Оглавление

  • Первая экспедиция отправляется в путь
  • Гудок первый
  • Гудок второй
  • Гудок третий
  • Гудок четвертый
  • Гудок пятый
  • Гудок шестой
  • Гудок седьмой
  • Гудок восьмой
  • Гудок девятый
  • Гудок десятый
  • Гудок одиннадцатый
  • Гудок двенадцатый
  • Гудок тринадцатый
  • Гудок четырнадцатый
  • Гудок пятнадцатый
  • Гудок шестнадцатый

    Д.В.Ж.Д. 2035 (fb2)


    Степан Мазур
    Д.В.Ж.Д. 2035

    Первая экспедиция отправляется в путь

    От авторов

    Изначально роман задумывался как продолжение популярной серии Метро 2033. Но издательство Эксмо купило АСТ, и проект затих. В то же время не собирался гаснуть сам роман, став полностью самостоятельным межавторским проектом, написанным по заранее обговоренному плану в Хабаровске и Владивостоке.

    Хотелось бы сказать, что оба автора писали роман, сидя у камина и делясь мыслями тет-а-тет, покуривая сигары и попивая коньяк, но нет. Все вопросы обсуждались в переписке, которая вероятно по объему занимает такой же роман. А само исполнение пропитало писательские организмы, пожалуй, лишь сотнями литров кофе. Да и встреча была лишь одна. В то же время оба автора не раз ездили по маршруту Владивосток-Хабаровск и каждому, глядя в окно, не раз приходила идея как-то приспособить суровую действительность под фантастический мир. Сделать это, глядя на забытые богом деревеньки и покореженные полустаночки не составило труда. По сути, фасад постапокалиптического мира был уже готов. А доломать в уме новые, красивые железнодорожные вокзалы не составило труда. И вот роман перед вами. Издастся он или нет уже не так важно. Год написания — 2010. Годы редактирования — 2011–2012. Годы прозябания — 2013–2014. Приятного прочтения.


    С уважением, С. Мазур и И. Тё.

    Гудок первый

    — Владивосток навсегда -

    …Наш паровоз, вперёд лети.

    В Анклаве остановка.

    Другого нет у нас пути -

    В руках у нас винтовка…

    Шёпот тех, кто был не согласен с приговором рока, раздавался, после судного дня, только из подземелий. С каждым годом всё тише. С шумным топотом шахтерских ботинок, со скрипом тележек, доверху груженных скальной породой, с перекличкой дозоров, с криками новорожденных, что появлялись, не смотря ни на что, под светом лучины, отделенные сотнями метров от зараженной поверхности земли.

    После Армагеддона миновало много лет. Никто из нас, укрывшихся в бетонных туннелях анклава «Владивосток», не знал, что твориться на проклятой Богом и покинутой Дьяволом планете. Долгие годы мы знали только друг друга. Мы видели — только нас. Мы слышали — только нас. Тех, с кем делили ночлег под сводами крепостных казематов. Тех, с кем делили галеты с военно-морских складов. Мы не соглашались со смертью. Словно кость в горле убитой природы, мы жили, хотя должны были умереть…

    Меня, как одного из немногих, кто повидал довоенное время взрослым, поставили во главе той удивительной группы, что должна была реанимировать подвижной состав новой ДВЖД. Во многих отношениях эта группа могла считаться самой странной производственной единицей со времен Падения Человечества.

    Я прожил довольно долгую жизнь. Она была наполнена удивительными событиями, путешествиями и приключениями, если, конечно, приключениями можно назвать цепь явлений, что привели к гибели человеческой расы. Катастрофа, потрясшая наш мир до основания и, как многие полагают, положившая конец людскому роду, разворачивалась если не на моих глазах, то, во всяком случае, при моей памяти. А также, разумеется, при моем деятельном участии.

    О нет, я вовсе не был зачинщиком нелепой бойни, которая привела к обмену ядерными ударами между великими державами. Но я был пешкой и видел события изнутри. Бегства из городов, ядерные удары, обрушившиеся на соседний Китай, первые потоки бешеной радиации, изуродовавшие тайгу, киты, что выбрасывались на берега Сахалина, редкие тропические рыбы в холодных ручьях Камчатки, первые отключения электричества и первая карточная система, рухнувшая с первым же неурожаем, первый ужасный голод, первые смерти, первые кровавые убийства, первые бунты, первые людоеды, первый кровавый террор, первое падение власти, первые мародеры и первые кислотные дожди. И, конечно, первые подземелья — все это отпечаталось в моей памяти раскаленным оттиском, и не будет изгнано из головы никогда. И все же самым удивительным фактом этой насыщенной биографии стало то, что важнейшее дело жизни свалилось на мои седины на самом закате лет.

    Немногие мужчины в Анклаве могли дотянуть до тридцати пяти, — смертность среди населения оставалась кошмарно высокой. Мне же, на момент, о котором пойдет рассказ, стукнуло ровно пятьдесят четыре…

    Рабочие моей чудо-группы величали меня не иначе как «Василь Саныч», реже просто — Громов, и это, безусловно, устраивало всех участников нашего невероятного предприятия. Следует отметить, что, не смотря на бурные годы, которые мне пришлось провести после Армагеддона, большую часть своей долгой жизни, я провел, как это ни странно, на государственной службе. Причем не среди морских офицеров или, не дай бог, сухопутных штафирок, но на службе более специфической, а потому, безусловно, невероятно более важной — до гибели мира я служил на линии. В отделении Д.В.Ж.Д.

    * * *

    Мы трудились над ним дни и ночи. Создавали наш поезд надежды. Жителям подземелий он казался лучом света в окружающем царстве вечных, свинцовых сумерек. Наш титан, наш красавец, наша мечта.

    Две полнокровные бригады лучших техников, работающих в три смены, фактически не вылезая из цеха, ваяли надежду на спасение человеческой расы в свирепом мире радиации и бетонных небес. Чертовски опасном мире, где сама жизнь, казалось, прокляла всё живое и обрекла на долгую, мучительную и неотвратимую смерть.

    Наш состав-красавец возрождался из стали, чугуна, листового железа, алюминиевых сваек, сварки и гениальных проектов лучших конструкторов анклава. Пока я раздумывал, собирал карты местности, выуживал информацию из рейдеров, заходивших далеко на север, в цеху ни на минуту не прекращалась бешеная работа. Бронепоезд, единственный в своём роде, постепенно обретал законченные формы, из гадкого утёнка превращаясь в прекрасного стального лебедя.

    Работа велась в одном из заброшенных ТЧ[1], глубоко под землей, в туннеле, вырытом еще в советское время под сопками. Изначально ветка соединяла подземные заводы, потом расползлась под городом за их пределы. После Армагеддона мы лишь углубляли то, что нам досталось в наследство. Рыли ручным средствами — кирками и лопатами, отвоёвывая себе драгоценные метры площади пространства. Мощным ещё советским системам воздухоотчистки почти без разницы, сколько кубометров пространства снабжать пригодным для жизни воздухом, а нам с наплывом людей так необходимы были новые метры жизни.

    Всё это наследованное и вырытое пространство спасало нас в первые годы, пока пережидали буйство разъярённой стихии на поверхности. Природа мстила нам за вмешательства в её дела, выживать на поверхности в первые годы было невероятно сложно. Показывать нос туда решались лишь рейдеры. Но чем ближе подходил к концу запас провизии, тем больше становилось желающих рискнуть.

    Молодые парни порой просто шли на самоубийство, прекрасно понимая, что количество людей не уменьшиться, а запасы провианта на складах неумолимо уменьшаются.

    Анклав, как изначально только под землей, так впоследствии и на поверхности, был не так широк, как хотелось бы. Десятка два квадратных километра общей площади, включающей в себя железнодорожный вокзал, морской порт, да несколько десятков близлежащих зданий и заводов, достроенных или соединённых между собой.

    На строительство на поверхности пошло всё от досок и тентов, до верёвок и самого откровенного хлама. Всё что угодно, лишь бы защита под землей держала потолок, а над землей сглаживала воздействие агрессивного солнца, что с изменившимися после Катастрофы облаками несло нам больше неприятностей, чем тепла и света. Ограждения хоть немного спасали нас от пронизывающих ветров, снежных бурь и порой даже холодных дождей.

    Были и весьма прочные металлоконструкции, да отлитые из бетона укрепления иначе снесло бы нас как первого поросенка в сказке про трёх поросят. В последние годы прочными бетонными плитами и кирпичным стенами с ограждениями из колючей проволоки был обнесён периметр анклава. Вышки и наблюдательные посты стояли как внутри периметра, так и за его пределами. Помимо безопасной зоны внутри анклава, ещё порядка десяти километров за пределами стен были всё теми же относительно-безопасными территориями для рейдеров.

    Солдаты с вышек прикрывали добытчиков, таскающих с мёртвого города всё мало-мальски пригодное для наших общих нужд. Заходить с каждым разом приходилось всё дальше и дальше. И пусть радиация уже не долбила как в первые годы — восточные ветра с Китая стали тише — и мест для жизни прибавилось, но пришёл новый риск — люди!

    Враги называли себя «свободными». Выжившие каким-то чудом группки, одиночки, небольшие семьи одичалых людей, что по большей степени превратились в бандитов и мародёров, нещадно терзавших наших добытчиков. Каждый выживал, как мог.

    Вся эта братия собралась вместе для выживания и начала тиранить анклав, устроив охоту на рейдеров. Порой нам приходиться выкупать своих людей, обменивая их жизни на продукты. А продукты медленно и верно подходили к концу и рейдерам снова приходилось идти в путь.

    Замкнутый круг, где огромную роль играла удача.

    «Летом», когда температура окружающей среды, несмотря на последствия ядерной зимы, приближается к нулю и начинал идти град или очень холодный дождь, откопать можно было больше. Зимой же работа рейдеров — сущий ад. Только не тот жаркий, подземный, с кипящими котлами и пылающими Гиенами, а скорее нордический, скандинавский — Нихель. Ледяное царство вечного холода. Народам, которые оказались не готовы к ядерной зиме, пришлось несладко.

    В подземельях анклава, конечно, теплее, чем снаружи. В сборочном цеху же,

    во что фактически превратился в прошлом железнодорожный вокзал со всеми уцелевшими рельсовыми путями, и того — жара. Наша местная кузня. Здесь куют металл люди, что сами словно из металла.

    Анклав создавался под началом военных и моряков. В первое время на территорию брали лишь специалистов: технарей, медиков, строителей, военспецов разно пошиба. Затем под крыло военных перешли профессиональные выживальщики, опытные добытчики, крепкие разнорабочие, и просто люди, которые за паёк и ощущения крыши над головой были готовы на многое. Простое ощущение безопасности значило для уставших людей нового мира больше, чем кто-то мог предполагать до Войны.

    Когда же желающих вступить в единственную в городе дисциплинированную организацию стало много, как и желающих урвать свой кусок от этой организации, мы и принялись возводить периметр. С тех пор он лишь неоднократно отодвигался, расширяя границу.

    Ещё около года ушло на то, чтобы принять в свои ряды оставшихся нормальных людей и отогнать от анклава тех, чей девиз был — «да здравствует, анархия!», и мы стали крупнейшей силой в городе.

    Большое количество людей на прокорме обернулось тем, что анклав стал остро нуждаться в провизии. И мы принялись предпринимать дальние рейды, сжигая на вездеходах бесценное топливо. Находить удавалось не много, но мы не отчаивались. Стоило опустить руки и только позволить себе быть слабым — всё, финиш.

    В конце концов, наша надежда нашла нас сама — на связь вышел другой крупный город на Дальнем Востоке. В прошлом седьмая столица России — Хабаровск. Ныне… кто знает?

    Хабаровский анклав не присылал официального представителя, но передал со сталкером сообщение, что готов принять крупную партию оружия в обмен на провизию. И мы возликовали! Вот оно — решение проблем!

    Естественно все силы нашего анклава были брошены на воплощение идеи, как добраться до «партнёра». И не просто добраться, клянча и моля о спасении, но с ценным грузом. Для равнозначного обмена. Этот мир не для слабых и жалких людей. Щадить никто не будет. Сделай сам, возьми сам, докажи, что ты чего-то стоишь. И без вариантов…

    Старая рухлядь, которой фактически являлся древний локомотив, покоившийся в НГЧ с начала минувшего, двадцатого века, постепенно сбрасывал с себя ржавчину и менял полусгнившее стальное нутро. Не имея в конце состава «двойника», который в случае чего мог заменить вышедший из строя ведущий локомотив, ставка экспедиции делалась на единственную тяговую машину. Поэтому, каждая ее деталь проверялась с невероятной тщательностью, ведь от качества сборки зависела, без малого, жизнь Анклава.

    До Катастрофы по линии Владивосток-Хабаровск ходили в основном новейшие атомовозы[2], а также устаревшие дизель-генераторные локомотивы[3], электровозы и автономные мотор-вагонки[4]. Однако монстр, пробужденный анклавом к жизни для первого рейса после гибели человечества — являлся, как ни странно, именно паровозом.

    Тому имелось почти бесконечное число причин.

    Электрические мотор-вагонные составы и тепловозы мы не могли использовать по понятным мотивам: электропитание на Линии было отключено вот уже десятки лет, а топлива для дизельного генератора в Анклаве осталось ничтожно мало. Собрать же атомный двигатель ручным способом с помощью кувалды и молотка было невозможно даже самым лучшим «Кулибиным». А значит, единственным, что оставалось доступным, — был паровоз. Удивительно, но по сравнению с более прогрессивными моделями тягачей, машина на паровой тяге имела множество преимуществ. В первую очередь — простоту.

    Вследствие относительной примитивности технических узлов и агрегатов, их широкой известности в широком кругу инженеров, воссоздать паросиловую установку совсем несложно. Элементарное машиностроительное и металлургическое оборудование, которого на судоремонтных заводах Владивостока сохранилось более чем достаточно, а также запасы запчастей, сталепроката и разнообразных материалов, законсервированных на складах военных заводов ТОФ[5], позволили менее чем за полгода изготовить паровой котел, сам парогенератор, систему реверса и множество вспомогательных устройств, часть из которых наши инженеры не дублировали по найденным в архивах чертежам, но ваяли по собственному проекту.

    Второй причиной для выбора паровоза в качестве движущей силы будущего бронепоезда была, как ни странно, высокая сила тяги при рывке с места. Известно, что из всех распространённых видов двигателей железнодорожных локомотивов единственно паровая машина способна неограниченно долго развивать максимальную силу тяги. Это значило, что наш паровоз способен быстро тронуться, что в условиях полной неизвестности, в которую отправлялся «поезд надежды» было условием не маловажным.

    Наконец, важнейшей причиной выбора паровоза была, выражаясь техническим языком, его «многотопливность» или — опять же технически — «топливная всеядность». Тепловозу нужна соляра. Атомоходу — урановые стержни. Электричке — поток электронов. И только паровоз способен двигаться на угле и дровах, торфе, мазуте, щепках, опилках, отходах почти всякого производства, макулатуре, зерновой шелухе, бракованном зерне, спирте, отработанном масле и даже сырых деревьях, срубленных в соседнем лесу взводом вооруженных автоматами дровосеков.

    При этом, как радостно заверяли меня механики, при определенных характеристиках парового котла, тяговые возможности парового локомотива существенно не снижались. КПД падало — безусловно, но идти и тянуть вагоны он был способен, даже если закидывать топку шапками и человеческими телами!

    Еще одной отличительной чертой парового локомотива была потрясающая надёжность. Как известно, срок гарантии для «обычного» паровоза ещё в начале двадцатого века устанавливался в сто лет! Ни одна из великолепных машин, разумеется, не прослужила так долго. Однако списывались паровозы не по причине износ, а по причине прогресса, который развивался быстрее, чем выходил из строя паровой агрегат. Основой для нашей работы послужил легендарный Ем-3927. Последний имперский паровоз с почти полуторавековой историей в год Армагеддона дремал на станции Владивосток, на вечной стоянке, в одном из локомотивных депо. Дремал, пока человеческий гений не превратил его в настоящего бронированного монстра.


    Безусловно, паровоз имел и множество недостатков.

