дороги из-за толстого ствола показалась голова Чжана и тут же исчезла.

    Вы объявили мне войну… или я вам, какое это имеет значение? А на войне, как говорится, все средства хороши. С Богом!

    Первые всадники только пронеслись мимо меня, как зашумели падающие деревья и последовал тупой тяжёлый удар о землю. В ту же секунду раздался скрежет и лязг железа, дикое ржание и крики.

    «Давай!» — мысленно крикнул я и увидел, как над дорогой взвилась верёвка, натянутая Чжаном.

    Первая лошадь, зацепившись за неё ногами, споткнулась и с истошным ржанием полетела на землю вместе со своим всадником, вторая, шедшая почти голова в голову с первой, повторила её судьбу. Два других дворянина, мчавшиеся следом на полном скаку, уже просто врезались в кучу людей и лошадей. Воздух снова взорвался криками, стонами и ржанием. Ещё один рыцарь попытался осадить лошадь на полном скаку, в последний момент рванув поводья, но добился лишь того, что животное от боли встало на дыбы. Воин, закованный в железо, не удержавшись, вылетел из седла и с грохотом пустого ведра рухнул на землю. Его лошадь шарахнулась, столкнулась с другой и так ударила её грудью, что всадник соскользнул с седла. В сёдлах смогли остаться лишь солдаты и лучники, с небольшим отрывом скакавшие позади группы рыцарей. Им удалось не только остановить лошадей, но и схватиться за оружие. Но не успел один из лучников натянуть тетиву, как из леса вылетел металлический шар и буквально вынес стрелка из седла. В следующий миг две стрелы ушли в том направлении, где скрывался китаец. Солдаты соскочили с коней и обнажили мечи, готовые броситься в атаку при поддержке лучников. Но тут два арбалетных болта легко пробили металлические нагрудники сидевших в сёдлах лучников. Вид хрипящих и залитых кровью собратьев по оружию резко охладил пыл солдат. Они ещё колебались, но когда дикий крик одного из них возвестил о том, что арбалетная стрела Чжана нашла цель, на лицах остальных появился страх, и мечи опустились.

    Я тут же выбрался из кустов с мечом в руке. Следом за мной шагнули из-за деревьев Чжан и Хью. Арбалетчик уже успел перезарядить арбалет, а китаец со свистом раскручивал свой дротик. Солдаты, побросав мечи, сбились в кучу. К этому времени с земли стали подниматься наименее пострадавшие рыцари. Их оказалось трое. Один из двух лежащих на дороге подавал признаки жизни, а вот второй был похож на сломанную куклу с широко разбросанными и неестественно вывернутыми руками и ногами.

    Очумело вертя головами, вставшие на ноги рыцари пытались понять, что произошло. И вот один из них пришёл в себя настолько, что заорал на солдат:

    — Шлюхины отродья, чего глаза вылупили — бейте разбойников!

    Безоружные солдаты не стали искушать судьбу и сделали вид, будто не поняли, к кому тот обращается. Вне себя от гнева рыцарь выхватил меч и бросился на меня, несмотря на предупреждающие крики товарищей. Мне не хотелось его убивать, но я понимал, что сейчас не время проявлять великодушие.

    — Хью!

    Щёлкнула тетива, и арбалетная стрела, пронзив рыцарский доспех с близкого расстояния, ушла в тело почти на всю свою длину. Воин сделал по инерции ещё шаг, потом его колени подогнулись, и он, хрипя, рухнул ничком на дорогу. При виде его смерти двое других выхватили мечи и уже хотели напасть на меня, когда я заорал:

    — Джеффри, ты как?!

    — Всё в порядке, господин! Пятеро из семи господ рыцарей решили, что не будут с нами воевать!

    — А двое других?

    — Их души покинули тела, сэр!

    Рыцари, услышав слова моего телохранителя, решили не торопить события. Бросив мечи в ножны и сорвав с себя шлемы, они стали свирепо пожирать меня глазами, вполголоса сыпля проклятиями. Тяжело и неуверенно поднялся с земли ещё один рыцарь.

    — Господа! — сказал я. — Господа рыцари! Послушайте то, что я хочу вам сказать!

    Выдержал паузу. Посмотрел на противников. Все они не очень хорошо выглядели, но даже в этом состоянии на их лицах чётко проступал еле сдерживаемый гнев. В их понимании я был разбойником без чести и совести, а моя попытка объясниться с ними выглядела подлой уловкой негодяя. Ярким примером их отношения ко мне стал один из рыцарей, который встретил мои слова кривой усмешкой, сделал несколько шагов к бьющейся на земле лошади, сломавшей ногу, и одним быстрым росчерком кинжала перерезал ей горло. Затем выпрямился и, ткнув в мою сторону окровавленным кинжалом, зло закричал:

    — Подлый негодяй! У тебя не хватает духу встретить опасность лицом к лицу, как настоящий мужчина! Трус! Я вызываю тебя…

    Не дав ему договорить, я, в свою очередь, заорал на него, захлёбываясь охватившей меня злобой:

    — Слушай, ты, рыцарь недоделанный! Вас сколько приехало?! А?! Сколько?! Двадцать человек! Два десятка против шестерых! И ты после этого смеешь обвинять меня в трусости?! Вместе с выкупом каждый имел возможность прислать мне вызов на поединок, но вы предпочли этого не делать! Почему?!

    — Кто ты такой, чтобы посылать тебе вызов?! Кто?! Грязный пёс! Разбойничье отродье!

    Чем больше рыцарь взвинчивал себя, тем спокойнее становился я.

    — Вот благодаря подобным словам я считаю, что ваши действия являются объявлением мне войны, а засадой я просто уравнивал наши шансы! Надеюсь, теперь вы это поняли? А раз поняли, то я готов принять вызов на поединок от любого из вас! Клянусь, бой будет честным!

    — Не будет тебе боя! Я убью тебя, как бешеного пса!

    Разъярённый до предела воин отбросил кинжал и выхватил меч. Он уже был готов броситься на меня, как ему преградил дорогу другой рыцарь:

    — Подождите, сэр! Насколько я понимаю, господа, этот человек пытается объяснить нам, почему он так сделал. Я правильно вас понял?

    Этот вопрос был обращён ко мне. Его задал рыцарь, поднявшийся с земли последним. Он уже успел снять шлем, и теперь я мог видеть его лицо. Он был среднего роста, широкоплечий, с длинными руками и отличался крепким телосложением человека, привыкшего переносить суровые лишения на войне. Длинные тёмные волосы, правильное лицо с большими голубыми глазами, чётко очерченный рот — все его черты дышали смелостью и прямотой.

    — Вы правильно поняли меня, сэр! Я использовал подобный способ, чтобы уравновесить наши силы и тем самым получить возможность высказаться!

    — Да он подлый трус! Он прикрывается словами, потому…

    — Сэр Джон, умерьте свой пыл! — воскликнул до этого молчавший третий рыцарь. — Как мне кажется, за всем этим кроется нечто большее, чем нам рассказали граф и Макуорт. Я согласен выслушать вас!

    — Хм! Странный способ, так же как и необычны твои слова! Говори! — поддержал его второй рыцарь.

    Я быстро сообразил, о чём рассказывать, учитывая сделанный мною вчера намёк графу де Горафу о некоем любовном треугольнике. Оставалось снабдить деталями эту романтическую историю. Приехав в город и встретив Джейн, молодой человек влюбился в неё с первого взгляда. Она молодая и скромная девушка. Не успела их любовь хоть как-то проявиться, как в их отношения вмешался грязный развратник Верней…

    По мере моего рассказа негодование с лиц преследователей исчезало, уступая место вниманию и спокойствию. Я специально горячился, выставляя свои чувства напоказ. И они поверили в мои простые и наивные слова. Да и не могли они не поверить, так как были воспитаны на любовных балладах и романтических историях, к тому же все они прекрасно знали, что собой представлял Верней.

    — …Рассказ о моей несчастной любви закончен! Теперь вам судить, прав я или нет.

    Мнение большинства оказалось на моей стороне, несмотря на пролитую кровь.

    В этом краю у меня осталось несколько заклятых врагов, но я уже понял, что пролитая тобою кровь и враги такая же принадлежность этого мира, как в будущем водительское удостоверение. Есть не у каждого, но встречается довольно часто.

    Глава 10
    Экскурс в историю Китая

    На то время, пока я залечивал раны, Лю взял на себя обязанности моего личного врача. При этом он не только лечил, но и развлекал меня историями из своей жизни. Помимо его основных талантов у него оказался дар рассказчика. Никогда раньше не слышал, что можно так увлекательно рассказывать о жизни обычных людей. Да что говорить обо мне, когда даже Джеффри, считавший китайцев людьми второго сорта, нередко присаживался в уголке и слушал, затаив дыхание. Лю играл голосом, перебирая интонации, меняя тон, а иногда включал мимику; всё это у него выходило настолько органично, что я поневоле ловил себя на том, что сопереживаю тому или иному герою повествования. Его рассказы, переплетаясь между собой, поведали мне не только об истории трёх братьев, но и осветили некоторые стороны жизни средневекового Китая.

    Лю и его братья выросли в небольшом городке в провинции Шэньси, относящейся к наместничествам Северного Китая. Их городок процветал благодаря проходящему через него главному торговому пути их провинции. Эта была одна из тех дорог Поднебесной, которые вливались в Великий шёлковый путь, соединяющий Восток с Западом. Два, а то и три раза в месяц улочки городка заполняли десятки тяжелогружёных повозок. Нельзя было спокойно пройти и ста шагов, чтобы не наткнуться на скопление людей и лошадей. Купцы, приказчики и охранники, влившись на сутки в население городка, преображали его, делая атмосферу лёгкой, праздничной, наполненной безудержным весельем. К тому же к приходам караванов, везущих товары с запада, стекались торговцы и купцы из других городов провинции, чтобы закупить товар для своих лавок и магазинов. Азартные выкрики торгующихся купцов мешались с весёлым визгом женщин и хмельными криками, доносящимися из кабаков и борделей.

    Их отец был не только хозяином постоялого двора, но и известным мастером ушу, представляя собой четвёртое поколение своих предков, всю жизнь изучавших и классифицирующих приёмы в поисках собственного стиля. В молодости, чтобы проверить свои силы, он много ездил по стране, встречаясь в поединках с другими мастерами. Чаще он выигрывал, а когда проигрывал, то оставался на несколько месяцев, а случалось и на год в учениках у мастера, сумевшего его победить. Со временем таких мастеров становилось всё меньше и меньше. Вскоре слава об их отце, как о непобедимом мастере, разнеслась не только по самой провинции, но и вышла за её пределы. Уже к нему стали приезжать другие мастера, чтобы продемонстрировать своё искусство. Площадку за домом, где отец тренировался и давал уроки, расширили и украсили фонариками и флажками. Теперь заезжие купцы, останавливающиеся у него, нередко могли наблюдать за рукопашными боями и поединками на палках и шестах. Благодаря своеобразным представлениям постоялый двор Сюй Синя становился всё более привлекательным для наиболее богатых купцов, выбиравших его гостиницу для ночлега. Их отец был не только сильным и мужественным человеком, но и имел гибкий ум. Ведя беседы со своими постояльцами-купцами, он сумел уговорить одного из них вложить деньги в совместное дело. Так у Сюй Синя появилась лавка, а через полтора года — вторая, но на самом деле это было третье торговое заведение, так как при самой гостинице с самого начала её основания существовала аптека. Ведь ушу — это не только крепость тела и радость победы, но и многочисленные травмы. Дела их отца шли хорошо, но он решил не останавливаться на достигнутом. Уже будучи в возрасте, он отправился в путешествие, во время которого посетил многих известных мастеров ушу, пригласив их на турнир. Большинство из них согласились из уважения к признанному мастеру, но были и такие, что дали согласие, только когда узнали о призах победителям. В начале осени состоялся турнир известных мастеров в их городе. Согласно издревле сложившейся традиции, в течение тридцати дней любой боец мог подняться на помост и вызвать на поединок претендента на звание сильнейшего. Если за этот срок никто не отваживался бросить ему вызов, то претендент объявлялся «непобедимым воином». Со временем турнир стал считаться одним из престижнейших, причём не только в провинции, но и за её пределами, а постоялый двор их отца стал своего рода школой — «двором боевых искусств», где проводились наработка, классификация и систематизация наборов приёмов и комплексов — таолу для выработки и формирования стиля. К этому времени у Сюй Синя, помимо сыновей и двух десятков учеников, тренировалось от двух до пяти приезжих мастеров, решивших перенять и освоить новые приёмы и технику. После выхода указа императора, сына Неба, «О народном ополчении» в городке был сформирован отряд уездных войск «сяньбин». Теперь тренировки с настоящим оружием, до этого тщательно скрываемые от властей, стали всеобщим достоянием. Правда, занятия велись не самостоятельно, а под руководством армейского специалиста и находились под контролем военного чиновника, прикреплённого к отряду.

    — Все мы, трое братьев, начинали свой жизненный путь одинаково. Помимо ежедневных многочасовых тренировок, мы с самого раннего детства занимались хозяйством: убирали комнаты для гостей, приносили покупки, заготавливали хворост и помогали в работе матери. Она собирала лечебные травы, а затем торговала сборами трав и приготовленных мазей в нашей аптеке. Чаще всего наша помощь заключалась в сборе трав, необходимых для изготовления лекарств, но нередко приходилось сидеть в аптеке или разносить клиентам готовые лекарства. Позже, когда стали входить в силу, пришло время выступать на соревнованиях. Это не только привлекало гостей и мастеров, желающих помериться силой, но и способствовало известности нашего семейного дела. Работа в лавках и с товаром была следующим этапом нашего трудового воспитания. Нам приходилось быть продавцами, грузчиками, сторожами. После достижения пятнадцати лет каждый из нас отправлялся с караванами, в качестве охранника. Мужество и мастерство нужно оттачивать как клинок воина, так считал отец, а где ещё, как не на караванных тропах и торговых путях, преодолевая трудности и непогоду, сражаясь с разбойниками, можно испытать себя, свою силу, а главное, понять, чего ты стоишь, как мужчина.

    Мой старший брат Чжан, который должен был унаследовать постоялый двор отца, ещё с детских лет поражал окружающих своими выдающимися бойцовскими качествами. В четырнадцать лет он победил на турнире двух известных мастеров подряд. В шестнадцать — убил человека ударом кулака на одном из турниров. Прямой, честный и справедливый. И в то же время ограниченный. Он делит мир на честных и нечестных людей. Только чёрное и белое — и больше никаких оттенков. В этом он очень похож на нашего отца, а тот был тяжёлый в общении человек, всю жизнь придерживался строгих и незыблемых правил, которые сам же и установил. Старший брат не только вёл дела и сопровождал караваны, он также нередко участвовал в турнирах, где приобрёл имя Алмазный Чжан, за твёрдость духа и тела. Как и отец, он отдавал предпочтение шесту и гибкому оружию, хотя при этом может неплохо сражаться на мечах.

    — Гибкое оружие? А-а… это его цепь ты имеешь в виду. Это как у ниндзя? — Увидев удивление на лице китайца, я словно очнулся. — Есть такие бойцы в Японии. Я читал…

    Теперь вытянулась физиономия у Джеффри. Вот что значит расслабиться и потерять связь с действительностью! Сразу начинаешь нести…

    — В общем, на прямую ручку насажен серп… О! Вспомнил! Здесь его называют «вороний клюв»! На другом конце такого серпа прикреплена цепь с шаром на конце. Вот такое оружие. Подходит оно под определение «гибкое»?

    — С вашего разрешения, высокочтимый господин, я поговорю со старшим братом.

    — Хорошо, поговори. А сейчас мне хочется дослушать твой рассказ.

    — Мой брат, как вы уже знаете, в совершенстве владеет оружием под названием «молот-метеор», но всё же его любимое оружие хлыст, или «бянь» по-китайски.

    — Да уж! Видел я его упражнения с этим оружием! Впечатляет!

    — Он выбрал гибкое оружие для своего совершенствования, потому что это очень трудное оружие для обучения. В Поднебесной по этому поводу говорят так: чтобы научиться владеть им, надо тренироваться столько лет, сколько в хлысте сочленённых элементов. Если взять хлыст Чжана, то в нём тринадцать элементов. — Лю горделиво посмотрел на меня, словно командир, демонстрирующий выучку своих лучших солдат.

    — Мастер, одним словом. Рассказывай дальше.

    — Ещё мой брат хорошо дерётся на копьях и алебардах. Последние пять лет он делил свою жизнь на две части. Занятия ушу и управление постоялым двором и лавками. Отец выбрал его своим наследником, после того как определил для себя судьбу Ляо и мою. Должен сказать вам, мой господин, что в нашей великой стране одним из краеугольных камней жизни является уважение к старшим. Власть родителя безгранична, и неважно, император это или дровосек, он вызывает чувство благоговейного страха и безропотного подчинения в своей семье. Так вот, у Ляо, нашего среднего брата, характер был настолько своевольным, насколько это возможно в семье китайца. Его буйный нрав проявлялся время от времени, но это удавалось скрывать до того самого дня, пока ему не стукнуло двадцать лет и он не прошёл обряд получения мужской шляпы. После этого он почему-то стал думать, что может делать всё, что хочет. О нём до нас и раньше доходили разные слухи. Если Чжан хладнокровен в бою, то Ляо бесстрашен до безумия. В схватках с разбойниками он показал себя таким сильным бойцом, что у купцов до драки иной раз доходило, лишь бы заполучить его в охрану своего каравана. А всё получилось так. Как-то на один из караванов, где он был охранником, напали разбойники. После жёсткого отпора они пустились в бегство, а Ляо, полный безумной ярости, вместо того чтобы остаться на месте, кинулся с окровавленным мечом за ними. Его не было долго. Люди подумали, что он погиб, и караван уже собрался трогаться, когда из леса появился мой брат. У него на поясе, подвешенные за волосы, висели две отрубленных головы разбойников. За подобные выходки он получил кличку Безумный Ляо. Если налётчики узнавали о том, что в охране каравана едет Безумный Ляо, они даже не помышляли о том, чтобы напасть на него. В овладении ушу он старался ни в чём не отставать от старшего брата, но вот в оружии их предпочтения разделились. Алебарда, меч и лук стали его оружием. Ляо жесток, решителен, смел до безумия, и, в отличие от Чжана, для которого работа охранника это лишь способ заработать деньги и возможность изучить приёмы мастеров в других краях, его привлекали жёсткие и кровавые схватки. К тому же ему нравилось сидеть в компании пьяных задир и распутных женщин. Недаром у нас говорят: «Неумеренность духа вызывает несчастья — судьба не прощает, когда у неё не просят, а требуют». Он своим образом жизни часто бросал ей вызов, и, в конце концов, судьба не обошла его своим вниманием.

    До отца, наконец, донеслись слухи о беспутных выходках его сына. Дважды отец разговаривал с ним, после чего Ляо на время утихал, но однажды случилось то, что должно было случиться. Мой брат поднял голос на отца, и тот, не сказав ему больше ни слова, молча указал на дверь. Несколько лет мы о Ляо ничего не слышали, пока однажды он не вернулся в форме офицера. Уйдя из дому, он завербовался в армию и благодаря отличной физической подготовке и своим личным качествам сумел стать офицером. Я хорошо помню его приезд. Нарядный, в сопровождении двух солдат, на великолепном коне, в красных высоких сапогах. Особенно красив был его мундир с вышитыми тигрятами.

    — С вышитыми тигрятами?

    — В Поднебесной различным чинам указом сына Неба присваиваются особые золотые вышивки на груди и на спине. На одеждах гражданских чиновников вышиты летящие птицы, являющие собой грацию, обходительность и такт, а на мундирах военных — звери, символизирующие бесстрашие и героизм. Тигрята на его мундире говорили о том, что он имел седьмой ранг. Самый низший ранг у военных девятый — морские коньки.

    Своим приездом он хотел показать отцу, что тот был не прав по отношению к нему, что он без всякой поддержки, несмотря ни на что, сумел стать человеком, но отец не стал даже разговаривать с ним. Только передал через меня брату нашу старинную поговорку: «Из хорошего железа гвозди не делают, а дельный человек не пойдёт в солдаты». Не ожидая такого холодного приёма, Ляо обиделся и сказал, что больше ноги его не будет в родном доме. Он уехал, и мы опять о нём не слышали несколько лет. Потом до нас дошла история о том, как его оскорбил сын высокопоставленного чиновника, являвшийся «мастером клинка». Ляо вызвал его на поединок и убил своего обидчика. Так как всё произошло при свидетелях и все правила были соблюдены, он отделался разжалованием и ссылкой на дальнюю границу. Затем, это я уже знаю из его рассказов, он стал шпионом жизни.

    — Кем он стал?

    — «Шпион жизни» в нашей стране это тот, кто проникает на территорию противника, собирает необходимые сведения и возвращается. А «шпионами смерти» у нас называют послов, основная задача которых передать противнику ложные сведения. Выполнив свою миссию, они остаются заложниками, и когда обман обнаруживается, их убивают. Ещё наш военный писатель Ду Му, живший триста лет тому назад, писал: «В качестве шпионов жизни надлежит подбирать людей с ясным духом и умом, умеющих при этом казаться глупцами; их роль кажется второстепенной, но она требует отваги и благородства духа». Мой брат, взяв на себя эту трудную миссию, думал, таким образом, вновь заслужить себе прежнее положение в обществе и вернуть офицерское звание. Но прошёл год, другой, он постоянно рисковал головой, выполняя сложнейшие задания, а его словно не замечали. Правда, на третий год его отметили и дали звание офицера. Девятый ранг. Другие, не совершив и трети того, что сделал он, к этому времени стали важными людьми. Тогда он дезертировал из армии. Стал бродягой, а затем разбойником…

    — Разбойником?! Как мило!

    — Господин, вы, наверно, смеётесь надо мной! Ведь, несмотря на то, что это мой брат, в то же время он позор нашей семьи! Впрочем, я не судья брату своему. Лучше снова приведу слова своего отца: «В руках хорошего человека даже плохое дело становится хорошим, а в руках плохого человека хорошее дело становится плохим». Так, наверно, случилось и с Ляо.

    — Не переживай, Лю, это жизнь. Вот взять, к примеру, меня. Впрочем… Как-нибудь потом. Рассказывай дальше.

    — Теперь я расскажу о себе. Я шёл по стопам братьев, но когда мне стукнуло десять лет, судьба решила, что мне предстоит иная дорога. В наш городок приехала комиссия из налогового ведомства с проверкой. Такое обычно бывало раз в три года. Отец, считавшийся не только прославленным мастером ушу, но и богатым человеком, был удостоен разговора с главой комиссии. Я прислуживал им, поднося еду. Когда разговор перешёл на налоги, чиновник, чтобы подкрепить свои слова, достал из широкого рукава скрученный лист бумаги. Развернув его, он нараспев стал читать выдержки из указа. Чуть позже, когда они пили чай, отец решил развлечь важного гостя, предложив мне пересказать то, что тот зачитал. Отец уже знал о моей уникальной памяти с того дня, когда в шесть лет я одним махом выдал длинный монолог героя из спектакля бродячего театра. Чиновник удивился моей необыкновенной способности и спросил, умею ли я ещё что-нибудь. Я сказал, что могу, взглянув на бумагу, потом в точности воспроизвести то, что там написано. На следующее утро за мной прислали посыльного. Я предстал перед членами комиссии и продемонстрировал свои способности. Только потом я понял, что это было не столько представлением для чиновников, сколько своеобразным экзаменом. Так мои способности и деньги отца открыли передо мной двери уездного училища. Закончив его, сдал экзамены и стал чиновником. Моя работоспособность, необыкновенная память и жажда знаний поражали даже самых строгих и педантичных чиновников. Прошло два года моей работы в должности делопроизводителя, когда пришло время экзамена на повышение, проводимого раз в три года. Сдав его, я получил степень цзюйжэнь, или «выдвинутый». Вместе со степенью мне присвоили девятый ранг. На второй год после провинциального экзамена «выдвинутые» со всей империи съезжались в столицу на экзамены, которые назывались «столичными экзаменами». Выдержавшие их получали степень «цзиньши» и сдавали в императорском дворце повторные экзамены, которые назывались «дворцовыми экзаменами». Мои успехи не остались незамеченными, и по их окончании я получил сразу седьмой ранг. Теперь на моём халате золотом горела вышивка-картинка, изображавшая утку-мандаринку. Вслед за повышением меня перевели из налогового управления в торговый департамент. Именно там раскрылись мои способности в овладении другими языками. Ещё через два года рисунок утки сменила белая цапля, а вместе с новым рангом я получил должность в управлении торговли в городе Пинлян. Я стал весьма уважаемым человеком. Теперь у меня в подчинении было двадцать чиновников, которые ловили каждое моё слово и подобострастно заглядывали в глаза в ожидании поощрения. Мои способности высоко ценили, и был недалёк тот день, когда я мог бы сам возглавить департамент, пусть даже уездного города, но тут случилось то, что нельзя ни предусмотреть, ни угадать.

    В нашей стране в те годы царили всевластие и произвол тайной полиции, поощрение доносительства, казни по первому доносу, без надлежащего расследования и суда, усиление цензуры. Был даже издан специальный указ, особо поощрявший слежку и доносительство. И люди доносили, но не потому, что были столь низки душой, а в большей степени из-за того, что наказание за недоносительство было такое же, как и за само преступление. Тайная полиция императора, или, как её называли, «стражи в парчовых халатах», представляла собой организацию хладнокровных и безжалостных убийц. Когда они появлялись, с ними приходила смерть. Никто из жителей Поднебесной, какой бы он властью ни обладал, не чувствовал себя спокойным и защищённым. Тысячи людей были подвержены пыткам и убиты из-за ложных доносов. А тут ещё пошла волна преследования писателей. Указом сына Неба было запрещено употреблять в именах и письменной речи целый ряд иероглифов. Виновных кастрировали или просто рубили пальцы на руках, чтобы не могли держать кисточки для письма, а авторов неугодных книг, пьес или стихов сжигали, обмотав свитками их произведений. В это самое время я решил попробовать себя в литературе. Написал небольшую пьесу и около трёх десятков стихотворений. Только для себя. Но однажды, будучи приглашённым на банкет по случаю нового назначения моего коллеги, выпил лишнего и случайно сболтнул о своём пристрастии, а через день в мой дом ворвались люди из тайной полиции. Произведя обыск, они нашли свитки с моими рукописями. Две недели просидел я в тюрьме, трясясь в ожидании приговора. Потом меня вызвали к следователю, и тот показал мне новый донос, в котором меня уже обвиняли во взимании взяток с купцов. Если раньше я ещё мог надеяться, что благодаря моим талантам и успехам на работе отделаюсь штрафом или, в крайнем случае, выгонят со службы, то теперь меня ожидала казнь. К взяточникам у закона в нашей стране нет милосердия. Когда следователь сказал, что меня, возможно, ждёт «линчи», я упал в обморок. Может, он хотел меня попугать…

    — А «линчи» это как? — Джеффри, как сын своего века, тоже проявил себя, заёрзал в своём углу в нетерпеливом ожидании рассказа о пытке.

    — Это когда преступника привязывают к деревянному кресту и начинают резать на части. В зависимости от вины и приговора суда. Могут разрезать на сто двадцать частей, а могут — на двадцать четыре части. Если судья посчитает, что есть смягчающие вину обстоятельства, преступника могут разрезать только на восемь кусков.

    — А на пятьсот кусков у вас тоже режут?

    — Самая длинная пытка, мой господин, предполагает разрезание тела преступника на три тысячи кусков.

    — Е-моё! Ну и живодёры у вас там, в Поднебесной. Продолжай.

    — Ещё через неделю в нашу камеру пришёл надзиратель и сказал, что меня и ещё несколько преступников перевозят в другой город. Мне уже было всё равно. За эти несколько недель я умирал десятки раз и впал в состояние странного полусна. Ел и пил, не замечая, ни что ем, ни что пью. Спать по-настоящему не мог. Только засну, как тут же просыпаюсь с криком. Снилось одно и то же: палач с клещами, готовящийся рвать меня на куски. Этот месяц можно просто вычеркнуть из моей жизни. Зато хорошо помню день, когда нас вывели из вонючей и душной камеры, и я впервые за столько времени вдохнул свежего воздуха. Мне до боли захотелось жить. Так сильно, что я даже не могу передать своё чувство словами. Затем нас посадили в бамбуковые клетки, стоящие на возах. А через два дня после отъезда на наш караван был совершён налёт. Главарём банды, совершившей нападение, по воле судьбы, оказался мой брат Ляо. Его люди были не просто бандой отверженных, они практически представляли собой военный отряд. Ляо, сам по себе бесстрашный воин и бывший офицер, сумел поддерживать дисциплину почти на армейском уровне, к тому же большинство его людей были бывшими солдатами и мастерами ушу. Да и налёт был не просто грабежом на большой дороге, а заранее организованным нападением. Дело в том, что среди перевозимых заключённых было двое разбойников из банды Ляо, которых он поклялся освободить. Ища среди заключённых своих людей, он нашёл меня. Так мы встретились. Брат уговаривал меня остаться с ним, но как только я почувствовал себя свободным, сразу решил — уеду из Поднебесной, так как больше уже не мог бояться. Может, всё дело в том, что я привык к тонкому созерцанию жизни. Меня больше привлекала литература, поэзия, игра на музыкальных инструментах. Я научился красиво выражать свои мысли, искусно льстить, а также дарить нужным людям ценные для них подарки. Мне нравилось учиться и учить. Нравилось сидеть в тихом тенистом садике, среди красивых цветов, и слушать, как поют птицы. Я не хотел быть другим. Не хотел всю жизнь днём скрывать своё лицо, а ночью просыпаться в холодном поту. Это не моё. Я не Ляо и не Чжан. У одного прямая и простая душа, у другого — грубая и жёсткая натура. Они могут терпеть невзгоды и лишения, а я — человек душевно ранимый. Мне требуется почёт, уважение и внимание. В этом моя жизнь! В этом я сам!