    К числу первых следовало отнести крайне низкий КПД, который даже на последних известных паровозах цивилизации составлял не более двадцати процентов, что обуславливалось как раз перечисленными выше «плюсами» парового двигателя, например «всеядностью», возможность потреблять любое топливо означала недостаточную эффективность его сгорания и потерю тепла при передаче от котла к цилиндрам.

    Вторым ужаснейшим недостатком парового двигателя являлась необходимость в больших запасах воды, что, естественно, ограничивало возможность использования локомотива. Задумавшись над этой проблемой, наши инженеры сконструировали несложную систему конденсации отработанного пара, что снизило актуальность проблемы. Однако, устранить ее полностью никакая конденсация не могла — так что помимо запасов угля, мы везли с собой водяную цистерну.

    Наконец, третьей гигантской проблемой парового тягача являлась высокая пожароопасность, обусловленная наличием открытого огня и опасность взрыва котла. А также большое количество дыма, копоти и, соответственно, невыносимо тяжёлые, учитывая длительность путешествия, условия труда локомотивной бригады.

    Кроме замены внутренних силовых агрегатов, наш Бронепоезд получил новую, бронированную шкуру. Эта шкура представляла собой нашитые друг на друга стальные листы толщиной почти пять с половиной миллиметров по основному корпусу и десять миллиметров вокруг парового котла. Днище локомотива также было бронировано клепаными листами в два с половиной миллиметра. Такая «защита» должна была гарантировано предохранять состав и его обитателей от попаданий из ручного оружия. Что же касалось иного — например, нападений людей и нелюдей, тут гарантировать безопасность не мог и сам Господь Бог.

    Тут, собственно, крылся еще один важный момент нашего путешествия, о котором следует рассказать. Наш чудо-локомотив имел четыре цилиндра, тендер-вагон[6], для запасов угля, запасов воды и мог развивать максимальную скорость около ста километров в час и более. При этом в начале двадцать первого века, на линии Владивосток-Хабаровск был выложен «бархатный путь», с бетонными шпалами и стальными рельсами, обработанными антикором. Бархатный путь предназначался для скоростей двести-триста километров в час. Срок жизни такой дороги составлял без малого сорок пять лет. Как показывали исследования прилегающего к Анклаву участка пути, сталь рельс не проржавела. Бетонные шпалы, укрепленные арматурой — не пострадали. Таким образом, десятилетия, прошедшие с момента Армагеддона словно испробовали гарантию на прочность. Однако двигаться по этому пути мы рассчитывали очень медленно. Ибо насыпи, составляющие основу основ железной дороги, поросли травой и деревьями, расшевелившими почву, камень и щебень даже под несокрушимым бархатным полотном. Прокатиться с ветерком не получится.

    Приморье фактически не пострадало от непосредственных боевых действий — здесь не было бомбежек и обстрелов. Жатву из мёртвых собрали только голод и радиация, принесенная ветром со стороны китайских провинций, уничтоженных Соединенными Штатами. Так что механически железная дорога на всем протяжении от Владивостока до Хабаровска не должна была пострадать. Морозы и перепады температуры, сезонное промерзание почвы, дожди и снегопады не угрожали Линии, поскольку фундамент железной дороги откапывался на двухметровую глубину и просыпался скальной породой. Новейшим, химически обработанным рельсам, коррозия также не угрожала. А значит единственным, что могло стать препятствием на пути нашего бронепоезда, оставалась… тайга.

    За прошедшие десятилетия природа могла уничтожить насыпь железнодорожного полотна, превратив его в длинный, поросший зеленью и занесённый землей холм. Сосны и ели могли пройти сквозь бетон и смять рельсы, подобно тому, как ребенок сминает в руках пластилин.

    Все мы надеялись, что большая часть трассы до Хабаровска все же не пострадала слишком сильно. Однако не предусматривать отсутствие полотна на отдельных участках было бы наивно и глупо.

    Скрипя зубами и раз за разом решая множество возникающих технических и организационных проблем, наша команда создала уникального стального монстра, который, клянусь, мог поспорить с любыми тварями преисподней! Мы собрали его из останков падшей цивилизации и скрепили голым энтузиазмом. Но если с металлом и оборудованием для создания бронепоезда особых проблем не возникло — изобилие военных заводов поставляло нам то и другое, — то с техническими специалистами было туго…

    Из старшего поколения владивостокцев, заставших ещё «тот мир», имевших при этом техническое образование, не осталось почти никого — только старики вроде меня. Молодежь же была приучена больше к автомату и отбойному молотку, чем к учебникам, инженерным справочникам и чертежам.

    Плохо обстояло дело и с углем. Плохо — с мазутом и маслом. Плохо — с электроприборами. Пришлось попотеть над мини-плавильней, парораспределительным механизмом и тормозной колодкой. Особые трудности возникли с воздушными насосами и системой клапанов, предохраняющих котел от взрыва.

    И все же в счастливый день и час, состав был готов…

    Глава анклава — злобный, вечно хмурый капраз[7] по фамилии Седых — полгода назад урезал рабочие пайки почти до крайнего предела. Тому были веские основания — запасы провизии подходили к концу во всех бункерах и цехах Анклава. Группы, имеющие отношения к подземному ТЧ, НГЧ и ПЧ-1, то есть к непосредственной подготовке нашей безумной экспедиции, ещё щадили, выделяя чуть больше риса и сухой ламинарии на рабочую единицу.

    Остальные обитатели Анклава жили впроголодь. Но никто не роптал. Люди прекрасно понимали, что запасы пищи на исходе. Наши сталкеры день и ночь шарили по окрестностям, но не могли снабдить провиантом огромное население подземного Владивостока, состоявшего без малого из двух тысяч женщин и мужчин. Так что, без громких слов, наша экспедиция отправлялась в поход за будущим.

    * * *

    От чудо-экспедиции ждали многого. На словах всё выглядело просто — мы должны были дойти до Хабаровска и приехать обратно. Но на деле придется пройти через известные лишь в прошлом края. Сейчас это сплошная «терра инкогнито», неведомая земля, где краткими известными кусочками существуют лишь известные островки, опять же по непроверенным данным кочующих сталкеров.

    Я помню старую книгу, которую видел еще, будучи ребенком у себя дома. Книгу о блокаде Ленинграда, во время предпоследней мировой войны. Там была трасса, очень похожая на нашу. Она называлась «Дорога Жизни» и шла по льду под постоянным огнем противника.

    Между анклавами льда не существовало, и никто не обстреливал наши убогие подземелья, преграждая дорогу друг к другу. Но ситуация выглядела даже хуже по сравнению с ленинградцами. В «ледяное кольцо» нас взял не враг, а сам новый мир. Радиация и мутировавшая природа. Сказывалось отсутствие чистой воды, которую можно было получать только через фильтры подземных заводов. Сказывалось отсутствие пищи, которую можно было добыть лишь на стратегических складах ТОФ. Много лет назад эти запасы казались неисчерпаемыми. Почти километры туннелей, заполненных мороженными коровьими и свиными тушами, стеллажами с консервами, мукой, крупой, солью, сахаром, галетами, джемом, рыбой и даже мороженными овощами закончились. Сокровища, собранные целыми поколениями, ещё с советских времен, были съедены всего одни поколением «спасшихся» жителей подземелий.

    Иногда я думаю, что близость к стратегическим складам флота сыграла с Владивостоком смешную шутку. Смешную и смертельную одновременно. Если в других городах выжили те, кто смог наладить производство продуктов глубоко под землей, то у нас, наследников армии, флота и военных заводов, такой необходимости не было.

    Мы платили сейчас именно за это…

    По обрывочным сведениям, приносимым время от времени полубезумными сталкерами, иногда с промежутками в целые годы, Хабаровск относился как раз к «развитым» в продуктовом отношении анклавам. Гидропоника и подземные парники, освещаемые электричеством, давали им то, чего не имелось у нас — возможность создавать не только технику и штамповать патроны (а у нас осталось для этого прекрасное оборудование — не хватало только металла и селитры, для возобновления производства пороха), но и выращивать пищу.

    Зерно. Овощи. Грибы. Животных на мясо. Птицу, яйца. Свежую зелень. Сокровища, которым не подобрать цены.

    Всего на русском Дальнем востоке сохранилось несколько десятков анклавов. Нам были известны, по крайней мере, «Хабаровский», «Бикинский», «Сахалинский», а также анклав «Большой Камень», находящийся ближе всего к нам, но испытывающий те же проблемы, что и мы — недостаток провизии, а значит, поставленный на грань существования.

    Возможно, существовали и иные, но сведений о них за десятилетия после Катастрофы до нас не дошли, очевидно, в силу большой удаленности.

    По сравнению с соседями, дела в России после Армагеддона обстояли относительно неплохо — если гибель 99,9 % населения можно в принципе назвать «неплохим» результатом. В соседнем Китае, густонаселенном, промышленном, а потому более всего пострадавшем от удара противника, не выжил, по имевшимся сведениям, вообще никто. И, что страшно, — никто не выживет в будущем.

    Южнее и западнее приморской границы, там, где совсем недавно стояли многомиллионные города, теперь простиралась ядерная пустыня. Баллистические ракеты ложились в Манчжурии и Даурии так близко, что каверны, образовавшиеся от ударов, практически сливались одна с другой. Это объяснялось, безусловно, большим количеством городов и заводов, которые нужно было уничтожить. Китай, вероятно, отвечал своему противнику адекватным образом.

    Мне не довелось видеть, во что превратились Америка и Канада, после ударов китайских водородных бомб, но во что превратились Япония и Корея — две «местные» союзницы США — мы знали доподлинно.

    Вокруг Приморья со всех сторон простиралась Великая пустошь, однообразие которой нарушали лишь чудовищные воронки. С запада она переваливала через старую таёжную границу, с востока и юга — отделялась от наших берегов отравленной морской акваторией. Земля, но почти с лунным ландшафтом — разве что с кратерами значительно большего размера, с ветром, гоняющим пыль, да радиацией, убивающей всё живое.

    Только на севере, где лежали остатки российских земель, слишком малонаселенных и слабых, а потому, очевидно, не представлявших интереса для ударов союзников, сохранилась жизнь.

    Так выстояли Дальневосточные Анклавы. Мы пытались связаться с каждым из них. Но радиус действия приборов связи ограничивал эти судорожные попытки. Сеть приемо-передающих радиорелейных станций, работавших на деци- и сантиметровых волнах погибла с наступлением Армагеддона. Их никто не обслуживал — и использоваться они не могли. Действие же компактных радиопередатчиков, имевшихся в нашем распоряжении, не превышало сорока-пятидесяти километров, даже с помощью высотных антенн, установленных в окрестностях Анклава на самых высоких сопках. С помощью радио — до Хабаровска было не дотянуться.

    В пределах же этих сорока-пятидесяти километров мы оставались единственным выжившим очагом человечества. Единственным — среди вымершей, выжженной, отравленной излучением земли. И все же, слухи до нас доползали. Раз или дважды в год, одинокие таёжные сталкеры, сами обычно на грани полного истощения, прибывали к нам для обмена. Они приносили муку и зерно, обычно везомые на волокушах, а также бесценный товар — информацию об окружающем мире.

    Хабаровск, твердили они в последний раз, еще жив и ищет партнёров для обмена.

    Затем меняла отдавали нам свой товар и набивали сумки патронами. И возвращались обратно — в радиационный ад, на тысячу километров пути.

    Такова была доставшаяся нам «импортная» торговля — две или три волокуши в год. Разумеется, этого было недостаточно.

    Гудок второй

    — Бронепоезд особого назначения -

    …С ветром мы поспорим,

    С песней мы друзья,

    Мы паровозы водим

    В страшные края!..

    Провожая купцов-сталкеров взглядом, мы часто думали о разделяющем нас расстоянии. Всего одна тысяча километров! Меньше суток дороги — для грузового автомобиля, день для — легкового. Одна ночь — для рейсового поезда по железной дороге, шесть-семь часов для скоростного экспресса. Месяц или чуть меньше для спортсмена-бегуна по шоссе, ставящего личный рекорд или пробующего себя на прочность.

    Но так было в том, старом мире. Реалии нового были таковы: минимум два месяца пути для пешего путешественника с волокушей в условиях зимы, фактического отсутствия дорог, обилии зверей, бандитов и при самых неблагоприятных условиях.

    Мрачная картинка.

    Именно тогда родилась идея пройти этот путь не пешком, а на транспорте. Пройти — и вернуться с товаром, который мог бы спасти нас всех.

    Автомобильный транспорт тут не годился — когда к задумке рейда на Хабаровск стали относиться всерьез, у нас не оставалось машин на ходу. А ведь требовался целый караван! Автобан, запланированный между нашими городами к началу Армагеддона, так и не достроили, а существовавшие на тот момент еще советская «федеральная трасса» вряд ли могла выдержать десятилетия без эксплуатации и ремонта. Дожди со снегом, град, бураны, бурная смена сезонов — всё это, наверняка, привело её в негодность значительно сильнее, чем «элитное» железнодорожное полотно. Дороги в России всегда были дрянного качества и таяли как сахарные на радость дорожным службам и негодованию автомобилистов. В отличие от асфальтированной трассы железная дорога должна была точно выстоять, как минимум сорок пять лет. А если не проросла деревьями, и то все сто. Согласно путевым циркулярам, технические условия для прокладки железной дороги и автобана отличались невероятно — железную дорогу всегда строили исключительно на века!

    Кроме того, для запуска «каравана» по железнодорожному пути, нам требовался единственный локомотив — с довольно примитивной с технической точки зрения паровой установкой. А для отправки «каравана автомобилей» — как минимум десяток автомашин с рабочими двигателями внутреннего сгорания, воссоздать которые с нашим оборудованием было теоретически возможно — но невозможно в большом количестве. А значит локомотив с подвижным составом из лишенных двигателя вагонов, в этом смысле, выглядел предпочтительней

    Каждый житель анклава был готов положить свою жизнь, чтобы наладить эту торговлю. Оружия у нас имелось черте сколько. Склады 178-го завода, базы подводных лодок, части ТОФ, здания штабов и военучилищ, «сухопутные» войсковые части, раскиданные во Владивостоке по десятку на каждый район, «Экипаж», «Улисс» и множество прочих частей и учреждений.

    Юридически Россия не участвовала в войне, соблюдала нейтралитет, однако, в последний год перед Армагеддоном, когда все ожидали ядерной перестрелки между Штатами и Китаем, все склады и базы Владивостока оказались забиты оружием и боезапасом под завязку — чтобы остановить возможный поток беженцев с юга и просто, на «всякий пожарный случай». Этот случай и пригодился. Радиация и ядерная зима не делали разница между воюющими и нейтральными странами…

    Как бы ни было, военная база «Владивосток», и главный порт дислокации Российского Дважды Краснознаменного Тихоокеанского флота на момент Катастрофы обладала крупнейшим запасом оружия и боеприпасов на всем огромном Дальнем востоке! Имелись даже вертолёты — Ка-50 и Ка-52, «Чёрная акула» и «Аллигатор», для нового вертолетоносца, спущенного на воду как раз перед началом Войны.

    Возникла вроде простая мысль — идти до Амура воздухом. Однако авиационное топливо в порту было в дефиците, пожалуй, еще большем, чем сама провизия. Но самое главное, на винтокрылой машине не возможно было привезти обратно много продуктов. А значит, для большой торговли вертолеты по определению не годились. Не удивительно, что капраз Седых и мои будущие инженеры остановили свой выбор на железнодорожном составе, ибо самое простое решение, ей богу, являлось для нас самым лучшим.

    С тех пор весь Анклав потерял покой.

    * * *

    Мой бронепоезд (а после назначения командующим это был именно мой бронепоезд, чёрт подери!), я назвал незамысловато — «Варяг». Не слишком звучно и несколько даже фатально, но зато просто и благородно. Идти ко дну мой сухопутный крейсер не мог по определению, но встречать врагов огнем орудий под гордо реющим флагом — вполне.


    В каждом вагоне пришлось делать окна из пластиглаза у самого потолка. Так как все боковые убрали, инженерам, чтобы мы не тратились на освещение состава днём, пришлось делать окна над головами. Правда, меньше, чем было по бокам ранее. Зато теперь никто не мог уничтожить нас, пробив слабое окно на вагонах. Теперь солнце должно было светить нам прямо в темечко, если, конечно, никто не собирался закрываться от него в тёмном-тёмном купе. В каждом купе теперь были заварены все окна.

    Три из двенадцати вагонов доверху забили рельсами, шпалами и прочей железнодорожной снастью, превратив боевой и торговый бронесостав ещё и в шпалоукладчик — подобие классической ОПМС[8], починявшей дорогу без прекращения движения поездов в довоенные годы. На тот случай, если дорога сильно повреждена, сообщение прервано и рядом нет в помине даже встречной рельсо-полосы.

    Хватит ли рельс трёх вагонов на тысячу километров пути? Этого, разумеется, не знал никто. У нас не было времени, чтобы привычно «прокатать» дорогу, гоняя ремонтные составы туда-сюда в обоих направлениях.

    Беда заключалась не только в недостатке времени и возможностей для «пробных» прокатов. Угля для топки локомотива собрали только на половину наглухо закрытого, переваренного тендера, то есть всё, что осталось после работы мини-плавильни. Вторую, вернее, дальнюю половину открытого топливного вагона закидали всякой рухлядью, что была способна гореть под жаром угля — остатками мебели, досками и поленьями, опилками, картоном, стружкой и шелухой. Когда все это кончится — мы рассчитывали браться за топоры. Лес вдоль линии оставался радиоактивен — мы это знали прекрасно. Но дерево, как шутил капраз Седых, могло гореть и после смертельной дозы!

    Помимо всего прочего, связанного с подготовкой к экспедиции, мрачный капитан первого ранга поручил мне подобрать для экспедиции весь личный состав. Кадры — соратников и будущих подчиненных. Кладовые анклава обеспечили экспедиционный корпус всем необходимым, от костюмов химзащиты до последних остатков провианта. Но вот людей на складах по номенклатуре набрать было невозможно.

    С инженерами-машинистами дела обстояли относительно просто — они были подобраны и, в некотором смысле, даже «выкованы» самим процессом постройки тягача и бронесостава. Мне оставалось только выбрать двух самых квалифицированных и подготовленных, лучшим образом показавших себя при сборке и наладке силовых агрегатов.

    С учёными оказалось сложнее. Людей с достойным образованием в анклаве можно было пересчитать по пальцам. При этом все рвались в экспедицию, ведь наш поход, если можно выразиться, был сравним с экспедицией на Луну. Много лет никто из жителей анклава «Владивосток» не покидал бомбоубежищ, бункеров, венных заводов и казематов, связанных между собой в единую систему, дальше, чем на пятьдесят километров от железнодорожного вокзала. Что твориться за пределами старой городской черты — не знал никто. Отрывочные сведения торговцев, информация, что теоретически, там кто-то мог выжить — это всё, чем довольствовались «яйцеголовые». Изнемогая от невозможности проводить эксперименты в стеснённых условиях Анклава, учёные рвались исследовать новый неизвестный им мир.

    Подумав, я выбрал из пятнадцати «научных сотрудников», проживавших в анклаве и специально получавших паек за мозги или как выражался Седых, «за сохранение знаний», двух самых молодых, не достигших двадцати пяти лет. Никто из них не видел старого мира, будучи взрослым, никто не знал старой науки, называемой старшими «академической», но с юных лет, ещё с организованной Седыхом начальной школы, каждый показал свои способности. В полуголодном мире анклава только исключительно талантливые, почти гениальные юноши и девушки могли рассчитывать войти в элитную касту умников и получать свой паёк за знания, а не махание киркой и стрельбу из автомата. Под руководством более мудрых (и крайне пожилых) товарищей, этот действительно «избранный» молодняк зубрил вузовские учебники по физике и ботанике, биологии и математике, архитектуре и машиностроению.

    Маститые «пожилые» учёные (то есть примерно одного со мной возраста) в экспедицию не пошли и остались на насиженном месте — передавать «академическую» подготовку дальше. В новый мир — отправились только юные. Доказывать профпригодность.

    С бойцами бронесостава было ещё сложнее.

    Я отлично знал качества большинства стрелков анклава, поскольку на правах старшего офицера часто наблюдал за общими тренировками наших ударных подразделений. Но в экспедиции требовались не только боевые навыки. Важнейшим качеством, который определил для себя в качестве критерия для отбора в группу, являлась психологическая совместимость. Спору нет, в анклаве место очень ограниченно, все спят практически друг на друге, а большая часть помещений, изолирована под склады, места спортивных и научных занятий, административных собраний, тренировок с оружием, лазареты, школы и так далее. Однако в бронесоставе условия были хуже — полная стеснённость. Но не только. За пределами закрытого салона условия были обратными. Люди, никогда не видевшие ничего кроме «родных» подземелий, должны испытать жесткий стресс при виде открытых просторов дикой природы!

    Итак, совместимость. Пара снайперов, пара минёров, два связиста, четыре бывалых рейдера, остальные — опытные стрелки и разнорабочие. Распределены были по подгруппам, каждая — с назначением командира. В каждой подгруппе все знакомы друг с другом, набраны из одних и тех же взводов. Сохранность состава зависела полностью от военных, а потому я взял лучших, не стесняясь разбивать подразделения, оставляемые внутри анклава. Командиры ворчали, но отдавали людей в экспедицию без возражений. Технари превратили поезд в бронированную крепость, и по моей просьбе даже в двух вагонах были поставлены выдвижные стационарные пулемётные турели, однако, это всего лишь техника. Сражаются люди.

    Автоматчики были мне нужны и как «группы для собора топлива», ибо в лес дровосекам не с одними топорами ходить. Не говоря уже о ночных работах по возможному восстановлению путей. Четыре с половиной вагона оружия как-никак!

    Десять из двенадцати вагонов бронесостава были забиты нашим страшным «товаром» почти от стенки до стенки. Остались лишь два жилых. С учётом выдвижных пулемётных «башен», встроенных в потолки жилых вагонов, наборами химзащиты, полок с «дежурным» оружием, и всех антирадиационных мер, в состав, таким образом, вмещалось не более пятидесяти пяти человек. И в эти пятьдесят пять должны были войти доктора, повар, научработники, технари-машинисты, квалифицированные рабочие для укладки шпал, ремонтных и сварочных работ. Все они должны жить неопределённое время в тесном помещении вместе, словно космонавты, которым так и не удалось слетать на Марс. Двадцать четыре часа. Нос к носу, спина к спине. Выход наружу без основания — воспрещен под страхом расстрела. Только в костюме и полном снаряжении против радиации. Разумеется, с оружием в руках.

    По возможности у группы должно было быть как можно меньше поводов для конфликтов. У всех есть общая цель — дойти до Хабаровска и вернуться. Но и причины для драк и обид найдутся сами собой. Удержат лишь пуля и железная дисциплина.

    Что же мне оставалось придумать? Не брать с собой женщин, как раньше не брали на корабли? Не пойдет. Слишком мало людей в анклаве. Наравне с мужчинами — женщины специализируются на профессиях. Елена Смирнова, например, — лучший снайпер среди рейдеров. Анжела Михайлова — лучший складской учётчик, а так же технарь, днём и ночью лично собирающий орудие для загрузки в бронесостав. Как не взять таких? И без Повара Алисы Грицко нам точно не обойтись.

    Выходит смежный состав.

    За всеми раздумьями я подошёл к поезду, облокотился лбом о холодный лист брони. Голова трещала от мыслей. Учесть сразу всё невозможно. Но дали приказ — выполняй. Мы не в ответе за тех, кто сгубил мир почти на корню, но мы должны сделать всё, чтобы выжить в этом мире-Чистилище. Потому думай, Громов, думай. Не зря же покрылись виски серебром. Старый — мудрый. Или это запах сварки так мешает думать? Надо бы выйти из цеха хоть на часок. Подышать пылью у стен периметра для разнообразия.

    — Василь Саныч! — донеслось сбоку из грохота металлических деталей и звука сварки.

    Я повернулся на крик. Ко мне бежал Тай — молодой, рослый помощник машиниста с осиной талией. Он вырос в анклаве и совсем не помнил первых лет ужаса после Катастрофы. Тех диких лет ломки, борьбы с ощущением, что старого мира уже не вернуть, что всегда и все будет по-другому. Для Тая, как всей молодёжи, появившийся в анклаве с рождения или с самых малых лет, существовал только мир подземелий и мир радиации, выше поверхности земли. Как и все молодые жители анклава парень был очень бледен, лишен солнечного загара. Но, как и все молодые жители анклава, Тай улыбался.

    — Чего тебе? — спросил я, нахмурившись, глядя на улыбчивую физиономию молокососа.

    Парень бодро кивнул на состав.

    — Василь Саныч, стрелки беспокоятся, что вагоны очень плотно подогнаны друг к другу и броня идёт без зазоров. Сможем ли мы поворачивать под углом? Говорят, ровной дороги не бывает.

    Я усмехнулся. Чёртовы умники! Вот оно, поколение долбоёбов, вместо учебников, читавших лишь автомат.

    — Размер листовой брони и узел сочленения листов рассчитан так, что состав способен, скажем так, играть, — спокойно ответил я инициативному пареньку, — поскольку листовое железо идёт внахлёст друг на друга, мы сможем поворачивать под небольшим углом без проблем. Согласен, ровной дороги не бывает. Но железная дорога как раз достаточно ровная, чтобы избегать крутых поворотов, резких спусков или подъемов, которые, кстати, мы заметим издалека, чтобы притормозить. Поскольку угол наклона возрастает постепенно, на небольшой скорости состав этого почти не заметит. И если бы ты спросил об этом у кого-то из технарей, а не у начальника экспедиции, думаю, тебе бы даже доходчивей объяснили.

    — Я…

    Ладно, ты молодец, что интересуешься! Активность и инициатива — отличные качества, особенно, для бойца.

    — Спасибо! — радостно ответил Тай, и я представил — понимает ли он полностью смысл слова «издалека», ведь для человека, никогда не видевшего горизонта, это понятие, должно быть, очень абстрактно. А вот Тай, по всей видимости, себя такими вопросами совершенно не нагружал. Отдав честь — Седых очень прилежно следил за подобными элементами «старой» субординации — молодой боец испарился, оставив меня наедине с бронепоездом и своими думами.

    * * *

    Последний сварочный аппарат потух ещё вчера и суета снабженцев, заполняющих вагоны полезным грузом, наконец, прекратилась. Весь цех пропах свежей краской и цветастый состав напоминал что-то старое — из далекого детства. Покрасили тем, что было. На складах оставалось не так много краски, еще годной на что-то кроме разложения на химические компоненты и вонь.

    В результате локомотив был выкрашен в строго-чёрный цвет, грозный, как хищный зверь. Однако дальше следовали синие, зелёные, красные и жёлтые вагоны… Предпоследний являлся оранжевым, а самый последний и вовсе пришлось покрасить розовым, за неимением другой краски.

    Практическая задача у окрашивания была проста — она должна была защитить вагоны и тягач от ржавчины. Снег и дождь, во всяком случае, пока не доберемся до Хабаровска, были нам не страшны.

    «Варяг», не смотря на цветастость, всё же выглядел здорово — устрашающе грозный для врагов, внушающий уважение друзьям, и чувство надёжности — нам, его создателям, жизнь которых, как ни странно, зависела сейчас от успеха этого коллективного «дитяти».

    Без зазоров и окон, «Варяг» растянулся по рельсам единой сплошной металлической сигарой. Гусеницей, чья толстошкурая «кожа» из листового железа казалась, покрыта шрамами нахлёстов, узлов и соединений, оспинами болтов, дюбелей, разного рода торчащих антеннок, закреплённых датчиков, и черт знает чего. Я знал, что все провода, короба системы вентиляции, кондиционирования и воздухоотчистки надёжно упрятаны под этой неровной шкурой. Вздумай, кто открыть огонь по поезду — от случайных пуль инженерные коммуникации надежно защищены. Гармонии и красоты во всей это симфонии разноцветного железа не наблюдалось, но главным для меня и моих инженеров был результат. И я готов был пожать руку каждому из моих техников, механиков и конструкторов — ставка «Варяга» должна была себя оправдать!

    Бронированная «юбка» поезда едва ли не касалась бетонного пола подземного цеха ТЧ. Лобовая броня на «таранном» вагоне, поставленном впереди локомотива, была усилена многократно. При условии целости рельс «Варяг», пожалуй, мог сносить со своего пути любые препятствия. А в случае, если «целое» полотно частично поросло кустарником и деревьями — срезать их по ходу движения, не делая остановок. Так же можно было справляться со льдом.

    Ехать, тем ни менее, мы собирались тихо и осторожно, по возможности, осматривая рельсы впереди себя. Вынуждали обстоятельства и полная неизвестность пути. Да и с топливом в виде дров и картонных коробок, развить очень большую скорость нам не светило. Уголь, по некоторому размышлению, я велел беречь и не пускать в топку в начале пути. Определенный запас «для бегства» у нас должен был оставаться.

    За чёрным тягачом следовал «модернизированный» тендер-вагон строго синего цвета, засыпанный углём по боковинам почти до потолка и закиданный всяким горящим барахлом. Как переходное звено между самозакупоривающимися тягачом и прочим составом, синий вагон не был открыт небу и в обычное время был герметично закрыт в отличие от простого тендера. В нём было всего одно окно в самом центре — одинокий двойной стеклопакет, добытый одним молодым рейдером, как «стеклянное чудо» — и этот вагон был самым тёмным из всех в дневное время суток. В ночное же здесь горела лишь одинокая лампа. Во всех прочих на вагон приходилось по две лампы. Для кочегара много света не нужно, решили конструктора.

    Второй фишкой вагона была его съёмная крыша. При первой же остановке в лесу для недопущения попадания возможной радиации в салон, тягач и основной состав закрывались, и крыша отъезжала в сторону, чтобы дровосеки могли спокойно накидывать сверху в вагон бревна или всё, что горит. При высоком уровне радиации технари отрезали тягач от состава, и добраться до него можно было, только обойдя весь состав. Но как же нам не хотелось возить что-то заражённое радиацией. Машинист с кочегаром — часть будущей семьи, а не отрезанные работники, с которыми только по рации и можно общаться.

    За синим вагоном с углём шли два светло-красных вагона с оружием. Ящиками было заставлено всё до потолка, и они были хорошо укреплены, оставляя нам узкий проход в центре, как и в вагоне-тендере. Если прочие два вагона с оружием группа ещё могла как-то использовать, закончись у нас все патроны до последнего — что весьма сомнительно, так как вооружились мы до зубов — то эти два были неприкосновенны. Хоть строгай лук и стрелы, как сказал глава анклава капраз Руслан Тимофеевич, точи копья, но красные вагоны — табу. Иначе бартер не состоится, и цель экспедиции-поездки обречена на провал. Мы не можем привезти меньше двух вагонов оружия, иначе экспедиция будет выглядеть блёкло. А предстать неконкретными людьми перед хабаровчанами никто не хотел.

    За вагонами с оружием шёл зелёный вагон или первый жилой. Здесь я распределил женщин и учёных, медперсонал. Рядом с учёным и доктором находилась и моя лежанка. В соседнем с нами купе должны были спать машинист, помощник машиниста, ещё один «ботаник» и повар Алиса Грицко. Все прочие купе в этом вагоне — чисто женские. Всего в зелёном вагоне двадцать пять человек. Один человек либо не спит, либо дремлет в проходе, так как часть купе заставлена медикаментами, личными вещами, канистрами с водой, предметами первой необходимости, гигиены, личным оружием и прочим, прочим, прочим…

    Но вряд ли кто-то будет спать стоя, чаще всего я предпочёл бы держать этого человека на одной из двух турелях с автоматами, вареными, ввинченными в потолок жилых вагонов, выдвигаемых по нужде наружу. Дежурный в моем вагоне будет смотреть за окружающей обстановкой, охранять наш покой. Сменяемый часовой. Ночью состав двигаться не будет и запертые на все двери, мы будем ночевать чёрте где. Без окон везде, кроме самого паровоза. Наружу будут смотреть только часовые. Наши два «глаза».

    За зелёным жилым вагоном был голубой нежилой, так же заполненный от пола до потолка ящиками с оружием. Разве что были они закреплены не так плотно, как в красных вагонах. Похоже, что из оружия здесь лежали простые патроны. Седых особо не распространялся, то в ящиках.