    Он замолчал. Каким-то шестым чувством я понимал: то, что он сейчас сказал, шло не из головы, а из сердца. Это был крик истерзанной души.

    Некоторое время он смотрел на какую-то точку в пространстве, видимую только ему одному, потом тяжело вздохнул и словно очнулся и испуганно посмотрел на меня:

    — Мой высокочтимый господин, простите своего слугу. Мой язык говорил, не ведая что. Я настолько ушёл в себя, что забылся, в чьём обществе нахожусь, господин. Со мной это бывает. Я — тут, а мой разум где-то далеко-далеко… Извините, господин. Это всё от тоски по той жизни, по родине: но я не слюнтяй и не размазня, как вы могли подумать. Об этом вы узнаете из моего дальнейшего рассказа, если разрешите мне продолжить.

    Я молча кивнул.

    — Итак, я решил уехать из Поднебесной. С деньгами мне обещал помочь Ляо. Единственное, что беспокоило нас: что будет с нашим отцом и старшим братом? Не падёт ли тень моего преступления на их головы? Но прошло трое суток, и на лагерь разбойников напали солдаты. После короткого и кровопролитного боя банда, не выдержав натиска, рассеялась по лесу. Я бежал сразу после нападения. Страх придавал моим ногам скорость и неутомимость. Остановился только тогда, когда начало светать. Вскоре ко мне присоединился Ляо с тремя своими людьми, шедший по моим следам. Это было всё, что осталось от пятидесяти разбойников. Я решил, что сама судьба подталкивает нас обоих к далёкому путешествию, и предложил брату уехать со мной. Он согласился. Окольными путями мы добрались до родного дома, но, как оказалось, тайная полиция императора успела побывать там раньше нас. Отца, объявив преступником, посадили в тюрьму. Брат, на своё счастье, в это время был в отъезде, выступал на одном из турниров. Ляо ночью пробрался к дому нашего дальнего родственника и узнал, куда тот поехал. После этого мы тронулись в путь и сумели добраться до него раньше «парчовых халатов». Его долго пришлось уговаривать, но он всё же уехал с нами.

    — А что с отцом и с матерью?

    — Наша мать умерла уже давно, когда мне было десять лет. Второй раз отец так и не женился. А вот отец… Жив ли он сейчас или умер в тюрьме, мы не знаем. И это гнетёт наши души, даже тогда, когда мы наслаждаемся жизнью.

    Всё время, пока передвигались по землям Поднебесной, мы боялись всего. Шли не дорогами, а тропами, далеко обходя города и изредка заходя в маленькие деревни, чтобы купить еду. Выбрались за границы Поднебесной и, выйдя на главную торговую дорогу, известную на Западе как Шёлковый путь, достигли Индии. Весь этот путь мы проделали, переходя на службу от одного купца к другому. Братья нанимались охранниками, а я слугой и переводчиком. Из Индии, вместе с купцами, везущими специи, чай и шёлк, добрались до Константинополя, где прожили больше года. Мои знания языков и учтивость дали мне хорошую должность в фактории, основанной итальянскими купцами. Чжан стал работать ночным охранником. А вот Ляо… снова подвёл нас, хотя обещал нам изменить свою жизнь. Связавшись с плохой компанией, он стал заниматься грабежом и разбоем. Банду разгромили, он едва сумел сбежать. Долго скрывался, потом переслал нам весточку, что ему нужны деньги для отъезда. Он не просил поехать с ним. Мы сами так решили. Ведь мы же братья. Так мы оказались в республике Генуя. К этому времени я уже неплохо мог писать и говорить по-итальянски. Одно время работал у купца переводчиком и писарем, а братья тем временем освоили профессию бродячих артистов.

    — Зачем было нужно тащиться в такую даль? Вернулись и устроились бы где-нибудь поближе. Например, в той же Индии.

    — Там не лучше, чем у нас, господин. Общество, разделённое на касты. Вообще, мы думали об этом, но мне хотелось посмотреть, как живут европейские народы, а моим братьям было всё равно куда ехать. Так что сюда нас привело моё любопытство. Мои братья по своей натуре бродяги. Старший треть жизни провёл в дороге, объездил половину Северного Китая. Нередко предпринимал путешествия в самые глухие уголки нашей страны, как только до него доходили слухи о новой школе ушу. О Ляо и говорить нечего — бродяжничество у него в крови. Моё знание языков и вежливое обхождение разрешали проблемы со стражниками и местными властями. Потратив немного денег, мы приобрели музыкальные инструменты и сшили яркие костюмы, в которых стали выступать перед публикой.

    — Ничего не понимаю. Почему ты снова не стал работать переводчиком, а твои братья охранниками? Что вам помешало?

    — Мой господин, я даже не знаю, как вам сказать. Этот вопрос такой тонкий…

    — Слушай, не темни. Говори просто. Всё пойму и осуждать не буду.

    — Тут разговор идёт о вере, мой господин. Если на Востоке более спокойно относятся к другим вероисповеданиям, то здесь, на Западе, если можно так выразиться, церковь закостенела в своих догмах. Местные священники, все как один, тут же начинали креститься при виде нас. Дважды пришлось сидеть в тюрьме только из-за нашей жёлтой кожи и узкого разреза глаз, а однажды лишь слепая удача помогла нам избежать толпы фанатиков, жаждущих с нами расправиться. Именно поэтому мы присоединились к группе Питера Силача.

    — Всё ясно. Рассказывай дальше.

    — Я работал зазывалой, объявлял номера, рассказывал о них, аккомпанировал своим братьям на музыкальных инструментах, а после представления собирал деньги. Номера, выполняемые моими братьями, никогда не видели в здешних землях, поэтому мы легко находили публику, а значит, у нас не переводились деньги. Мы выступали на городских площадях и в замках богатых господ. За полтора года мы объехали многие места Италии, Испании, Франции и оказались в Англии. Здесь мы примкнули к группе Питера Силача. С ней же решили добраться до побережья и пересечь пролив.

    — А потом куда? В Германию? Или на Русь?

    — Мы не думали, господин.

    — А зачем нанялись ко мне? По-моему, вам и в циркачах неплохо жилось, если не считать придирок священников.

    — Извините меня великодушно, мой господин. Это с высоты вашего положения вы можете не замечать трудностей жизни бродячего актёра. Мы же, живущие в грязи, являемся людьми-блохами, которых без жалости давят все, кому не лень. Нас унижают, нами помыкают. К тому же, как я уже говорил, мы другие, у нас жёлтая кожа и узкие глаза, что ставило нас на положение уродливых людей, вроде бородатой женщины. Несколько раз на нас нападали наши собратья по ремеслу — бродячие актёры, считая, что мы отбиваем у них хлеб. А воры и бродяги в городах и разбойники на дорогах! Те тоже не гнушались отобрать последнее у таких, как мы. Непролазные дороги осенью и холодные ночи зимой посреди поля. Не поймите меня неправильно, господин, я не жалуюсь, а только отвечаю на ваш вопрос. Под вашим покровительством нам намного лучше и проще жить. Да и вам, господин, в вашем пути пригодятся наши знания и умения, так как в отличие от других вы представляете, на что мы способны.

    «Он прав, — подумал я. — Они как тайное оружие в рукаве. С виду — слуги, а на самом деле первоклассные бойцы. По крайней мере, Чжан и Ляо. Да и Лю ещё та штучка. Управляет своими братьями как хочет. И у меня с ними есть кое-что общее. Я выброшен из своего времени и из привычной жизни. Они беженцы, изгои здесь, лишённые своей привычной жизни. У них и у меня есть скрытые возможности и таланты…»

    — Но в слугах вы не собираетесь долго задерживаться?

    — Трудно сказать об этом отчётливо и ясно, господин, потому что не знаю, какой путь укажет нам судьба. Теперь я знаю обычаи и нравы европейцев и три европейских языка: английский, французский и итальянский. В Константинополе, в любой торговой миссии меня охотно возьмут на работу. Я снова смогу стать уважаемым человеком, но вряд ли буду там счастлив, зная, что мои братья не живут жизнью, полной радости. Один — воин, который не может без воинской славы и битв, другой — мастер ушу, стремящийся совершенствовать своё мастерство. И тот и другой могут обрести счастье только на родине.

    — А почему именно Константинополь? Попробую угадать! Вы сможете вернуться домой, когда на трон сядет другой сын Неба. А слухи о смерти императора быстрее всего дойдут через купцов и никак не минуют Константинополя. Тогда вы руки в ноги — и обратно на родину! Я прав?

    — Ваша проницательность, наш великий покровитель, не имеет границ!

    — Никогда не льсти мне, Лю, я этого не люблю.

    — Вы необычный человек, господин. Много знаете, умеете мыслить и делать правильные выводы. Это не лесть, господин, уж поверьте мне. Я много разных людей повидал за годы странствий. Надеюсь, не оскорблю вас, если повторю: вы необычный человек. Словно не из этой жизни…


    Каждый день китайцы тренировались. Минимум три — максимум пять часов в день. Чжан, взяв на себя роль тренера, гонял их в полную силу, не давая поблажек. Хуже всего приходилось Лю, но и он молча и терпеливо сносил, как и положено китайцу, все трудности своего ученичества. На тренировках их отношения строились по принципу «мастер — ученик», хотя в жизни было всё наоборот, старший брат оказывался в подчинении у Лю. Смотреть на их тренировки временами было сплошным удовольствием. Каскад упражнений и стоек то плавно переливался, то взрывался молниеносными ударами рук и ног. Прыжки и перекаты, и снова удары. Всё это дышало мощью, и в то же время было настолько артистично, что временами даже дух захватывало. Как-то я поинтересовался у Чжана, что у них за стиль, и получил через Лю странный ответ:

    — В основе нашей техники лежит принцип, приемлемый для любого поединка: следуй за позициями противника, заимствуй силу противника.

    После отработки базовых комплексов — таолу — шла имитация боёв с голыми руками, потом переходили к спаррингу, затем каждый начинал заниматься отдельно с выбранным им типом оружия.

    Пару раз я беседовал с Чжаном и Ляо через их брата, чтобы составить своё собственное мнение о них, а не только со слов их младшего брата. Не то чтобы я был хорошим психологом, но люди в Средние века были более открыты и не имели комплексов, как в двадцать первом веке, если не считать фанатичной веры в Бога и суеверий, где они перещеголяли моих современников на двести процентов. Насколько я мог понять, старший и средний братья делали ставку на физическую силу и больше доверяли своим инстинктам, чем разуму.

    Ляо. Солдат и разбойник. Азарт, упоение битвой, вино и шлюхи были его жизнью, и другой он не желал. Это было китайское подобие моего телохранителя. Ему привычней орать похабную песню в дымном кабаке, в компании с разбойниками и ворами, чем сидеть в парчовом халате за чашечкой чая и спорить о стихах какого-нибудь модного поэта. В то же время он был умным и волевым человеком, так как, насколько я успел понять из рассказов Лю, офицерские чины в императорской армии давали не за папины заслуги или за выслугу лет, а за конкретные таланты и способности человека. Да и его деятельность в качестве разведчика на чужой территории в течение двух лет внушала уважение. Цель его жизни, ничем не отличавшаяся от мыслей Джеффри и Хью, заключалась в достойной смерти на поле брани. На данный момент он был готов сражаться за господина и умереть за него. То есть — за меня. Если раньше я считал фразу «умереть за господина» вымыслом авторов исторических романов, то теперь уже так не думал. В эти времена выражение «сражаться до смерти за своего господина» было в устах воинов не пустой бравадой.

    Когда я спросил у Ляо, сколько тот убил в своей жизни людей, он несколько мгновений думал, а потом сказал:

    — Очень много!

    Их старший брат, Чжан, являл собой образ киногероя. Его торс, казалось, был свит из толстых канатов, скрытых под кожей. Ушу было для него не столько работой, сколько самой жизнью. Судя по его словам, роль купца, в отличие от отца, его так сильно тяготила, что именно это обстоятельство повлияло на решение отправиться с братьями в дальнее странствие. Он был немногословен, прям и очень скромен в быту. Похоже, кроме ушу, Чжана в жизни мало что интересовало. Его слова, переведённые мне Лю, только подтвердили мой вывод:

    — Чтобы быть хозяином собственной судьбы, надо воспринимать жизнь, как бой, а насколько тот будет успешным, зависит от степени подготовки.

    Я невольно сравнил его с теми тренерами, у которых мне довелось тренироваться. Теперь в моём представлении Чжан являл собой тигра-самца, матёрого хищника, с его клыками и когтями, а те были чуть подросшими тигрятами, способными только царапаться. Его ежедневные тренировки напоминали работу ремесленника, который трудится для того, чтобы жить. Взять резчика по дереву: чем тот становится искусней, тем дороже стоит его работа. Так и у бойца: чем искусней он в своём ремесле, тем легче защитить свою жизнь и отнять чужую. Это было его ремесло. Он не занимался медитацией, не совершенствовал свой дух в свете последних философских концепций, вместо этого каждую свободную минуту тренировал своё тело, чтобы потом использовать навыки для получения победы. Любой ценой. Его удары были предельно жестоки и наносились в наиболее уязвимые места. Недаром в кругу китайских мастеров ушу родилась поговорка: «Нести зло — для злых, а добро — для хороших людей».

    Лю, младший брат и бывший чиновник, был полон амбиций. Они были глубоко скрыты, но я угадывал их в тонких намёках, упрятанных в высокопарности речей. Он не являлся трусом в полном понимании этого слова, был готов ответить ударом на удар, но если представлялась такая возможность, предпочитал нанести своему противнику удар в спину. Сначала меня раздражали его длинные окольные речи, но затем из его объяснений я понял, что прямо в Поднебесной никто не говорит, а длинные расплывчатые речи с витиеватыми оборотами должны подчеркнуть тонкость ума и образованность человека. Лю очень не хватало его прежнего положения, того почёта и уважения, которые ему оказывали, когда он занимал солидную должность. Он был «карьеристом» в чистом виде, готовым лезть наверх по трупам своих соперников. Да и к доносам относился положительно, считая их радикальным средством в борьбе с расхитителями и взяточниками. После его очередных откровений я с невольной брезгливостью подумал:

    «Живя в стране с такими законами, поневоле станешь уродом с атрофированной совестью и нравственностью шлюхи».

    Но даже при всех его недостатках это был умный, образованный, нестандартно думающий и глубоко чувствующий человек. Как все эти достоинства и недостатки могли сочетаться в одном человеке, я так и не мог понять.

    У Джеффри отношение к китайцам было простое, он управлял ими, как слугами, стоявшими ниже его по положению. К тому же они были китайцами, а значит, уже тем самым не являлись ровней чистокровному англичанину. Правда, со временем, оценив боевые качества братьев, он изменил к ним отношение. Это не было высказано словами, но исчезло явное презрение и откровенные насмешки. Хью же смотрел на жизнь глазами Джеффри, как своего непосредственного командира. Когда отношение того к китайцам изменилось, арбалетчик, найдя в Ляо родственную душу, стал вместе с ним совершать набеги на кабаки и бордели.

    Глава 11
    Разбойники

    Сначала мы увидели над лесом лениво трепещущий флаг. Разглядеть, чей на нём герб, не было возможности из-за большого расстояния. Впрочем, даже если бы я мог его рассмотреть, мне это мало что дало бы, так как мои познания в геральдике не отличались особой глубиной. Только благодаря титаническим усилиям моего телохранителя я стал разбираться в основах этой премудрости, но лишь на уровне самого Джеффри. Когда он это понял, то решил подтолкнуть меня к обучению, причём подошёл к этому вопросу творчески, проявив своеобразную житейскую смекалку. Слыша время от времени, как я ссылаюсь на книги, он нашёл в Мидлтоне, в книжной лавке, трактат о геральдике с большими красочными картинками, а затем почти заставил меня его купить. И это при его отношении к тратам на всякие ненужные вещи, к каким он относил и книги. За время моего лечения мы несколько раз занимались по этой книге. Его великолепная зрительная память на гербы, а также знание основных ветвей английских родовитых семей сначала делали эти занятия весьма познавательными. К тому же яркие и своеобразные картинки мне нравились, и я подолгу их разглядывал с немалым любопытством. Медведи, олени, леопарды. Встречались и более необычные существа, например, единороги. Интересно было также читать смелые и оригинальные девизы, но что ни говори, это была учёба, к тому же язык, на котором излагались основы геральдики, был неимоверно напыщенный и сложный, с множеством лишних описаний и ненужных деталей.

    «В геральдике правая и левая стороны щита определяются не с точки зрения человека, смотрящего на щит, а с точки зрения человека, стоящего за щитом, или воина, держащего его в руке. Таким образом, левая часть щита на рисунке, называемая «декстер», обращённая к правой руке воина, считается правой, а правая часть, называемая «синистер», обращённая к левой руке (которая держит щит), считается левой…»

    «Щит, как правило, разделён на несколько частей, каждая из которых называется полем. Это деление образуется раскраской щита несколькими тинктурами, вследствие чего и образуются геральдические фигуры — почётные и второстепенные. Основных делений четыре: рассечение, пересечение, скошение справа и скошение слева. Эти деления…»

    Я понимал, что это нужно, и заставлял себя учить дворянскую науку, но в то же время ум человека двадцать первого века как бы исподволь говорил: это бесполезное занятие, и я трачу время попусту. И вот когда телохранитель явился для очередного урока, неожиданно для себя я вспылил и высказал ему напрямую, что думаю обо всей геральдике и об этой книге в частности. Думал, что он развернётся и уйдёт, но вместо этого он помялся у порога, а затем решительно шагнул в комнату. Глядя на его напряжённое лицо, я решил, что у нас появились проблемы. Осталось только выяснить: какие?.

    — Ты что-то хотел мне сказать, Джеффри?

    — Томас, я давно хотел поговорить с тобой… о тебе. Это глупо звучит, но я не знаю, как по-другому это сказать. Понимаешь, у тебя тело и лицо Томаса Фовершэма, а душа… не его. Да, я знаю, что Господь Бог вроде бы заменил тебе душу, дав тем самым шанс исправиться и зажить новой жизнью, в соответствии с церковными заветами. Мне отец Бенедикт сказал об этом. Пусть так, и я согласен с ним, что Господь в очередной раз явил нам чудо. Хорошо. Но я отлично знал того Томаса, как и его отца, и многих других дворян… Никто из них не ведал столько много разного про другие страны и народы. Или взять это устройство для натяжения тетивы арбалета… Хью в восторге от этой штуки и говорит, что не видел подобного устройства! А он воевал в разных странах, даже один раз был там, где настолько холодно, что солнце летом не растапливает слой льда и снега, покрывающий землю. Я тут на днях говорил с Лю, так тот восхищался твоими знаниями в лекарской науке… как её…

    — Анатомии, Джеффри.

    — Точно. Анатомия. Органы, что внутри человека. Откуда это? Ты умеешь плавать, чего не умел Том, и не умеет его отец. В отличие от них, ты так часто плещешься в воде, что, наверно, скоро превратишься в бобра или утку. С каждым днём твоё умение владеть мечом становится всё лучше, но когда ты впервые взял его в руку, я понял, что… ты и в самом деле впервые держишь меч. Через мои руки прошло много новичков, поэтому мне не нужно это знать, я просто чувствую. Ты не знаешь геральдики, одной из основных рыцарских наук. Да что там гербы, ты не знал простых вещей, которые известны любому ребёнку. Ты много чего не знал и до сих пор не знаешь, и в то же время ты знаешь много. Том, ты мне как родной сын, и я хочу понять, что с тобой произошло. Конечно, ты можешь сказать, что не ведаешь, что с тобой происходит, но я вижу, не глазами, сердцем, что это не так. Скажи мне истинную правду — разреши мои сомнения. Скажи честно и прямо, ты Томас Фовершэм, сын господина барона Джона Фовершэма?

    — На прямой вопрос я дам тебе прямой ответ, Джеффри. Я не Томас Фовершэм, а… — Я помолчал, не зная как по-простому объяснить ему подобный феномен, и только когда меня осенило, продолжил: — Я… душа человека… застрявшая между небом и землёй.

    — Ты говоришь о духе умершего человека?!

    — Нет! Моё тело… лежит в глубокой коме… — Увидев непонимание в глазах Джеффри, я начал объяснять: — Ну, это что-то вроде… паралича. Ни рукой, ни ногой двинуть не могу и ничего не чувствую.

    — А! — зажглись пониманием глаза телохранителя. — Знаю! Во французской деревне такое видел, когда мы с господином бароном в поход ходили. Зашли мы с Эдвардом, солдатом одним, в дом, а там мужик лежит. Мы с ним и так и сяк, а он смотрит на нас и молчит. Эд не выдержал и нож ему в ногу вонзил. Думали, сейчас вскочит, а ему хоть бы хны! Даже не вздрогнул. Тут я попробовал. Ему хоть бы хны! Смотрит, и всё. Мы уже стали думать, не враг ли рода человеческого в него вселился? Бросились из этого дома, а тут по улице нам навстречу идёт наш капеллан. Мы к нему. Он зашёл в дом, посмотрел на мужика и сказал, что мы дураки, каких свет не видел, а потом объяснил, что, дескать, за грехи Господь Бог насылает на человека всяческие страшные болезни, и эта одна из них. Называется паралич. Да я же тебе эту историю рассказывал, Том! Ох! Забыл! Ты же…

    — Да, точно так. Моё тело лежит и ничего не чувствует, потому что моя душа ушла из него.

    Некоторое время Джеффри смотрел на меня, очевидно, пытаясь понять, как такое может быть, а потом нерешительно спросил:

    — Ты простолюдин?

    — Нет, Джеффри, дворянин.

    Я соврал ему, но по просветлевшему лицу телохранителя было видно, что ему хотелось услышать именно этот ответ.

    — А где лежит твоё тело?

    Этот ответ я уже заготовил, поэтому выдал без запинки:

    — На Руси.

    Не успел он переварить моё сообщение, как я выдал ему фразу по-русски:

    — Хороший ты мужик, Джеффри, но дурак ещё тот. Хочешь спросить, почему? Да потому что веришь в моё наглое враньё!

    Тот похлопал глазами и робко спросил:

    — Это по-каковски?

    — Это на языке русичей, Джеффри.

    Некоторое время телохранитель размышлял, потом задал новый вопрос:

    — Ты поедешь к своему телу, на Русь?

    Задал и напрягся в ожидании моего ответа. Нетрудно было догадаться, он боится, что я так и сделаю. Возьму и отправлюсь в неведомую Русь, чтобы остаться там навсегда.

    — Нет, Джеффри. Нечего мне пока там делать. Поедем во Францию, а там, возможно, и до Италии доберёмся. Лю хорошо о тех краях отзывался. Тепло. Фруктов много, и девушки там горячие.

    Мой телохранитель облегчённо вздохнул:

    — Я рад, мой господин, что ты так решил. А то, что душа другая, это не самое главное. Главное, чтобы человек был хороший! И ещё скажу. Как был, так и остаюсь вашим преданным слугой, господин. Моя жизнь и моя кровь до последней капли — ваша! Я могу идти, господин?!

    — Иди!

    В том, что телохранитель просто взял и поверил в мою сказку, ничего удивительного не было. Дело в том, что в эти незатейливые времена людям проще было верить в чудеса, чем в силы природы. Я считал, что в большой степени тут была виновата их слепая вера в Бога. Они жили в страхе и священном трепете, чувствуя близость неба с ангелами у себя над головой и ада, с его чёрным пламенем, в котором горят души грешников, под ногами. Рука Божья виделась им во всём: в радуге и комете, в громе и молнии. Дьявол со своими приспешниками, в свою очередь, не отставал в охоте за душами людей: искушая их похотью, богатством и властью. Для Джеффри были естественны ведьмы и призраки, как и то, что в Дорсете обитает Зелёный Человек, а в канун Дня Всех Святых дьявол и мертвецы танцуют в Мэйденском замке. Да и какие могли быть сомнения у простого человека, если в подобные басни верил как король, так и священник из самой глухой деревушки. Каждая проповедь, увиденная картина, сказка, услышанная от матери или няньки, — все учили одному и тому же. Вере в чудеса.


    Въехав на холм, куда привела нас дорога, мы увидели замок, чей флаг заметили из-за леса. Он стоял на соседнем холме и наиболее соответствовал моим представлениям о рыцарском Средневековье, основанным на картинках из книг и фотографиях в Интернете. Я с восхищением смотрел на его мощные стены и высокие угловые башни. За широким рвом, над которым только что опустили на цепях подъёмный мост, вздымалась массивная каменная стена. Наверху этой стены резко выделялись на фоне неба широкие зубцы, их правильный ряд прерывался выступающими каменными башнями. Время от времени в промежутках между зубцами блестел на солнце шлем проходящего по стене часового, обозревающего местность, а над стеной гордо поднимался донжон — главная замковая башня. Мощные ворота замка, укреплённые железными полосами, находились между двумя башнями, неразрывно соединёнными со стеной. Рядом с ними виднелись маленькие ворота, с нашего расстояния они больше походили на калитку.

    Из замка донеслись звуки рога. Из-под тёмного свода ворот на подъёмный мост, а затем на дорогу выскочили несколько всадников. Впереди скакал рыцарь в доспехах. Один… три… пять человек.

    Всадники остановились, не доезжая до нас. Мы продолжали приближаться к ним.

    — Судя по всему, хозяин замка хочет вас, господин, вызвать на поединок, — сказал Джеффри. — Смотрите, оруженосец, стоящий сзади, боевое копьё своего господина держит, а у второго тоже копьё, но с гербом-флажком. Стоят на дороге и ждут нас. Даже не знаю, что посоветовать. Ведь с копьём и на лошади, господин, вы давно не тренировались.

    Я прекрасно понимал, что мои попытки сопротивляться сложившейся системе, которая продержится в том же виде ещё как минимум столетие, будут выглядеть ни больше ни меньше, как плеванье против сильного ветра. Моё пренебрежение рыцарскими законами рано или поздно отразится на мне самом самым что ни есть печальным образом. Взять мою засаду в лесу возле Мидлтона. Можно сказать, что только благодаря партизанскому опыту Ляо я выкрутился из этой передряги, когда решил поиграть в благородного разбойника, а ведь в следующий раз удача может оказаться не на моей стороне. Понимая это, я всё равно ничего не мог с собой поделать, такой уж у меня дурацкий характер: чем больше на него давят, тем сильнее он сопротивляется. Я честно пытался настроить себя на мирный лад, но уже одна только мысль, что мне сейчас будут навязывать правила чужой игры, заставляла злиться. В то же время я не мог не признать гордой красоты рыцаря и его свиты. Лучи заходящего солнца придавали матовый блеск латам рыцаря и нагрудникам двух его телохранителей. Разноцветные перья на шлеме, небесной голубизны плащ, спадавший с плеч рыцаря, яркие одежды и накидки его оруженосцев, треугольный флажок-герб, развевающийся на ветру, — всё это выглядело настолько красиво, что я понял, почему столько веков в литературе продержался образ благородного и храброго рыцаря.

    Когда между нами осталось метров пятьдесят, группа всадников неспешно, шагом, двинулась нам навстречу.

    — Приготовиться, — бросил я через плечо.

    В принципе, в моих словах нужды не было. Джеффри незаметно проверил, легко ли вытаскивается меч из ножен, а Хью и братья уже готовили к бою арбалеты. Метрах в пяти от нас рыцарь натянул поводья, и лошадь, всхрапнув, остановилась. Забрало его шлема было откинуто. На меня смотрело лицо моего ровесника, а может быть, парня чуть постарше, но ненамного. Из-за его спины выехал оруженосец с треугольным флажком на копье и громко сказал:

    — Если вы не ранены, не больны и знатного происхождения, то должны принять вызов господина барона Стефена Бакаута! Иначе во всеуслышание вас объявят трусом! Выбор оружия мой господин великодушно предоставляет вам! Теперь я объявлю причину вызова…

    Причиной оказалась леди молодого рыцаря, объявленная им первой красавицей Англии. В отличие от него у меня не было желания тешить своё «я» и лязгать железом, подвергая свою жизнь опасности просто так, поэтому я спокойно заявил:

    — Сэр! Поскольку я никогда не видел упомянутую вами леди, у меня нет оснований не верить словам столь благородного рыцаря.