    Следом шёл второй жилой вагон, внешне покрашенный в коричневый цвет. Здесь всецело расположилось мужское сообщество в количестве тридцати человек. Даже со всеми свободными купе для четверых мужиков лежанок не хватало. Кто-то добровольно-принудительно всегда должен был бодрствовать. За вычетом одного на «вышке»-автомате, ещё трое чем-то должны были себя занимать. Или валяться в спальниках по проходам.

    За вторым жилым вагоном был белый вагон-«столовка». Здесь среди царства запасов провианта вскоре расположиться повариха Алиса Грицко. И зуб даю, хоть пара помощников из числа мужчин будет постоянно при ней, так что дрыхнуть мужикам не придётся.

    За белой столовкой шёл следующий вагон — фиолетовый. Последний вагон с оружием на бартер. Среди закреплённых ящиков были и образцы тяжёлого оружия, громоздкого, мощного. Козыри, от которых хабаровчане слюнки будут пускать.

    Следующие два вагона были жёлтыми. В первом покоился рабочий инвентарь технарей, аппаратура учёных, которые вымолили у совета анклава место в вагонах, так же тяжёлое оружие нашей группы, что не помещались в тесных купе и занимало слишком много места, костюмы химической защиты, все антирадиационные меры. Так же тут стоял дизельный генератор, заряжающий при необходимости фонари, антирадиационную камеру и дефицитное топливо в пузатых бочках и канистрах. Вагон для всякого хлама, без которого весь прочий состав бессмыслен. Ещё несколько наших «рабочих» ящиков лежали здесь с гранатами и патронами разного калибра.

    Второй жёлтый, оранжевый и розовый вагоны, вырезанные изнутри, освобождённые от всяких купе и перегородок, были как единый «хвостик» состава. Они были всецело завалены рельсами, шпалами, железнодорожными гвоздями и всем необходимым для ремонта железнодорожных путей. К потолку в последних вагонах были приварены кольца и нехитрой системой рычагов всего три человека могли достать рельсу хоть из-под самого потолка. Вдоль салона же рельсы катили на специально спроектированном металлическом «столике» на тяжёлых колёсах. Его лишь нельзя было вытащить за пределы вагона, чтобы таскать рельсы на улице.

    Заканчивался состав антирадиационной камерой в последней четверти розового вагона. Наша система отчистки, делающая безопасным проживание в консервируемом передвижном клочке жизни.

    Пока я вспоминал содержимое вагонов, техники на улице тем временем демонстрировали народу обе турели. Искусственные люки без скрипа разъехались в стороны и под радостные возгласы собравшегося народа на свет появились крупнокалиберные «Утёсы»[9]. С хрустом закрепившись в пазах, знаменитые машин-ганы в один момент превратились в укреплённые гнёзда-башни. Я заценил. При прорыве из города или враждебной станции турели могли оказаться полезной штуковиной. Разве что нельзя будет убирать их обратно, если счётчики радиации будут паниковать. В таком случае людям придётся бегать по крышам вагонов и дежурить в костюмах химзащиты, а заходить и выходить строго через обеззараживающую камеру в хвосте состава. В дверь к машинисту никому ни ногой.

    Молодёжь анклава меж тем облепила состав со всех сторон, во все глаза разглядывая тонны металла на колёсах. Вот так, усмехнулся я, и появляются на свет божий легенды.

    Провожали нас всем анклавом.

    Седых, как глава Анклава по случаю этого крупнейшего за последнее время события взобрался на специально сколоченную для этого дела трибуну и бодрым голосом заговорил. Сначала общие слова, потом нужные. Голос его прокатился по стенам цеха, отражаясь от железных листов, так что слышно было хорошо без всякого микрофона. Люди притихли, вслушиваясь в каждое произнесенное слово своего лидера и вождя.

    — Сегодня мы собрались, чтобы доказать себе одну вещь, — заявил Седых, обращаясь к своему немногочисленному «народу». — Наш анклав будет жить, ребята! Мы только что закончили большую работу. Такую большую, что в самом начале, если честно, даже я сам был не уверен, что у нас получится. Но у нас получилось! Мы сделали первый после гибели мира Локомотив. Отныне наше будущее в наших руках и только воля совершить невозможное отделяет нас от победы!

    Седых глубоко вздохнул.

    — Экспедиция отправляется в путь. Вы все знаете, зачем и куда. За полгода я уверен, не осталось в анклаве даже младенца, который не слышал про Большой караван на север. Сейчас, перед вами — состав поставлен на рельсы. Оружие для бартера собрано и разложено по вагонам. Команда подобрана и полна решимости совершить то, к чему готовилась весь этот долгий срок. Я не верю, я знаю — они вернуться. И привезут нам груз из Хабаровска, взятый в обмен на оружие и патроны. Караван вернется сюда с товаром! Как раньше, в далеком прошлом да Катастрофы транссибирская магистраль кормила и поила наш город, так будет и впредь. Навсегда!

    Я смотрел на всегда спокойного, мрачного «Седыха» и недоумевал. Мне только казалось, или на его старческих, вечно красных и злых глазах действительно показались слёзы?

    Старик дрожал, но держался. Что же, следовало отдать ему должное. Во многом именно благодаря военной диктатуре бывшего капитана тихоокеанского флагмана Анклав Владивосток удержался на плаву в первые, самые ужасные годы. Сохранил население, женщин и детей, и, не растратив этот, называемый сухо, «биологический фонд» на пушечное мясо лидеров банд и сексуальные забавы отморозков.

    Седых слыл диктатором в своё время и, не далее как несколько лет назад, про него довольно грязно шутили, как про «расстрельника» шлёпавшего каждого, кто говорил ему слово против. Однако в последние годы, стало понятно, что суровые меры и личная власть вовсе не привлекали этого унылого и злого старика, а единственное о чем он заботился — было сохранение жизни. Сейчас, глядя на слёзы в глазах «диктатора», я понял это яснее и чище, чем когда-либо раньше. Боевой капитан, водивший российские суда на патрули в Сомали, Тимор и даже в Залив, был, безусловно, жесток и резок. Но он любил и ценил всех нас.

    По-своему, конечно — но это было именно так…

    — А мне, — закончил тем временем Седых, — остается только представить вам лидера группы и начальника экспедиции, известного всем вам адмирала Громова. Громов! Иди сюда, тебе слово!

    Услышав, я от неожиданности закашлялся. Меня смутило неожиданное повышение — я разговаривал с Седыхом ежедневно, иногда часами, отчитываясь по работам на бронепоезде, но про «звание» услышал от него в первый раз. Начальник экспедиции — да. Но «адмирал»? Это выглядело перебором.

    До Армагеддона, признаться, я два года колготился в армии срочником и дослужился, как максимум, до сержанта. Пиком моей военной карьеры, таким образом, являлся дембель и о продолжении службы я вовсе не помышлял. В РЖД, тем ни менее, спустя несколько лет я дослужился до начальника НГЧ — должность не малая, поскольку в подчинении у меня находилось почти двести человек, включая путевых обходчиков — а это те еще кадры — однако до «адмирала» не дотягивала и она.

    Вторым смущавшим меня моментом была необходимость «что-то произнести». Седых приглашал меня на трибуну и, соответственно, я должен был сказать речь, обращаясь к собравшемуся «народу Владивостока». Нужно ли говорить, что я вовсе не готовился к подобному повороту и совершенно не соображал, что сказать.

    Тем ни менее, ноги сами собой поднялись по ступенькам и поставили рядом с полненьким Седыхом. Я был выше «Главы» почти на голову, и он, чтобы не смущать собравшихся этим соотношением, предусмотрительно отступил назад.

    Решив не выпендриваться, и не произносить патетических воззваний, я сказал то, что вертелось на языке:

    — Ну, вы все меня знаете, — начал я, пожав плечами и разводя руки в стороны, словно показывая всем пустые ладони. — Вы знаете, зачем мы едем и что должны привести. Что могу сказать я, как начальник экспедиции? Сделаю все возможное — но это ясно и так. Я лучше вот как скажу: я верну вам ваших детей. Тех, что поедут со мной в качестве команды, техперсонала и стрелков охранения. Постараюсь вернуть вам каждого. Во всяком случае — не растрачиваться их жизнями.

    Сказав так, я огляделся вокруг. Люди молчали, и лица их не выражали почти ничего. Я то ли сморозил глупость, то ли просто всех удивил. Гуманизм в границах анклава давно никого не волновал. Я сомневаюсь, что люди, мои соседи по сырым туннелям и казематам, даже помнили такое странное слово — гуманизм.

    Глубоко вздохнув и словно чувствуя окатившую плечи волну непонимания, я сбежал с помоста.

    Следовало отметить, что моё тело, хотя и оставалось крепким и бодрым, все же готовилось встретить свой пятьдесят первый год. Однако «голова», по всей видимости, отставала от тела по скорости старения. Я говорил и думал почти как пацан — такой, каким был в самом начале Армагеддона. Слишком быстро, слишком необдуманно, слишком прямо.


    Быть может, за это и выбрал меня Седых?

    — Так оправдайте возложенные надежды, сынки! — Глава, видя мою растерянность и некоторую заторможенность «масс» после моей речи, обвёл туннель суровым, пристальным взором, затем тактично добавил. — И дочери!

    После чего слез с табуретки и крикнул.

    — Открыть ворота!

    Народ оттянулся от поезда, давая пространство группе и расчищая рельсовый путь. Моя группа стала исчезать один за другим в железном чреве состава, пробираясь в один из двух входов-выходов в последнем двенадцатом «розовом» вагоне, причём в самой «хвостовой» его части. Там, как уже говорил, техники поставили обеззараживающую камеру, которая должна была нам позволить выходить наружу в защитных костюмах и возвращаться обратно, не неся заражение в «купе» и «салон».

    В сильно заражённых радиацией областях (а таковыми предполагались почти все), работать мы должны были исключительно через неё. Через этот же вход должны были таскать рельсы, шпалы. Второй дополнительный вход-выход располагался в будке локомотива у главного машиниста Амосова и его помощника. Там внук машиниста, Тай, под строгим контролем деда будет кидать в топку угольную породу.

    Пока команда и боевые подразделения грузились в вагон, я потихоньку подошел к Седыху, и, для порядка кашлянув, поинтересовался:

    — Э-э … Руслан Тимофеевич, ты в адмиралы меня за что? Сдается мне, не по заслугам.

    Наш предводитель хмуро ковырнул меня взглядом, и снова отвернувшись и наблюдая за «погружением» экипажа в розовый вагон, довольно мягко заявил:

    — В натуре, мля, не по заслугам, Василь Саныч. Ты чё за хрень сейчас нёс с эстакады, а? Всех детишек обратно вернешь? Головой то думал?

    — Ну, я обещал постараться и только. Что плохого то?

    — Да то, что обещать надо, если сделаешь. Не буду каркать, но вас на первом же повороте могут или мутанты почикать или с рельс сойдете. Ты понимаешь хоть, голова старая, что не только матерям пообещал сыновей вернуть, но и самим этим «сыновьям» внушил надежду зряшную? Щас твои автоматчики, прежде чем в бой кидаться думать начнут, что вернуться домой им надо. Дурак ты!

    Надув щеки, я шумно выдохнул.

    — Ву-ух, — сказал я. — Ладно, Тимофеич. Что дурак, я понял. Да что там, я всегда это знал. Ты адмиралом меня на кой хрен назначил?

    — А что я, по-твоему, представителем анклава к хабаровчанам сержантишку вшивого зашлю?! — вспылил, наконец, Глава. — А старшими офицерами в отряде ты как командовать собрался, хрен моржовый? Интересно будет посмотреть, с какой охотой тебя будут слушать старлеи, капитаны и прочий грёбаный майорат. Вроде седой уже, Громов, а всё балбес! Железнодорожник, твою мать! А?!

    В тот момент я впервые за минувший год густо покраснел.

    — Бэ, — огрызнулся я наперекор диктатору и тирану. Тот был немногим старше меня по возрасту и наше «ровестничество» давало мне невероятные преимущества по сравнению с молодыми жителями анклава. — Ясно, васьпревосходительство. Всё понял.

    — Отвечай «есть», — пробубнил Седых.

    — Есть! — Отчеканил я.

    — Пшёл вон! Хотя нет, постой… — Седых помолчал. — Вась, что ж мы расстаемся с тобой так глупо-то? Двадцать лет назад, помнишь? Старый мир, старый город, помнишь? Мы с тобой!

    — Ага… Юность, бабы. Цивилизация!

    Глава помрачнел.

    — В общем, не борзей. Ты и правду перед людьми глупость сейчас сморозил. Но это неважно сейчас, понимаешь? Возвращайтесь… ты понимаешь? Вы должны вернуться обратно. Мы будем ждать вас. Я буду ждать.

    Глядя в красные, мутные глаза «диктатора» я понял, что он хотел сказать. Молча шагнул и обнял. Так и стояли два старика на перроне. Подземном перроне гружённого патронами бронесостава.

    Атомный рейд — начался!

    Гудок третий

    — Хищник приходит и уходит -

    …Паровоз не боится ни быстрой езды, ни высокой форсировки котла. Паровоз боится только невнимательного обращения, плохого ремонта и ухода…

    Машинист Франц Яблонский.
    Из «Инструкции по паровозовождению»

    Тяжёлые стальные врата цеха медленно отворились. Паровоз утонул в свете солнца, ярко светящего с небосвода. Добрый знак. Ни тучки. Порывы ветра с севера очистили пространство над морем. Восточного ветра, гибельного и страшного, несущего на побережье радиацию и кислотные ливни, в этот день не было.

    Господи, как мы давно не видели яркого солнца! Всё больше низкие серые тучи, серый мир, грязный, ядовитый снег. Но сейчас приборы показывали, что в кой-то веки можно подышать на поверхности полной грудью. Ребята на вышках с самого утра торчали без респираторов.

    От солнца с непривычки защипало глаза, навернулись слёзы. Все защурились, прикрывая лица руками. На улице плюс два-три градуса. Конечно, совсем не та весна, что бывала раньше, но, по крайней мере, не придётся каждый сантиметр рельс ото льда освобождать. Народ расчистил нам пути до последних вышек, а дальше оттепель неплохо справляется с работой. Снег отступает, рельсы показали металлические шляпки, пусть пока и не видно шпал, но тоже ничего.

    Несмотря на «невозможно» высокую в последнее время температуру, пограничники наши по привычке стояли в тулупах, валенках и зимних шапках.


    Паровоз выдал порцию пара, и я поспешил к переднему входу в состав. Там пожилой машинист Амосов или Кузьмич, как для всех в анклаве привычнее, уже понукал помощника Тая, без устали орудующего с лопатой для поддержания жара в топке. Надо было к хламу подкинуть хоть немного угля, чтобы красиво тронуться с места. Люди должны были видеть, что ход мощный.

    Я вскочил с перрона на поезд, ухватившись за руку машиниста без всякой ступеньки. Наш единственно опытный проводник был для своих лет — а был он ещё старше меня — крепок телом. На зависть многим Кузьмич держал себя в отличной форме. Усмехнувшись в бороду, он кивнул, как будто отвечая на незаданный вопрос, и дал гудок.

    Крики одобрения прокатились по всему цеху. Я и сам ощутил, как от сердца немного отлегло — поезд едет. Уже неплохо. Теперь самое простое: доставить его из пункта «А» в пункт «Б». Как в школьной задачке для младших классов.

    Колёса, ощутив тягу, медленно сдвинулись с места, и поезд неспешно тронулся.

    Вывалившись с машинистом из дверного проёма, мы жадно вдыхали морозный воздух. Белый пар поднимался к небесам. От застоявшегося в цеху запаха краски немного кружилась голова, и вдохнуть кислорода было просто необходимо. К тому же видеть солнце — это такое редкое явление.

    Кузьмич встал у окна, разглядывая рельсовый путь. Цех позади нас ещё стоял какое-то время с открытыми вратами, выветривая запахи масштабной постройки, но скоро их вновь закроют.

    Поезд быстро преодолел расчищенную трассу и после последних сторожевых вышек Кузьмич с сожалением понизил скорость. Поезд принялся вгрызаться в наледь на рельсах, перемалывать с хрустом. Растаяло не везде.