    — Как?! — растерялся рыцарь, от которого уплывала прекрасная возможность подраться. — У вас нет дамы сердца, которую вы считаете прекраснейшей на свете?

    — Увы! Я полгода приходил в себя после тяжёлой раны, полученной в бою против французов. При этом потерял память и теперь по совету друга моего отца, настоятеля Уорвикского аббатства, еду во Францию в надежде вернуть утраченное.

    — Жаль, сэр! Очень жаль! А я так рассчитывал… В таком случае не смею вас задерживать! Раз уж выехал, то подожду ещё некоторое время. Авось Господь смилостивится надо мной и пошлёт мне достойного соперника!

    — Дай вам Бог не только достойного соперника, но и победы над ним!

    — И вам славы и побед, сэр!

    Под эти пафосные слова я кивнул на прощание закованному в железо рыцарю и двинулся дальше.

    Вскоре впереди показался лес. Мы въехали под деревья, и в тишине неожиданно прозвучала негромкая скороговорка Ляо, за которой тут же последовал перевод его младшего брата:

    — Господин, в лесу — люди. Они наблюдают за нами.

    Бросил удивлённый взгляд на бывшего разбойника, но тут же подумал, что интуиция и нюх у бывшего шпиона и разбойника должны быть развиты не хуже, чем у дикого зверя. Посмотрел на Джеффри для подтверждения. Тот прислушался, потом подъехал вплотную ко мне и тихо сказал:

    — Господин, ничего не чувствую, но этот китаец сам бывший разбойник, проживший в лесах около двух лет. Думаю, надо проверить. Хуже не будет.

    Над причиной остановки и думать не надо было, она нашлась сама. Остановив лошадь, громко сказал: «Кто по нужде — давайте!» — спрыгнул на землю и направился к ближайшим кустам.

    Окропив траву, некоторое время постоял, прислушиваясь. Развернулся, и тут с противоположной стороны дороги донеслись какие-то звуки. Держа руку на рукояти меча, выскочил на дорогу, ища глазами противника, и увидел махавшего мне из-за кустов на другом краю телохранителя. Быстро подошёл. В траве лежал человек. Лицо грязное, волосы на голове сбились в ком, борода, охватывавшая пол-лица, чуть ли не блестит от жира, а в глазах плещется страх пополам со злобой. Он был похож на зверя, попавшего в капкан. К его горлу был плотно прижат нож, который держал в руке Хью. Только я открыл рот, как Джеффри приложил к губам палец. Я кивнул и огляделся. Послышался лёгкий шорох, и из-за деревьев показались Чжан и Ляо, тащившие второго пленника. Если разбойник, лежавший с ножом у горла, выглядел зрелым мужиком лет тридцати, то этот был тщедушным, с впалой грудью, мальчишкой лет тринадцати-пятнадцати. Подтащив его к бородачу, китайцы бросили паренька на землю. Чжан, отойдя в сторону, сложил руки на груди и замер с каменным лицом. Ляо начал что-то говорить. Лю выслушал брата и перевёл мне его слова:

    — Господин, в лесу, где-то в миле отсюда, находится шайка разбойников. Считать они не умеют, но по кличкам и именам получается девять человек. Вместе с ними. Эти двое были посланы в деревню за продуктами, а по дороге наткнулись на нас. Затаившись, стали наблюдать. Это всё, господин.

    — Когда вас ждут в лагере? Ну?! — я наклонился над бандитами, стараясь придать своему лицу зверское выражение.

    — После восхода луны, добрый господин. Сразу после восхода…

    Я посмотрел на небо, начавшее лиловеть. Солнце, нагулявшись за день, собиралось ложиться спать.

    «Вскоре стемнеет, — размышлял я. — Надо будет останавливаться на ночлег. В одном лесу с разбойниками. Не знал — спал бы спокойно, а вот… так — как-то неуютно. А что делать?»

    — Далеко дорога лесом тянется? И где ваш лагерь?

    Вопросы я задал обоим. Бородатый разбойник только злобно глянул из-под кустистых бровей, зато мальчишка тут же залепетал:

    — Часа три-четыре быстрой езды, добрый господин! Тут скоро будет мост через речушку. Она совсем мелкая, можно сказать, ручей. Наш лагерь от неё недалеко. Через мост и направо. Фарлонг, не больше. У моста дерево, а на нём — часовой. Милостивый господин, нет на моих руках крови! Нет! Господом Богом клянусь, с ними я недавно! С весны! Есть совсем нечего было! Добрый господин, пожалейте меня! Не убивайте! Ради бога! Молю вас о милосердии, добрый господин!

    Он заплакал навзрыд, размазывая грязь по худому лицу. Жалкое и в то же время противное зрелище. Я отвернулся. Решать, что делать с разбойниками, нужно было мне и сейчас, потому что это было право господина. Спрашивать совета — значит выказать свою слабость, а люди в эти времена верили только в силу. Но и просто так, походя, отдать приказ, чтобы их прирезали, я не мог. О том, чтобы отпустить разбойников, и речи не было.

    С бородачом… фиг с ним. Прямо зверем смотрит. Такой мигом глотку перережет и глазом не моргнёт. А вот как с парнем поступить? Что Джеффри, что Ляо, зарежут его, не задумываясь. Даже не из кровожадности, а из осторожности: зачем оставлять пусть даже потенциального врага за своей спиной? Так спокойнее. Чжан равнодушно будет смотреть, а Лю, может быть, отвернётся, но все они, без исключения, отнесутся к его смерти, как к неизбежности. Только я, как дурак, стою тут и мучаюсь сомнениями.

    После бесед с аббатом я кое-что понял из психологии людей Средневековья и знал, что для них смерть — это не крах всех надежд и свершений, так как для них существовали рай и ад. Да и сама церковь подталкивала людей к пониманию, что смерть приходит вовремя и только по Божьей воле.

    Блин, о чём я думаю! Парнишка только что выдал нам местонахождение лагеря бандитов. Ночевать в лесу, зная, что рядом бандиты, — небезопасно. Скакать во весь опор через весь лес — унизительно! Выход один: пока светло, найти лагерь и ликвидировать! Парня в проводники, а там видно будет.

    — Этого, с бородой… — я чиркнул кончиками пальцев по горлу. — А мальчишку возьмём с собой.

    — Господин, можно я перед этим с бородачом поговорю? — Джеффри наткнулся на мой вопросительный взгляд и пояснил: — Насчёт тайника. У разбойников он всегда есть. Нам лишние денежки не помешают.

    Отвернувшись, я брезгливо сморщился, а потом буркнул через плечо:

    — Давай, только быстро!

    Следом за мной на дорогу выбрался Чжан, тащивший за собой мальчишку, и Лю. Только я успел подойти к лошади, как из-за кустов раздался жуткий душераздирающий вопль, следом другой, затем они сменились визгом, который можно услышать от свиньи на бойне, но никак не от человека. Пронзительный звук вонзился в меня как игла, заставив покрыться холодным потом. К горлу подступила тошнота, и я еле подавил жестокий позыв к рвоте. Бороться приходилось не только с тошнотой, но и с самим собой. Это я, по сути, отдал приказ пытать человека! Во мне всё смешалось: стыд, брезгливость, злость…

    Чжан, будто не слыша криков, неторопливо сделал на верёвке петлю с затяжным узлом и надел на шею мальчишке. Затянул. Затем вскочил на лошадь, держа в руке другой конец верёвки. Последовав его примеру, я сел в седло. Лю уже сидел на лошади, бледный как мел.

    Похоже, его так же воротит, как и меня. Что за жизнь!..

    Тут из кустов выбрались палачи.

    Ляо бросил на дорогу пучок травы, которым тщательно протирал нож, и вскочил на лошадь. На лице Хью особых эмоций не было, как и у Джеффри. Телохранитель, подойдя ко мне, сказал:

    — Господин, есть тайник. Он точно не знал, где тот расположен, но говорил, что половину добычи после каждого ограбления главарь прятал в том месте. Пару раз разбойники пробовали последить за главарём, но каждый раз не до конца. Поэтому он знал только, что расстояние от тайника до их лагеря не более фарлонга и он находится на том же берегу, где расположен их лагерь.

    — Хорошо. Поехали.

    Эти слова я словно вытолкнул из себя, стараясь не встречаться с ним глазами. Я сознавал, что Джеффри за меня голову сложит, но как представлю его там, в кустах, потрошащего человека, как свинью… Лес кругом, природа — живи и радуйся! Так нет! На душе было так противно, будто я собственными руками разбойника пытал…

    Мы вновь пустились в путь, и вскоре Джеффри сказал:

    — Сейчас должен быть мост. Ляо сходит и посмотрит, как там. Хорошо, господин?

    — Хорошо, — буркнул я.


    Китаец шёл по траве. Нет, шёл не то слово. Он стелился, скользил над землёй, перетекая как ртуть. Быстро, плавно, никаких рывков. Каждое движение идеально точное, просчитанное до миллиметра. Он шёл — и вдруг исчез из поля зрения. Словно растворился в зелени. Теперь оставалось только ждать.

    Ляо появился, ведя перед собой пленника. Во рту молодого парня с воровато бегающими глазами торчал кляп, а руки были связаны за спиной верёвкой. Когда они приблизились, разбойник получил резкий удар в спину и рухнул на землю у самых моих ног. Я посмотрел на разведчика:

    — Молодец, Ляо. Чисто сработал.

    Ответ, полученный через Лю, был таким:

    — Благодарю вас, господин, за то, что оценили мои способности, но мне это не составило труда. Это не воин, а кислая отрыжка старого пьяницы. Нужно устроить ему допрос, господин? Я готов!

    — Хм!

    В следующий момент разбойник уже оказался лежащим на боку, а нож китайца был у его глаза. Парень попытался отпрянуть, но его тут же прижала к земле нога Хью, соскочившего с лошади. Лицо разбойника исказила гримаса боли.

    — Будешь говорить? — спросил я.

    Разбойник торопливо закивал.

    — Хью, вытащи кляп!

    — Добрый, хороший господин! Я здесь ни при чём! Мои руки не запятнаны кровью! Я бедный крестьянин! Меня силой заставили! Я не хотел!

    — Ты будешь отвечать только на мои вопросы или тебе отрежут язык. Выбирай!

    — Молчу, добрый господин. Спрашивайте, господин.

    Он не видел мальчишку. Тот, под присмотром Лю, находился чуть дальше, за деревьями.

    — Сколько вас? Где остальные? Где лагерь?

    — Я не умею считать, господин, но скажу так: меньше на один палец, если сложить две руки. Двое, Крыса и Огрызок, ушли за продуктами. Будут к луне. Остальные в лагере. Лагерь…

    Дослушав до конца, я понял, что мальчишка не врал. Я уже про себя решил, что когда всё кончится, отпущу его. А вот этот заискивающий тип с вороватым взглядом мне определённо не нравился.

    — Связать ему и мальчишке руки и ноги и привязать к деревьям.

    Как только моё приказание было выполнено, мы выступили в поход и вскоре, в начавших сгущаться сумерках, окружили лагерь разбойников. Нам даже подкрадываться не пришлось, так как звук наших шагов заглушали пьяные крики. Осторожно выглянул из-за дерева. Картина выглядела обычной для стоянки: костёр, а вокруг него разбросаны обрубки, на которых сидят люди. Кто пьёт из глиняной кружки, кто что-то жуёт. Только один из них стоял, приспустив штаны, и отливал на виду у всех. Перепил? Но когда присмотрелся, понял: тот не просто так стоял на виду у всей компании. Струйка лилась не на землю, а на распростёртого на траве человека. Крики разбойников на поляне тут же подтвердили это:

    — Ты же пить хотел?! Пей! Вволю пей! Просил — пей!

    От этого неприкрытого садизма стало противно и тошно на душе. Во мне проснулся гнев к этим нелюдям в человечьем обличье. Хотелось выхватить меч и рубить их, рубить… Я уже решил было выскочить из-за дерева, как вспомнил просьбу Джеффри не убивать сразу главаря разбойников. Он клятвенно мне пообещал: сделает всё, что в его силах, и выжмет из главаря сведения о месте, где тот прячет награбленное.

    Пробежался глазами по двум разбойникам, сидевшим ко мне лицом, а затем перевёл взгляд на бандита, справлявшего нужду. Нет. Ни один не подходил под описание главаря, которое дал нам мальчишка.

    Значит, кто-то из троих, сидящих ко мне спиной.

    Все мои люди тоже изучили приметы главаря, чтобы ненароком не загнать ему арбалетную стрелу меж глаз. Посмотрел влево. За соседним деревом прятались двое китайцев: Чжан и Ляо. Если у бывшего разбойника в руке был меч, то Чжан, очевидно, решил продемонстрировать искусство мастера ушу — его руки были пусты. С правой стороны поляны должны были находиться Джеффри и Лю. Я вышел на открытое пространство. Поднял арбалет. Прицелился. В этот момент разбойник, справивший нужду, заметил меня. Пока он всматривался, пытаясь в полумраке разглядеть, кто это: свой или чужой, — я нажал на спуск. Нелепо взмахнув руками, тот полетел спиной в сгустившуюся под деревьями темноту. Остальные бандиты, ошеломлённые внезапной смертью одного из своих товарищей, ещё только вскочили на ноги, как над их головами уже взметнулись два клинка. Рты, широко раскрытые в диком крике, кровь, слетающая россыпью брызг с лезвий, кровавая пена на губах умирающего разбойника. Сцена кровавой резни на фоне костра врезалась в мою память. Только один из разбойников, мощного телосложения, сумел быстро среагировать на нападение. Оценив обстановку, он выхватил нож и с угрожающим рёвом бросился на Чжана, очевидно, посчитав, что, сметя с дороги безоружного человека, получит шанс скрыться в лесу.

    Китаец змеёй скользнул вбок, пропуская разбойника мимо себя, и тут же нанёс удар ногой тому в бедро. Удар был такой силы, что бандит прямо впечатался в дерево. Я уже думал, что он просто сползёт по стволу в бессознательном состоянии, но разбойник оказался крепче, чем я ожидал. Он не только остался стоять на ногах с ножом в руке, но даже смог довольно быстро занять оборонительную позицию. Спиной к стволу, а в вытянутой руке — нож.

    — Подходи, ублюдок!

    В его голосе должна была чувствоваться угроза, но её не было, как не было и уверенности. Он был уже трупом и прекрасно это сознавал, судя по дрожащей руке с ножом и лицу, перекошенному гримасой страха. Чжан не торопился атаковать, невозмутимо глядя на разбойника. Главарь не выдержал напряжения. Взвыв, как дикий зверь, он кинулся на китайца. И снова я не мог не восхититься молниеносной реакцией мастера: выбитый из руки нож полетел в одну сторону, а бандит — в другую.

    Глядя на распростёртое тело, я было подумал, что нам придётся распрощаться с мыслью о тайнике, но разбойник вздрогнул и попытался приподнять голову. Джеффри, до этого стоявший в стороне, поднял на меня взгляд, как бы спрашивая разрешения на допрос. Я кивнул ему, развернулся и побрёл по поляне. Пятеро разбойников лежали на земле, истекая кровью, и только один подавал признаки жизни. Правда, стонал он недолго, до тех пор, пока Ляо не пронзил ему грудь мечом. Я подошёл к пленнику и тут же пожалел об этом. Раздетый догола мужчина представлял собой ужасное зрелище, но хуже всего выглядело его обезображенное лицо. Ожоги, порезы, а особенно выколотый глаз настолько исказили его черты, что оно походило на морду монстра из фильма ужасов. Сдержав позыв тошноты, я уже собрался отойти от него подальше, как губы бедняги шевельнулись.

    Он ещё живой! Мой Бог!

    Я оглянулся в растерянности. Чжан обшаривал убитых, передавая всё, что нашёл, Лю. Бывший разбойник и мой телохранитель допрашивали главаря, ревевшего от боли, а вот Хью, наблюдавший за этой процедурой, был там явно лишним.

    — Хью! Иди сюда!

    Тот быстро подошёл и вопросительно уставился на меня.

    — Убей пленника!

    Хью глянул на изуродованное тело:

    — Господин, ему и так недолго мучиться…

    — Убей!

    — Будет исполнено, господин!

    Отдав приказ, я быстро направился к краю поляны и остановился. Сделал несколько судорожных глотков свежего воздуха, напоённого ароматами леса и трав, и мне стало легче. За моей спиной послышался звук шагов. Обернулся. Лю протянул мне три худосочных кошелька, снятых с разбойников. Отмахнулся от них:

    — Отдай Джеффри.

    Неожиданно для себя я развернулся и пошёл к месту пытки. Мне хотелось видеть этого садиста. Глянуть ему в глаза. Когда я приблизился, телохранитель встал с корточек и сделал шаг в сторону. Вслед за ним выпрямился и Лю. Я склонился над главарём.

    Разбойник был невысок, широкоплеч, мускулист. Нос сломан, лицо, как и грудь, изрезаны и залиты кровью, а кисть правой руки раздроблена. Взгляд его был полон животного ужаса. Сейчас при виде изуродованного тела я не чувствовал ни брезгливости, ни тошноты, только мрачное удовлетворение. Вдруг глаза главаря полыхнули дикой злобой из-под густых бровей.

    — Что смотришь на меня?! Нравится, когда лежат у твоих ног?! Ничего! Настанет день, когда другие сделают над тобой и твоим семейством то, что ты и твоё сословие сотворили со мной и моими близкими! Пусть мне тысячу лет гореть в аду, но я проклинаю тебя, зажравшийся дворянчик, и всех тех, кто живёт под крышей твоего замка!

    Тут из-за моего плеча выступил Джеффри:

    — Как ты смеешь, шелудивый пёс, говорить такие слова моему господину! Сейчас же заткни свою грязную пасть, висельник!

    — Сам ты пёс! Ты скалишь зубы только тогда, когда рядом нет палки, а как только её увидишь, сразу прячешься в ногах своего хозяина и жалобно скулишь!

    Джеффри аж задохнулся от злости:

    — Господин, позвольте мне продолжить!

    Я кивнул. На этот раз без внутреннего напряжения.

    Собаке — собачья смерть!

    — Эй, Хью, давай сюда! — позвал Джеффри. — К огню его потащите!

    Ляо с прибежавшим на помощь Хью, схватив извивавшегося главаря, понесли его к затухающему костру. Терпения у разбойника хватило на несколько минут. Сначала он ревел, кричал, выл от дикой боли, потом стал визжать, дико и истошно. Лю, как только по поляне поплыл запах палёного человеческого мяса, опрометью бросился в кусты. Чжан с непроницаемым лицом, но, я так думаю, и с осуждением, смотрел на пытки. Я отвернулся. Я тоже был не в восторге от того, что творилось на поляне, но теперь воспринимал всё как воплощение поговорки «око за око, зуб за зуб».

    Это жизнь такая! И никуда от неё не деться. Всё происходящее может быть названо восстановлением справедливости…

    Мои мысли прервала неожиданно наступившая тишина. Повернул голову. Главарь что-то шептал наклонившемуся над ним Джеффри.

    Вскоре телохранитель подошёл ко мне.

    — Ну что, Джеффри? Насколько мы ещё разбогатели?

    Тот радостно оскалился:

    — Кое-что есть, господин. С вашего разрешения, мы с Ляо пройдёмся к тайнику.

    — Возьмите Лю. А мы с Чжаном пойдём к лошадям.

    — Господин, разве мы не здесь будем ночевать?

    — Нет желания спать в обнимку с трупами!

    — Хорошо, господин. Мы придём туда.

    Когда мы вернулись к нашим пленникам, их разговор мгновенно стих. Подойдя к мальчишке, я достал из ножен кинжал, чтобы разрезать верёвки, но тот превратно понял мои действия и испуганно заорал:

    — Милостивый господин, пожалейте! Не губите невинную душу!

    — Дурак! Я разрежу верёвки, а потом иди куда хочешь!

    Не успел я освободить паренька, как тот упал на землю и начал слюнявить мои сапоги, бормоча:

    — Милостивый господин! Хороший господин! Век Бога благодарить за вас буду!

    — Всё, хватит! Мне ещё твоего приятеля развязать надо!

    Он резко поднял голову:

    — Господин, он убил девочку! Ни у кого рука не поднялась, а он взял и убил! Маленькая совсем, только ходить начала!

    Я застыл на месте, услышав эти слова, затем медленно развернулся к разбойнику, привязанному к соседнему дереву.

    — Милостивый господин! Не слушайте этого выкормыша крысы! А-а-а!!! Гадёныш!!! Убью!!! Зубами загрызу!!! А-а-а!!! Тварь!!!

    Его глаза выкатились. Он изо всех сил рвался из пут, дёргая руками и ногами, выгибая тело. Я подошёл к нему. Не знаю, что он увидел в моих глазах, но сразу перестал кричать и заскулил на собачий манер, жалобно и противно. Какое-то время я стоял и молча смотрел на этого выродка, но видел сейчас не его, а истерзанное тело замученного разбойниками человека. Тяжёлая волна ненависти, смешавшись с кровью, ударила в голову, зашумела в ушах, застучала в висках. И уже кто-то другой, а не Женька Турмин, сейчас стоял и смотрел на убийцу маленьких детей. Я даже не сделал попытки сдержать себя, когда рука потянулась за кинжалом. Выхватив его, я вонзил тонкое острое лезвие в человеческую плоть. Вытащил и снова ударил. Парень обмяк.

    Я отошёл и сел на траву. Чжан и мальчишка смотрели на меня.

    Внутри всё дрожало, но голова была ясная.

    «Я всё сделал правильно. Покарал убийцу и разбойника. Главное, чтобы в будущем не перегнуть палку с восстановлением справедливости. А то, глядишь, войду во вкус и…»

    Из раздумий меня вывели какие-то шорохи, звяканье и стук. Джеффри, Лю и Ляо появились на поляне с добычей из тайника разбойников. Три заплечных мешка и сума наподобие тех, что носят нищие и паломники, даже на вид были тяжелы. Поднялся, подошёл. Перехватив взгляд телохранителя, брошенный на бандита, привязанного к дереву, сказал:

    — Этого отвяжите… и бросьте в кусты! Где-нибудь подальше. Мальчишку накормить и отпустить. Джеффри, дашь ему денег! И не меди, а серебра!

    — Понял, господин.

    Когда разбор и упаковка награбленного разбойниками закончились, я выступил перед своим маленьким отрядом с короткой благодарственной речью:

    — Джеффри, ты молодец! Хью! Ляо! Чжан! Лю! Вы, парни, отлично поработали! Благодаря вам одной бандой головорезов в этих лесах стало меньше! Предлагаю это дело отметить! Где там у нас вино?

    …Когда я уже улёгся, ко мне подошёл телохранитель. Присев на корточки, протянул мне какой-то ящичек:

    — Извини, Томас, только сейчас вспомнил. Лю нашёл это среди вещей в лагере и передал мне.

    В лунном свете я увидел печать.

    Печать! Точно такая же стояла на тубусе с письмом аббата, которое я вёз во Францию.

    Я даже подскочил от неожиданности, потому как за всеми этими приключениями и думать забыл о письме. Джеффри замер, глядя на меня в недоумении.

    Тот. Убитый. Он…

    — Тот, которого пытали… Где Хью? Живо его сюда!

    Хью уже спал, когда Джеффри поставил его на ноги и приволок ко мне. Арбалетчик моргал сонными глазами и зевал во весь рот.

    — Что случилось, сэр?

    — Он что-нибудь сказал?

    — Кто, господин?!

    — Тот несчастный, которого я приказал… прикончить.

    Лицо Хью виновато вытянулось.

    — Так приказа не было слушать. Он несколько слов сказал. Что-то насчёт хранителей… и про замок. Ле-Бокапер, что ли?

    — Может, Ле-Бонапьер?

    — Точно, господин.

    — И больше ничего?

    — Нет, господин.

    — Идите спать! Оба!

    Глава 12
    Снова в дороге

    Наступила ночь, когда мы наконец добрались до лесной гостиницы, стоявшей на перекрёстке дорог. Над входной дверью в длинное и низкое здание постоялого двора горели два факела, приглашая проезжих и путников, а из окна торчал длинный шест с привязанным к нему пучком зелени — знак того, что тут продаются спиртные напитки. Дом с полусгнившей соломой на крыше был сложен из неотёсанных и плохо пригнанных брёвен. Сквозь щели виднелись отблески пламени. У коновязи были привязаны две лошади.

    Несмотря на внешний вид гостиницы, я обрадовался этому приюту. Целый день езды настолько утомил меня, что я был готов примириться даже с тараканами и мышами, которые ожидали меня здесь. Спешившись и передав поводья Ляо, я направился к дощатой двери, из-за которой доносились громкие голоса и взрывы грубого хохота. Открыл её и вошёл в заполненное дымом помещение. За спиной послышались шаги моих людей, и наступила тишина. Большинство глаз было приковано, как обычно, не ко мне, а к китайцам, Чжану и Лю. Бывший разбойник остался снаружи, с нашими лошадьми. Хотя вечер был тёплым, в большом очаге трещала, стреляя искрами, целая груда дров. Дым уходил в примитивную трубу, но немало его попадало и в зал, оседая сажей на лицах и стенах. На огне очага кипел и булькал огромный котёл. Неподалёку от него сидели человек десять. Они изучили нас, и разговор возобновился.

    Пока я присматривался, где устроиться, откуда-то сбоку, из дымовой пелены, вынырнула дородная женщина с кружками в руках.

    — Милорд, я рада вас видеть! Вы оказываете мне честь своим появлением в моём заведении! Что угодно милорду?

    — Еды и питья.

    — Всё, что прикажете, благородный сэр. Густой эль, хмельной мёд, сделанный по рецепту братьев кармелитов, вино. Хотите испанское? Я его держу для дорогих гостей!

    Я только улыбнулся в ответ на эту неприкрытую рекламу своего заведения.

    «Да откуда в этой прокопчённой развалюхе есть что-то стоящее?»

    Она угадала мои мысли.

    — Вы ничего такого не думайте, сэр. — От улыбки её широкое лицо расползлось ещё больше. — Вот посмотрите!

    И она показала рукой на стену над очагом. Сквозь завесу дыма я с некоторым трудом разглядел с десяток деревянных щитов с грубо намалёванными на них различными гербами.

    — Под моей крышей останавливались многие благородные господа, такие, как сэр…

    — Хорошо, верю, хозяйка… Куда нам сесть?

    — Вон за тот стол, в углу, господин. При желании можно отгородить угол. Сэр Брокенхест каждый раз, когда бывает у меня проездом по дороге в Рочвуд…

    Я прервал её:

    — Вина и мяса. А впрочем… давай и похлёбку. Моим людям, кто что пожелает. Да… и ещё. У меня там слуга на улице. Пусть ему вынесут поесть.

    Не прошло и минуты, как передо мной стояла исходящая паром миска с похлёбкой. Осторожно попробовал, и та, на удивление, оказалась вкусной. Утолив первый голод, снова обвёл взглядом помещение. В низком закопчённом потолке увидел несколько квадратных люков с дверцами, к ним вели грубо сколоченные лестницы. Кроме столов и лавок были ещё полки с глиняной посудой. Освещение, помимо очага, состояло из трёх факелов, воткнутых в подставки на стенах. Они мерцали и потрескивали, издавая сильный запах смолы.

    Молоденькая служанка, почти девчонка, разносила кружки с элем, выслушивая грубые шутки клиентов по поводу своей худосочности. Служанка отмалчивалась, а хозяйка, женщина с потасканным лицом, в отличие от неё, с удовольствием смеялась и сама отвешивала такие же тяжеловесные и грубые шутки. Было видно, что она искренне рада этому обществу.

    Из разговоров я понял, что трое посетителей — лесорубы. Это были крепкие, загорелые и бородатые люди с живым зорким взглядом и быстрыми движениями. Неподалёку от них расположился обрюзгший мужчина средних лет. У него на поясе висела чернильница и маленький ножик, очевидно, для очистки перьев. Потрёпанный коричневый камзол и плащ с вытертой опушкой говорили о том, что это, скорее всего, мелкий чиновник или переписчик. Возле него сидел монах-францисканец, судя по круглому клобуку и коричневой рясе, подпоясанной верёвкой, к которой были привязаны чётки. Этот плотно сбитый мужчина лет под сорок медленно и аккуратно ел, отрешённо глядя на огонь. Он был единственный, кто молчал, предпочитая слушать, а не говорить. Ближе всех к огню устроились четверо нечёсаных грубых парней со свалявшимися бородами и волосами, которые лежали на их плечах сальными сосульками, — опять же, из разговора я понял, что это вольные работники. Последним в этой компании был молодой человек в полосатом плаще с зубчатыми полами и в разноцветных штанах, глядевший вокруг с глубоким презрением. Одной рукой он то и дело подносил к носу флакон с нюхательной солью, а в другой держал оловянную кружку. И вдруг обратился к монаху на латыни. Ложка в руке монаха замерла на какое-то мгновение. Затем я увидел, как губы францисканца зашевелились, но ничего не расслышал, так как ответил он тихо. Молодой человек некоторое время удивлённо смотрел на монаха, а потом, сделав очередной глоток из своей кружки, снова принял презрительный вид. По его знанию латыни я понял, что этот парень — студент из Кембриджа или какого-нибудь другого университета.

    Спустя некоторое время люди постепенно стали расходиться. Сначала ушли в ночь лесорубы, за ними — вольные работники. Хозяйка вместе со служанкой, сдвинув пару столов в сторону, принялись стелить на полу матрасы, набитые соломой и ароматной травой.

    Я лёг. На соседнем матрасе устроился Джеффри, поставив между мной и собой две сумы с нашим «золотым запасом». Разбойничий тайник пополнил нашу казну деньгами, золотыми и серебряными украшениями, десятком столовых принадлежностей из серебра и другим добром. Телохранитель, добровольно взяв на себя обязанности казначея, глаз не спускал с этих сумок и, укладываясь спать, привязал их кожаными ремнями к левой руке. Китайцы и Хью улеглись чуть поодаль, с таким расчётом, чтобы отгородить меня своими телами от остальных постояльцев.

    Я хотел заснуть сразу — но не тут-то было! Поворочавшись, стал думать о том, что меня ждёт по ту сторону пролива. Я уже знал: Англия — просто маленький костёр по сравнению с тем, что происходит во Франции, которая напоминала проснувшийся вулкан. Англичане и французы, несмотря на перемирие, всё так же продолжали терзать друг друга налётами, пусть даже мелкими отрядами. К тому же сами французские феодалы пытались за счёт смуты в стране улучшить своё материальное положение, не стесняясь в средствах. Они боролись между собой за всё: за наследство, за владение замком, за руку богатой наследницы, за право вершить суд и собирать налоги. Чтобы получить власть или завладеть богатством, в ход шли убийства, грабежи, поджоги, подкупы и шантаж. Помимо междоусобных войн, по Франции бродили отряды наёмников и орды восставших крестьян, доведённых до крайности своим бесправным положением. И те и другие были предельно безжалостны, убивая всех, кто попадался им на пути. Честно говоря, мне не очень хотелось лезть в этот вулкан, но… Что меня ждёт, останься я в Англии? Убогий замок «отца» и прозябание в среде таких же, как я, неудачников. Нет! Это не моё! Я могу добиться большего. Главное — верить в себя… и в свою счастливую звезду!

    Вообще, взгляды мои изменились, и немалую роль в этом сыграли лёгкие деньги, которые мне достались за время пути. Не упорным трудом они были добыты, а умом, хитростью и силой. Да, спорить не буду, при таком способе заработка присутствует немалый риск. Ну и что? Да вся эта жизнь — сплошной риск! К тому же, приобретя кое-какой опыт, я стал по-другому смотреть как на жизнь, так и на смерть. Теперь вид смерти уже не потрясал меня до такой степени, как прежде, но и не стал обыденностью, как для того же Джеффри или Хью. Нет, конечно, она меня продолжала пугать, но после всего, что я видел, чувствовал и пережил, страх перед ней притупился. И хоть умирать я собирался отнюдь не на поле боя во имя рыцарских идеалов, но уже, по крайней мере, мог понять подобные стремления другого человека. Всё это, вместе взятое, подвинуло меня к мысли: идя по жизни — положиться на меч, ум и удачу! Только с их помощью можно взять то, о чём мечтают все — от крестьянина до рыцаря. Власть и богатство! Как в своё время мне сказал Лю: «У любого человека есть своя вершина. Только тропинка к ней у каждого человека своя».

    Ведь недаром говорят: риск — дело благородное. Так почему бы не рискнуть, если дело того стоит. Не знаю, какой тропинкой воспользуюсь, чтобы забраться на вершину, но твёрдо знаю одно: буду искать эту возможность и приложу все силы, чтобы не упустить её! Конечно, для дворянина предпочтительнее путь воина. Он даст славу и деньги, а возможно — и новые владения, но скорее всего, я получу в награду раны, увечья или смерть. Учёную стезю или жизнь монаха я отбрасывал сразу. Не моё! А вот тайное общество вполне может привести меня наверх, к власти и богатству. Я и раньше догадывался о его существовании, по поведению и разговорам аббата, а после того как прочитал письмо человека, замученного разбойниками, у меня исчезли последние сомнения в этом. Оно выглядело как обычное письмо купца, написанное компаньону, находящемуся в другом городе, но после того как я подержал его над огнём, на чистой нижней стороне листа проступили новые фразы. Они ничего бы мне не сказали, если бы я не догадывался о тайной миссии аббата и не знал о замке Ле-Бонапьер, куда ехал по его поручению.

    «Брату Куоку от брата Фенриса. Полагаю, что наш Враг в Англии зашевелился. Их человек по кличке Лорд попытался раздобыть документы виконта, но Господь не дал свершиться этому. Это говорит о том, что Враг снова стал на наш след. Надо узнать, каким образом, и принять ответные меры».

    О Лорде и документах виконта я уже знал, а по почерку определил, что письмо было написано аббатом Метерлинком и отправлено с гонцом в замок Ле-Бонапьер. Кому оно было предназначено, я узнаю, приехав на место.

    Итак — тайное общество. Тут я оказался прав. Умирающий, как сказал Хью, произнёс слово «хранители». Название тайного общества, в котором состоит аббат? Возможно. У них есть Враг, который их преследует. Лорд работает на него. Интересно, что они не поделили? Золото? Священные реликвии? Впрочем, какой смысл гадать! Однозначно, что те, что другие — глубоко законспирированные общества. Значит: шпионы, явки, пароли, конспиративные квартиры, двойные агенты! Чего я не перечислил? Хм… А! Наёмных убийц. И в чём тут будет мой интерес? Опять гадаю на пустом месте. Похоже, лучше руководствоваться словами из Библии: «Пути Господни неисповедимы». На них пока и остановлюсь.

    Проснулся я от живописной ругани хозяйки гостиницы, стоявшей у открытой двери. Потягиваясь и зевая, сел на матрасе. В дверном проёме сумерки боролись с подступающим рассветом. Девчонка-служанка, склонившись над очагом, пыталась раздуть пламя. Джеффри, едва продрав глаза, бросил взгляд на сумы и только потом сердито крикнул:

    — Эй! Я встречал и более обходительное отношение в гостиницах!

    Хозяйка повернулась к нам. Сердито сложенные губы тотчас растеклись в широченной улыбке:

    — Прошу простить меня, добрые господа! Я не хотела вас будить! Так получилось! Эта помойная крыса, этот учёный хорёк, этот сын портовой шлюхи, этот…

    — Хватит глотку драть! — остановил я поток её красноречия. — Что случилось?!

    — Этот школяр сбежал, не заплатив! Он съел две миски моей похлёбки и выдул четыре кружки эля за вечер! Он…

    — Я заплачу за него! И ещё. Нагрей воды. Хочу помыться!

    Жирное лицо хозяйки стало удивлённым.

    — Я сказал: хочу помыться!

    — Да, господин! Будет исполнено, добрый сэр!


    Лес то подступал глухой стеной к самой дороге, то отступал, открывая широкие серовато-коричневые торфяные пустоши, на которых тёмными пятнами выделялись небольшие рощи. Пустоши иной раз тянулись так далеко, что ограничивающие их далёкие леса выглядели толстой чёрной линией. Если лес был полон птичьим писком и пением, то пустоши были полны звуками, которые издавали всевозможные насекомые. В траве стрекотали кузнечики, в воздухе жужжали пчёлы, а крупные, поблёскивающие слюдяными крылышками стрекозы то и дело зависали над дорогой. Нередко встречались стайки коричневых дроф. Странные птицы — высунутся из кустов, пробегутся, неловко ковыляя, и вновь скроются в зарослях.

    Извилистая дорога привела нас к большаку. Насколько видел глаз, дорога была густо усыпана людьми, идущими и едущими отдельно и группами — там, где пилигримы держались ради большей безопасности друг возле друга или благородный человек, желая щегольнуть собственным величием, ехал в сопровождении многочисленной свиты. В те времена, как я успел убедиться, большие торговые дороги всегда были переполнены — в стране было довольно много странствующего люда. Кто искал лучшей доли, кто ехал по торговым делам, а кто шёл или ехал в силу необходимости или по служебной надобности. К нашему счастью, ночью прошёл дождь, прибивший пыль, проклятие всех больших дорог. Я ехал и привычно смотрел по сторонам. Странствующий люд стал для меня обычным фоном. Как-то навстречу нам попалась толпа паломников, возвращавшихся с богомолья. На шляпах у них были оловянные бляхи с изображениями святого Фомы, а за плечами — котомки. Люди шли грязные и оборванные, меся ногами дорожную грязь. Нередко встречались монахи, переходившие из одного монастыря в другой. Намного чаще других я видел монахов трёх нищенствующих орденов: доминиканцев в чёрных, кармелитов в белых и францисканцев в коричневых рясах. Монастырские монахи и странствующая братия терпеть не могли друг друга, ведь они были соперниками, в равной мере притязавшими на пожертвования верующих. Встречаясь на дороге, они старались как можно дальше обойти друг друга, и то зло смотрели на конкурента, то хмурились и отводили взгляд. Нередко встречались купцы в пропылённых плащах и фламандских шляпах. В зависимости от того, куда они ехали, на восток или на запад, я уже мог определить, что за товар они везут. С востока потоком шло корнуолльское олово, шерсть западных графств и сассекское железо, а им навстречу с запада везли генуэзский бархат, венецианское стекло, французские и испанские вина. Хватало на дорогах и менестрелей, жонглёров и акробатов, самозваных лекарей, школяров, бродяг и всякого рода мошенников. Чем ближе мы продвигались к побережью, тем чаще попадались солдаты. Мелкими и большими группами они проходили и проезжали мимо нас — это были те, кто возвращался из Франции, отслужив своё. Все они были в разной степени опьянения, горланили песни и громко приветствовали всех, кто попадался им на глаза.

    Было уже далеко за полдень, когда вдали показались скакавшие нам навстречу два всадника. Когда они приблизились, я увидел, что это офицер городской стражи с сопровождающим его солдатом. Оба неслись во весь опор.

    — Дорогу! Именем короля, дорогу!

    Мы подались к обочине.

    «Королевский гонец, что ли?» — подумал я, но тут увидел босую человеческую ступню, торчащую из длинного холщового свёртка, который лежал перед стражником.

    Отрубленная человеческая нога!

    Поморщившись от отвращения, я сплюнул на дорогу.

    — Это нога Хью-браконьера! Точно! — сказал тоже отскочивший к обочине мужчина с мешком.

    — Откуда ты об этом можешь знать, сухопутная крыса?! — недоверчиво спросил его один из трёх коренастых парней с обветренными лицами. Судя по специфическому выражению, это были матросы.

    — Когда я вчера выходил из Линхерста, то слышал от Пата-мясника, что завтра в полдень казнят браконьера, пойманного в королевском лесу. Голова, как объявили, останется, по приказу главного королевского лесничего, в Линхерсте и будет там висеть целую неделю на колу у главных городских ворот. А руки и ноги развезут и развесят в близлежащих городах для устрашения других любителей паштета из оленины.

    Спустя ещё часа два мой телохранитель заёрзал в седле и потянул носом воздух, чем вызвал мой вопросительный взгляд.

    — Скоро пролив, — пояснил Джеффри. — Вон, смотрите!

    Он показал рукой в небо. На нежно-голубом фоне парил тёмный силуэт крупной птицы с белой шеей.

    — Морской орёл. Верный признак.

    Желание увидеть пролив заставило меня ускорить бег коня.

    «Мне не довелось увидеть его в той прежней жизни, так хоть сейчас полюбуюсь, — неожиданно мысли в который раз сбились в клубок из моего прошлого и настоящего. — Чёрт возьми! Ведь мне предстоит заграничное путешествие! Раньше я бы год собирал деньги на поездку и полгода выбирал место, куда поехать. Мечтал… А теперь… Живу в Англии. Еду во Францию. Потом можно поехать в Италию или Испанию. Лепота! Нет, в Испанию не поеду. У них вроде идёт война с маврами… Ладно, по дороге узнаем новости — определимся. Может, податься на Русь? А что там? Те же князья и бояре! Так же делят власть. К тому же там, по-моему, ещё монголо-татарское иго… Или тех уже прогнали? Всё потом! Для начала надо попробовать здесь обустроиться! Деньжат поднакопить, да и от пары замков с землицей не отказался бы!»

    Размышляя подобным образом, я не заметил, как мы поднялись на вершину холма, на который нас привела дорога. Неожиданно моя лошадь всхрапнула, заставив меня вынырнуть из мыслей. Поднял глаза и увидел зелёно-голубую водную равнину. Тёмная полоса города, жёлтая полоса побережья и разноцветные пятна кораблей…


    Перед городом нас дважды останавливали. Сначала нам встретился дозор — несколько сержантов, крепких малых на хороших лошадях, в кожаных куртках и железных шапках, с копьями и мечами. Когда мы сблизились, дозорные спросили у нас, кто мы такие и не было ли у нас на дороге каких-либо неприятностей.

    — Будьте осторожны, — сказал один из них, — за последнюю неделю ограбили и убили двух торговцев. Судя по всему, разбойников не более трёх человек, но всё равно, смотрите по сторонам внимательнее.

    Уже у самых городских ворот нас остановила городская стража — отряд копейщиков. Мне снова пришлось объяснять, кто мы и откуда, и только тогда нас пропустили в город.

    Людской поток довёл нас до рыночной площади. Снующая вокруг нас толпа буквально смердела: потом, грязью, гнилой рыбой. Правда, налетавший бриз сметал на какое-то время эту вонь, принося с собой прохладу и свежесть. И этот же ветер приносил другие специфические морские запахи — солёной рыбы, мокрой кожи, гниющих водорослей.

    Я огляделся. Рядом с оружейной лавкой, где на широком прилавке лежали сверкающие шлемы, латы и оружие, приткнулась лавка сапожника, напоминавшая большую собачью конуру. В двух шагах от неё булочник выкладывал на стол горячий хлеб. Между рядами различных лавок бродил самый разнообразный народ: от попрошаек и нищенствующих монахов до прогуливающихся вельмож с телохранителями и дородных матрон с прислугой, вышедших за продуктами. Пестрота нарядов, постоянно меня поражавшая, здесь просто зашкаливала. Взять хотя бы вон того щёголя, без сомнения, знатного происхождения. Ярко-красный бархатный камзол в сочетании с зелёно-синими штанами в обтяжку. Квадратные зубчики голубого плаща украшены серебряным орнаментом. На ногах ярко-красные башмаки с длинными и узкими носами. На груди усыпанная драгоценными камнями серебряная цепь такой толщины, что удержит и здоровенного пса. Меч на широком кожаном поясе с серебряными бляшками. По сравнению с ним купцы и богатые горожане в одеждах коричневых и фиолетовых тонов выглядели тёмными пятнами.

    Раздался весёлый звон колокольчиков. Оглянувшись, увидел ехавшего на муле мужчину с узким и худым лицом, одетого в длинную голубую мантию с большим воротником и широкими рукавами, обшитыми мехом. На его плечах лежала медная цепь, украшенная каким-то символом. Уже начав разбираться в сословиях, я определил его, как учёного или преподавателя университета. Вот группа молодых людей, судя по всему, школяров, обступила двух молоденьких служанок. Судя по взрывам весёлого смеха юношей и залитых красной краской щёчек девушек, там велась довольно фривольная беседа.

    На рынок мы заехали, чтобы кое-что продать.

    — Джеффри, ищи купцов! Если не сейчас, то договорись на вечер или на завтра.

    Джеффри, соскочив с лошади, исчез в человеческой толчее, а я стал дожидаться Лю, который ещё при въезде в город был отправлен на поиски гостиницы. Потом он должен был найти нас на рынке. Вскоре китаец появился. Я оставил его и Хью с товаром, а сам в сопровождении Чжана и Ляо отправился искать гостиницу «Чёрный вепрь». По мере удаления от центра города каменные здания исчезли, сменившись деревянными домами. Улицы шириною в четыре-пять метров всё больше сужались, иной раз становясь такими узкими, что китайцам приходилось ехать след в след за моей лошадью. Пока мы придерживались направления, указанного Лю, я развлекался тем, что разглядывал аляповатые картинки, которые в форме щитов были приколочены к стенам домов или висели на ржавых крюках. Красный медведь. Жёлтый полумесяц. Голубой лебедь. Золотая звезда. Картинки служили вместо номеров домов. Нередко встречались рыцарские гербы, выставленные на окнах.

    Завернув за очередной угол, мы выехали на небольшую площадь с колодцем и сборищем кумушек с вёдрами. А вскоре добрались до гостиницы.

    Хозяин проводил меня в комнату на втором этаже, извинившись, что не может предоставить уважаемому сэру свои лучшие апартаменты, поскольку они заняты господином бароном Робертом Манфреем. Угловая комнатёнка была снята для Джеффри, а Хью и китайцам определили место на сеновале. Я бы и сам не отказался от сеновала. Там нет ни клопов, ни тараканов и пахнет душистым сеном. Но как же! Господин будет спать на сеновале, а слуги в гостинице? Уже на следующее утро весь город будет стоять у её дверей, чтобы посмотреть на сумасшедшего сэра! Сел на сундук для хранения одежды, который служил и скамьёй. Хотя окошко было распахнуто, а на улице стояла жара, в комнате чувствовалась сырость, да и запах подгоревшего бараньего жира, доносившийся откуда-то снизу, с первого этажа, не прибавлял свежести. Брезгливо сморщив нос, огляделся. Балки низкого потолка, нависавшие над головой, были в грязных разводах, саже и паутине. Лоскутное одеяло на кровати украшали пятна жира. Я с тоской посмотрел на него и подумал:

    «Ну что за грязный век!»

    Со своим соседом по этажу бароном Робертом Манфреем я познакомился, когда решил немного пройтись. Произошло это случайно, когда мы столкнулись в дверях гостиницы. Я и он одновременно отступили, чтобы пропустить другого, затем некоторое время упражнялись в вежливости, а потом решили посидеть за стаканом вина. У барона были правильные черты лица. Длинные густые русые волосы, разделённые ровным пробором, шедшим от темени до лба, падали на плечи, наверняка делая его любимчиком дам. Чуть выше среднего роста, атлетически развитый, он представлял собой типичного рыцаря-воина, которых было полным-полно по обе стороны пролива. Его глаза смотрели смело и прямо, но как я потом смог убедиться, добродушие легко сменялось вспышками гнева.

    Мы разговорились, и я узнал, что он едет во Францию, во главе небольшого отряда лучников, уже в третий раз. В прошлый раз ему не повезло. В одном из набегов их отряд был разбит французами. Его, раненого, взяли в плен. Полгода ему пришлось провести в подвалах замка, пока не выкупили. Следующие полгода он приходил в себя и восстанавливал здоровье, а вот теперь ехал снова, чтобы отыграться за свой плен. И честно сознался, что едет как из-за воинской славы, так и из-за желания подзаработать. Не успел я заикнуться, что тоже еду во Францию, как тут же получил предложение присоединиться к нему и его отряду, чтобы плыть вместе.

    На следующий день мы с ним нашли в порту шкипера, готового по сходной цене доставить в Бордо людей и лошадей. После переговоров с моряком барон отправился в гостиницу, а я в сопровождении Джеффри, Хью и Ляо пошёл посмотреть на наш корабль. Чжан и Лю сидели в моей комнате и сторожили наш «золотой запас».

    С сомнением и надеждой я смотрел на корабль, который завтра повезёт нас во Францию, старательно пытаясь убедить себя в том, что эта скрипучая деревянная лохань способна доплыть до Бордо.

    Что меня там ждёт? Смерть, тяжёлые раны или богатство и слава?..


    В портовой таверне было тихо. Такое затишье царило только днём, а ближе к полуночи здесь будет не протолкнуться: рыбаки, контрабандисты и моряки заполнят лавки возле всех десяти длинных столов, а пьяные крики, ругань и разухабистые песни будут слышны во всех окрестных кварталах.

    В таверне пахло жареной рыбой и чесноком. Из кухни выглянул хозяин и посмотрел на шестерых посетителей, сидевших за одним столом. Не надо ли им чего? Больше в таверне никого не было. Хозяин, бывший моряк, в своё время плавал не только на купеческих кораблях, но и пускал их на дно и видел, что это не просто обычные посетители, а настоящие головорезы. К тому же на одного из них ему как-то осторожно показал один знакомый контрабандист, при этом шепнув кое-что на ухо.

    Одним из шестерых был Лорд. С ним сидели четверо наёмников и монах-францисканец из лесной гостиницы. Правда, сейчас на нём вместо рясы была одежда бюргера, которая отличалась в лучшую сторону от несколько потрёпанных и довольно несвежих камзолов четверых головорезов. В то же время он проигрывал в элегантности и яркости красок костюму Лорда. Умение соответствовать своему костюму, а также хитрость и изворотливость дали ему возможность занять место на средних ступенях в иерархии тайной организации, которую Хранители именовали словом «Враг». Он доставлял приказы от высшего руководства общества и по возможности контролировал их. Именно через него отчитывался Лорд перед своими хозяевами.

    Хозяин скрылся за дверью кухни, и разговор за столом продолжился.

    — Нужно проследить за ним до конца. Пока он не выведет нас на след, — «францисканец» говорил негромко и не торопясь, чётко разделяя слова. — И ещё раз повторю: не думаю, что он много знает. Судя по всему — он только гонец. Возьмём, выпотрошим, и что тогда? Оборвётся последняя ниточка.

    — Зачем за ним следить?! Вот он стоит, на причале! Взять его сейчас, и дело с концом! Я его разговорю, будьте уверены! Он всё выложит: и что знает, и что не знает! — тут же высказался один из трёх наёмников, с переломанным носом на плоском лице, побитом оспой.

    «Монах» открыл рот, чтобы что-то сказать, но ограничился только презрительным взглядом в его сторону. Говоруну возразил другой бандит по кличке Топор:

    — Как ты его брать будешь, Рябой? Ты что, не видишь, что он не один? У них тоже мечи есть! — бандит говорил резко и зло. — А про городскую стражу забыл?! Они что, будут стоять и смотреть?! Тупица! Мозгов только и хватает, чтобы резать глотки купцам на дорогах!

    Наёмник резко повернул голову, собираясь выдать длинное ругательство, но, встретившись с холодным и острым, как отточенный клинок, взглядом Лорда, тут же закрыл рот. Об этом человеке среди наёмников ходили различные слухи, но все они сходились в одном: кто становился на пути этого дьявола в человечьем обличье, умирал страшной смертью.

    «Режет человека на куски и улыбается, — неожиданно вспомнил Рябой слова своего приятеля, который рассказывал ему о Лорде. — А иногда на него находит безумство. Он такое вытворяет с пленными, что даже мне временами смотреть тошно, а ты меня не один год знаешь».

    «К дьяволу! Пусть делают что хотят!» — подумал он.

    Опустив глаза, наёмник только поднёс ко рту кружку с вином, как вдруг его поддержал собрат по оружию по кличке Рыбий Глаз, названный так за свои мутные, ничего не выражающие глаза.

    — Пусть не сейчас! Давайте возьмём эту крысу ночью! Прямо в гостинице! Мы же тоже там остановились. Вы что, все забыли об этом?

    — Вам велено следить и ничего более! — отрезал «францисканец».

    — Он верно говорит. Поговорим с дворянчиком в его комнате. А по пути, тем более во Франции, он может запросто от нас уйти. И что тогда? — поддержал предложение Рыбьего Глаза третий наёмник.

    Он отличался от своих приятелей рыжей шевелюрой и такой же бородой. Он знал, что эти приметы могут когда-нибудь навести на его след стражников, поэтому никогда не оставлял в живых свидетелей своих грязных дел, за что получил кличку Палач. Это был плотный человек с широкой грудью и бычьей шеей, одетый в кожаную жёсткую куртку и бурые штаны из плотной шерсти. Его постоянно угрюмое лицо рассекал от виска до подбородка белёсый бугристый шрам.

    — Точно! — снова оживился Рябой. — Палач дело говорит!

    Главарь, некогда звавшийся шевалье де Морнэ, а теперь носивший кличку Лорд, пощипал бородку, затем некоторое время смотрел в окно на Фовершэма, стоявшего на причале, и, наконец, сказал:

    — Уйти может. Согласен. Франция это не Англия. Там только ошибись, сразу нож в бок или стрелу схлопочешь, а то ещё хуже — на сук вздёрнут. Если мы его там потеряем, то тогда мы вообще ничего не узнаем, а так есть шанс. Решено. Но смотрите, шакалы, если провалите дело, лучше сразу перережьте себе глотки, не дожидаясь меня.

    Лорд медленно и цепко обвёл глазами каждого из четырёх бандитов, но ни один из этих матёрых убийц не открыл рта, чтобы ответить ему дерзостью на угрозу.

    — Лорд! — почти крикнул «францисканец». — Ты должен выполнять приказы! А если его убьют в схватке?! Или ещё хуже, испугавшись, он решит не ехать во Францию, а зароется в нору где-нибудь в Англии?! Имей в виду, если что-то пойдёт не так, ты будешь отвечать! Лично ты!

    — Это им надо бояться, — Лорд криво усмехнулся и небрежно кивнул на наёмников, — а я на этом свете никого не боюсь! Уж тем более угроз! Я их столько раз слышал в своей жизни, что если каждую из них представить камнем, то у меня давно был бы замок, окружённый высокой стеной.


    Неприятности у наёмных убийц начались после того, как они увидели у дверей моей комнаты стоявшего на посту Ляо. Низкорослый и узкоглазый азиат, по мнению Топора, был не более чем лёгкой помехой. Посовещавшись, бандиты решили, что хватит одного Рябого, отлично владеющего ножом, чтобы покончить с ним. Убийца, подойдя к китайцу, попытался вонзить ему нож в горло, но выверенный удар почему-то провалился в пустоту, зато нож самого китайца вошёл Рябому в живот по самую рукоять. Дикий вопль разорвал предутреннюю тишину гостиницы. Выскочивший из комнаты Топор, а за ним и двое других головорезов были в полной уверенности, что это кричит слуга, которого Рябой не смог бесшумно убрать. Они понимали, что дело наполовину провалено, но страх перед Лордом толкал их продолжить начатое. Наёмник выхватил из-за пояса топорик, с которым никогда не расставался и из-за которого получил кличку, и, не помня себя от бешенства, ринулся на китайца. К его несказанному удивлению, он каким-то образом промахнулся, а в следующий миг его живот обожгло словно огнём. Он даже ещё не понял, что ранен, как в следующий миг уже умирал, когда тот же нож располосовал его горло. Он хотел закричать, но из горла вырвался только жалкий хрип, и мёртвое тело тяжёлым мешком рухнуло на пол. Оставшиеся вдвоём наёмные убийцы словно заворожённые смотрели, как маленький и худосочный китаец завалил крепкого и широкоплечего Топора, а когда ещё разглядели лежащий на полу труп Рябого, жуткий страх чёрной пеленой затмил им разум, оставив лишь звериные инстинкты. Эти инстинкты пришпорили их, заставив бежать по лестнице вниз, к входной двери.

    Когда сапоги наёмных убийц загрохотали по лестнице, распахнулась дверь комнатки Джеффри, и он вылетел оттуда с мечом в руке. В отличие от большинства гостей, которые проснулись, но не торопились покидать свои комнаты, телохранитель был человеком действия. Увидев Ляо, обыскивавшего трупы, и услышав топот ног убегающих наёмников, он понял, что его худшие подозрения оправдались. Взревев, как раненый бык, он кинулся за ними и в три прыжка преодолел лестницу.

    Рыбий Глаз, бежавший первым, не заметил в сумраке края тяжёлой лавки, торчащей из-под стола, и, зацепившись, рухнул во весь свой длинный рост. Палач, бежавший за ним вслед, не сумел среагировать и, споткнувшись о тело подельника, тоже грохнулся на пол. Панический страх поднял на ноги Рыбьего Глаза. Он добежал до двери и уже начал отодвигать засов, когда ему в спину вонзился меч. Наёмник заорал, а охваченный яростью Джеффри рубанул его мечом ещё раз и резко повернулся к следующему врагу. Палач, потерявший при падении своё оружие, вскочил на ноги и стал растерянно озираться, не зная, куда ему бежать. В следующую секунду в сумраке тускло сверкнуло лезвие меча и опустилось ему на голову.

    Когда я услышал крик, то спросонья подумал, что это какой-то подгулявший постоялец всё никак не может успокоиться, но новые крики сказали мне, что это не так. Затем всё стихло. Я вышел из комнаты и увидел Ляо. Он обшаривал труп, лежащий в шаге от моей двери. Рядом лежало ещё одно тело. Китаец мгновенно оказался на ногах. Он начал было знаками объяснять, что произошло, но сконфуженно замолк, после чего показал рукой на лестницу. Подойдя к перилам, в колеблющемся свете факела я увидел внизу своего полуголого телохранителя с окровавленным мечом в руке, а рядом с ним два трупа. Поблизости стоял бледный хозяин гостиницы. Это он левой рукой держал над головой факел, а правой, не переставая, крестился. Только двое из постояльцев, барон Роберт Манфрей и его оруженосец, очень мощного сложения человек, спустились вниз и осматривали место побоища.