    — Тай, ну хватит там! Отдохни! — Крикнул машинист внуку, пробурчав под нос. — Ишь, разошёлся, работничек.

    Я вернул голову из дверного проёма в поезд и закрыл бронированную дверь на засовы. Взгляд скользнул по датчику Гейгера, подвешенного в углу рядом с иконкой Богоматери машиниста Амосова.

    Стандартные две трети до предельно допустимой нормы. В цеху была треть. На улице же радиационный фон, как правило, выше нормы, порой незначительно, порой кошмарно выше.

    — Ладно, давай тихой сапой крадись, а я пойду с народом пообщаюсь. Буду на связи, — обронил я машинисту и тот снова важно кивнул.

    На весь состав у нас было четыре рации. Одна у меня, вторая у машиниста и по одной на жилой вагон у связистов.

    Поезд действительно стал красться. Едва ли двадцать километров в час. Не ощущалось ни качки, ни вибрации. Только слабый перестук колёс. Хорошо, что внутри салонов ничего не красили — не придётся мириться с тошнотворным запахом.

    Я прошёл рядом с Таем. Парень вновь натягивал майку, поостыв после работы с лопатой. От печки потянуло жаром, та постепенно раскалялась от жара угля.

    Никто не пожалел потраченного времени конструкторов, что сделали две двери. Одна отгораживала основной состав от внутренней кочегарни, вторая отгораживала её же от главного машиниста. При желании вагоны могли греться от печки, в ином же случае, от неё отдыхали. Пока все были тепло одеты, и нужды в высокой температуре не было, но ближе к ночи будет холодно и необходимо дать тепло по всем жилым вагонам.

    Прикрыв дверь с кочегаром, я прошёл по бронированному переходу, засыпанному углём к вагону. Сам вагон так же был по обе стороны засыпан углём, и лишь доски оставляли проход для одного человека с грузом посредине, отгородив надёжным «забором» проход от угля. И хлама, что лежал поверх него.

    — Ну как, все устроились? — Я прошёл по купе, рассматривая, всё ли в порядке. — В тесноте, но не в обиде? Да?

    — Всё в полном порядке, шеф, — донеслось из купе бравых служительниц от лучшего стрелка — капитанши Елены Смирновой.

    — Лучше только на курорте, — добавила повариха Алиса, выглядывая из соседнего купе.

    Откуда они слова то такие знают? «Курорт». Никак родители рассказывали?

    — Да тут мягче, чем в бараках анклава, — крикнула оттуда же Анжела, развалившись на своём спальном месте. — Одеяла из спецхранилищ достали? Я таких чистых никогда не видела.

    — Капраз свои отдал, — хихикнула Смирнова.

    — С него не убудет, — согласилась Жанна, щупая рукав куртки. — Но мне больше спецовки нравятся. Новенькие, чистые. Эти точно только со склада.

    Настроение у девушек приподнятое. Все шутят, смеются. Хорошо, что конструктора не стали ломать хоть жилые вагоны изнутри. Пусть у каждого члена экспедиции будет хоть немного личного пространства. Вон и бурчание учёных не так слышно. Или это доктор шушукается с ассистенткой? Мне с одним из ботаников спать в их купе, ещё узнаю, кто к кому привязан.

    — Личному составу обживаться, — велел я, застыв перед купе капитанши. — Лена, через десять минут на вышку и лицезреть округу в оба глаза. Инструктаж ты прошла, научишь каждого. Через каждые полчаса дежурства смена. Сама назначишь необходимых людей.

    — Будет сделано, Василь Саныч, — расплылась в добродушной улыбке Елена, отдавая честь. В голосе слышалась небольшая ирония. Ещё вчера я был никем, пожалуй, кое-что значил только для неё, теперь же был поставлен над всеми.


    Нам обоим было непривычно.

    Я сделал вид, что не заметил, прошёл дальше в своё купе. Не обращая внимания на суету медиков — а жить мне не только с ботаником, но и с доктором Брусовым и медсестрой Викой в своём купе — сел на нижнюю полку. На ней уже покоились мой бронежилет с рожками на автомат по всем карманам, лёгкая каска-сфера и верный, потёртый от долгого использования АКМ. Под нижней полкой покоилась сумка с личными вещами и несколько персональных сухпаев, выданных каждому в группе индивидуально.

    — Василь Саныч, скоро станция «Первая речка», — пискнула рация. — Путь как по маслу. Проскочим без остановок?

    — И «Вторую речку»… До «Угольной» можешь не останавливаться. Притормозишь, по возможности, за километр-другой… Мы собираемся, Кузьмич, — ответил я и быстро натянул на себя бронник, нацепил каску. Калашников повис через плечо.

    Остановившись в конце вагона, всё же крикнул:

    — Ленка, пятиминутная готовность!

    — Будем как по часам, шеф! — ответила задорно капитанша.

    Я прошёл до второго жилого вагона в мужское логово, прикрикнул:

    — Мужики, боевая готовность.

    — Мы слышали, — прогудел басовито за всех рослый стрелок — старший лейтенант Богдан Бессмертных, намекая на рацию, что лежала в купе майора Сергеева — «старшего вагона», а заодно и всех военспецов.

    Майор Сергеев, как Ленка в своём вагоне, распоряжался дежурством на вышке и следил за боевой готовностью отряда. И порядком по совместительству. Он и отдал первым приказ к выходу. Автономность, обеспеченная капразом. Когда в вагон зашёл я, ребята уже разложили вещи и были готовы ко всему.

    Сергеев замер напротив счётчика Гейгера, раздумывая, давать ли приказ на облачение в химзащиту? Стрелка показывали лишь чуть более двух третей нормы. До тревожного хруста счётчика было далеко, «Угольная», насколько мы знали, не заражена. Но всегда могут подуть восточные ветры, и есть шанс хватануть хорошую дозу.

    — Не думай, майор. Облачайтесь. С неё не убудет… чертова радиация.

    — Группа готова к выходу, генерал… эээ… адмирал, — по-военному чётко попытался отчитаться Сергеев, повернувшись и без тени усмешки отдав честь, приложив пальцы к виску под потёртой каской.

    Словно компенсируя более старую каску, чем у меня, его бронник был из последних образцов. Нечета моему. А вот калаш в руках был образца сорок седьмого года, в отличие от моего более позднего АКМ.

    А вот слова… оговорился он вполне сознательно.

    — Пошли, ребят. Рацию оставить техникам и рабочим. Последним быть готовым к выходу. — Спокойно обронил я, первым продолжая путь вдоль состава.

    Не то, чтобы мы надеялись найти на Угольной угля, ведь его там не было с советских времён, но разведку за пределами земель влияния анклава провести следовало раньше, чем бросаться в омут с головой.

    * * *

    Солнце выглядывало совсем ненадолго. Поиздевалось немного и мир вновь окутали серые низкие облака. Чёртовы сумерки, обернувшие день в вечер. Даже настроение всё пропало. Видно и впрямь человек не может без солнца. Тут тебе сразу и авитаминоз и весенняя слабость. И прочая психическая составляющая.

    Самое гнусное, что тучи принесли не нужный снег. Температура не опускалась ниже нуля, он тут же таял, смешиваясь с месивом, что осталось от утрешней оттепели. Весна как-то сразу затормозилась и руки на прикладе АКМ остро сожалели, что перчатки — безпальцовки. Мир превратился в грязь и лужи. Мрачная, холодная картина.

    Угольная, как и предполагали, оказалась пустой, мёртвой, приемлемо «фонящей». Следующая остановка «Варяга» была перед железнодорожной развилкой у посёлка «Угловое». Справа оставалась линия к бывшему городу-порту Находке, слева к Хабаровску. Надо было проверить путь, чтобы уехать туда, куда надо.

    Чёрт с ней с погодой. У людей, ни разу не покидавших пределы анклава, едва ли паника не началась, когда первый раз покинули состав. Пришлось тратить немало времени, пока стояли, держась друг за друга, и глазели на открывшиеся просторы. Особенно молодые, родившиеся под землей. Выход из состава на открытую поверхность, когда за плечами нет ворот цеха, был для них откровением. Я и сам ощутил, как немного не по себе на открытой поверхности после привычной замкнутости подземелья, небо давит на плечи. Но ничего, адаптировались. Человек ко всему привыкает. К тому же у всех было время переходного периода, когда ныкались по цехам на поверхности, довольно обширным. Исключения составляли лишь рейдеры, бывавшие за пределами анклава. С этими проблем не было вовсе.

    Поезд последний раз чухнул и я отворил дверь, вновь первым спрыгивая армейскими ботинками на припорошенные мокрым снегом пути. Ветер сдувал снежинки с рельс, Варягу было за что зацепиться. Не надо ломами долбить обледенелые кучи вдоль рельс.

    — Задача простая: убедиться в том, что рельсы на развилке ведут нас дальше на Хабаровск, а не на Находку. Попутно стоит убрать любые препятствия для поезда, если таковые будут. — Кратко обрисовал я ситуацию ребятам.

    Чем короче и понятнее, тем проще выполняется. Но как глупо чувствуешь себя, говоря очевидные вещи.

    Военотряд дослушал инструктаж и рассыпался вдоль путей, занимая позиции вдоль рейсовых путей и прилегающей автомобильной дороги трассы М-60. Последняя так же вела в Хабаровск, но бензина у анклава было едва ли не меньше, чем угля. И вряд ли трасса с сахарно-конфетным асфальтом, который чудесным образом «таял» после каждого дождя ещё до Войны на радость дорожным строителям, уцелела в более полной мере, чем железнодорожные пути.

    К самому посёлку Угловое, что оставался немного в стороне от путей, я заслал рейдеров и разведку. Пусть принесут свежей информации, обойдут посёлок по дуге и зайдут противнику в спину, если сопротивление будет достойным. Сам же пошёл к пулемётам на крыше. Выглядят эффектно, но как поведут себя в бою? Обстреливать времени не было. Дали пробный залп по стенам цеха и все тут — одобрено.

    — Лена, что видно?

    Капитанша привстала с сидушки перед пулемётом и подняла снайперскую винтовку Драгунова с коленок. Приклад упёрся в плечо, и снайперша не спеша посмотрела в прицел, готовая метко выпустить пулю в любую цель.

    — Забор какой-то километрах в трёх на север. Прямо на рельсовых путях. В рост человека. — Ответила она по-военному строго, посуровев.

    Я невольно засмотрелся на неё сверху вниз — длинная, подтянутая, лицо сосредоточенное. Дело своё знает. Не зря же получила капитана в столь раннем возрасте. Боец-баба.

    В анклаве была особая служебная лестница, смешивая сухопутные и морские силы в одну линейку, но в экспедицию решили отправить всех под званиями сухопутных сил. Исключение, пожалуй, составлял только я — адмирал. Ну, если «Варяг» можно было считать кораблем, то да, я — адмирал. Это сложно оспорить.

    — Мощный забор-то?

    — Отсюда видно только доски, шеф. Нехилые такие штакеты. Плотно подогнанные, без зазоров. Видимости за ними никакой.

    — Понятно. Больше никакой информации?

    — Никак нет, шеф.


    Я пробежался до последнего вагона, запрыгнул внутрь и так же быстро оказался в фиолетовом вагоне, где хранилось наше тяжёлое оружие.

    Так, где-то он здесь был. Ящики, ящики… Ага, вот он!

    Калаш повесил через плечо и ракетно-противотанковый гранатомёт седьмой модели лёг в обе руки. Вот теперь можно и на баррикады! Где этот грёбаный забор?

    Неспешно вернулся по вагонам на улицу и пошёл вдоль состава с РПГ на плече.

    — Сергеев, перестроить отряд в боевые порядки! Прикрываем друг друга и готовимся к штурму! Снести к чертям все баррикады!

    Майор проводил недоумевающим взглядом, усмехнулся, про себя, видимо, покручивая пальцем у виска.

    — Ну, чего застыли? Слышали, что сказал адмирал? В атаку на редуты! Расчистим проход от маньячного нищеброда! — Обронил он насмешливо. — И чтобы каждый не забыл отдать жизнь под пулями! — Чуть тише добавил он, сплюнув под ноги.

    Народ, посмеиваясь над моим приказом и иронией маойра, растянулся в линию. Крайние чуть оттянулись назад так, что получился «клин». Я с гранатомётом на плече получился на вершине этого клина, и каждый шаг упрямо приближал к редутам первым.

    «Вот дадут сейчас по головам хорошей пулемётной очередью, и поляжем все. Вот же поспешил. Прав майор», — крутиться в голове: «Сколько до забора? Километр… восемьсот… семьсот… всё! Пора!».

    Я присел на колено и положил гранатомёт на плечо. Целиться долго не пришлось. Палец ровно спустил курок, и снаряд помчался к препятствию. Отбросив гранатомёт, я взял автомат из-за плеча и первым побежал к дыре в заборе. Народ тут же поспешил следом. Без оглядки на Сергеева.

    С каким-то диким восторгом отозвалось сердце, когда снаряд угодил аккурат в редут, разнося всё по щепочкам. Если там и готовили засаду, то теперь лежат оглушенные.

    На бегу рука сорвала с бронника гранату и перед тем, как сигануть в дырку в заборе, метнул в проход. Осколочная должна расчистить проход в случае чего.

    Взрыв гранаты совпал с первым выстрелом, раздавшимся за редутом. Он же оказался единственным. За забор мы уже влетели без страха получить немедленную пулю в горло.

    Увиденная картина подбросила адреналина в кровь: трое «вольников», как сами себя называли головорезы, с самодельными обрезами лежали возле забора. Их так или иначе зацепило выстрелом с гранатомёта, а вот гранатой раскидало двоих. Одного мужика с охотничьим ружьём просто отшвырнуло, оглушив, а вот парня помоложе зацепило осколками по животу. Кровь быстро пропитывала тающий снег. Вывод прост — не жилец.

    Засмотревшись на кровь, я не успел среагировать на движение на периферии зрения и кто-то из группы справа от меня первым открыл огонь на поражение. У дальнего сугроба вскрикнуло и затихло. Группа рассыпалась вдоль редутов, без приказа добивая раненых. Своим ограждением они сами объявили нам войну, и пленных нам кормить нечем. Кто идёт против анклава — враги. Чёткая формула, помогающая выживать.

    От рельсов, что уводили в сторону от необходимого нам пути, донеслись выстрелы, крики. Мы поспешили на звук. Там должны были обойти посёлок рейдеры с разведчиками.

    Вступили в бой?

    Вражеская пуля чиркнула по моей каске, больно отдав в шею. Я пригнулся, временно остановившись. В глазах замельтешило. Майор Сергеев продолжил бег. Каждый его солдат бежал вприсядку, короткими перебежками. Когда же раздалась очередь — все попадали в снег и поползли. Лучше ползком, но живыми. Верная тактика, когда в любой момент можешь получить шальную пулю.

    Со стороны посёлка от ближайших домов послышался взрыв гранаты. Затем короткая очередь и всё стихло.

    Я встал во весь рост, разминая шею. Группа поднялась от снега и поспешила к посёлку с автоматами наперевес.

    На связь вышли рейдеры.

    — Командир, приём. Тёма ранен, — пискнула рация.

    Я отцепил от кармана рацию, надавил клавишу.

    — Что случилось? Где вы?

    — Мы на просёлочной трассе в центре посёлка. Тут двое автоматчиков окопались. Тёма высунулся, уничтожив обоих гранатой, но его в руку зацепило очередью. Прикройте, что ли. Мало ли кто ещё в посёлке окопался.

    — Ребята выдвинулись к вам, ждите, — ответил я и добавил уже для других людей (все рации были настроены на одну частоту). — Смирнова, Кузьмич, вы на связи?

    — Да, шеф, — первой отозвалась суровая снайперша на дежурстве.

    — Куда ж нам деться? — Донеслось от пожилого машиниста, готового в любой момент бросить поезд в бой, «лбом» протаранив все преграды.

    — Капитан, бери рабочих, и идите на расчистку путей. Рельсы вроде смотрят на запад, как нам и надо. Так что как расчистят путь, Кузьмич, прогоняй состав дальше. Мы с группой пройдёмся по посёлку. И доктора прихвати, Лена. Сейчас раненого на редуты доставят.