    Я почему-то подумал, что ко мне пытались проникнуть не обычные грабители…

    Глава 13
    Первый бой

    Я смотрел на удалявшийся берег Англии и думал, что уже пережил столько приключений, что на их основе в двадцать первом веке могли бы поставить неплохой исторический боевик.

    «Думаю, что дальше будет круче! Глядишь, и сериал получится. А главное, чтобы со счастливым концом».

    Неподалёку раздались голоса, и я повернул голову. Лучники из отряда барона Роберта Манфрея подошли к борту. Среди них были два седых ветерана. Я прислушался к разговору.

    — У нас с французами мир, а мы всё равно идём на войну. Это как понять?

    — Ты молод и глуп, как щенок, который гоняется за своим хвостом, — заявил ветеран. — По ту сторону пролива тебе любое дитя ответит на этот вопрос. Знай же, хотя между нами и Францией мир, но на французских землях покоя нет. Их бароны и графы идут войной друг на друга, ведь много земель лишилось своих хозяев. Теперь идёт делёж. Да и банд всяких полно. Когда каждый хватает соседа за горло и любой дворянчик, которому грош цена, идёт воевать против кого ни попадя, было бы непонятно, почему бы отважным английским парням не заработать себе на жизнь.

    — Да уж! Сейчас во Франции кого только нет! — подхватил другой лучник. — Немцы, шотландцы, те воюют на стороне французского короля…

    — Я слышал, что шотландцы — опытные воины, — снова сказал «зелёный» лучник, совсем ещё молодой парень с едва пробившимися усами и реденькими волосами на подбородке. — Правда это?

    — Топором и мечом они владеют превосходно, — ответил ему седой ветеран, — и стоят друг за друга, как родные братья. А вот лучники из них никудышные. Даже из арбалета толком не умеют целиться, не говоря уже про боевой лук. При всём этом они храбрые и отважные воины.

    — А французы? — спросил другой лучник, постарше «зелёного», но, похоже, такой же новичок в военном деле, как и тот.

    — Французы — отличные солдаты. Я видел, как они сражаются в поле и при взятии и защите городов и замков. Видел их на турнирах. Их рыцари и оруженосцы, скажу тебе, парень, ничуть не хуже наших. С другой стороны, их простой народ так придавлен налогами, которые больше похожи на грабёж, что еле дышит. Только болван может воображать, будто если в мирное время приучить человека быть трусом, так тот на войне станет вести себя как лев.

    — Не дело теснить бедняка, — пробурчал лучник, стоявший ко мне спиной. — Все люди одинаковы. Все мы ходим под Господом Богом, так почему одним — всё, а другим — ничего? Чем я отличаюсь от барона Брокаса?

    — Хватит, Том! — строго сказал ветеран. — Я уже слышал подобные разговоры и знаю, что ни к чему хорошему они не приводят. Поэтому держи свои мысли при себе и не дури голову молодым!

    Наступило молчание, которое было прервано всё тем же любознательным молодым лучником:

    — А что можно сказать о швейцарцах? Слышал, что горцы свирепы и дики! Так ли это?

    — Точно, Пит! Дерутся и рвут глотки, как спущенные с цепи боевые псы! Льют кровь, как воду, и не раз устраивали резню и австрийским, и немецким рыцарям. Как люди, необузданны и жестоки. Лезут в драку по малейшему поводу. Их оружие — копьё, алебарда и арбалет. Испанцы чем-то на них похожи. Горячий народ, но храбрые солдаты. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, ведь они уже, наверно, сто лет ведут непрерывную войну против мавров. А вот взять немцев…

    Разговор прервался ударами корабельного колокола, который звал на обед.

    Отобедав, я снова встал у борта. Мне вспомнились слова молоденького лучника о войне между Англией и Францией, которой как бы нет. Я уже думал на эту тему, но понять смысла этой войны для англичан так и не смог. Если раньше была завоёвана чуть ли не треть Франции, то теперь в руках англичан оставались только несколько городов-портов на побережье. Кале, Байона, Бордо. Помимо них был ещё с десяток укреплённых замков, разбросанных по побережью. К тому же у английской короны были постоянные трудности с доставкой продовольствия и наймом солдат. Недаром вышедший несколько лет тому назад королевский указ прямо говорил о том, что командиры отрядов, отправляющиеся воевать во Францию, могут вербовать себе солдат из числа грабителей и убийц, сидящих в тюрьмах. Англия была истощена войной и не могла держать на континенте достаточно большую армию, а потому в войне с Францией была обречена на поражение — ей не хватало солдат. В принципе, если есть деньги, то собрать армию можно быстро, а если их нет? Как только сундуки пустели, армия стремительно распадалась. Вот их-то как раз у Англии не было, и королю приходилось без устали ломать голову, как удержать солдат на поле брани. Если бы не помощь двух французских провинций, богатых и воинственных, которые отошли в своё время к Англии благодаря бракам между членами двух королевских семей, то положение английской армии было бы намного хуже. Именно они — Гиень и Гасконь — давали острову самых храбрых солдат. Там было предостаточно рыцарей и оруженосцев, готовых в любую минут покинуть свои замки и собраться в отряды для набегов на Францию. Они вместе с английскими рыцарями, сражавшимися ради чести и славы, и с несколькими тысячами грозных наёмных стрелков, получавших по четыре пенса в день, и составляли войско англичан. В противовес им у французов была Лотарингия, Пикардия, Овернь, Эно, Вермандуа, Шампань, а также шотландцы и немецкие рыцари-наёмники. Французы, несмотря на союзников англичан, давно бы выбили их со своей земли, если бы не их внутренние разногласия. Ведь французским дворянам приходилось вести войну на три фронта. С Англией, со своими крестьянами, а также между собой. Деря с крестьян три шкуры, они заставляли последних хвататься за вилы и косы и пускать «красного петуха» в поместьях своих господ. Крестьянские восстания, вспыхивающие то там, то здесь по всей территории Франции, оставляли после себя пепелища вместо богатых владений и каменные руины вместо замков. В свою очередь, господа оставляли после очередного карательного похода сотни виселиц и сожжённые дотла деревни. Сама же знать делилась на партии дворян, поддерживавших различных членов королевской семьи, и в силу личных или политических разногласий и выяснения, кто прав, а кто виноват, действия нередко выходили за рамки мирных переговоров, получая своё продолжение на ратном поле. Всё это сказывалось не только на единстве и сплочённости французской армии, но и на её управлении. Нередко в военном походе вместо одного командира их оказывалось столько, сколько именитых рыцарей было в этом отряде.


    В пятницу утром восьмого сентября наш корабль «Святая Троица» после утомительного плавания по Жиронде и Гаронне, наконец, бросил якорь против города Бордо. Перегнувшись через фальшборт, я с изумлением и восторгом любовался лесом мачт, стаями лодок, сновавших по широкому изгибу реки, но больше всего городом, раскинувшимся со всеми своими колокольнями и башнями на западном берегу. Я ещё не встречал такого большого города, поэтому мне не терпелось сойти на берег и пройтись по его улицам. Я пока не знал, что только столица Англии, Лондон, могла сравниться с ним размерами и богатством. Сюда прибывали товары из всей Англии: олово из Корнуолла, железо из Сассекса, шерсть из Бритберри. Именно сюда свозились французские товары, чтобы отправиться дальше — в Англию: сукна с юга Франции, кожи из Гиени, вина из Медока. Здесь жили и работали знаменитые плавильщики и кузнецы, благодаря которым бордосская сталь прославилась как самая надёжная в мире: она была непробиваема ни для копья, ни для меча, тем самым сберегая драгоценную жизнь её владельцам. Мне, даже на таком расстоянии, был виден дым их кузниц, поднимавшийся в чистый утренний воздух.

    — Джеффри, а что это за серая башенка слева? — я знал, у кого спрашивать, ведь мой телохранитель уже дважды успел побывать в этом городе.

    — Это храм архангела Михаила, а вон тот, справа, — храм Святого Реми. Лучше, господин, посмотрите на крепость! Обратите внимание на мощные стены и башни! А сколь многочисленны часовые! Их шлемы блестят, словно начищенные подсвечники в деревенской церкви перед большим праздником! О, смотрите! От этого корабля отходят лодки! Этот герб мне знаком! Медведь, вставший на дыбы на зелёно-серебряном поле! Сэр Уорслей из Хэмпшира! Мы с ним были в Бретани! Вы помните, господин?! Извините, господин. Снова забыл. А вон идут лодки к нашему кораблю!

    Я оглядел себя. Камзол с пышными рукавами, куртка, двухцветные штаны. Берет с вставкой из страусиных перьев — мне не нравилась помесь шапки с капюшоном, ниспадающая на плечи, последний писк моды. Серебряная цепь на шее, расшитый серебром кожаный пояс, кинжал с резной рукояткой…

    Сойдя на берег, мы подверглись тщательной проверке отряда городской стражи, и нам разрешили въехать в городские ворота. Бордо поражал своими размерами. Все города, что я видел до этого, в лучшем случае представляли собой его десятую часть. Джеффри кратчайшим путём повёл нашу группу к гостинице, в которой раньше любил останавливаться мой «отец». Я ехал, с любопытством смотря по сторонам. Китайцы тоже не отставали от меня, то и дело хватая друг друга за рукав и громко восклицая, когда их внимание привлекало что-то для них непривычное. Проезжая торговые ряды, я удивлялся количеству изделий из драгоценных металлов, выставленных в лавках. Столько золота, собранного в одном месте, я ещё никогда в жизни не видел! Оружие, посуда, драгоценности… Затем мы проехали улицу с рядом лавок, где продавались письменные принадлежности — бумага, перья, чернила, — и сидели писцы. Город выглядел намного приличней, чем все те, что я видел раньше. Причём это касалось не только лавок и церквей; даже жилые дома, расположенные довольно далеко от центра, смотрелись привлекательно и не казались лачугами из трущоб, как в других городах, где я бывал. Впрочем, ничего удивительного. Даже мне, человеку, далёкому от истории, было ясно, что война, разорившая половину Франции, принесла, в свою очередь, неисчислимые богатства городам-портам побережья. Мало того, что через город потоком шли товары, таким же потоком шли солдаты с добычей, сюда стекались разбойники и отряды вольных стрелков, чтобы спустить награбленное и растратить выкупы.

    Мы миновали собор и аббатство Святого Андрея, пересекли широкую площадь, заполненную солдатами, монахами и прочим людом. Проехали ещё две улицы и оказались у дверей гостиницы «Вороной конь».

    …Несколько дней я осматривал город, а потом стал собирать сведения о тех местах, через которые мне придётся ехать, чтобы добраться до моей цели, замка Ле-Бонапьер. Говорили много разного, но один вывод из сказанного уже можно было сделать: ехать по разорённой территории, наводнённой бандитами и авантюристами всех мастей, лучше всего в составе большого отряда. После этого, поразмыслив, я решил присоединиться к какому-нибудь вольному отряду, потому что только они, имея свободу действий, забирались настолько далеко в глубь французских владений, насколько это вообще возможно. И тут, к своему великому сожалению, узнал, что те в своём большинстве уже ушли в дальние рейды, чтобы успеть вернуться до наступления осенней распутицы. Неожиданно хорошую весть принёс Джеффри: формируется вольный отряд, который должен скоро отправиться в путь. Он же устроил мне встречу с его командиром. С первого взгляда мне не понравился этот человек, а наш дальнейший разговор только подтвердил моё предварительное мнение. Своим напыщенным видом он пытался мне внушить, что я имею дело с благородным человеком. Представился он как Джеральд Кингсли, дворянин, но руки бывшего крестьянина и манеры — жалкое подражание придворным — говорили о том, что он так же пропитан ложью, как его неопрятная борода жиром. Я и сам был не силён в тонких манерах и цветистых речах, но этот человек явно относился к типу людей, которых можно смело называть «разбойник с большой дороги», да и то, что он мне предложил, больше напоминало грабёж. В городе находились три таких отряда. Для очистки совести я встретился ещё с одним командиром, но, получив второе «грязное» предложение, плюнул и отыскал Роберта Манфрея. Благодаря его рекомендации спустя сутки я был записан в отряд, в котором тот служил вместе со своими лучниками. Так я стал полноценным участником войны между Англией и Францией, которую потом назовут Столетней войной.


    Колонна возов, сопровождаемая сотней солдат и всадников, тащилась по размокшей дороге мимо скошенных полей. С самого утра шёл дождь, хотя и не проливной, но и его хватило, чтобы вымокнуть до последней нитки. Мы возвращались в лагерь с продовольствием. Я сильно устал за свой первый поход в составе английской армии. Последние три ночи приходилось спать на холодной земле, закутавшись в плащ. По утрам мне казалось, что ночёвки не только не прибавляют сил, а, наоборот, высасывают их из меня. К тому же постоянно хотелось есть. Наверно, поэтому работа моей головы сводилась к одной-единственной мысли: когда вернусь в лагерь, ничего делать не стану, а буду только сидеть у горящего камина и хлебать горячий мясной суп.

    Внезапно раздались крики солдат арьергарда. Повернув голову, я увидел неподалёку конную группу легковооружённых французов, порядка двадцати — двадцати пяти человек, которые двигались вслед за нами.

    Разведка?! Значит, где-то должен быть ещё один отряд. Если так, нам, похоже, придётся драться!

    Все три недели, проведённые в английском военном лагере, прошли в долгих и тяжёлых тренировках под руководством Джеффри. По крайней мере, незатейливая шутка Джеффри, что я держу меч, как вертел для мяса, давно исчезла с его уст. Мне хватало силы, хватало техники, но не было чего-то такого, что я не мог выразить словами, чтобы стать настоящим мастером. Может, всё дело в том, что я не имел военного опыта? Он был у того Томаса, но не у меня. Хватит ли мне стойкости и смелости, когда придётся сражаться с врагом не на жизнь, а на смерть?

    И вот сейчас, похоже, наступил момент истины.

    Мои догадки насчёт французского отряда подтвердились, когда мы к вечеру достигли речки. На том берегу нас уже поджидали французы. Их отряд по численности едва превышал наш, а речушка была совсем мелкой. В том месте, где мы собирались перейти — воды по колено будет, мы уже переправлялись здесь, когда ехали из лагеря. Кажется, всё просто. Переправа через реку, а там обрушиться на французов, смять их — и вот она, победа! Чёрта с два! Лошади и люди устали за долгий переход, тем более что отряд, стоявший на противоположном берегу, мог только на первый взгляд представляться равным по силе. А вдруг где-нибудь позади него лежат ещё с полсотни пехотинцев? Хотя нет в здешних людях такой хитрости. Предпочитают всё по-простому, без затей — силу ломать силой. Но даже в этом случае нельзя забывать об отряде в двадцать пять всадников на нашем берегу, готовых в любой момент ударить нам в тыл.

    Неподалёку от брода стоял сожжённый мост, а чуть дальше виднелась заброшенная деревушка. Дома в ней были с гнилыми, местами провалившимися крышами из тростника, в глиняных стенах зияли дыры. Берег по всей длине, насколько видел глаз, был покрыт плотной стеной камыша и тростника.

    Мы, три дворянина и командир лучников, собрались у одного из возов, чтобы обсудить наши дальнейшие действия. Я участвовал в совещании, так как в этом походе временно получил должность «лейтенанта», командира отряда из двадцати латников.

    — Что будем делать? — открыл наш военный совет граф де Бержерак.

    Этот нормандский дворянин люто ненавидел французов. Всё началось с нелепого случая, после чего вражда двух соседей, чьи земли граничили, переросла в вендетту, в результате которой замок графа сгорел дотла, а все его близкие родственники погибли — одних зарубили, а другие не спаслись от пожара.

    — Что тут говорить? — сказал не без язвительности Генри Скин, дюжий, грубый и скорый на кулачную расправу командир лучников. Хорошо залатанная кольчужная рубаха и блестящий, с кожаной подкладкой, шлем выдавали в нём человека, привыкшего следить за собой. Если бы не наглость и самодовольство, так и хлещущие из него, он был бы не самым плохим человеком и командиром. — Надо бить француза!

    — Люди и лошади устали. Может, начнём на рассвете? — это предложил Роберт Манфрей.

    — А если французы договорятся и ударят по нам с двух сторон? Или к ним подойдёт подкрепление? Что тогда? — возразил граф.

    — Да бить их! — воскликнул Скин. — Прямо сейчас!

    И тут я предложил свой план:

    — Господа, мы ведь всё равно собирались, перед тем как переходить брод, наполовину разгружать возы. Не так ли?

    — Что из того?

    — А то, что из телег и мешков мы можем соорудить отличную крепость, которую удержит пара копейщиков и пяток лучников. Остальные в рассветный час ударят по французам на том берегу.

    Я надеялся, что спор на этом прекратится и мы начнём обсуждать детали, но нет. Спор продолжался, пока не исчерпались все аргументы, однако ничего конкретного, помимо моего плана, никто так и не предложил. Наконец решили остановиться на моём варианте.

    Сон долго не шёл ко мне, но всё же усталость взяла своё, и я заснул, завернувшись с головой в плащ, несмотря на мокрую траву и ночной холод. Проснулся, когда небо чуть посветлело. В туманной дымке на том берегу с трудом угадывались ивы, зато фигуры французских латников хорошо смотрелись на фоне горевших костров. Наши солдаты, поднявшись, сразу смотрели на тот берег, и при виде вражеских костров их лица становились напряжёнными и злыми. Вода тихо журчала среди камней отмели. В этом месте ширина реки была не более пятидесяти метров.

    Половина всадников спешилась, усилив ряды пехоты, а двадцать конников остались под руководством Роберта Манфрея. Я бы с удовольствием согласился заменить его, но мне предложили почётное место в первых рядах атакующих. План состоял в следующем: латники и копейщики пересекут брод, лучники и арбалетчики прикроют их, а когда дело дойдёт до рукопашной схватки на другом берегу, присоединятся к бою. Следом за ними должны будут ударить конники Манфрея. Им отводились два варианта. Или они переломят ход сражения в нашу сторону, или будут прикрывать наше отступление, если дело пойдёт совсем уж плохо.

    Солдаты группировались неподалёку от брода. Лучники получали стрелы и складывали их в свои мешки. Французы, видя движение в нашем лагере, тоже начали выстраивать боевые порядки на том берегу.

    — Все знают, что делать? — спросил граф де Бержерак, когда мы собрались снова.

    «Знаем! Да! Да!» — почти одновременно ответили мы, все трое.

    Но граф, словно не слышал нас, снова изложил план боя, который мы разработали ещё вчера.

    — Фовершэм, ты идёшь с первой линией атаки. Твоё дело связать французов боем, потом в дело вступаю я. Скин, отстрелявшись, идёшь вслед за мной. Ну а ты, Роберт, смотри, как дела пойдут, а там действуй. Всё, пошли! С Богом!

    Мы направились каждый к своему отряду.

    Я слышал, как Скин говорил своим парням:

    — Не тратьте стрел впустую! Цельтесь, точнее цельтесь! Я хочу увидеть, как эти гады истекают кровью!

    — Солдаты! На том берегу полно жратвы и вина! — соблазнял своих бойцов граф. — Когда мы их опрокинем, всё будет ваше!

    Только я молчал, изредка поглядывая на тридцать латников, отданных под моё командование. Мой первый бой. Моё состояние было трудно передать словами. Все чувства, сомнения и страхи образовали в желудке ледяной ком. Я уже сейчас хотел, чтобы всё это закончилось.

    От реки потянуло ветерком. Он принёс с собой сырость, и я передёрнул плечами.

    Наконец раздался голос графа:

    — С нами Англия и Бог! Вперёд!

    Я подхватил его клич, закричав:

    — С нами Англия и Бог! Святой Георгий!

    Мои слова тут же повторили десятки глоток:

    — Святой Георгий!

    Под эти возгласы мы бросились бежать, стараясь как можно быстрее сократить расстояние до французов. Пока под ногами была трава, а затем слежавшийся песок, бежать было нетрудно, но когда мы достигли брода, то замедлили бег, люди начали скользить и падать. И тут ударили французские арбалеты. На наше счастье, их было немного. В ответ над нашими головами засвистели стрелы лучников Скина. Я уже видел раньше, как это делается. Лучники оттягивают тетивы до правого уха и отпускают. Пока первые стрелы ещё летят, им вслед мчатся вторые, а когда первые достигают цели, на тетиве уже лежат третьи. Когда стрелы соприкасаются с доспехами врагов, в воздухе раздаётся многократный лязг, словно одновременно начинают бить сотни молоточков.

    Я бежал среди лязга и грохота железа, свиста стрел, криков и стонов, и в голове билась только одна мысль: «Господи, только не в меня! Господи, только не в меня!»

    Не знаю, что мне больше помогло: моя удача или наивная молитва, но мне повезло. Один арбалетный болт, ударив в мой шлем на излёте, просто отлетел в воду, второй, пробив насквозь щит, застрял в нём.

    Не успели мы выбраться на песок, как на нас скатилась волна французских всадников с кличем: «Монжуа и Сен Дени!» — решивших снова загнать нас в воду, но их фигуры оказались отличной мишенью для наших лучников. Взревел Скин, взметнулись луки с натянутыми тетивами, и снова, со свистом рассекая воздух, полетели стрелы. Я только успел прикрыться щитом от меча французского рыцаря, как тот, покачнувшись, стал сползать с седла со стрелой в горле. Поняв свой промах, французы развернули лошадей, а вместо них на нас бросились, яростно крича, латники с мечами и топорами. Мечи с громким лязгом сталкивались с топорами, фальшионы раскалывали шлемы и головы, во все стороны летели брызги мозгов и крови. Шум стоял, как в чёртовой кузнице, а река постепенно стала окрашиваться в красный цвет. В двух шагах от меня рубился Джеффри, дико визжал Ляо, наступая на французского латника. Я сконцентрировался на защите, уходя от ударов насевших на меня двух французов. Один из них — спешившийся рыцарь, размахивал боевым топором, а другой был французским арбалетчиком с коротким мечом. Не будь такой толчеи, где им приходилось не только нападать на меня, но и защищать свои жизни, меня бы давно уже зарубили. Но даже в этой ситуации моя жизнь висела на волоске: очередной удар топора рыцаря почти расколол мой щит надвое, и рука, державшая его, настолько онемела, что я её почти не чувствовал. К тому же я сильно устал и успел трижды пропустить удары, пусть даже и не прямые. Трудно сказать, насколько бы меня хватило, если бы у меня за спиной не раздались крики:

    — Святой Георгий! Святой Георгий!

    Это наши лучники, достигнув берега и обнажив мечи, бросились в атаку. Их приход был как нельзя кстати. Трое французских латников, зарубив двух наших лучников и латника, пробили брешь в нашей обороне и неожиданно оказались у нас в тылу. Это могло бы стоить нам победы, если бы не граф де Бержерак, преградивший им путь. Он сумел зарубить одного из них, до того как удар топора сбил с него шлем, а остриё клинка другого француза пробило ему горло. Ещё один воин, здоровенный француз с обоюдоострым топором, убив лучника, нанёс нашему латнику удар такой силы, что прорубил ему шлем и голову до самой шеи, но это были последние успехи французов.

    С криками: «Святой Георгий!» — примчались конники во главе с Робертом Манфреем. Всадники в кольчугах врубились в передние ряды французов, разя мечами направо и налево. Мощные кони, обученные для такого побоища, топтали живых и мёртвых, а всадники кололи копьями и рубили мечами пеших. Залп французских арбалетчиков нисколько не поколебал воинственный порыв конницы, даже наоборот, некоторые воины, прорубившись сквозь ряды врага, взлетали на берег и там поодиночке схватывались с конными французами. Всадники хорошо проредили ряды французских латников, тем самым облегчив и мне жизнь. Не успел атаковавший меня французский рыцарь отвлечься на всадника, как я, оставшись один на один с лучником, изловчился и рубанул его мечом. Тот сумел подставить свой клинок, но сила удара была такова, что лёгкое лезвие было отброшено, и мой тяжёлый меч врезался в шею лучнику. Отскочив, француз попытался зажать рану, но тут его колени подогнулись, и он рухнул лицом на песок. Французский рыцарь, отбив меч всадника, ударил топором, но попал в подставленный щит, затем дико взревел и обрушил топор на бедное животное. Жеребец встал на дыбы, сбросив седока, и сам рухнул на бок. Французский рыцарь уже занёс свою секиру над беспомощным воином, но тут я вырос у него за спиной. Всю свою злобу на человека, который так старательно пытался меня убить, я вложил в свой удар. Этот удар по шлему был так силён, что мой клинок с треском сломался. Рыцарь пошатнулся, сделал попытку развернуться ко мне лицом, но, не закончив поворота, рухнул боком на старавшегося выбраться из-под коня нашего латника.

    Враг дрогнул. Это произошло внезапно. Только что обе стороны, полные злости и боли, резали друг друга в тесной кровавой схватке, и вот уже французы бегут. Я даже сразу не понял, что происходит. Просто стоял, оглушённый рёвом, казалось, несущимся со всех сторон:

    — Святой Георгий!!!

    Никогда до этого момента я не ощущал себя англичанином, но тут почувствовал себя частичкой английского воинства, и сердце загорелось жаром воинственного духа древних англо-норманнов. Скинув с плеч усталость, как скидывают плащ, я подхватил с земли чей-то меч и устремился вперёд. Кто-то прокричал: «Бейте их! Убивайте! Пленных не брать!» — и мы, окровавленные и промокшие, уставшие и озлобленные, взбегали на берег и рубили французов, не обращая внимания ни на их мольбы, ни на протягиваемые вперёд рукоятью мечи.

    Когда читаешь или видишь сражение со стороны, в тебе нет и не может быть бури чувств, какую испытывает каждый человек, участвующий в массовой бойне. Битва — это сила, воля, вера и ещё целая куча тончайших оттенков одной человеческой души, помноженной на количество их в отряде, сумевшем прорвать оборону. Ярость, страх, боль — именно они являются двигателями победы или поражения. Крики, усилие, с которым ты вонзаешь клинок в тело врага, беспомощность раненого на поле боя — тоже составляющие битвы. И какой полководец может учесть всё это? В хаосе боя всё сводится к бездумным движениям, уклонам и рывкам вперёд, вбок, назад, грохоту и лязганью, режущим ухо крикам и хрипам. Всё вокруг смазанное, нечёткое, кроме тебя самого и твоих ощущений. Страх заставляет тебя напрягать силы, отбивая клинок противника, ярость — рубить врага. Всем правят инстинкт и рефлексы — времени думать просто нет.

    Всё это я прочувствовал и понял потом, когда смог снова начать нормально думать, а сейчас просто лежал на траве, разбросав руки и ноги. Я настолько вымотался за этот бой, что у меня не хватило бы сил даже на то, чтобы прихлопнуть комара. Каждая клеточка тела, каждая мышца были настолько налиты усталостью, что я не мог пошевелить даже пальцем, только грудь ходила ходуном. В то же время я был рад, доволен и счастлив, так как был жив, не ранен, а главное, не струсил в своём первом бою.

    Такое состояние было не только у меня. На захваченном нами берегу вперемежку с мёртвыми лежали десятка два живых, таких же, как и я, обессиленных и расслабленных воинов, дышавших наподобие рыб, выброшенных из воды. Другие, у кого остались силы или было больше жадности, старательно обирали трупы, собирали оружие и доспехи, сгоняли в кучу немногочисленных пленных и добивали раненых.

    Когда я, придя в себя, уже сидел на земле и тщательно вытирал клинок от крови, подошёл Ляо. Радостно скаля зубы, начал восторженно что-то говорить, но, спохватившись, резко замолк. Опустив на землю мешок и свёрток с оружием, посмотрел на меня, как бы спрашивая: показать? Я отрицательно покачал головой. Вторым пришёл, прихрамывая, Хью. Ему не повезло. В схватке с всадником он рубанул по лошади, а та возьми и завались вместе с французом на него. Так бедняга и пролежал всю вторую половину битвы, пока солдаты не откликнулись на его зов и не вытащили из-под лошади.

    — Джеффри видел?

    — Да, господин. Он там с каким-то французом возился.

    — Что значит, возился? — спросил я и тут же с удивлением увидел приближавшегося к нам телохранителя, который тащил на себе раненого француза.

    Я просто не поверил своим глазам.

    Не зарезал?! Блин! Да что это такое на белом свете делается?! Джеффри в добрые самаритяне подался!

    Я уставился на бледное лицо мужчины, представшего передо мной. Его голова была замотана окровавленной тряпкой. Джеффри пояснил, что это не кто иной, как рыцарь с топором, который так настойчиво старался сжить меня со света. Как выяснилось, мой телохранитель, видевший концовку моего поединка с французом, определил по броне и оружию последнего, что тот является богатым и знатным дворянином. Сразу после окончания боя он нашёл его и, увидев, что тот не убит, а ранен, оказал ему первую медицинскую помощь.