    — Я не раненый, я жутко сожалеющий, — хмыкнула рация, донося голос рейдера Артёма. То ли герой, то ли балбес, раз высунулся против автоматчиков с гранатой. Надо будет к нему присмотреться поближе.

    Тем не менее, по голосу выходило, что раненый рейдер чувствовал себя неплохо. Или просто состояние шока. В первые минуты можно вовсе не замечать ранения. А вот когда выветриться адреналин, то ощутит, как с болью приходит расплата.

    В посёлке никого больше не оказалось. Лишь пара более-менее уцелевших домов, в которых, видимо и обитали диверсанты. Все прочие то ли разбежались, почуяв жаренное, то ли семеро мужиков бандюкового вида это и был весь «мозговой центр», который решил взять в плен поезд.

    Подумать только — поезд! Он должен был внушать молодым отморозкам суеверный страх! Хотя… может и внушал, раз попрятались за баррикадами.

    Странная ситуация, над которой и не хочется особо задумываться. Разве что вздумай мы таранить редут с ходу, поезд сошёл бы с рельс — на рельсах сразу за забором лежали металлические «бонусы». При разбеге, с которым и надо таранить препятствия, они скинули бы паровоз на землю. И возьмись мы хоть во все пятьдесят пять рук, не смогли бы вернуть его назад. А если бы ещё и весь состав на бок завалился, то полный провал Задания.

    Значит, их могли предупредить о нашей экспедиции. Кто? Кто контактировал с бандитами? Рейдеры? Свои вряд ли сдали бы без причинны. Сталкеры-торговцы? Зашибись! Самое время врагов искать.

    Трофеями нам достались два старых АК-74, охотничья двустволка и четыре обреза, один из которых, впрочем, сразу развалился в руках — задело осколком гранаты. Ко всему этому было немного патронов. В основном картечь. Респираторы и противогазы были слишком старыми, чтобы использовать. Простейший счётчик Гейгера был с треснутым стеклом и погнутой стрелкой. Так же нашёлся целый ящик тушёнки. Счётчик не показал радиационного заражения и его отряд Сергеева притащил к поезду с особой гордостью, как добытчики тушку оленя в пещеру к голодающей семье.

    Они улыбались, а я понимал, что это наша тушёнка. Анклав менял её с месяц назад на пойманного рейдера. Выходит, эти голодранцы были «охотниками за головами». Правильно, что всех в расход пустили.

    Захваченный рейдер! Он-то точно мог сдать наши намеренья отправляться в экспедицию. Кто был тем рейдером, которого меняли на тушенку? Седых, твою мать. Постоянно в секрете держишь. Неужели эта сука сейчас со мной в группе? Я же лучших рейдеров взял.

    Артём доковылял до доктора сам. Рана его оказалась несерьёзной. Пуля прошла по касательной, фактически только чиркнув по плечу. Небольшая перевязка, пару швов и рейдер через пару дней снова готов был встать в строй на полную боевую готовность. Лодырей не держим.

    Рабочие быстро снесли остатки забора, расчистили рельсы и мы готовы были продолжить путь, но за всей суетой уже вечерело, дело шло к темноте и не хотелось продвигаться дальше, рискуя наткнуться на нечто подобное редутам в дальнейшем. Возможно, это был лишь первый редут. Да и снег, что шёл и таял весь день, ночью возьмёт льдом. Боязно пускать Варяг по такой трассе дальше в ночь. Не хватало ещё с рельс сойти в спешке.

    Отъехав на пару километров по чистым путям, состав остановился невдалеке от местечка под названием «Прохладное». Пробежав по нему скорой разведкой, ребята не нашли ничего подозрительного, кроме остовов давно порушенных домов. Ветер сменился на северо-восточный. Я приказал законсервировать весь состав и до утра не выказывать носа наружу никому, кроме облачённых в броню и полные комплекты химзащиты двух сторожей-пулемётчиков. Одного ранения за день хватило и не хотелось бы ночного продолжения.

    Пришло чувство какой-то завершённости. Как после хорошего трудового дня. На сегодня, вроде как, хватит.

    Ещё внутри состава после всех приключений помимо тепла от печки нас ждала ещё одна достойная награда. Наш повар Алиса, предчувствуя зверский аппетит после перестрелки и прочих физических упражнений на улице, потушила на всю компанию картофельное пюре из сухих порошков с тушёнкой.

    Через какие-то минуты ложки уже стучали о дно тарелок и котелков.

    Запив ужин слабо-заваренным чаем (чёрный чай был в дефиците в анклаве ещё в большем, чем картофельное пюре), а по сути лишь тёплой очищенной водой со сгущёнкой, спать все свалились усталые и довольные. Лишь Ленка с Богданом не разделяли всеобщего умиротворения — им первым выпало дежурство.

    Состав после недолгих разговоров погрузился в сон. Тепло от печки разошлось по салонам, приятно.

    Лишь моё и соседнее купе бормотало дольше всех. Доктор Алексей Брусов упорно доказывал молодому Артёму, что его ранение не повод переселяться к доктору в купе, поменявшись местами с учёным с нашего купе, на что рейдер отвечал, что тот как мужик должен его понять, ведь другой возможности попасть в «женский» вагон у него может и не быть.

    Тай, лежащий после небольшой рокировки теперь на верхней полке надо мной откровенно хохотал. Кузьмич за стенкой посмеивался. Рыжая медсестричка Виктория Кай, перешедшая в соседнее купе к тучной поварихе Алисе, машинисту и второму учёному, имя которого всё же надо будет узнать хоть для приличия, обещала через стенку поставить кому-то горчичники за симулянтство.

    Видимо Руслан Тимофеевич нарочно не давал списков, полагая, что с каждым из подопечных я должен познакомиться лично, раз уж за годы в анклаве не пришлось столкнуться лицом к лицу.

    * * *

    Зов!

    Большие мощные прыжки быстро приближали мощное тело к тому месту, которое пахло кровью. Его вели инстинкты и страсть к охоте, его манили ощущения и осознанность своих действий. Именно сознательность привела его к рельсам. Он понимал, что хочет найти ЭТО.

    Найти и уничтожить!

    Сначала странный шум привлёк внимание Зверя, и он пошёл к его источнику, выйдя к удивительно ровной насыпи. Прямые тёмные штуки, торчащие из грязного снега, настораживали. Зверь принюхался и заинтересованно пошёл вдоль неё, ощущая тревогу. Никогда не ощутимую прежде тревогу. Новые ощущения поражали Зверя, хотелось докопаться до их причины. Но не только любопытство повело его, нечто никогда ранее не ощутимое завладело разумом Зверя.

    ЗОВ!

    Вместе с новыми ощущениями, он почувствовал привычную кровь. Люди вновь уничтожили людей и оставили истекающие кровью тела ему на съедение. Ему. Кому же ещё? Всё двуногое мясо — его. Сосуды сладкой крови…

    Остывающие тела людей пожирались зверем большими мощными челюстями. Хищник ел быстро, торопливо, не понимая, что ещё ведёт его вперёд, торопит, подстёгивает.

    Он насытился двумя людьми, и ещё два съел лишь выборочно, предпочитая внутренние органы. Самые лакомые кусочки для Зверя. С ощущением утоления голода странная поспешность не покидала его. Он точно должен был идти к источнику ЗОВА.

    Но зачем? Почему?

    Многотонной туше размером с сарай было чем поживиться в лесах. В последнее время уцелевшие звери расплодились и даже позволяли выходить себе на открытые пространства, когда не было смертоносного восточного ветра. Но человек… его мясо было другое. Оно не содержало привкуса, которое содержали туши зверей. Человека есть гораздо приятнее.

    Возможно, ещё и ощущения охоты погнали Зверя вперёд, к тому странному шуму и запаху вдоль насыпи.

    Запах человека и дыма со странной незнакомой примесью бесил Зверя. Глаза хищника наливались кровью и, несмотря на возникшую сытость, Зверь спешил к источнику шума. Эти странные длинные штуки на невозможно ровной поверхности гудели от него, издавали его. Источник запаха, шума и тревоги был где-то рядом.

    Он найдёт его!

    Гудок четвертый

    — Дежурные проблемы -

    …Знаешь, сколько стоит дым от паровоза?

    Тысячу фунтов — одно колечко!..

    Льюис Кэрролл. «Алиса в Зазеркалье»

    Пробуждение было интересным. С головы до ног мокрая Ленка нависла надо мной, толкая в бок. Вода текла с неё ручьём и на полу в купе быстро собиралась лужа. Сама бравая служительница порядка стучала зубами. Губы её в полутьме вагона казались чёрными. Свет давал только полумесяц над головой, сочащийся из-под толстого пластиглазового окна. Когда же я включил ручной фонарик, покоящийся под рукой на столике, оказалось, что её губы просто синие.

    Ленка… Я мог бы назвать её дочкой, так как последние пятнадцать лет жизни в анклаве посвятил её воспитанию. Хотя последние пара лет воспитывала скорее она меня, перерастя сказки и вступив в рейдеры-добровольцы. Немудрено, что вскоре она дослужилась до капитана. Каждая вылазка на поверхность — риск для жизни.

    История Лены в принципе была очень туманна и запутанна. Мне было хорошо известно, что её родители пятнадцать лет назад покинули анклав «Владивосток». Причем покинули добровольно, Седых не настаивал на их выселении и претензий к семейно паре не имел. Не больше обычного бурчания. С тех пор о них никто не слышал. Те, кто знал родителей девушки, пока я не взял её на воспитание, говорили, что пара была очень странной. Да я и не сомневался — люди оставили собственную дочь на воспитание чужим, это говорило о многом.

    Единственным, что связывало Лену с тех пор с её сгинувшими родителями, была татуировка. На левой руке, на запястье Лена с малых лет носила чёрную двенадцати лучевую звезду. По словам старожилов, такая же была выколота на запястье её матери. Сколько я не разглядывал татуировку, я не мог понять её назначения. Лучи могли обозначать всё что угодно от числа месяцев до количества апостолов.

    Лена, выросшая со мной фактически как дочь, стала единственным во всем анклаве девушкой-бойцом. Конечно, физически она была слабее подготовленного мужчины, и бегать по туннелям с Калашниковым наперевес на равных не могла. Зато Лена великолепно обращалась со стрелковым оружием. Она словно чувствовала его, всегда выбивая десятки на самодельных мишенях. Девушка виртуозно владела пистолетами, автоматами, но главное — почти сроднилась с обожаемой ею снайперской винтовкой Драгунова. СВД она могла спокойно делать «лоботомию». И пусть по составу гуляли слухи, что Смирнова носит звание капитана не по заслугам, я знал, что это бред. Она заслужила своё звание как никто другой, рискуя жизнью на поверхности и принося анклаву провиант и прочие нужные вещи.


    Отношения между нами были вполне прозрачные. До шестнадцати лет я спокойно чувствовал себя её отцом, но позже… пришлось немного отстраниться. Роскошные формы подросшей «дочери» порой заставляли чувствовать себя не отцом, но мужчиной.

    — Батя, ну какое нахрен дежурство? — Зашептала она на ухо тем временем.

    Ну «батя» как-то привычнее, а то шеф, шеф, как не своя совсем. Устроила дистанцию, понимаешь.

    — Там дождь пошёл! — Продолжила тираду Ленка. — Холодный, аж жуть. Народ отказывается сидеть на дежурстве больше пятнадцати минут. Нам сушиться негде, пока Тай свою кочегарню не растопит поутру. За всю ночь ни шороху по периметру. Чего там сидеть то?

    Ручные часы показывали четыре утра. На автомате подзаведя свои «Командирские» с ручным подводом, я окончательно проснулся. Присел на край полки, буркнул тихо, едва слышно, медленно приходя в себя:

    — Дождь? Радиоактивный?

    — Счётчик не хрустит. Ветер не восточный. Но сам факт, батя — дождь! К снегу привычные, даже я видела не раз, но вода с неба… это как-то жутко. К тому же — такая холодная. И ветер сильный с севера.

    — Да уж. Хорошего мало.

    — Вот почему конструктора к этому мощному фонарю на пулемёте махонький такой зонтик не придумали?!

    — Зонтик?

    — Да. Я такие на картинке видела в детской книжке. Мишка под зонтиком не мок ни разу, а мы мокнем. В комплект к дизельному мини-генератору бонусы не полагались? А то, кажется, что аккумуляторы зря зарядили…

    Голос Ленки зазвенел негодованием. Перешла с громкого шёпота на обычный разговор. Рядом даже заворочался раненный рейдер, и посвисали головами вниз с полки заинтересованные доктор Брусов и Тай.

    Зевнув, я решил, что сегодняшний день должен обязательно исправить эту ситуацию. Без зонтиков и впрямь какой-то непорядок!

    — Всё не как у людей! — буркнул я в поддержку дочери, быстро стягивая со стучащей зубами капитанши промокшую насквозь куртку и укутывая дежурную снайпершу в полотенце.

    Доктор хохотнул, Тай с Тёмой поддержали, задерживая взгляд на роскошных формах.

    — И так! — Я быстро отвлёк их внимание. Возбуждённых мартовских котов ещё не хватало в тесных помещениях. — Что мы имеем? Рабочий день начался несколько раньше, чем предполагали, но и резкого потепления среди ночи никто не ожидал. Так ведь? Если за стенами идёт дождь, пробуя на прочность нашу краску, значит температура снова выше нуля.

    — Утром будем по уши в грязи хлюпать, — протянул Тёма, уже сталкиваясь с непогодой за периметром.

    — Тай, топи печку. Дежурившим ребятам надо высушить одежду и отогреться. И Кузьмича растолкай. Пусть берёт рабочих, пару автоматчиков, оденутся по погодке и шагают по шпалам навстречу утру. Этой сонной группе взять рацию и докладывать машинисту о состоянии путей. Отойдут километра на три, и Кузьмич может двигать поезд на самой малой скорости дальше.

    В купе заглянул учёный. Второй его коллега дремал в мужском вагоне. Этот же, кашлянув для приличия, выдал:

    — Мы двигаемся на северо-запад?

    — Пока да, — я кивнул. — Скоро двинемся на север. А что?

    — Чем ближе будем к прошлой границе с Китаем, тем выше будет радиационный фон. Предлагаю держать костюмы химзащиты под рукой.

    — Ты чё, умник? — Обронил рейдер. — Со вчерашнего дня из них не вылезаем.

    — Есть опасение, что вблизи крупных населённых пунктов радиация зашкаливает. Возможно, там падали ракеты.

    — Что ж, разумно, — обронил я, сам всё ещё завёрнутый в одеяло.

    — Я не договорил, — продолжил учёный. — На ближайшей станции мы с коллегой сделаем замеры по радиации и проведём серию тестов. Вдвоём нам не справиться. Оборудование тяжёлое.

    — Исследования — это хорошо. Наука — вообще хорошо. Она подарила нам оружие, которым сами же себя и уничтожили, — кивнул я. — Что-то ещё?

    Брусов сонно хихикнул, Тёма неприкрыто заржал.

    Но чёрт с ней с грустью по погубленной природе поутру, важно знать, ЧТО за исследования собираются проводить эти двое. Глава анклава всунул обоих яйцеголовых в группу без единого слова об их предназначении. Я даже не знаю кто они по профилю.

    — Ну, Василий Александрович… — протянул уважительно молящим голосом «ботаник».

    — Какого рода тесты?

    — Оборудование в коробках в жёлтом вагоне. Нам понадобится два человека, — продолжил, как ни в чём не бывало вихрастый умник.

    — Я не спросил, где оборудование и сколько вам надо людей. Я спросил, какого рода тесты? — Повторил я.

    И тут его тон изменился. Став тактичным, как международный дипломат, он на полном серьёзе ответил:

    — Я не уполномочен заявлять об этом. Все вопросы к Руслану Тимофеевичу.

    Вот те на! Да никак у нас секреты появились? Вчера мне намекнули, что для военных я всё ещё на уровне лейтенанта, а сегодня прямо в открытую говорят, что я на вторых ролях и по доступу к информации.

    Голос повысился как-то сам собой.