    Следующая беседа с бароном Анри де Греном, так звали моего пленника, состоялась через неделю, когда тот оправился от ран. (Оказалось, что я знаю и французский язык! Это, наверное, тоже осталось мне в наследство от Томаса Фовершэма.) Говорили мы долго. Несмотря на то что француз был старше меня лет на десять и имел четырёх сыновей, мы сошлись с ним, и пока он жил в английском лагере, много времени проводили вместе. Через несколько дней у нас состоялся разговор о выкупе. Хотя уже один раз я это проделал, но в той ситуации было больше мальчишеского желания показать своё «я», чем циничного желания обогатиться за счёт других таким путём. Я предварительно проконсультировался у знающих людей по поводу суммы выкупа, но мнения настолько разнились, что я решил взять некий усреднённый вариант.

    — Сэр, я хотел бы уяснить для себя, что вы намерены предпринять в отношении моей особы?

    — Как насчёт выкупа, барон?

    — Слушаю вас внимательно, сэр.

    — Три тысячи венецианских дукатов.

    — Договорились, сэр!

    — Значит, у нас есть повод опрокинуть пару-тройку стаканчиков хорошего вина!

    — Никогда не отказывался от подобных предложений!


    С каждым днём я всё больше привыкал к роли профессионального наёмника. Научился хладнокровно убивать и сражаться, не теряя в бою головы. Привык тщательно протирать свой клинок после боя, уже не обращая внимания на то, что очищаю его от человеческой крови, так же как привык к диким, нечеловеческим крикам, доносящимся из лазарета, где вместо наркоза — деревянная колотушка, а вместо хирургического инструмента — нож мясника и пила. Правда, если раньше я смотрел на окружавший меня мир с любопытством, то серые солдатские будни и промозглая погода свели мои интересы к житейскому минимуму. К горячей еде, тёплой постели и большой кружке подогретого вина. Уже через два месяца такой жизни я был готов выть подобно волку на пустоту и серость, но моё дальнейшее путешествие было никак невозможно по трём причинам: разбойники и мятежники на дорогах, ожидание выкупа за пленника и холодная осень с проливными дождями и раскисшими дорогами.

    Глава 14
    Штурм города

    Практически вся зима прошла в мелких стычках с французами. Солдатскую жизнь отнюдь не скрашивала промозглая погода. Разъезжающиеся копыта лошадей на мокрой траве, прихваченной морозцем, бледные от холода лица солдат… Всё это сказывалось на боеспособности и духе, как нашем, так и французов, лишая схватки азарта и ярости. И вот в самом начале весны у командира нашего отряда, Уильяма Богарта, графа Йоркширского, появилась идея, как поднять на высоту поникшее знамя английской рыцарской чести. Он решил взять город Ла-Дерьен. Как в лагере поговаривали, к этому походу графа подбили командиры двух сильных вольных отрядов. Томас Скит и Эйлвард Тимпс. Оба родом из крестьян, они имели за своей спиной по паре десятков лет непрерывных войн, которые не только не притупили их ум, но и развили данные им природой способности. Начинали свою карьеру простыми лучниками, а затем сумели разбогатеть. Другие бы на их месте давно уже купили землю или лавку в Англии, а эти вложили деньги в войну. И не прогадали. Теперь вместе они могли выставить более сотни латников и около трёхсот лучников. После клича под знамя графа Йоркширского стали около пятидесяти рыцарей. Объединив эти силы со своими тридцатью рыцарями, восемью десятками латников и тремя сотнями копейщиков, а также отрядами Скита и Тимпса, граф действительно мог рассчитывать взять город.

    — …А ещё говорят, что сейчас, перед самым открытием судоходства, в Ла-Дарьене скопилось много товара. Не только из Франции, но и итальянских, и германских. Мне бы до них только добраться, уж я бы не растерялся!

    Я сидел напротив говорившего, Джона Годлема, нищего рыцаря из Сассекса, за столом таверны «Серебряный дельфин». Уже пьяный, он подсел ко мне в расчёте на дармовую выпивку. Сначала я слушал историю его жизни, которая состояла из неудачной женитьбы, кучи долгов и кредиторов, уже собравшихся посадить его в тюрьму, как вдруг неожиданно для всех он подал прошение королю о зачислении его на воинскую службу. В ответ получил от короля, сильно нуждавшегося в солдатах, охранное письмо, ограждавшее его от всех юридических исков и судов, пока он служит английской короне в заморской войне. Голубой мечтой этого вконец обнищавшего дворянина был захват в плен какого-нибудь французского или бретонского вельможи, выкупа за которого хватит, чтобы выплатить все долги. Упившись вином сверх всякой меры, он сейчас рассказывал мне, как разбогатеет, когда мы возьмём этот город богатых купцов. Его слова напомнили мне о проблеме, которую я пока не мог разрешить — ехать мне в поход с графом Йоркширским или нет. Я встал под его знамя, как вольнонаёмный дворянин, желающий послужить стране, но при этом не давал клятвы верности английской короне, как тот же Годлем. Поэтому у меня было право выбора, а у того — нет. Лишний раз рисковать своей шкурой не хотелось, к тому же на днях я получил выкуп за пленника. Но было ещё кое-что. Мне хотелось зарекомендовать себя хорошим солдатом перед командирами вольных отрядов, прежде чем проситься к кому-нибудь из них на службу. А этот поход был хорошим шансом проявить себя. Дело в том, что по военному лагерю начали ходить упорные слухи, что государи обеих стран собираются продлить перемирие, а это накладывало запрет на все военные действия, а значит, и на дальние походы. И рейд мог оказаться последним военным походом в этом году. А вот на действиях вольных отрядов продление перемирия никак бы не сказалось, недаром они назывались «вольными». Куда хочу — туда иду. Если я собирался продолжить своё путешествие и выполнить поручение настоятеля, то мне нужно было пойти наёмником в вольный отряд, а туда не всех брали и просто так присоединиться к нему, не имея определённой известности, у меня было мало шансов. Оба командира, Томас Скит и Эйлвард Тимпс благодаря своей военной удачливости считались счастливчиками, а так как наёмники верили, что удача командира обязательно коснётся вступившего в их отряд человека, то многие мечтали стать под их командование. Удача в военном ремесле много значила, особенно для простого солдата, воспитанного на суевериях и чудесах.

    — Когда мне было шестнадцать, я убил шотландца… Тогда я был оруженосцем у…

    Я посмотрел на своего случайного собутыльника. Длинные жирные с проседью волосы лежали на его плечах неопрятными прядями. Бородка, грязная и неровная, была всклокочена от неоднократного запускания в неё немытых пальцев, глаза — бессмысленны и мутны. Я понял, что у рыцаря разум с телом окончательно разошлись в разные стороны. Поднялся, кинул монету на стол рядом с пустым кувшином и стал пробираться к выходу.

    Я решил идти в поход.


    — Дьявол! — в сердцах бросил кто-то из лучников. — Три дня стоим под стенами этого городишки и всё взять не можем!

    — А что ты хочешь? — откликнулся другой стрелок. — Эти горожане хоть и не солдаты, но свои жизни им дороги, как и нам. К тому же никто из них не желает, чтобы его жена легла под тебя, Джон!

    — Верно, Грег! — вступил в разговор Томас Скит. — Но верно и другое. Мы пришли за деньгами и их женщинами! И не уйдём отсюда, пока не получим и то и другое!

    Томас Скит был седым узколицым человеком с жёстким взглядом. Множество шрамов на теле и на лице вместе с двадцатью годами непрерывных сражений говорили сами за себя… Сейчас он сидел, скрючившись, за остатками изгороди в пяти метрах от меня. Его латники остались в лагере, получив день отдыха после вчерашнего неудачного штурма. Этот штурм произвёл на меня страшноватое впечатление. Мне ещё повезло, что я шёл во второй волне и не успел вступить в бой, когда трубы сыграли «отступление». Но видел весь тот ужас, что творился под стенами под громкие крики и стоны, лязг железа, свист стрел и жужжание арбалетных болтов. Кошмарные картины изрубленных, сожжённых смолой и обваренных кипятком тел всю ночь тревожили меня.

    Раздался грохот, а затем крики. Я приподнял голову и посмотрел поверх изгороди на городскую стену. Рядом с воротами была брешь, проделанная нашей катапультой. Она появилась вчера, но за ночь горожане успели заполнить пробоину брёвнами и тряпьём. И вот сейчас удачно попавший камень разнёс эту наспех сделанную защиту вдребезги. Осколки стены, перемешавшись с брёвнами и бочками, брызнули в разные стороны. Отрывисто затрубили рога. Похоже, граф, воодушевлённый удачным выстрелом, решил начать штурм. Солдаты, вдохновлённые удачей, закричали:

    — С нами Бог и Англия! Святой Георгий!

    Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Выпрямился. Поднял щит, пальцы правой руки до боли сжали рукоять меча. Мгновение колебался, а потом сорвался с места. Обежав плетень, понёсся что было сил к городу. Вокруг меня уже рвали воздух крики и стоны раненых, заглушая на какие-то мгновения свист стрел и гудение арбалетных болтов. Следом за мной бежали Джеффри, Хью и Ляо — Лю с Чжаном остались в лагере, — а также два десятка латников, во главе которых меня поставили на этот штурм. Восемь из них, помимо оружия, тащили с собой две длинные лестницы. Вдруг бежавший впереди меня воин дёрнулся и, не издав ни звука, рухнул на землю. Сейчас я, как и любой другой солдат, был зациклен только на себе, наверно, поэтому не ощутил ничего при его смерти. Бросив на него взгляд, я увидел стеклянные глаза, слепо смотревшие в небо, и оперённую стрелу, торчавшую из горла. Но его смерть не прошла для меня бесследно, заставив рефлексы автоматически сработать — поднял щит, чтобы прикрыть голову. Тут же в верхний край щита ударила арбалетная стрела, расщепив его.

    Я бежал к городской стене, плохо соображая, что делаю, управляемый не рассудком, а только одной-единственной мыслью, бьющейся под сводами черепа: «Чему быть, того не миновать!»

    Когда до стены оставалось метров тридцать, воздух над нами загудел, а потом раздался грохот, который тут же перекрыли крики и стоны людей. Новый камень, ударивший в брешь, снёс ещё с полметра стены, а вместе с ней десяток защитников города. Этот успех укрепил дух и словно влил новые силы в ряды атакующих. Опять послышались девизы английской армии:

    — С нами Бог и Англия! Святой Георгий!

    Латники графа Йоркширского, приставив к пробитой стене лестницы, тут же полезли по перекладинам, подбадривая себя кто диким бессмысленным рёвом, кто отборными проклятиями. Герб графа на их плащах-сюрко, накинутых поверх кольчуг — красный лев на голубом поле, — был хорошо заметен издали. Не успели мои латники приставить лестницы, как ударил в набат церковный колокол в городе. Его подхватили другие колокола, и сырой воздух наполнился металлическим гулом.

    Колокольный звон был встречен отдалённым рёвом наших штурмовых отрядов, которые бежали к южным городским воротам. Их возглавлял сам граф Йоркширский, выделявшийся среди остальных рыцарей своими пластинчатыми доспехами. Их наполовину прикрывал плащ, украшенный графским гербом с красным львом. Уже потом я узнал, что их задачей было отвлечь часть сил горожан от основного удара. Наши ряды тем временем здорово поредели. Многие солдаты падали, не добравшись до стен. Наши лучники стреляли так быстро, как только могли, засыпая верх стены стрелами и прикрывая пытавшихся забраться на стены солдат, но горожане уже опомнились от растерянности. На крепостной стене их становилось всё больше. Среди них появились арбалетчики, прикрытые большими щитами — павезами. Взбираясь по лестнице, я краем глаза заметил, как несколько горожан втащили на стену огромный котёл, а затем опрокинули его. Хлынувший вниз кипяток водопадом обрушился на лезущих по соседней лестнице солдат. Вопли обваренных людей на какие-то мгновения заглушили звуки боя и заставили меня похолодеть, а тут ещё карабкающийся впереди латник, взмахнув руками, с криком полетел вниз, только каким-то чудом не задев меня. В следующую секунду я почувствовал, как лестница покачнулась. Поднял глаза вверх — и сердце превратилось в ледяной ком. Солдат гарнизона и горожанин, натужно упираясь, пытались оттолкнуть штурмовую лестницу от стены. Падать пришлось бы с большой высоты. Я оцепенел от страха и беспомощности, но тут английская стрела пробила горло солдату. Глаза, злые и напряжённые, в одно мгновение помутнели, а кровь, хлынувшая изо рта, унесла с собой последнюю искру его жизни. Я отстранённо наблюдал, как его тело упало на край стены, а затем скользнуло вниз. Горожанин при виде его смерти отпустил лестницу и чуть ли не на четвереньках юркнул куда-то вбок. И тут до меня дошло, что у меня появился шанс. Впереди врагов нет, а до края стены осталось не более полутора метров.

    Забраться туда — и я останусь жив!

    Почему-то я не думал о том, что там меня ждут разъярённые враги, которые с радостью сбросят меня вниз, как только у них появится такая возможность.

    Я уже почти преодолел это короткое расстояние, когда ко мне скользнуло жало копья. Чуть отклонившись, рубанул по древку мечом, отсекая наконечник. Француз что-то выкрикнул и сделал новую попытку, теперь уже обрубком, столкнуть меня с лестницы. Но стрела скользнула по его железной каске, заставив француза невольно отпрянуть и пригнуться, тем самым подарив мне несколько секунд. Я взлетел на стену и напал на него. Он отбросил древко и выхватил меч, но ему не хватило времени, чтобы отразить мой прямой выпад. Остриё клинка, пробив кольчугу, вошло ему в грудь. Почувствовав под ногами не перекладины лестницы, а камень, я ощутил неимоверное воодушевление. Кроме того, во мне вспыхнула неистовая злоба к врагу за испытанную мною беспомощность, когда я висел между небом и землёй. Обуреваемый этими чувствами, я принялся отражать атаку другого солдата. И при этом настолько преуспел, что тот ушёл в глухую оборону. Под вихрем моих ударов он продержался недолго и начал поспешно отступать. Я уже был готов нанести ему решающий удар, как тот резко подался назад, споткнулся о труп горожанина и упал спиной на двух защитников города, скатывавших в этот момент валун на лестницу, полную англичан. К треску сломанной лестницы и истошным крикам падающих английских латников прибавились вопли неудачливого солдата и горожанина, сбитого им с ног, летевших вслед за своими заклятыми врагами. Второй горожанин, оставшийся на стене, явно не горел желанием вступить со мной в схватку и бросился прочь с криком:

    — На помощь! Англичане прорвались! На помощь!

    Не успел я толком отдышаться, как на меня уже набегал с мечом в руке солдат в металлической шапке, привлечённый криками горожанина. Не успели наши клинки скреститься, как стрела вонзилась в лицо французу. Тело противника упало мне под ноги, но тут ко мне бросились двое горожан-ополченцев, только что своими рогатинами оттолкнувших от стены лестницу, по которой взбирались английские солдаты. Быстрым ударом меча я перерубил одну из рогатин, а удар другой принял на щит. Тем временем на стену поднялся Джеффри и один из моих солдат, Уильям из Ричмонда. Их появление было как нельзя кстати, так как на помощь горожанам уже пришли солдаты гарнизона. Даже втроём нам пришлось бы туго, если бы не прославленная меткость английских лучников. Удар копья, нацеленного на меня, в последний миг остановила стрела, пронзившая горло одному из французов, но облегчённо вздохнуть мне не удалось, так как снова пришлось драться за свою жизнь. Отпрыгнув в сторону, пропустил мимо себя тяжёлое лезвие алебарды, а затем всадил клинок в живот её хозяину. Только вырвал меч из тела, как другой француз зарубил моего латника. Я видел краем глаза, как Уильям, дико крича, взмахнув руками, сорвался со стены. Ещё один мой солдат, с арбалетной стрелой в глазу, упал на трупы двух горожан. Затем наступила передышка. Несколько мгновений я, задыхаясь, пытался понять, почему нас с Джеффри никто не атакует, а потом увидел. Метрах в двадцати от нас несколько латников из отряда графа Йоркширского рубились на стене, постепенно оттесняя защитников города и расширяя плацдарм. Именно туда сейчас бросилось большинство защитников этой части стены. Хотя горожан на стене было значительно больше, чем латников, но они мешали друг другу. К тому же профессиональный солдат по сравнению с обычным человеком, что матёрый волк в сравнении с дворовой шавкой, умеющей только брехать из-за забора.

    Секунды передышки закончились, как только по каменной лестнице, ведущей на крепостную стену, застучали башмаки. Кинул взгляд вниз. К нам быстро поднимались шестеро солдат гарнизона, а слева набегали ещё четверо защитников города с копьями и мечами. Слишком много! Оглянулся на Джеффри, заляпанного кровью с головы до ног, с секирой в руке, которая заменила сломанный в схватке меч. Рядом с ним стояли два тяжело дышащих, в порубленных доспехах, латника с мечами. Из всех троих только у одного из солдат был щит. Что делать? Лестница, по которой мы забрались, во время схватки была отброшена и теперь валялась среди убитых и раненых под стеной. За нашими спинами тоже шёл бой. Нужно было принимать немедленное решение.

    Я ткнул мечом в сторону набегавших горожан:

    — Парни, возьмите их на себя!

    И с криком: «Бей!» — прыгнул на поднимавшихся по каменным ступеням солдат гарнизона, которые на данный момент представляли наибольшую опасность. Солдаты исходили из того, что им попытаются преградить дорогу, но что на них сверху прыгнет ненормальный, они явно не ожидали. Рухнув на головы первым двум французам всем своим металлоломом, я сбил их как кегли, заставив упасть на своих товарищей, идущих следом. Мы с грохотом, лязгом и криками железным клубком покатились вниз по ступеням. Меч я потерял при падении, но, даже будучи безоружным, продолжал бить по телам врагов всем, чем мог: щитом, руками и ногами. Мне тоже доставалось, хотя в сутолоке большинство ударов солдат приходилось на их же собратьев по оружию. Правда, моё везение длилось недолго — кто-то из французов изловчился и врезал мне по шлему так, что у меня всё поплыло перед глазами.

    Очнулся оттого, что меня трясли за плечи. С трудом открыл глаза. Надо мной склонился Джеффри. Когда с его помощью я поднялся на ноги, боль пронзила тело в нескольких местах, а мир перед глазами закачался ещё сильнее.

    — Томас, ты как?

    — Ох! Круто. Почти… как американские горки.

    Какое-то время приходил в себя, потом осмотрелся. В шаге от меня стоял Ляо, злобно скалящий зубы. Его шлем и доспехи были залиты кровью, изрядно помяты, а местами порублены. Джеффри выглядел не лучше. Хью видно не было. Только я подумал, какой у меня самого вид, как вдруг понял, что вокруг не свистят стрелы, не звенят клинки и не льётся кровь. Нет, о тишине и речи быть не могло. Были слышны стоны и крики, также слышался звон сталкивающегося оружия, но все эти звуки доносились теперь из глубины городских улиц. Судя по возгласам: «Святой Георгий!» — эхом отдававшимся от стен домов, войска графа прорвали оборону и теперь теснили защитников города.

    Голова болела так, что хотелось её оторвать и пожить некоторое время без неё. Попытался осторожно потрогать, но Джеффри перехватил мою руку:

    — Том, у тебя вся левая половина головы в крови, аж волосы слиплись. Вода нужна, да где её сейчас взять.

    От его слов мне захотелось пить, а затем появилось желание лечь. Такое сильное, что я даже осмотрелся, подыскивая место. И увидел в двух шагах от себя трупы солдат и горожанина, по виду совсем мальчишки, с разрубленной грудью. Вокруг, в лужах крови, лежали вперемешку с обломками оружия и прорубленных доспехов трупы французов и англичан.

    Осторожно повернул голову к улицам. Две ближайшие были пусты, если не считать бочек, досок и десятка трупов, зато третью перегораживала баррикада из телег и ящиков, за которой засели с копьями не менее двух десятков защитников города. Перед ними, на земле, лежали три трупа английских солдат. Четвёртый мертвец повис, свесив руки, на самой баррикаде, с разрубленной головой. И всё же, несмотря на потери, отряд англичан целеустремлённо штурмовал это препятствие.

    — Святой Георгий! — неожиданно раздались крики на соседней улице. — Англия, вперёд!

    Но святой, должно быть, спал в это время, поскольку не оказал призывающим его никакой помощи, в чём я убедился, когда крики стали другими:

    — На помощь!

    — Джеффри, помоги! И ты, Ляо, тоже.

    Чтобы тому было понятней, я мотнул головой в сторону криков. Оба рванулись с места, словно псы, науськиваемые хозяином на зверя, но помочь не успели. Только они успели сделать первые шаги, как из-за угла вывернул английский латник без шлема, с залитой кровью головой. Бежал он тяжело, поддерживая правой рукой раненую левую. Было видно, что каждый шаг даётся ему с трудом. Следом за ним выскочил здоровенный молодец в кожаной куртке, обшитой металлическими бляхами, держа в высоко поднятой руке мясницкий топор. В два прыжка он настиг англичанина и одним ударом расколол ему череп надвое. Тело солдата ещё падало на землю, когда остриё клинка моего телохранителя пронзило горло французу, не успевшему отразить столь быструю атаку. Выскочившие следом за здоровяком двое горожан, увидев, что сила не на их стороне, резко развернувшись, со всех ног помчались обратно. Джеффри и Ляо, размахивая оружием, бросились за ними. Только они успели скрыться за углом дома, как раздался многоголосый клич в районе южных ворот:

    — Святой Георгий! Англия!

    Всё, похоже, городу хана! И там англичане оборону прорвали.

    Несколько минут я стоял, обдуваемый влажным холодным ветром, пока не почувствовал себя лучше. Голова болела, но уже не так сильно, да и ноги перестали подламываться. Нагнулся, чтобы подобрать шлем, но тот оказался прорубленным до кожаной обивки. Щит был расколот.

    Хорошо же меня отделали!

    Осмотрел себя и поморщился — всё в крови, левый налокотник сорван, на наплечнике след удара меча. Кольчужные перчатки зияют прорехами. Лезвие клинка выщерблено и всё, вплоть до рукояти, в пятнах и потёках крови. Повёл плечами, попробовал согнуть руки и ноги. Всё болит, но переломов нет. Только сейчас я вдруг осознал тот факт, что остался жив…

    Я двинулся по той же улице, по которой умчались мои люди. Голова чуть кружилась, но земля уже не пускалась в пляс под ногами. Свернул за угол и услышал гулкий стук топора по доскам. Мародёры рубили дверь богатого дома. Я прошёл мимо. Мародёры в поисках добычи, ещё те твари! На следующей улице наткнулся на разрушенную баррикаду и с десяток зверски изрубленных трупов горожан. Протиснулся в щель между перевёрнутых телег, сделал пару десятков шагов, и тут до меня донеслись голоса. Прислушался — английский язык. Прошёл до конца извилистой улочки, завернул за угол и наткнулся на солдат, готовящихся к бою. Поинтересовался, что происходит. Мне объяснили, что в ратуше, а также на прилегающих улицах засело около сотни горожан, которые дерутся как дьяволы, выпущенные из ада. Уже более трёх десятков солдат сложили свои головы, пытаясь прорваться сквозь баррикаду. Теперь собрали несколько отрядов на прилегающих улицах, чтобы начать массированную атаку. Осталось только дождаться сигнала.

    — Где граф Йоркширский?

    — Господина графа сбросили с лестницы ещё в начале штурма южных ворот. Сам видел, как трое солдат уносили его с поля боя, — сообщил мне один из латников. Помолчал и добавил: — А эти ублюдки будут рубиться до последнего!

    — Город взят. Им как крысам по щелям прятаться нужно, а не геройство проявлять!

    Латник недоумённо поглядел на меня, потом его лицо прояснилось, и он спросил:

    — Ты, наверно, недавно пролив переплыл?

    — В начале сентября.

    — Клянусь святыми апостолами, так ты… — он явно хотел сказать что-то остроумное на мой счёт, но, встретив мой далеко не дружелюбный взгляд, осёкся и объяснил: — За баррикадой горожан церковь, где они собрали своих баб! Там же и их золотишко!

    «Мне это не нужно», — подумал я.

    Тут раздался звук труб. Солдаты бросились вперёд, вытекая из узкой улочки, и вскоре до меня донеслись звуки боя. И я неожиданно для себя двинулся туда. Завернув за угол, оказался на площади. Англичане бежали, падали, ползли и умирали под градом стрел и арбалетных болтов, и всё же продолжали неустрашимо рваться к баррикаде на противоположном конце площади. У позиции горожан было преимущество — открытое пространство перед ними, которое арбалетчики умело использовали. Французские стрелки собрали первый урожай, но уже новые ряды атакующих бежали по площади, перепрыгивая через трупы своих товарищей, утыканных арбалетными стрелами. Несмотря на потери, баррикады сумели достичь не менее пяти десятков солдат. Там их встретило колющее оружие — пики и алебарды, а на тех, кто с ходу сумел прорваться сквозь частокол копий, обрушились топоры и мечи французов. Как только первые солдаты добежали до баррикады, лучники, закинув луки за спину, присоединились к лавине атакующих, держа в руке меч или топор. Один из латников, сумев дотянуться алебардой до стоявшего за баррикадой горожанина с пикой, заставил того заорать от боли и отпрянуть, тем самым дав англичанину возможность взобраться на одну из телег, служивших основой баррикады. Срубив наконечник другого копья, направленного ему в грудь, он обрушил лезвие алебарды на голову его владельца. В следующий миг ему в бок воткнулась пика, но англичанин каким-то чудом сумел удержаться и продолжал сыпать проклятиями и рубить алебардой, пока арбалетная стрела не ударила его в лицо. Судорога пронзила его тело, и он рухнул на баррикаду. Судя по окаменевшим лицам горожан, перед ними уже не стоял вопрос жить или умереть, сейчас они хотели только одного: забрать с собой на тот свет как можно больше проклятых англичан. Они рубили, кололи, а потеряв оружие, душили, а то и рвали зубами ненавистного врага. Боевой азарт островитян постепенно выдыхался, а французы продолжали драться так неистово, словно только что вступили в бой. Не знаю, чем бы закончился штурм, если бы с соседней улицы с криками не хлынула новая волна копейщиков и лучников. Графские копейщики остановились только на несколько секунд, чтобы пропустить вперёд юрких лучников, которые послали тучу стрел в сторону баррикады, а затем, выставив пики, плотной массой бросились на штурм с кличем: «Святой Георгий!»

    Десятка полтора солдат ещё на бегу погибли от арбалетных стрел, зато оставшиеся в живых, прорвавшись к баррикаде, с ходу накинулись на защитников города. Французы чуть ли не в исступлении кололи англичан пиками, рубили мечами и били булавами. Вскоре первый ряд атакующих был уничтожен, и под удары горожан попал второй ряд. Но всё же, несмотря на потери, англичане то здесь, то там сумели проскользнуть меж ударами копий. Высокий лучник с топором на длинной рукояти добрался до гребня баррикады и опустил своё увесистое оружие на голову француза с лентой на шлеме, но тут же получил удар копьём в грудь, сбросивший его с баррикады. Другой лучник с мечом в руке только успел взобраться на перевёрнутую телегу, как был сражён арбалетной стрелой. Он упал не назад, а вперёд, на головы горожан, дико крича и хватаясь за живот. Правда, кричал недолго. В его беззащитное тело тут же вонзились две пики.

    Потери несли не только англичане, но и французы, несмотря на их доблестное сопротивление. Они падали, изрубленные мечами и топорами или проткнутые копьями. Вот завизжал француз, которому клинок перерубил руку и вошёл в туловище. За ним упал с разрубленным черепом другой защитник баррикады, потом третий… В пробитую брешь ворвались расширяющимся потоком озверевшие от крови английские солдаты. Островитян охватило самое настоящее безумие, они рубили и кололи, не глядя на поднятые руки и не слушая мольбы о пощаде, пытаясь быстрее добраться до вожделенных богатств. Площадь и баррикада были завалены мёртвыми телами. Кровь была везде: на камне, на дереве, на железе. Даже воздух, казалось, имел привкус крови. Наконец наступил миг, когда горожане дрогнули, а потом отступление превратилось в паническое бегство.

    Развернувшись, я медленно пошёл обратно. Меня не мутило, но стало противно на душе и пусто в голове. Всё вокруг обесцветилось. Слышались крики: «Город наш! Грабь!» Трещали двери взламываемых домов. Где-то вдалеке раздался истеричный женский крик. Мимо меня пробегали солдаты с тюками за спиной. С одной стороны неслись крики: «Грегори, сюда! Давай топор! Ломай!» — с другой слышалась яростная ссора, похоже, кто-то не поделил добычу. Брань и проклятия мешались с криками боли и пьяными воплями.