    — Мне начхать, кому ты там, что уполномочен заявлять. Или ты сейчас же говоришь, что вы собираетесь делать или остаёшься с коллегой в ближайшем лесу со всем своим оборудованием! Капразу найдем что рассказать.

    Рация прервала нашу дискуссию.

    — Василь Саныч, вам надо на это посмотреть.

    — Иду, — обронил я, сбрасывая одеяло и быстро одеваясь. — Так что никаких тайн, господин учёный. Мы все здесь одна команда. И если я спрашиваю о предмете исследований, ты тут же отвечаешь. Это касается безопасности всей команды. Я за каждого в ответе.

    Вихрастый представитель науки как-то побледнел, но заставил себя ответить ровным голосом:

    — Да, Василий Александрович.

    — Так какие тесты вы должны провести? Можешь в двух словах. Дел много: зонтики на посту не стоят.

    — Тесты физического свойства, — нехотя выдавил учёный.

    — Конкретнее.

    — Тесты на… аномалии, — нехотя добавил учёный.

    — Аномалии, значит. Седых посоветовал? Или сами придумали?

    Он промолчал. Мы все как-то немного задумались, притихли. Тай даже забыл о приказе, перестав возиться с одеждой на верхней полке.

    — Хорошо, будут тебе люди и охрана. Так, группа, на чём мы остановились в целом? Ах да, Алисе приниматься за завтрак. Народу нужна кашка после дождливых прогулок. А ты, Ленка, как подсушишься, перетряси с народом ящики с одеждой. Достаньте, сколько найдёте дождевиков, сапог. Кстати, у нас уже есть свой завхоз? С кого мне спрашивать, в конце концов?

    Я посмотрел на Артёма. Рейдер пожал плечами.

    — А я-то при чём? Я раненый. Вон два вагона бездельников, а глаза начальства на меня смотрят горемычного. Боязно как-то. Жанка вон кладовщик неплохой.

    Повеселевший Брусов вновь свесился с верхней полки.

    — Это ты то раненый? Сейчас повязку поменяю и можно в плуг — пахать.

    — Только конь может так храпеть. — Подтвердил я. — И вообще что с того, что раненый? Не в голову же. Будешь следить за выданным оружием, снаряжением и патронами. О нарушениях, расхищениях и прочих недопустимых вещах докладывать мне лично.

    — Да где это видано, чтобы рейдера в завхозы? — Возмутился Артём. Сопротивлялся он скорее для виду. — И кто такой этот конь вообще?

    — Не важно, Артёмка. Всё случается в первый раз. Пока лечишься всё равно на рейды не пущу, — напомнил я. — Думал, на полке лежать всю дорогу будешь? Ага, щаз! Лодырей в экспедиции нет и не будет!

    — Но почему я? — Сделал последнюю попытку рейдер. — Почему не рабочие? У них больше свободного времени. А я за них автоматы могу чистить. Жанка опять же…

    — Видишь ли в чём дело, Артём. У тебя нет амбиций. А у любого рабочего, ставшего завхозом, обязательно появятся. И сразу крупные. Так что приказы не обсуждаются. И не спирай обязательства на женщин.

    Тёма вздохнул.

    — То есть ты просто так поставишь меня на растлевающий путь, и будешь ждать, пока начну торговать с «вольными» нашей тушёнкой?

    Он был первым из команды, кто назвал меня на «ты», пусть и был лет на тридцать пять моложе. Но это никак не отражалась на уважении. Скорее, наоборот — этот парень не считал меня стоявшим не на свой должности. А раз хоть для него я человек, что сидит на своём месте, спокойно можно и «тыкать».

    — Если на артефакты из зон аномалий, то я поддерживаю торговлю, — донеслось из соседнего купе от учёного.

    — Вот так примерно и появляется оппозиция власти, — притворно вздохнул я, теперь уже полностью готовый к вызовам дня. — Всем проснуться и за работу! Высыпаться будем в Хабаровске! Шевелимся активней!

    На улице было плюс три со Цельсию. Так показывал наружный термометр за лобовым стеклом паровоза, так сообщил разбуженный Кузьмич. Стоило же выйти на улицу, как по ощущениям показалось, что гораздо холоднее: ветер промораживал насквозь, хлестал по лицу дождь, и оставалось только съеживаться и кутаться в куртку.

    Чернявый коротыш Богдан прыгал на месте, подсвечивая фонариком что-то на земле.

    — Василь Саныч, тут вот. Свежачок.

    Я подошёл и пригляделся — на земле действительно были свежие следы, которые только начинало размывать дождем. Лапы кошачьего хищника. Размера след был просто огромного и, судя по глубине, весил зверь больше, чем я мог себе представить.

    — Ох, нихера себе… Отряду бегом в состав!

    Людей не надо было просить дважды. У страха глаза велики. Когда же видишь доказательства воочию, то страшно вдвойне.

    Кузьмич повёл поезд самым тихим ходом, чертыхаясь, что так они больше угля сожгут, чем толково потратят на дорогу. Но когда я поделился с ним своими соображениями касательно Зверя в округе, споры как отрезало…

    Тай безразлично кидал уголь в печку, больше думая о геркулесовой каше, которую по слухам с «кухни», варила Алиса. Поговаривали, что от неё мышцы растут и внуку машиниста, во что бы то ни стало, хотелось срочно побольше мышц, чтобы легче справляться с работой кочегара.

    Пока состав не разогрелся от печки, за ночь каждый человек в группе порядком продрог, и молодые организмы требовали восполнения припасов. Нам всем жутко хотелось есть. Мысль о кошаке размером с дом, бродящем где-то вокруг состава, отбивала аппетит, походу, только мне.

    * * *

    Ещё до рассвета мы преодолели с десяток километров, проскочили мёртвую станцию «Надеждинская», от которой даже остова не осталось.

    Ничего странного не происходило. Вообще казалось, что всё ещё живое вокруг попряталось, непривычное к дождю. Когда же солнце обозначило своё присутствие, запутавшись в низких тучах и мир, стал более сер, чем тёмен, я оставил смотреть за дорогой лишь Кузьмича. Всех прочих, кроме техников, ждал горячий завтрак.

    Технари же лишались завтрака до той поры, пока пулемётные турели не получат навесов для дежурств под дождём. Эта недоработка конструкторов могла закончиться фатально если не для дежурных, то для крупнокалиберных пулемётов точно. А как показал случай с бандитским редутом, они могли нам вскоре понадобиться. Вот и пришлось ребятам на ходу сооружать навес. Да так, чтобы не мешал основной конструкции складываться при случае, но и сильно не выпирал. Мало ли по каким туннелям придётся ездить?

    Когда над пулемётами появились защитные навесы, и с кашей расправились последние техники, Кузьмич остановил локомотив.

    Все три рации по вагонам услышали зычное:

    — Ребята, вынужден вас снова намочить. На пересечении рельсо-полосы с дорогой рельсов нет. Воронка от взрыва есть, а рельсов нет. Так что от посёлка «Раздольного» до станции «Раздольное» чуть-чуть не хватило.

    — Группе Сергеева и людям Алфёрова построиться, — обронил я по рации, собираясь и самому прогуляться. Хотелось осмотреться в поисках этого зверя. Не бродит ли где снова. Странная смесь страха и любопытства овладевала мной.

    Если майор Сергеев командовал двумя третями военспецов, то лысого как бильярдный шар крепыша Алфёрова можно было назвать старшим прорабом, бригадиром. В его подчинении находились как все рабочие, так и часть техников, ответственных непосредственно за надлежащий ремонт железнодорожного пути. Хмурого Салавата с ранней проплешиной можно было назвать его замом.


    Группы торопливо построились вдоль состава для получения дальнейших указаний. Дождь стал таким сильным, что я, стоя с одного края отряда, не видел последнего человека с другого края. Казалось, что природа решила исправить оплошность людей и утопить всё живое во Всемирном Потопе. Лужи образовывались с завидной скоростью. Сапоги утопали в грязи выше щиколотки, и это было только началом. Калаш пришлось держать под дождевиком. Не хотелось потом чистить.

    Излазив всю воронку по периметру со счётчиком Гейгера, и быстро оценив размер ущёрба, я вернулся к отряду.

    — Значит так, ребята. Радиация как раз на допустимом значении. Ничего страшного. На участке трассы не хватает рельсов. Участок небольшой, положить-то всего надо пару-другую шпал, рельс. Строгие замеры производить не обязательно. Шустренько разбираем встречу, засыпаем воронку, чем найдём, и продолжаем путь. Сергеев отвечает за безопасность периметра, Алфёров сам распределяет по местам нужных людей. Всё, за работу!

    Народ засуетился, стараясь как можно быстрее выполнить работу и вернуться в сухое тепло вагонов, где Тай уже раскочегарил печку.

    Стараясь подцепить учёных, я обронил в рацию:

    — А что, метеоусловия не позволяют гениям проводить опыты? Размокнет то сахарная аппаратура под дождиком? Я бы не два, а два десятка людей выделил оборудование таскать.

    — Не позволяют, — сухо обронил грустный голос одного из ботаников.

    Алфёров меж тем подошёл ко мне и сказал:

    — Шеф, песка бы и гравия. Что толку с этой грязи? Закидаем, положим шпалы, рельсы, проедем, но завтра всё просядет. А нам ещё возвращаться.

    — Вот этот подход мне нравится. Дело говоришь, — я даже похлопал коренастого прораба по плечу. — Пошли за песком. Я даже бронника второго одевать не буду. Да и ты топор не бери. Куда пойдём? На север? На юг? На запад? На восток? — я повёл рукой по сторонам. Куда ни глянь, везде стояла такая плотная стена дождя, что потеряться можно было на счет раз-два. Если же ветер смениться на восточный, то и вовсе радиационный фон повысится.

    — Чёрт с ним с гравием, кусками асфальта закидаем, — буркнул Алфёров, оценив шутку и вернувшись к рабочим. Те шустро подхватили ломы и принялись долбить автомобильную дорогу. Куски полетели в лужу на дне быстро заполняющейся водой ямы. Но поскольку работало порядка двадцати человек, часть и которых долбила, часть засыпала, а часть разбирала встречные рельсы, яма казалась нам бездонной. Наскучив наблюдать эти жалкие попытки засыпать яму, я обронил в рацию:

    — Все, кроме Кузьмича, Тая, Алисы и Артёма одеваются, берут лопаты в руки и идут гулять! Всем мокрая прогулка!

    — Что? И медики? — послышался взволнованный голос рыжей медсестры. Вике меньше всего хотелось уходить из тёплого салона.

    — Медицина призвана, чтобы служить человеку, — напомнил я. — Или мы покончим с этой ямкой до обеда или в лазарете не будет места для лечения больных. С такой погодой до воспаления лёгких полшага. Хватит антибиотиков?

    — Чего? Да я за антибиотики рельсу перекушу! — буркнул в рацию Брусов. — Собираемся.

    Смех смехом, но лекарств у нас действительно было не ахти. Острый дефицит. И чёрт с ним с этим зверем. Не кинется же он на толпу людей. Какого бы не был он размера, должен ощущать тревогу при виде людей.

    Так в тепле остались лишь четверо членов экипажа. Все остальные, кроме меня и обязательных стражей, убрали оружие, взяли лопаты, тачки или ломы, и принялась говорить своё «нет!» природе, прокладывая Варягу путь через мокрое, грязное препятствие.

    Можно, конечно было подождать до вечера или отложить до утра, но кому, как не мне знать, что уголь в печке сгорает на глазах, а провизии с такими вот задержками не хватит и на половину пути. Ещё не кончиться и неделя нашего путешествия, как в родном анклаве снова урежут пайки.

    Потому задержки непозволительны! Это знает каждый.

    Держать Калаш под дождевиком неудобно. Дуло выпирает и мешает брести вдоль состава. А брести надо — на месте недолго замёрзнуть. Все работают, а мне надо охранять их трудовой подвиг, потому надо бродить вокруг и вглядываться в дождь, как будто что-то разглядишь…

    Через полчаса работы осталось лишь четверо часовых, в их числе майор Сергеев и я. Все прочие убрали оружие и так же бодро махали лопатами, таскали шпалы, гремели молотами, лишь бы согреться от холода, что вместе с сыростью на поднявшемся ветре, стал промораживать насквозь.

    В какой-то момент сквозь шум дождя послышались отдалённые звуки выстрелов. Как показалось, со стороны «хвоста» состава.

    «Отлично, сейчас отрубят вход в вагоны и первыми доберутся до оружия и нам кирдык. Расслабились, блин», — мелькнуло в голове, а ноги уже мчали на звук пальбы.

    Преодолев расстояния до стрелка, я на бегу затормозил, скользя по луже и крича:

    — Кто стрелял? Что случилось?

    Старший лейтенант Богдан молча показал на серый труп… пятиногой собаки. Лишняя нога росла на спине. Тушка поверженного в лоб зверя утопала в луже. Кровь, что должна была окрасить лужу в красный цвет, быстро размывалась дождём.

    Меткий, убил с одной пули.

    — О, классно. — Донеслось сбоку от следом подоспевшей Лены Смирновой. — Старлей, ты же умница. Ты прикончил единственное на всю округу живое существо. Фауна тебя не забудет.

    Суровый голос Сергеева меж тем взывал по рации с другого конца состава.

    — Что случилось?

    — Всё в порядке… Мутанта подстрелили, — коротко ответил я.

    — Людям можно продолжать работу?

    — Да, продолжайте… И верни себе на охрану из работающих ещё одного автоматчика. Мы втроём будем дежурить здесь, вход охранять. Вы держите второй.

    — Принял. — Скупо обронил майор.

    Богдан склонился над собакой, потыкал её попавшейся под руку палочкой. Эксперт по собачатине.

    — Суп варить будем? Мясо вроде есть на костях.

    Ленка почему-то выжидательно посмотрела на меня. Молодёжь всегда готова на риск. Но я-то в курсе, что жрать мутанта — положить всю группу. Даже с солью.

    — Мы ещё не до такой степени голодаем, чтобы жрать мутантов, — напомнил я и тут же добавил. — Даже если оба учёных проведут всё анализы.

    Хохотнули. Смех всё-таки согревает, снимает напряжение. Над кем ещё ржать, как не над ботаниками. Так было во все времена. Подспудная боязнь умных.

    — Ладно, пошутили и хватит. Ударь в состав хоть молния, но мы должны тронуться в путь СЕГОДНЯ ЖЕ!

    * * *

    — Всё, командир! Можно пускать состав! — Крикнул хрипло Алфёров, последний раз проверив надёжность уложенных рельс. Шпалы лежали крепко, рельсы были хорошо закреплены. Работа хорошая, надёжная.

    Я кивнул и надавил тугую клавишу на рации.

    — Давай, Кузьмич, трогайся потихоньку. Муравьиными шажками.

    — Вас понял, Василь Саныч, — кашлянул в рацию Амосов и паровоз загудел.

    Локомотив неуверенно дёрнулся вперёд, увлекая за собой весь состав. Люди с замиранием сердца смотрели, как бронированный лоб Варяга наехал на новоуложенные рельсы и осторожно покатился по тому месту, где почти два часа назад была лишь воронка. С трепетом смотрели туда, где совсем недавно была просто заполненная водой глубокая лужа.

    Дождь бил уже не по непромокаемому капюшону, он стучал по самим нервам. Перед глазами почему-то упорно стояла картина, что сейчас рельсы проваляться и состав осядет в воронке. И мы уже никогда не сможем вытащить его обратно. У нас попросту нет необходимого инструментария. Здесь же сотни тонн веса в составе! А у нас только мозг и ломики. Маловато для равноценного обмена.

    Паровоз, не смотря на опасения, всё же проскочил опасную трассу. И от сердца немного отлегло. Но впереди тяжелогруженые вагоны. Они весили больше, чем паровоз. Особенно хвост состава, доверху набитый рельсами. Вот где снова натянулись нервы.

    Варяг уверенно взял разгон за пределами лужи, и вагоны замелькали перед глазами всё быстрей и быстрей. Вот и последний вагон преодолел последнее препятствие, и мы всем народом выдохнули с облегчением.

    Народ радостно закричал и принялся танцевать под дождём. Усталые, мокрые, продрогшие до мозга костей, мы от души радовались нашему первому успеху. Всем так нужна была эта маленькая победа.