    Этот город был далеко не самым красивым городом Северной Франции, но и он не заслуживал такой участи. Однако война есть война — теперь пришло его время. Ворвавшаяся дикая орда грязных, окровавленных солдат нашла здесь всё, о чём мечтала. Пришло время убийств, насилия и бессмысленных зверств. Всякий мужчина-француз был врагом, которого следовало зарубить, а женщину — изнасиловать. Людей резали, как свиней, их расстреливали из луков, как мишени, просто так, ради потехи. Но победителям хотелось не только крови и денег. Быть женщиной в Ла-Дарьене в этот день значило быть в аду. Пожаров было мало, так как солдаты предпочитали грабить дома, а не сжигать, но зверств хватало с избытком. Мужчины умоляли не трогать их жён и дочерей, а потом были вынуждены смотреть, как тех насилуют. Многие женщины прятались, но солдаты находили их на чердаках и под лестницами, насиловали, а затем выволакивали на улицу, срывали с них одежду и гнали, как добычу. Какую-то женщину, очень толстую, голой запрягли в тележку и гоняли по улице, стегая кнутом. Солдаты хохотали до слёз над её трясущимися складками жира, а когда наскучило, просто перерезали ей горло. Рыская в поисках добычи, завоеватели нередко натыкались на пиво и вино. Напившись, становились от этого всё безумнее, а зверства, творимые ими, всё страшнее.

    Вдруг отчаянно зазвонили колокола. По направлению я определил, что этот звон шёл от той церкви, которую так отчаянно защищали горожане. Я передёрнул плечами, но не от холодного порыва ветра, а от нервного озноба. Завернул за угол и услышал очередной пронзительный женский крик. Чувство жалости, которое, как мне казалось, я изжил в себе, неожиданно вырвалось, да с такой силой, что прежде чем думать, я уже начал действовать. Забыв про боль в избитом теле, почти влетел в дом, откуда доносились звуки борьбы и женские крики. Внизу, в лавке, никого не было — кричали наверху, в жилых помещениях. Я взбежал по лестнице. На верхних ступенях лежал труп слуги с кухонным ножом в руке. На лице и груди — несколько колотых ран. Перескочив через него, оказался в большой комнате — гостиной. В распахнутом сундуке рылся лучник в лёгкой кожаной броне, а другой, с лицом, забрызганным кровью, прижимал кинжал к горлу миловидной женщины средних лет, стоявшей у стены. Другой рукой он задирал на ней юбку. В двух шагах от них, у перевёрнутого стула, лежала молоденькая девушка. Судя по всему, она была в обмороке. Лучник, рывшийся в сундуке, резко развернулся ко мне. Его лицо не предвещало ничего хорошего. Другой солдат, у которого даже борода слиплась от крови, повернув голову ко мне, зло зарычал:

    — Вон отсюда! Это наша добыча!

    Лучник с мечом сделал шаг ко мне:

    — Или я сейчас увижу твою спину, или ты увидишь свои кишки, разбросанные по всему дому! Выбирай!

    Это были уже не люди, а звери в человечьем обличье. Дикая злоба, жажда крови и алчность прямо сочились изо всех пор этих грабителей и насильников. Напряжённое тело и рука с мечом, готовая разить, подсказали мне, что говорить бесполезно, поэтому я сразу начал действовать. Резко шагнув к вольному стрелку, я сплеча нанёс рубящий удар. Он сделал так, как я и хотел — уходя от удара, прикрывшись мечом, отступил. При этом он забыл, что у него за спиной стоит сундук. Наткнувшись на него, солдат потерял равновесие и на какое-то мгновение раскрылся. Больше мне и не надо было — клинок свистнул в воздухе, и кровь залила разрубленное лицо лучника. В следующую секунду мне пришлось отпрыгнуть, чтобы уйти от кинжала второго наёмника. В спешке не рассчитав силы, лучник по инерции проскочил вперёд, удачно подставив свою челюсть под удар эфеса. Оглушённый солдат отлетел назад, при падении зацепил стул и вместе с ним рухнул на пол.

    Я повернулся к первому лучнику. Тело сползло с сундука и лежало в луже крови. Труп! Подошёл ко второму вольному стрелку. Тот был без сознания. Повернулся к женщине. Она прикипела взглядом к моему мечу, с лезвия которого стекала кровь. Её бледное лицо и дрожащие губы говорили, что хозяйка дома на грани истерики.

    — Эй! Не бойся! Я тебя не трону! — сказал я по-французски.

    Она перевела взгляд на меня, но, кажется, не сообразила, о чём я.

    — Очнись! Эй! Я не сделаю тебе ничего плохого!

    — Не тронете меня?!

    В её голосе, дрожавшем от напряжения, было поровну изумления и недоверия.

    — Не трону! Обет дал! Теперь всё понятно? Что с девочкой?

    — Она в обмороке!

    Женщина бросилась к ней, приподняла её голову, стала гладить и что-то нежно шептать вполголоса.

    — Тащи воды и приводи её в сознание!

    Хозяйка метнулась в соседнюю комнату и вернулась с кувшином. Вскоре девушка-подросток с бледным лицом и трясущимся от страха подбородком сидела на краешке стула, с ужасом глядя на залитый кровью труп лучника. Но нежную красоту её личика не мог испортить даже этот ужас.

    — Господин! У нас есть тайная комната! Мы с дочкой укроемся там!

    — Почему же не укрылись сразу?!

    — Она изнутри не открывается, а муж уехал…

    — Веди! Когда всё утихнет, приду и выпущу вас.

    Женщина, взяв за руку дочь, направилась в соседнюю комнату. Я было последовал за ней, но тут заметил, как дрогнули веки лежавшего на полу лучника. Он всё слышал!

    Что делать?! Если дать ему уйти, он приведёт с собой толпу вольных стрелков. Меня зарежут или повесят, а женщину с дочкой изнасилуют и убьют. Я не хотел этого делать, но тело сделало всё само. Клинок поднялся и опустился. Глаза лучника удивлённо распахнулись. Изо рта вырвался хрип вместе с розовыми пузырями. Он попытался схватиться руками за лезвие, но те замерли на полпути, а затем с глухим стуком снова упали на дубовый пол. Тело дёрнулось в последний раз.

    Вытерев пот со лба, облизал пересохшие губы. Хотелось пить. Повернулся к столу, чтобы взять кувшин, и тут мой взгляд наткнулся на прислонившуюся к дверному косяку женщину. Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза, а потом она медленно повернулась и скрылась в соседней комнате. Жадно сделав с десяток глотков, я направился за ней.

    Мощный буфет из резного дуба, оказывается, мог отъезжать в сторону. За ним находилась небольшая потайная дверь. Мать вручила дочери зажжённую свечу и приказала заходить первой. Затем, взяв запасные свечи, хлеб, мясо и кувшин с водой, вошла сама.

    Я установил буфет на место, сцепив с полом деревянными колышками. Потом прошёлся по комнатам, отворил все двери и разбросал по полу вещи, имитируя полный разгром. Втащил в комнату тело убитого слуги и уложил поверх тела зарубленного мною в схватке лучника. И покинул дом.

    Выйдя через городские ворота, я вскоре добрался до лагеря. Позже, один за другим, вернулись мои люди, о которых я уже начал беспокоиться. Несмотря на раны, они выглядели довольными. Может быть, потому, что каждый разжился всяким добром. На груди у Джеффри висела толстая серебряная цепь, а пальцы украшали два перстня с драгоценными камнями. Он снял всё это с трупа французского дворянина, предварительно вогнав тому в грудь меч. Ляо, раскрыв мешок, продемонстрировал мне набор серебряной посуды. Хью, пришедший позже всех, похвалился богато изукрашенным поясом и кинжалом с драгоценными камнями на рукояти. Он был довольно серьёзно ранен в бок, и им занялся Лю.

    Смыв с себя кровь и сменив порубленные доспехи на кольчугу-безрукавку и тёплый длинный плащ, я через некоторое время снова, в сопровождении Джеффри, покинул лагерь, чтобы вызволить из заточения женщину и девочку. Навстречу нам жидким потоком тянулись победители, неся награбленное барахло.

    В городе было уже тихо, но когда мы вышли на нужную улицу, то увидели четверых пьяных стрелков с винными сосудами в руках. Они остановились, перегородив нам дорогу, и один из стрелков, тряхнув сосудом, воскликнул:

    — Сегодня все должны быть пьяны! Мы победили!

    Я сказал:

    — Хорошо, приятель! Мы спешим. Освободите нам дорогу!

    — Джон! Смотри! Этот господин нами брезгует! — раздалось с левого края жидкой шеренги.

    Я бросил косой взгляд на подстрекателя. Молодой парень, лет двадцати. Его распирал хмель и желание покуражиться, как, впрочем, и его приятелей. Они показали себя в битве настоящими мужчинами и хотели, чтобы все это видели. Пролитая кровь, насилие и хмель сыграли с ними дурную шутку, и теперь они возжелали одержать новую победу, на этот раз — над высокомерным дворянином. Мешки с их спин слетели на землю, кулаки сжались. Тот, кого лучник назвал Джоном, расправив широкие плечи, выступил вперёд. Его поза была вызывающей и угрожающей. Однако он никак не ожидал, что я так высоко выброшу ногу. Мысик моего сапога врезался ему в подбородок. Парень завопил и отпрянул, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, но, наткнувшись на одного из своих остолбеневших приятелей, не удержался и рухнул на землю. Мы с Джеффри тут же выхватили мечи. Однако остальные лучники в драку не полезли, оставшись стоять на местах.

    — Всего хорошего, парни!

    Я прошёл мимо них и направился дальше, Джеффри прикрывал мне спину. Через несколько шагов я всё-таки обернулся. Лучники поставили на ноги пострадавшего, подобрали мешки с награбленным добром и скрылись за углом.

    Войдя в нужный дом, я понял, что после меня здесь снова побывали мародёры. Сердце застучало, как молоток. Взбежал по лестнице, бросился в комнату, и только когда увидел, что массивный буфет стоит на месте, облегчённо выдохнул. Отодвинул буфет и открыл потайную дверцу.

    — Выходите!

    Для начала мы с Джеффри вынесли на улицу все трупы, после чего мать с дочкой принялись наводить порядок в комнатах. Я осмотрел входную дверь. Она висела на одной петле. Пришлось просто прикрыть её, а внутри сложить маленькую баррикаду из всякого хлама, подвернувшегося под руку. Попробуют открыть — шуму будет предостаточно, а там посмотрим, чьи мечи острее!

    После того как разгорелся огонь в очаге, мы сели за стол, на котором уже стояло вино, а на блюде лежало нарезанное мясо и хлеб. Разговор не клеился. Дело было в страхе, который разделил невидимой стеной горожан и солдат-англичан. Этой женщине повезло дважды. Во-первых, её и дочь спасли, а во-вторых, муж не погиб, он был в отъезде по торговым делам.

    Так мы и сидели, пока плотные сумерки не окутали землю. Если до их наступления на улицах ещё были слышны крики, то сейчас в городе стояла мёртвая тишина.

    Никогда не думал, что слово «мёртвая» подходит к тишине, а вот теперь — очень даже подходит!

    Подошёл к окну. На улице начал моросить дождь.

    Тоже мне зима!

    От еды и тепла меня разморило, да и уставшее и избитое тело настойчиво просило отдыха. Предложил матери и дочке идти ложиться. Когда те вышли, Джеффри что-то пробурчал им вслед. Я его понял. Сидел бы он сейчас в лагере, в компании приятелей, пил подогретое вино и хвастался напропалую вместе с другими солдатами своими подвигами. А тут? И баба есть, а что толку? Одно только раздражение.


    Утро встретило нас проливным дождём, хлеставшим по крыше, по стенам, по булыжной мостовой. Некоторое время я смотрел на пузырящуюся перед домом лужу, потом повернулся к столу. Джеффри с кислым видом жевал хлеб с мясом.

    «Что, господин, благодаря тебе придётся нам месить грязь, да ещё под холодным ливнем», — говорило его лицо.

    Хозяйка стояла у стены, теребя пальцами передник.

    — Всё. Мы пойдём, — сказал я.

    Женщина, резко оторвавшись от стены, метнулась из комнаты. Дочь осталась с нами. В отличие от матери, девочка, похоже, выспалась и сейчас лицом и тоненькой фигуркой, затянутой в белое платье, походила на ангелочка.

    Только крыльев не хватает!

    На сердце у меня потеплело.

    Женщина вернулась с кубком и мешочком в руках. Низко поклонилась мне и сказала:

    — Отважный сэр, примите от меня подарок, — и она протянула золотой кубок, на дне которого лежал золотой массивный перстень с драгоценным камнем.

    Я сделал попытку отказаться, но хозяйка была непреклонна:

    — Это самое малое, что я могу для вас сделать! Я и моя дочь будем молиться за вас! Пусть Господь убережёт и охранит вас от опасностей на вашем жизненном пути!

    Я молча взял кубок.

    Она подошла к Джеффри и вновь поклонилась, но уже не так низко:

    — Спасибо тебе, добрый человек! — и вручила ему мешочек.

    Судя по тому, как разом посветлело хмурое лицо моего телохранителя, тот оказался достаточно весомым.

    — Вот это правильно, — сказал он по-французски.

    …Мы шли по безлюдным улицам, обходя трупы и поваленные телеги, перешагивая через брёвна. Отойдя от городских ворот, прошагали ещё немного, и я остановился и оглянулся. На фоне серых туч и приутихшего дождя город со сломанными воротами и горами трупов, лежащих у стен, выглядел уныло и безобразно. На душе снова стало тоскливо.

    Угораздило же меня попасть сюда, в это гребаное время…

    Глава 15
    Награда за предательство

    Несколько часов тому назад мы расстались с отрядом вольных стрелков Алана Уилларда. После штурма города, где я вдоволь насмотрелся на зверства, творимые солдатами из вольных отрядов, мысль о том, чтобы заключить контракт хотя бы на один рейд, отпала сама собой. Если я привык к тараканам и крысам, то в отношении подлости человеческих поступков моя брезгливость никуда не делась. Я мог убить в схватке, но зарезать человека, защищающего своё добро, не мог. И от души надеялся, что не скоро смогу. К тому же связывать себя по рукам и ногам обязательствами мне не хотелось, так как рано или поздно наши пути с отрядом должны были разойтись. Исходя из всего этого, я просто стал выжидать, когда какой-нибудь из вольных отрядов отправится в поход в нужном мне направлении.

    Таким оказался отряд Алана Уилларда. До нашей встречи я видел этого командира мельком, зато много слышал о том, что он хладнокровен и расчётлив в бою, к тому же хитёр, как лиса, и силён, как бык. Мы встретились с ним в таверне, где я предложил ему свой маленький отряд в качестве солдат, но не на основе договора, когда наёмнику платят за каждый день его службы, а за часть добычи, полученной в совместном бою. Уиллард с нескрываемой радостью принял моё предложение и сказал, что слышал обо мне и Джеффри, как о хороших бойцах. Да и таланты китайцев за это время проявились в достаточной степени, снискав им славу даже среди отъявленных головорезов и драчунов, какими были вольные стрелки. О Ляо заговорили после двух поединков, по окончании которых его противников отнесли на кладбище. Лю, с моего разрешения, открыл, если так можно выразиться, пункт скорой медицинской помощи для больных и раненых. Его вежливое обхождение и умелое лечение скоро сделали его популярным лекарем в военном лагере. Сначала среди солдат, а затем и среди горожан. Лечил он, естественно, за плату, но лечил хорошо, что и стало ему рекламой. Чжан продолжал держаться в стороне от всего, что касалось войны, выполняя обязанности слуги, а свободное время полностью отдавал тренировкам. Посмотреть на тренировки китайцев приходили толпой. Мы с Джеффри, чтобы не смущать умы, пустили слух, что это ритуальные танцы их народа, но потом по лагерю прошёл новый слух: дескать, желтолицые вызывают таким образом злых духов. Следующим вечером на тренировку явилось два десятка пьяных солдат, чтобы разобраться с китайцами. Раньше, случись такая ситуация, они бы сбежали или дали безропотно себя избить, но теперь у них был хозяин, поэтому драка состоялась по всем правилам. По её окончании часть солдат пришлось уносить, остальные, из оставшихся на ногах, тоже выглядели не лучшим образом. Слух о вызываемых китайцами демонах пропал, зато вместо него разнеслась молва о непобедимости Чжана, как кулачного бойца. Именно он произвёл наибольшее впечатление не только на забияк, которым он свернул челюсти или поломал рёбра, но и на многочисленных зрителей. Так как из всех развлечений в лагере были только шлюхи, вино и игра в кости, то сильный кулачный боец оказался для солдат приятным сюрпризом. Один за другим Чжана стали вызывать на бой другие известные кулачные бойцы. Недели две в лагере царил своеобразный праздник, пока выбитые челюсти и сломанные руки и ноги признанных силачей не свели к нулю желающих померяться силой. Так слава и звание непобедимого бойца остались за Чжаном.

    А в общем, я получил то, что хотел. Теперь у меня было имя, пользующееся определённой известностью среди солдат и наёмников.


    Две недели мы провели в походе вместе с вольными стрелками. В память навсегда врезалась встреча с отрядом восставших крестьян.

    В тот день мы двигались, как обычно, в походном порядке. Впереди и по бокам повозок с запасом еды, котлами и палатками шли латники и лучники, составлявшие основную часть вольного отряда, а в арьергарде ехал конный отряд, в котором находились и мы. Тяжеловооружённые латники являлись гордостью Уилларда, так как ни у одного из командиров вольных отрядов не было тяжёлой конницы. Пейзаж был до боли стандартным и унылым: рощи с прогалинами, заросшими кустарником, впереди — полусгоревшая деревня, вокруг неё — виноградники и заброшенные поля. Не успели мы проехать деревню, как увидели дым множества костров. Командир только успел отдать приказ остановиться, как нас заметили. Пока Уиллард думал, не зная, на что решиться: прорываться с боем или отступить, лагерь повстанцев пришёл в движение. Время выбрать позицию крестьяне нам просто не дали, толпой направившись к нам. Там было не менее тысячи человек, и получалось, что на одного вольного стрелка приходится как минимум пять крестьян.

    Алан начал отдавать офицерам распоряжения для построения. Затем отозвал меня в сторону и сказал:

    — Сэр! Приказывать я вам не могу, но очень прошу стать на время этого боя командиром у латников. Им придётся принять основной удар. Они, как и я, много слышали о вашей храбрости, сэр! Ваше присутствие в их рядах придаст им сил и мужества!

    Это была грубая лесть, мы оба это понимали, так же как понимали и то, что откажись я от такого предложения, все будут смотреть на меня, как на труса. С другой стороны, это было распространённой практикой в армиях того времени — назначать надёжных офицеров над группами солдат в наиболее уязвимых точках линии обороны или атаки.

    — Хорошо, Алан. Пусть будет так.

    — Благодарю вас, сэр!

    Латники перекрыли дорогу, ведущую через деревню, оградив свои фланги развалинами домов. Мы стояли не плотной шеренгой, а россыпью. Это было сделано для того, чтобы затем быстро пропустить сквозь свои ряды стоявших перед нами лучников. Тяжёлая конница из тридцати всадников, к которым присоединились Джеффри, Хью и Ляо, находилась пока в тылу, прячась за развалинами домов. По замыслу нашего командира, она должна была в нужный момент переломить ход сражения.

    Толпа крестьян остановилась неподалёку от нас. Худые и грязные, в лохмотьях, с запавшими глазами на истощённых лицах, восставшие смотрелись как армия живых мертвецов из фильма ужасов. В их глазах пылал огонь голодной ненависти. Увидев его, я тут же поверил в слухи о каннибализме среди французских крестьян, которые до этого считал сказками. Несколько томительных минут толпа уродливых и страшных в своём безумстве людей стояла, сжимая в руках, более похожих на птичьи лапы, оружие, переделанное из крестьянского инвентаря. И вот наступил миг, когда толпа качнулась и, сорвавшись с места, бросилась на нас с рёвом, в котором не было ничего человеческого.

    — Давайте, парни! — откуда-то сбоку заорал Уиллард. — Усмирите это вонючее быдло!

    Только он это выкрикнул, как воздух наполнился смертельной музыкой боя: беспрерывно загудели спускаемые тетивы, тонко запели стрелы. Туча добрых английских стрел пронзила воздух. Промахнуться было невозможно. Одни повстанцы замертво падали на землю, другие, раненые, пытались подняться, но уже в следующее мгновение оказывались затоптанными следующими рядами атакующих крестьян. Эти жалкие человеческие огрызки, ничего не видя вокруг, полностью отдались дикой злобе, клокотавшей в них. В их сердцах не было страха, одна лишь сжигающая их ненависть. Только поэтому, несмотря на бьющие в упор стрелы, повстанцы продолжали катиться на нас, правда, скорость их продвижения резко упала из-за множества трупов собратьев. Острия стрел с глухими чмокающими звуками вонзались в незащищённую плоть, вырывая из чёрных провалов ртов крики боли. Кровь из ран била такими фонтанами, что мне казалось, что ещё чуть-чуть, и долетит до нас. Вся дорога перед нами была завалена ранеными и мертвецами, а грязная, дикая и неуправляемая толпа, завывая, всё так же продолжала нестись на нас. Они были уже совсем близко, когда лучники в последний раз выпустили стрелы, развернулись и побежали, просачиваясь между нами. Надежда, что эти чёртовы крестьяне образумятся и отступят под градом смертоносных стрел, испарилась в то самое мгновение, когда мы остались наедине с этими выходцами из ада.

    — Сомкнуть ряды! — заорал я, надсаживаясь. — Надо сдержать этих помойных крыс во что бы то ни стало! Сдержим их первый натиск — считайте, парни, что победа за нами!

    Дорогу мы перекрыли двумя рядами, но сумеют ли латники справиться с озверевшей толпой? Правда, часть лучников, проскользнув за наши спины, сменила луки на мечи, топоры и колотушки, образовав, таким образом, третий ряд. Большая же часть стрелков должна была обойти крестьян и напасть на них с флангов, вместе с конницей. Таков был основной план Уилларда.

    Стоя с мечом в руке, я смотрел в безумные глаза и чёрные провалы ртов, широко раскрытых в диком крике, и думал только одно: «Звери! Нелюди! Они же не убьют, а сожрут нас заживо!»

    Эта мысль привела меня в такое смятение, что мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не удариться в слепое бегство, и следующей мыслью стала горячая просьба: «Господи, пронеси!»

    — Да поможет нам святой Георгий! — где-то за нашими спинами закричал Уиллард.

    Его крик заставил меня вспомнить о моей роли командира и в свою очередь заорать:

    — Держаться крепко, парни! Ни шагу назад!

    Похоже, жажда крови и желание кратчайшим путём добраться до наших глоток поглотили остатки разума повстанцев, заставив их ринуться всей толпой по узкой дороге, идущей между развалинами домов, на нас. Тяжёлые мечи взметнулись и упали, снова взметнулись, окрашенные кровью, и снова упали. Я успел ударить в третий раз, когда чёрная и вонючая толпа подступила настолько близко, что мне оставалась только одна возможность сражаться — наносить короткие колющие удары, отражая ответные удары щитом. Пусть они были слабы от голода и вместо доспехов носили лохмотья, а в руках вместо настоящего оружия держали обломки кос, но их презрение к смерти и жажда крови компенсировали это. Оглушённый лязгом и скрежетом железа, криками и стонами, пропитанный потом и смрадом давно немытых тел, я перестал ощущать себя человеком, превратившись в такого же, как и они, зверя. Вспыхнувшее желание убивать, рвать их на части было настолько сильно, что я не мог просто инертно защищаться — мне хотелось рубить их неистово, чувствовать, как под лезвием хрустит кость, как эти помойные крысы захлёбываются собственным криком и кровью.

    Эта вспышка словно влила в меня новые силы. Если до этого я только сдерживал натиск, то теперь подался вперёд и ударил щитом в лицо крестьянина, пытавшегося просунуть ржавое лезвие ножа в забрало моего шлема. Тот с криком отлетел в толпу, заставив отшатнуться ещё пару человек. Свободного пространства стало больше, чем я не замедлил воспользоваться. Резко ударил мечом сплеча наискосок, задев сразу двух крестьян. Один из них рухнул на колени с диким воем, прижимая ладони к лицу, залитому кровью. Второму мой клинок располосовал руку. Повстанец попытался закрыться самодельным копьём от моего следующего удара. Но дерево плохая защита от закалённой стали: меч разрубил сначала копьё, а за ним череп его владельца. Мой клинок, не переставая, взлетал и опускался на головы и плечи повстанцев. Я уже не убивал их, а давил, как клопов, разбрызгивая вокруг себя их кровь и ненависть.

    Вот ещё один повстанец подался назад, ловя широко раскрытым ртом воздух и зажимая руками располосованный живот, чтобы не дать вывалиться внутренностям, — этому хватит. Другой получил колющий удар в лицо и теперь, лёжа на земле, визжал от боли — добавить. Только я прикончил его, как звуки боя разрезал клич, подхваченный множеством голосов:

    — Святой Георгий!

    Я продолжал убивать врагов, пока не понял, что плотная толпа, сквозь которую приходилось с таким трудом прорубаться, редеет, да так быстро, что мне приходится уже не стоять на месте, а двигаться, чтобы достать очередного мятежника мечом. Рука замерла на взмахе, потом медленно опустилась. Я стоял, наблюдая, как в панике разбегаются во все стороны крестьяне под ударами копий и мечей тяжёлой конницы. Мощные кони втаптывали в землю человеческие тела, а мечи всадников быстро и резко опускались, рубя бегущих, чтобы затем снова взметнуться, разбрызгивая вокруг себя алые капли крови. Лучники, высыпав из-за домов, прицельно били в спины бегущим крестьянам, громко хвастаясь друг перед другом своим мастерством. Только сейчас я окончательно понял, что мы победили. Меч и щит сразу стали настолько тяжёлыми, что впору было удивляться, как я их до сих пор удерживал в руках. Посмотрел по сторонам — везде трупы и кровь. Среди многочисленных трупов крестьян лежали тела солдат вольного отряда — латников и лучников. Латники, от которых осталось чуть больше половины, с остервенением добивали раненых повстанцев, мстя за свой страх и убитых товарищей. Вновь перевёл взгляд на убегающих крестьян. Всадник, похожий на Джеффри, догнал одного из них и ударил мечом по голове. Дорога была усеяна трупами, из которых торчали заляпанные красным стрелы с белыми гусиными перьями.

    Кровь. Везде кровь.

    Я поднял голову к небу, и на какое-то мгновение мне показалось, что даже оно забрызгано кровью. Меня так затрясло, что пришлось опереться на меч, воткнутый в землю.


    Алан Уиллард, узнав, что мы уходим от него и идём своей дорогой, дважды пытался уговорить меня остаться в его отряде. При втором разговоре он предложил мне стать его помощником. Это свидетельствовало о многом, так как на этот раз речь не шла о моём небольшом отряде, а лично обо мне. Похоже, я сумел обратить на себя внимание такого признанного бойца и командира, как Уиллард. Это не только польстило мне, но и заставило засомневаться в правильности моих действий. Нет, мне не нравилось грабить и убивать, хотя я не мог не признать, что этот способ получения денег, применяемый повсеместно, более короткой дорогой ведёт к сундуку с золотом, чем путь того же торговца. К тому же, став сильным бойцом, я вернул себе уверенность. Правда, в отличие от прежнего Евгения Турмина, она основывалась не на хорошей реакции и крепком кулаке, а на профессионализме солдата-наёмника. Я хорошо знал расценки найма, знал о европейских войнах, мелких и больших, знал имена наиболее успешных полководцев. Стал немного разбираться в тактике и стратегии ведения сражений, штурме и осаде городов, засадах и стычках, поднабрался знаний о геральдике и этикете. Старался поддерживать физическую форму, а ежедневные тренировки с оружием стали для меня такими же необходимыми, как еда и сон. Помимо меча и боевой секиры, я научился недурно владеть палицей и всеми её разновидностями. В стрельбе из арбалета также мало кому уступал — мои стрелы метко били в цель. «Козью ножку», по моей убедительной просьбе, мои люди пока хранили в тайне. Также не забыл я и о кармане, которых в эти времена ещё не было. В большинстве моих одежд имелся один, а то и два потайных кармана. Письмо аббата постоянно находилось при мне, кочуя из одного потайного кармана в другой.

    Было время, когда я долго и мучительно размышлял, что мне делать с деньгами. Решение мне подсказал мой бывший пленник, барон Анри де Грен. В последний вечер перед его отъездом мы сидели за кувшином вина. Я уже получил выкуп и поинтересовался:

    — Анри, а как вам доставили деньги? Ведь это риск, особенно в такое опасное время.

    — А мне их и не доставляли. Просто привезли банковскую расписку, которую я обменял на наличные в Бордо, в банковской конторе. Мои деньги лежат в одном из итальянских банков.

    Я задумался. Всё выглядело довольно просто, но в то же время — сомнений хоть отбавляй! Банк лопнет, банкир с моими денежками убежит в дальние края. А ещё: вдруг возьмут деньги, а в другом месте выдавать откажутся? Типа расписка поддельная или кому отдавал, с тем и разбирайся. Свои сомнения тут же высказал барону.

    — Да. Разориться банк или торговый дом может, но чтобы просто так взять и не выплатить по денежной расписке — такого ещё не бывало! У итальянских банкиров репутация превыше всего! Мой друг, могу поведать вам интересную историю…

    Из его рассказа я узнал, что его дальний родственник, тоже барон, как-то раз взял денежную ссуду у одной известной итальянской компании, а затем отказался отдавать деньги. Спустя месяц в ворота его замка постучался гонец. Он привёз буллу об анафеме, подписанную самим папой, а также предложение итальянского дома: анафема будет снята, если тот отдаст долг со всеми процентами. Через два месяца барон, очень богобоязненный человек, привёз и отдал всё до копеечки.

    На следующее утро, сопровождаемый телохранителем, я сдал почти все наличные представителю одного из итальянских банкирских домов, а вместо них получил заверенную подписями и печатями денежную расписку.


    Весна разбудила землю, нежная зелень листвы покрыла деревья, на лугах пробилась молодая трава. На живых изгородях появились белые кружева цветов, в ивняке возле речек засуетились зимородки.

    Наш маленький отряд, ведомый проводником Гуго Марешалем, уже очень долго ехал по просёлочной дороге, которая тянулась среди болот, лесов и холмов. Нам никто не встречался — эти места теперь были пустынны. Сожжённые деревни… Развалины замков… Поломанные ограды, заросшие лебедой поля, сожжённые мосты — куда ни посмотришь, всюду следы разрушений и грабежей. Эта мрачная картина навевала печаль. И не только на меня — все были угрюмыми и молчаливыми от вида опустошённого края. Только ближе к вечеру на горизонте показался силуэт церкви, неподалёку от которой высились зубчатые стены замка. Похоже, в этом мёртвом краю всё же сохранились островки жизни.

    Я уже думал, что так и не увижу сегодня людей, но у заброшенного поля, среди зарослей лебеды и чертополоха, рядом с густым кустарником, показались шалаши из палок и веток, больше похожие на курятники, чем на человеческое жильё. Рядом с ними копошились жалкие фигурки.

    Вскоре мы вновь увидели таких же людей. Впрочем, нет, это были не люди, а тени. Тонкие, чёрные, изломанные жизнью тени. Когда мы приблизились, они выпрямились и застыли на тех местах, где находились. Сутулые, костлявые до такой степени, что кожа лежала прямо на костях, эти жалкие подобия людей смотрели на нас, тяжело дыша, с ужасом в глазах. Было невозможно понять, кто из них мужчина, а кто женщина — все они были одеты в бесформенную одежду из мешковины. После кровавой схватки с крестьянским отрядом отношение к этим беднягам у меня было двойственное. С одной стороны, сердце щемило от жалости к этим людям, которых довели до скотского состояния, а с другой — мне никогда не забыть то желание убить, которое полыхало чёрным безумным огнём в глазах таких же крестьян, как и эти. Я ничуть не сомневался в том, что будь победа на их стороне, меня ждала бы мучительная смерть. И всё же я не смог проехать мимо них просто так. Придержав лошадь, запустил руку в кошелёк и бросил под ноги беднягам горсть мелочи. Жалкие человеческие тени тут же кинулись подбирать деньги, а затем снова замерли, устремив на меня мутные, ничего не выражающие взгляды. Попробовал высмотреть в них огонёк голодной ненависти, как у тех повстанцев, но не нашёл даже отблеска. В них не было ничего. Одна пустота.

    Ещё довольно долго наш отряд ехал всё по такой же разорённой местности. Солнце садилось, деревья отбрасывали на дорогу длинные тени. Такими безрадостными и опустошёнными выглядели вокруг нас земли, таким убогим и редким было жильё, что я начал сомневаться, выведет ли нас проводник к постоялому двору, как обещал. Джеффри и Хью уже с откровенной злобой стали поглядывать на унылую фигуру Марешаля, бредущего по обочине. Ловя на себе их взгляды, француз вжимал голову в плечи.

    — Где. Твой. Двор?! — мой телохранитель даже не спросил, а словно отлил в металле каждое слово.

    — За этой деревней, не более одного лье пути, добрый господин! — Гуго знал английский. — Не больше! Клянусь Девой Марией! — в его голосе был испуг.

    Деревня? Где он её видит?

    Я напряг зрение. И вдруг заметил её. Хижины были настолько приземистыми, что их стены и крыши с потемневшей от старости соломой почти сливались с серой, комковатой, заросшей сорняками землёй.

    Наконец просёлочная дорога вывела нас на широкий торговый путь, и вскоре мы увидели вдалеке приземистый белый дом.

    — Клянусь святыми апостолами! Постоялый двор! — закричал Джеффри. — А то я уже начал присматривать для тебя, Гуго, подходящее дерево! Если нам просто повезло, то тебе, парень, повезло вдвойне! Ха-ха-ха!

    Его смех подхватил Хью, а за ним, после перевода Лю, стали смеяться китайцы. Француз окинул их по очереди взглядом, весьма далёким от доброжелательного, и, отвернувшись, сплюнул на дорогу.

    Гостиница «Золотой павлин» никак не соответствовала своему пышному названию, напоминая мне своим видом строительный барак. Из окна торчал шест с привешенным к нему большим пучком остролиста. Этот длинный, сложенный из массивных, плохо выбеленных брёвен дом встретил нас довольно неприветливо. Никто не открыл дверь и не выбежал на крыльцо, чтобы встретить гостей. Да и у коновязи не было ни одной лошади.

    Боятся, что ли? Впрочем, война есть война. Но если так, то зачем держать постоялый двор?

    — Хью, разберись!

    Арбалетчик подъехал к двери.

    — Эй, кто тут есть?! — крикнул он по-французски и стал стучать в дверь кулаком в кольчужной перчатке.

    Через некоторое время дверь медленно приоткрылась. Сквозь узкую щель на нас смотрела худая и унылая физиономия.

    — Ты чего уставился?! — тоже по-французски заорал Джеффри. — Принимай гостей!

    Слуга испуганно отпрянул и открыл дверь шире. Спешившись, мы прошли мимо него в длинное и низкое помещение. Оно было почти пустым, если не считать сидевших за дальним столом двух человек с глиняными кружками в руках. Грязные, нечёсаные волосы, сосульками свисающие на их замурзанные физиономии, не давали рассмотреть их более подробно. Впрочем, я и не собирался их рассматривать. Наши взгляды на миг встретились — и разошлись. Французы уткнулись в свои кружки, а я огляделся. На огне очага, выложенного из камня, стоял котёл, а вот ни ветчины, ни колбас, обычно висевших над стойкой хозяина, как и связок лука и чеснока вместе с пучками пахучих трав, здесь не наблюдалось. Впрочем, это тоже можно было списать на разорение местных земель и на войну.

    Затем мой взгляд переместился на хозяина постоялого двора. Полная, мясистая физиономия с красным носом, отвислыми щеками, как у бульдога, и узкими глазами-щёлочками вызвала у меня чувство брезгливости и настороженности. Хозяин, видимо, понял, что не произвёл на меня хорошего впечатления, и тут же скорчил на своём лице подобие улыбки.

    — Мишель Легран, к вашим услугам, господа! — голос его был гулким и низким, словно шёл откуда-то из нутра. — Вино, сидр! Мясная похлёбка! Есть немного копчёного мяса и колбасы! К сожалению, выбор не велик. Разруха и голод не обошли моё скромное заведение. Если останетесь ночевать, прикажу слуге приготовить вам комнаты.

    — В таком случае, готовь комнаты сразу! Я устал и хочу отдохнуть. Туда же принесёшь вино и мясо.

    — И живее, толстобрюхий! — прикрикнул на него Джеффри. — Мой хозяин не тот человек, которого можно заставлять ждать!

    Я решил, что тут и без меня обойдутся. Повернулся, чтобы идти в свою комнату, и увидел, как проводник быстро взглянул на хозяина постоялого двора, словно подавая какой-то сигнал. Хотя мне могло и показаться… Я желал только одного: вытянуться на кровати и лежать, лежать…

    Дверь в комнату предупредительно открыл мне всё тот же унылый слуга. Там стояли три кровати с соломенными тюфяками. Выбрав крайнюю, завалился на неё. Лёжа в блаженной истоме, вполуха слышал голоса из-за двери. Я уже дремал, как вдруг голоса зазвучали громко и резко. Судя по всему, Хью зацепил французов, сидевших в зале. В перебранку тут же вплёлся голос хозяина, пытавшегося успокоить разозлившегося арбалетчика. Вскоре всё стихло. Как я понял, хозяин унял гнев Хью кружкой доброго вина.

    И тут у меня внутри закопошился червячок. Что-то было не так. Это довольно невнятное ощущение никак не желало уходить.

    Вскоре дверь открылась, и на пороге показался слуга с деревянным подносом в руках. На нём лежали ломти хлеба и мяса, круг колбасы. За его спиной стоял Джеффри с кувшином вина и кружками. Слуга опустил поднос на табурет возле моей кровати и осторожно, ступая чуть ли не на цыпочках, выскользнул из комнаты. Джеффри поставил на поднос вино и кружки и, вернувшись к двери, задвинул засов. Потом сел на соседнюю кровать и, сказав, что китайцев, Хью и проводника поселили рядом, принялся наливать вино. Я всё пытался понять, что меня так задело, пока ворочающийся в моей душе червячок не превратился в подобие назойливой мухи.

    — Тебя только за смертью посылать, Джеффри! — раздражённо сказал я. — Чего ты столько времени копался?!

    Телохранитель бросил на меня виноватый взгляд и стал оправдываться:

    — Так это всё наш полоумный арбалетчик! Ему, видите ли, те французы не понравились. Ну, пьют парни, так пусть пьют. Ведь не мешают же…

    — Стоп! Точно. Они.

    Джеффри только собрался вручить мне кружку с вином, но тут замер и удивлённо посмотрел на меня.

    Я, наконец, понял, что меня насторожило. Обычно посетители-французы, когда мы входили в таверну, старались как можно быстрее исчезнуть, чтобы не нарваться на неприятности. Но не эти.

    Странные люди. Глухое место. Постоялый двор среди выжженной и разорённой земли.

    Свои подозрения я тут же вполголоса изложил Джеффри. Тот подумал и сказал:

    — Да. Несколько странно. Но что они могут против…

    Я прервал его жестом и ткнул пальцем в кружку с вином, которую он продолжал держать в руке:

    — Отрава. Или сонное зелье.

    — Дьявол!

    — Тихо.

    — Понял. Как я не подумал? Да им всем перерезать глотки!

    — Я сказал: тихо. Ты пил вино?

    — С хозяином. Из одного кувшина. Но не вино, а сидр.

    — Он точно тоже пил?

    — Ну да.

    Показалось… или у меня уже крыша едет? Но не резать же людей только потому… Хм. До темноты немного осталось. А там видно будет.

    — Неплохое вино! — сказал я громко. — Тебе как, Джеффри?!

    Несколько секунд он недоумённо смотрел на меня, пока не сообразил:

    — Да, мой господин! Будете ещё?

    — Наливай! Чтобы спалось лучше!

    …Когда я уже пришёл к мысли, что у меня начала развиваться шизофрения, дверной засов зашуршал, отодвигаемый, похоже, тонким ножом. Дверь приоткрылась. На фоне неяркой полоски света в неё просунулась чья-то голова. Разбойник постоял, вслушиваясь в наш храп, затем осторожно открыл дверь шире и снова замер в ожидании. Выждав немного, он уже уверенно перешагнул через порог и отошёл в сторону, освобождая проход второму убийце. Если у первого я в руках ничего не увидел, то у второго была окованная железом дубина с шипами, тускло отразившая свет факела за спиной убийцы. Этот факел держал в руке хозяин постоялого двора — его туша выросла на пороге. Такого освещения вполне хватало, чтобы превратить всех троих убийц в превосходные мишени. Чуть приподняв арбалет, лежавший до этого у меня на груди, я спустил курок. Стрела, ударив в первого головореза, отбросила его на стену. Не успел он захрипеть, как стрела телохранителя пробила горло второму убийце с дубинкой. Хозяин гостиницы остолбенел. Только когда Джеффри вскочил с кровати с мечом в руке, Легран тяжело развернулся, собираясь бежать, но успел сделать только несколько шагов, когда клинок на треть вонзился ему в поясницу. Он зарычал и упал, факел покатился по полу. Я вылетел вслед за Джеффри, поднял факел и бросился к соседней комнате. Только я успел остановиться у открытой двери, как из темноты, лежащей за порогом, на меня прыгнул слуга Леграна с ножом в руке. И напоролся грудью на мой клинок. У него ещё хватило сил, чтобы замахнуться, но тут взгляд его остановился, и рука с ножом опустилась. Я сбросил разом обмякшее тело с меча и закричал в темноту комнаты:

    — Выходи, Гуго! Дважды повторять не буду!

    — Добрый господин, пощадите! В монастырь уйду! Клянусь Девой Марией!

    — Я сказал: выходи! — зло рявкнул я.

    Послышались осторожные шаги. Затем из темноты вылетел и упал мне под ноги большой нож. Я бросил на него взгляд: не обагрён ли тот кровью? Клинок был чист. С сердца прямо камень упал. Уф! На какое-то мгновение я почувствовал себя почти счастливым. Затем в проёме показалась фигура проводника. Его тело сотрясала крупная дрожь, а в глазах стоял неприкрытый страх. Я был готов его убить сразу же, но как только увидел его в виде трясущегося студня, ярость схлынула, оставив после себя отвращение и брезгливость.

    — На пол, падаль! Мордой в пол! Ноги расставь! Шире! Руки за голову! Дёрнешься — убью!

    Я даже не осознавал, что копировал команды полицейских из стандартного боевика. Повернулся к Джеффри. Там, судя по стонам, шла беседа на столь любимую моим телохранителем тему. Я уже хотел его окликнуть, но тот сам встал с колен со словами:

    — Ну, смотри, тварь, если обманул про тайник…

    Я перебил его:

    — Это потом! Пригляди за этим уродом, а я посмотрю, как там наши.

    Оказалось, что братья спят крепким сном, так же как и Хью. Я вышел из комнаты.

    — Всё хорошо, господин?

    — Их опоили сонным зельем. Вот же змеиное гнездо!

    — Тут хозяин поделился со мной секретом. Пока он не умер, надо проверить, не обманул ли он меня. Я могу посмотреть…

    — Да иди уж, добытчик!

    Телохранитель расплылся в улыбке, а уже в следующую секунду бежал к стойке. Я посмотрел на лежащего на грязном полу проводника, который пытался сдержать дрожь.

    Трусливая падаль!

    Врезал ему сапогом по рёбрам. Он взвыл и попытался свернуться клубком, но я заорал:

    — Лежать, сволочь! Ещё раз дёрнешься — убью!

    Вернулся Джеффри:

    — Вроде правильно хозяин место указал.

    — А Легран стонать перестал…

    — Сдох, собака, наверно. Что с предателем будем делать?

    — Пока ничего. Утром… когда китайцы проснутся, приколотите его язык к входной двери!

    — Отдельно от хозяина?

    — Нет! Вместе с ним! А пока свяжи его! И спать!

    — Я позже, господин. Уж очень хочется посмотреть, что наш любезный хозяин Мишель Легран напихал в свой тайничок!

    — Хорошо, разбирайся с этим. Я пошёл спать.

    — Господин! Вы смотреть будете на предателя или… после… вас разбудить?

    — Без меня не начинать!

    Я сказал эту фразу без напряжения или сомнения. Этот человек сознательно обрёк нас на смерть и должен за это ответить.

    Лёг на кровать, но возбуждение после схватки не дало сразу заснуть. Я думал, что только что убил двух человек и обрёк на муки ещё одного. Я изменился, да и как можно остаться прежним, когда вокруг люди, не задумываясь и не терзаясь сомнениями, режут друг другу глотки. При этом они нередко бывают счастливы, вытирая свой клинок об одежду убитого ими человека. Некоторое время я ещё пытался определить критерии, которых нужно держаться, чтобы не превратиться в чудовище, но в конце концов заснул.

    Джеффри разбудил меня на рассвете. Я поднялся с кровати, умылся, но завтракать не стал. Когда телохранитель попытался мне рассказать, что нашёл в тайнике Леграна, раздражённо отмахнулся от него, как от мухи.

    Казнь человека, которую я вчера задумал, сейчас уже не выглядела правым делом.

    Всё! Хватит об этом! Приговорил так приговорил! Тот, кто хотел отправить нас на тот свет, должен быть наказан!

    Я вышел во двор. Судя по глазам братьев и Хью, они уже знали от Джеффри, что произошло, и я не увидел в них осуждения. Наоборот!

    Лю, подойдя, коротко поклонился и сказал:

    — Наш милостивый господин! Мы благодарны вам от всей души! Наши жизни…

    — Не надо, Лю. Хочу думать, что в подобном случае вы сделали бы то же самое для меня. Джеффри! Давай закончим с этим и поедем!

    Связанный проводник стоял на коленях между Хью и Чжаном. Услышав мои последние слова, Гуго словно проснулся и резко поднял голову. Его лицо было перекошено от страха.

    — Милостивый и добрый господин! Простите меня, молю! Я не знал, что делал! Это всё Легран! Этот подлый и низкий человек…

    — Начали! — рявкнул я, перекрывая голос проводника.

    Тот забился в руках Хью, пытаясь вырваться, и так истошно вопил, что сорвал голос и стал хрипеть. На помощь арбалетчику пришли Ляо и Чжан. Но даже им втроём пришлось поднапрячься, чтобы подтащить предателя к двери гостиницы. Там его ждал Джеффри.

    — Жить! А-а-а! Я хочу жить! Молю! А-а-а-а! Жить!

    Чжан склонился над ним и молниеносно ткнул пальцем в разные точки тела француза. Тот перестал извиваться, замерев в нелепой позе. Джеффри, не теряя времени, кинжалом разжал ему зубы и ухватил язык щипцами, которые нашёл в хозяйстве Леграна. Затем предателя поставили на ноги и прижали язык к дверной доске. Джеффри вопросительно посмотрел на меня. Я вздохнул и произнёс:

    — Гуго, твой лживый язык завёл нас в западню, и поэтому он должен быть наказан. Ты же, наш добрый проводник Гуго Марешаль, останешься жив. Оцени моё благородство!

    Эти фразы я придумал заранее. Ещё вчера они казались мне отличной речью-приговором, но теперь я не был в этом уверен. Не успел сказать последнее слово, как язык проводника был пронзён большим гвоздём с восьмиугольной шляпкой, который Джеффри пятью ударами молотка вбил в дверь. Некоторое время китайцы поддерживали Марешаля, а потом я дал команду развязать ему руки и отойти. Он тут же заскрёб ногтями по доскам двери в поисках того, за что можно ухватиться.

    Я отвернулся, подошёл к лошади и вскочил в седло.

    — Вперёд!


    Мы ехали целый день и только к вечеру добрались до постоялого двора под названием «Серебряный кубок». Здесь у коновязи стояли восемь лошадей. Тут же на пороге появился хозяин. Вслед за ним вышел рыцарь. Золотая цепь в сочетании с золотыми шпорами, мечом и кинжалом на поясе выдавали его происхождение. Впрочем, хватало и мошенников, старавшихся сойти за дворянина. Когда подобных типов изобличали, то постепенно начинали шинковать, а отрезанные куски скармливали псам. Причём весьма старались, чтобы обманщик как можно дольше наблюдал за процессом поедания его плоти собаками. Но этот человек был явно голубых кровей. Ему тоже было интересно: кто это приехал?

    Мне не хотелось ни вызова на поединок, ни массовой драки. И дело было не в страхе — я не желал терять людей просто из-за чьего-то гонора.

    Но всё обошлось. Рыцари оказались из ордена госпитальеров. Они ехали на родину из Литвы, где служили вместе с тевтонскими рыцарями под началом магистра Мариенбергской обители. Их было двое, остальные оказались простыми солдатами. Шевалье Гастон д’Арманэль и Анри де Коркоран. Они кое-что поведали о себе. Когда их рассказ коснулся Руси, у меня отчего-то заколотилось сердце. Похоже, я даже разволновался, а затем засыпал их вопросами о тамошней жизни. Затем, как и положено, разговор перешёл на дам, а ещё после пары стаканов вина — на поэзию. Выпили уже достаточно, и только этим можно объяснить то, что я попросил Анри де Коркорана спеть — когда узнал, что тот музицирует и сам сочиняет песни. Француз взял что-то типа лютни и начал играть и петь. Сначала известные баллады, а затем песни собственного сочинения. Я никогда не сочинял песен, но умел брать аккорды на гитаре. Когда мне предложили что-нибудь спеть, я исполнил песню Владимира Высоцкого «Про любовь в Средние века».

    Сто сарацинов я убил во славу ей, Прекрасной даме посвятил я сто смертей, Но наш король, лукавый сир, Затеял рыцарский турнир…

    Даже будучи здорово пьяным, я понимал, как странно звучит песня человека, который родится только через пять с половиной столетий. Необычной песню признали и рыцари, так же, как и мою манеру исполнения, и попросили спеть что-нибудь ещё.

    …Ненависть в нас затаённо бурлит, Ненависть потом сквозь кожу сочится, Головы наши палит! Погляди, что за рыжие пятна в реке, Зло решило порядок в стране навести. Рукояти мечей холодеют в руке, И отчаяние бьётся как птица в силке, И заходится сердце от ненависти! Ненависть юным уродует лица! Ненависть просится из берегов! Ненависть жаждет и хочет напиться Чёрною кровью врагов…

    «Баллада о ненависти» у госпитальеров прошла на ура. Мне пришлось исполнить её раз пять, пока доблестные рыцари не запомнили слова, а затем мы уже ревели песню Высоцкого в три глотки:

    …Но благородная ненависть наша Рядом с любовью живёт! Ненависть! Ненависть! Ненависть!

    Эпилог

    История противоборства двух сил началась, когда в ночь на 13 октября 1307 года великий магистр Жак де Моле и высшие сановники ордена тамплиеров по приказу короля Франции были арестованы. Был наложен арест и на всё имущество и владения ордена. Тамплиеров обвинили в ереси, в том числе в осквернении креста — главного христианского символа, гомосексуализме и поклонении дьяволу. Многих из них инквизиция пытала до тех пор, пока они не признались в своих грехах. Потом их казнили. В 1314 году оставшиеся в живых лидеры ордена, в том числе последний великий магистр Жак де Моле, были сожжены на столбах перед собором Парижской Богоматери на острове Сите, расположенном на реке Сена. Казалось, что со смертью последнего великого магистра завершилась бурная двухсотлетняя история ордена рыцарей-тамплиеров, но это было не так.

    Задолго до этих событий среди тамплиеров образовалась группа людей, по-иному смотревших на цели, которые ставил перед собой орден. Они считали, что церковь прогнила до основания, так же как и королевская власть. И не только во Франции, а во всей Европе. Именно эти люди, отринув стандартные воззрения на систему того времени, заложили в своих последователей иной взгляд на веру, государство и королевскую власть. Именно они поставили цель: создание из множества стран Европы единого государства — Царства Божьего на земле. Так было организовано тайное общество Хранителей истинной веры. Они шли к своей цели медленно и упорно, осторожно подбирая нужных людей и добиваясь для них ключевых постов в ордене. Используя могущество ордена, Хранители собирались стать доверенными лицами правителей Европы, а через них влиять на умы их подданных. Хотя Хранители первыми узнали от своих осведомителей в придворных кругах, что задумал французский король, но даже они, здравомыслящие и практичные люди, не рассчитывали, что дело обернётся так страшно. Общество, как и высшее руководство ордена, питало надежды на помощь папы и ряда влиятельных лиц Европы, которые должны были стать на защиту тамплиеров. Ведь тамплиеры столетиями боролись за веру Христову, а также оказали немало услуг королям, принцам, герцогам разных стран. Они рассчитывали на обвинения в алчности или в нарушении монашеских законов. Даже были готовы к тому, что орден распустят, но то, что произошло…

    Правда, даже не зная масштабов грядущих бедствий, Высший Совет Хранителей предпринял меры предосторожности. Незадолго до начала арестов доверенные люди отсортировали, а затем сожгли большую часть документов главного архива ордена. Ещё раньше были подчищены архивы командорств. Но главной заслугой общества стало то, что основные сокровища ордена вместе с тайным архивом были вывезены из Парижа и спрятаны в надёжном месте. Этот архив был главным сокровищем ордена. Он хранил такие тайны, касающиеся самых богатых и могущественных людей Европы, что, раскрыв их, Хранители могли стократно увеличить своё богатство и влияние. В своё время тамплиеры, ссужая деньгами ту или иную особу, интересовались, куда пойдут деньги, хотя бы для того, чтобы знать, насколько надёжно вложение. Так орден постепенно становился обладателем государственных и семейных тайн самых высокопоставленных особ. Иногда тамплиеры теряли деньги, и им оставались расписки и залоги. В других случаях вместо денег они получали дарственные на земли и замки. Многие люди, узнав о падении ордена, хотели бы добраться до этих бумаг. Одни из них сумели бы сказочно разбогатеть, продав подобные документы, другие — получить мощные рычаги управления, шантажируя влиятельных людей, а третьи желали бы уничтожить эти бумаги, скрыв тем самым свои мрачные и кровавые тайны.

    В своё время общество Хранителей сделало всё, чтобы спасти организацию от разгрома, но даже оно не догадывалось, какие катастрофические масштабы он примет и скольких людей заденет. Только поэтому в руках королевских следователей оказались полтора десятка человек, прямо или косвенно относящихся к тайному обществу. Кто из них заговорил, неизвестно, но именно он или они дали след, по которому пустились инквизиторы-следователи великого инквизитора Франции Гийома Парижского, который одновременно являлся королевским духовником. Жестокий и хладнокровный человек, он не только разрешил, но и всячески поощрял применение пыток в отношении пленников-тамплиеров. Документы того времени свидетельствуют это. 27 ноября 1309 года один из командоров, Понсард де Гизи, первым из допрашиваемых тамплиеров указал на «Гийома Роберта, монаха, который применяет пытки»; это был не кто иной, как Гийом Парижский. То же было в протоколе допроса рыцаря Ангеррана де Мильи. Когда рыцарь отказался отвечать на вопросы, по приказу Гийома Эмбера, великого инквизитора Франции, палачи раздробили ему ноги, раздавили пальцы на руках, жгли тело раскалённым железом, вздёрнули на дыбе…

    Получив нужные признания, Гийом Парижский оказался тем человеком, кто сумел связать пропавшие сокровища тамплиеров с обрывочными сведениями о каком-то непонятном тайном обществе. Он прекрасно понимал сдвоенную мощь богатств и той информации, которую хранил архив тамплиеров. Именно поэтому всю свою жизнь он посвятил поиску сокровищ и архива, сплотив вокруг себя преданных людей, которые и после его смерти продолжили поиски. Так и шло противоборство — одни пытались сохранить то, что поможет возрождению и достижению цели, другие же старались это добыть, чтобы возвеличить самих себя, получив власть и богатство.

    Хранители сначала пытались скрыться, раствориться среди других орденов, но их преследователи словно собаки-ищейки шли по их следу и дважды настолько близко подбирались к цели, что Высший Совет Хранителей решил изменить тактику. Он поручил части своих людей преградить путь врагу. Отринув всепрощение и милосердие, эти люди стали тайными бойцами невидимой войны. Так завязалась скрытая борьба, страшная в своей непримиримой жестокости и рассчитанная на полное истребление противника, где разрешалось всё, что можно найти в самых чёрных глубинах человеческого сознания: предательство, убийства, шантаж, пытки…

    Примечания

    1

    Чеснок (рогульки железные, помётные или подмётные каракули, триболы, триволы) — военное заграждение. Состояло из нескольких соединённых звездообразно острых стальных штырей, направленных в разные стороны. Если его бросить на землю, то один шип будет направлен вверх, а остальные составят опору. В основном концы штырей соответствовали вершинам правильного тетраэдра. Заграждение из множества разбросанного чеснока было эффективно против конницы, применялось также против пехоты, слонов и верблюдов. Длина каждого стержня около 5 см, толщина 0,8–1 см. Стержни могли оканчиваться зазубринами, как рыболовные крючки. (Примечание автора.)


    (обратно)

    Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1 Новый образ
  • Глава 2 Замок и его обитатели
  • Глава 3 Начало пути
  • Глава 4 Наёмный убийца
  • Глава 5 Дорожные приключения
  • Глава 6 Аббатство
  • Глава 7 Циркачи
  • Глава 8 Турнир
  • Глава 9 Месть
  • Глава 10 Экскурс в историю Китая
  • Глава 11 Разбойники
  • Глава 12 Снова в дороге
  • Глава 13 Первый бой
  • Глава 14 Штурм города
  • Глава 15 Награда за предательство
  • Эпилог

  • создание сайтов