    Чумазая, взлохмаченная медсестра Виктория, безмерно уставшая от работы минуту назад и присевшая отдохнуть на рюкзак на возвышении, скакала больше всех.


    Похоже, что за эти несколько часов работы мы все вложили в преодоление препятствия нечто большее, чем просто куски асфальта, камни, землю и прочий хлам, на который всё же надёжно легли шпалы и рельсы.

    — Да, ребят! Мы сделали это! Добрая работа! — Крикнул я. — А теперь все бегом в нутро состава на просушку и горячий обед!

    А их и не надо было подгонять. Все с завидной скоростью поспешили по лужам к розовому вагону. Кузьмич остановил поезд лишь в километре от нас. Но как же быстро пролетели они под ногами. Как же мы спешили в тепло.

    Я пришёл к розовому вагону последним. Запрыгнув в дверной проход, закрыл плотно дверь. Теперь нам надо тепло. Много тепла. Пусть герметичность состава не полная, но и в последнем от печки вагоне ощущается её обогрев. И потому озябшие, посиневшие пальцы плотно-плотно тянут рычаг на двери, притворяя проход.

    — Кузьмич, можно трогаться. — Обронил я в рацию.

    — Как скажешь, — бодро ответил машинист.

    Поезд плавно тронулся, покачиваясь на рельсах. Надеюсь на железной дороге ещё долго не встретиться никаких неожиданных сюрпризов. Нам всем нужен тёплый, сухой перерыв. Без остановок, потрясений и перестрелок. Хотя бы часов на пять. А лучше и вовсе сегодня не выходить на улицу…

    Идёшь по составу и такое ощущение, словно перед тобой прошла рота водяных. Под ногами не просто мокрые следы, но какая-то водная трасса. Надо будет отрядить пару-тройку человек, чтобы протёрли полы. Но только после того, как все переоденутся в сухое.

    С носа капает конденсат, уши горят, щёки пылают. Отсыревшая под дождевиком одежда невыносима телу, которое ощутило внешнее тепло. Одежда словно набрала воды, пропиталась водным паром, и теперь терзало лишь одно желание — поскорее её снять.

    Второй жёлтый и фиолетовый вагоны были завалены покиданным в кучу инвентарём и кое-как в порядке уложенным оружием. Народ спешил, покидав всё на ходу. Инстинкт самосохранения взял верх над бережным отношением к тому, что помогает нам выжить.

    Из белого вагона-столовой одуряюще тянуло чем-то вкусненьким. Ага, рожки. Запах еды сводил с ума. Желудок стал требовательно бросаться на рёбра, напоминая, что с самого утра ни маковой росинки во рту.

    Тело, перестав напоминать о мокрой одежде, теперь уже вовсю трубило о немедленном восполнении ресурсов. Эти уловки были хорошо ощутимы, пока пробирался по белому вагону под бурчание Алисы Грицко. Повар пеняла за грязь каждому в принципе верно говорила, что могли бы, толпа остолопов, и «через Кузьмича» пройти, а её «храм кулинарии» нечего было осквернять! Это как в душу с грязными сапогами. И веришь ей с первого слова. Словно становишься меньше под натиском этой маленькой, полненькой, но такой напористой характерной девушки.

    Каждый шеф на своём месте…

    Стоило войти в коричневый мужской жилой вагон, как запах сырых носков едва не сбил с ног. Про такое говорят — можно топор вешать. В этом же случае можно было и самому повеситься без особых проблем. Не нужно ни верёвки, ни мыла.

    Тепло в этом вагоне гораздо ощутимее, чем в последнем розовом. По сравнению с улицей — почти жара. Мужики, смирившись с неизбежным удушьем, решили высушить одежду прямо вдоль вагона. Бельевые верёвки нашлись быстро — снабженцы предусмотрели.

    Проход от двери до двери был словно испытанием обоняния. Переступая тазики и подныривая под штаны и рубахи, меняясь местами с мужиками в тесных проходах, я всё же добрался до двери.

    Ничего, к запаху привыкнут, главное, чтобы сухими были и здоровыми. Не выгонишь же их сушить бельё на улицу. Да и отступление перерезано вагоном-кухней, где Алиса, как сама серьёзность, и больше никого обратно не пропустит.

    Вот и воевали бойцы друг с другом за каждый квадратный метр здесь и в нейтральном голубом вагоне, где есть хоть немного места среди оружия, но каждое такое место уже кем-то используется под просушку или стирку.

    Все люди в нижнем белье, закутанные в одеяла и простыни. Народ в принципе превратил коричневый, промежуточные голубой и зелёный вагоны в царство сушки. В моём зелёном вагоне было лишь больше порядку, да и женщинам достались целых два дополнительных вагона с пространством — красные вагоны с оружием. Не взяли во владение лишь тендер-вагон с углём — грязно и много пыли.

    Я пробрался в своё купе, стягивая дождевик и верхнюю одежду разом. Артём сидел на соседней полке и откровенно растягивал лицо в неприкрытой улыбке. Рейдер был довольный, как сожравший оленёнка удав. Ещё бы — перед глазами периодически проплывали полуобнажённые нимфы в камуфляжных майках или тельняшках. Первые минуты холода на их формы не обращались внимания, но как только завернулись в одеяло, сразу пришли мысли о продолжении рода.

    — Слышь, мартовский кот, сейчас морда порвётся, — постерег я парня.

    — Эластичная, выдержит, — заверил довольный рейдер, стараясь не моргать и запомнить как можно больше.

    Брусов, завёрнутый в одеяло, свис головой вниз, протягивая мне небольшую бутыль с тёмно-коричневой жидкостью. Разрази меня гром — коньяк!!!

    — Ты где раздобыл сиё чудо? — опешил я, бережно принимая драгоценную бутылочку.

    — Медицина при необходимости творит чудеса, — хмыкнул доктор и добавил. — Платная, естественно… Ты рот-то только так откровенно не разевай. Это превентивный удар по простудам.

    — О, как, — хмыкнул Артём.

    — Тёма, пока у шефа слюни текут, отнеси-ка побыстрей бутылку Алисе. Пусть выльет в чан с чаем. Я бы посоветовал сегодня заварить две-три нормы чая. Пусть это будет нормальная крепкая заварка, а не подкрашенная жижа, — ту же обломал всех доктор.

    Я почти безразлично отдал бутыль рейдеру. К алкоголю всегда относился с прохладцей. Во время изобилия не особо был нужен, ну а сейчас… только если в медицинских целях, как говорит доктор.

    — Тёма, он хоть и доктор, но прав. Лечиться, так всем вместе. После рожек с тушёнкой чаёк пойдёт на ура. Дуй к Алисе.

    — Вот лишь бы сплавить меня из «малинника», — притворно вздохнул Тёма, равнодушно принимая бутылку. — Душе не дают отдохнуть.

    — Да ты единственный сухой! Мухой туда-обратно слетал!

    Рейдер снова тяжко вздохнул, как раненый в самое сердце романтик, и медленно вышел из купе.

    Я быстро расправился с одеждой, отвоевав положенный для начальства клочок на бельевых верёвках. Когда одежда повисла на верёвках свободно, закутался с ногами в одеяло, забравшись на лежак. Всё! Вот оно долгожданное тепло. Можно немного расслабиться, отдохнуть. Блаженный миг.

    — Так, теперь чтобы не сойти с ума от голода и всё-таки дождаться паек, предлагаю поиграть в «тридцать», — донеслось от Брусова.

    — Это ещё что за игра? Не слышал.

    Доктор резво спустился на место Артёма и положил на столик пять маленьких костей-кубиков.

    — Да придумал в анклаве как-то на досуге. Смотри, вся сумма кубиков, на каждом из которых по шесть очков максимум — тридцать. А минимальная сумма, что может выпасть на всех пятерых — пять. Эти максимальная и минимальная цифры почти никогда не выпадут, как и ближайшие к ним. То есть четыре верхних и четыре нижних значения мы убираем. Остаётся вариация цифр от девяти до двадцати шести. Каждый из игроков, сколько бы их ни было, называет любое число в этом промежутке и пытается его выбросить на игральных костях. Первым кидает тот, кто дальше всего от середины, то есть от семнадцати-восемнадцати. Чем ближе к краям значений, тем меньше вероятность, что они тебе выпадут. В общем, говори число и старайся его выкинуть.

    — Так, начинается, — протянул я, предвидя развернувшиеся события. — Азартные игры. Что дальше? Анклав продашь?

    — Да брось, Василий. Карты, нарды и прочие шахматы с шашками никуда не делись. Народ сейчас по купе и будет играть, пока светло. Эта штука с отсутствием ночного освещения по вагонам нам даже на руку — ночью никто не играет. Потому как фонарики в дефиците. А днём, если нет других распоряжений, то почему бы и нет?

    — Ага, надо только декрет издать, что играющий на снаряжение, патроны и что-либо общественно-полезное будет наказан. — Я взял кубики, буркнул: «двадцать четыре» и бросил.

    Выпало в сумме семнадцать.

    — Командир, близятся голодные дни. Введи каннибализм, — хихикнул доктор, забирая кубики. — «Пятнадцать».

    Выпало двадцать пять.

    — Идея неплохая. Требует доработки, — согласился я, ощущая какое-то подобие интереса к игре, когда ни чем другим больше не было возможности заняться.… Кстати, насчёт доработки. — Я постучал на полку выше, вспоминая о тихоне. — Эй, голова. Вопрос есть.

    Учёный с красным носом свесился головой вниз почти моментально.

    — Что желает начальство? В кости не играю.

    — Да нужен ты нам… Кстати, как тебя зовут?

    — Азамат.

    — А напарника твоего?

    — Макар.

    — Ну, теперь хрен забуду, — честно признался я. — Так вот, вопрос у меня есть к тебе. Общественного характера.

    — Я весь во внимании.

    — Вода, что льёт на улице. Этот грёбаный дождь. Мы можем использовать его в собственных целях? Ну, пить, стираться, для охлаждения общий запас пополнить и прочее?

    Азамат думал не долго. Ответ был как по бумажке:

    — Без очистительных сооружений анклава употреблять воду в пищу нельзя.

    — Счётчик же вроде молчит, — напомнил я.

    — Это да, радиации нет, но я и без тестов уверен, что нам на голову льётся вся таблица Менделеева, — предположил учёный. — Но вот бельё стирать и использовать для технических нужд вполне можно.

    — А посуду мыть? — Снова задумался я.

    — Ну, только если после насухо вытирать. Тогда вроде бы… можно. И для охлаждения… теоретически. Но я не даю стопроцентной гарантии.

    — Хуже чем есть всё равно не будет. — Добавил Брусов, в очередной раз кидая кубики. — Мы всё давно потенциальные мутанты. Осталось только инородного белка нажраться. Но хоть мяса перед смертью покушать. Как насчёт последней трапезы перед путешествием на тот свет? Сварим следующую подстреленную собаку?

    — Не стоит усугублять ситуацию, — добавил учёный, вернувшись в объятья одеяла. То ли обиделся, то ли не понял шутки.

    Мы с Брусовым переглянулись. Оба почти одного предпенсионного возраста, как и Кузьмич — около пятидесяти. Мы трое как старики для всех остальных. Даже Сергеев моложе лет на десять. Опытные вроде как. Да и пенсионный возраст порядком понизил планку. В этом мире всех родившихся можно считать пенсионерами. Не тела, так души.

    Я подцепил со стола рацию.

    — Кто там по вышкам дежурит?

    — Сержант Ряжин.

    — Ефрейтор Кабурова. — Спустя разный период времени ответили по рациям.

    Что-то не помню, как выглядят. Надо получше присмотреться к личному составу.

    — Дождик льёт?

    — Дождик был, когда мы лопатами махали. Сейчас настоящий ливень, — донёс мужской голос. — Командир, хотите составить компанию?

    — Вынужден отказаться.

    — А может я вас на свидание зову? — Повеселела Кабурова, заигрывая. — Придёте, адмирал?

    Что ж, настроение есть и после тяжёлой работы. Это хорошо. Я даже вспомнил, как выгляди Кабурова. Симпатичная девчонка.

    Эх, мне бы минус пяток лет…


    — Не могу, меня мама не пускает, — поддержал я общий настрой, — но вот тазики выдать могу. Скучно вам там, наверное, без посуды.

    — Набрать воды и утопиться? — тут же спросила девушка.

    — Направление мысли правильное, но вот развитие не то. Просто наберите воды для технических нужд. Гальюны никто не отменял.

    — Командир, зачем набирать? Давайте я просто шлюз открою. Вагоны промоет на раз-два. И сортиры заодно. — Хохотнул Ряжин. — И народ помоется. Что б уж наверняка. Банный день, так в течение всего дня, а не только с утра.

    — Шутников любим. Они лучше всего гальюны моют, — напомнил я, посуровев. — Тазики под мышки взять! Ать-два! С ними не так печально будет мокнуть. Задача ясна?

    — Так точно, шеф, — звонко ответила ефрейторша.

    — Слушаюсь, товарищ адмирал. — Добавил Ряжин на полном серьёзе…

    Ещё с четверть часа играли с доктором в кости, а после весь личный состав экспедиции ожидал долгожданный горячий обед. Каждый накинулся на свою порцию волком. Казалось, что съедят и ложки. Да и надо ли говорить, что чай пользовался особым спросом?

    После обеда в тепле народ раскумарило. Меня и самого потянуло на сон. Неполная ночь, рабочее утро, дождь, холод — немудрено, что после обеда весь состав потянуло на боковую. На ногах остались лишь Кузьмич, Тай и проклинающую погоду дежурные. Под дождём особо не поспишь. Но кто-то должен смотреть за округой, постоянно быть на дежурстве, даже если в нём нет необходимости. Это должно впиться в кровь вместе с ощущение защищённости, пока кто-то охраняет твой сон.

    Тёпло, сытно, хорошо…

    Показалось, что стоило чуть-чуть закрыть глаза, как состав затормозил, и тут же рация донесла:

    — Василь Саныч, у станции «Баневурово» трасса завалена песком.

    Не открывая глаз — такая сладкая дремота! — нащупал рацию, надавил клавишу:

    — Алфёров! Ты там песок искал? Новогоднее желание сбылось — он сам тебя нашёл. Берите лучшие дождевики, лопаты и вперёд, наберите запаса, если чистый. Майор Сергеев, организуй охрану по периметру.

    Спустя почти минуту рация донесла раздосадованное командирское:

    — Есть, шеф.

    — Да будь он проклят этот песок, — добавил бригадир рабочих сонным голосом. Похоже, тоже только расслабился.

    Я повернулся на другой бок. Нужные люди на своих местах, так что всё будет хорошо. А этот светлый, тёплый сон определённо стоит досмотреть.

    Последний раз я пробовал армянский коньяк в тот день, когда началось Начало Конца.

    Гудок пятый

    — Братья по оружию -

    Обратный билет должен стоить дороже:

    можно, в конце концов, не поехать,

    но нужно вернуться

    Альфонс Алле

    Сон был приятен. Никаких тебе выстрелов, взрывов, пожарищ, просто размытые светлые образы близких, знакомые голоса. Под ногами мягким ковром стелется зелёная трава, растут полевые цветы. И всё наполнено солнцем, в чистом небе кучевые облака. Я то бродил по траве, то летал в воздухе, отдаваясь ощущению полёта. Красота! Хорошо. Но стоило открыть глаза, как зрению предстали окровавленные бинты… и зелёнка.

    В первые мгновения не понимаешь что к чему, рука кидается к автомату ещё до того, как проснётся мозг, лишь потом приходит осознание, что Брусов всего лишь делает рейдеру перевязку. Нехотя отпускают судорожно сжатые пальцы Калашников. Хорошо, что всегда перед сном ставишь на предохранитель… нервы ни к чёрту.

    Артём, получая от доктора чистые бинты на рану, громко вздыхал и намекал, что не докторское это дело совсем делать перевязки, а очень даже сестринское. И он даже готов был перестать ойкать, если бы его коснулись женские руки. И не чьи-нибудь, а Виктории Кай. Этой рыжей красы «женского» вагона.

    На что доктор со всем прискорбием притворно, сокрушённо отвечал, что жизнь жестока и порой наши мечты заканчиваются тем, что попадаем мы совсем не в те руки, которые хотели. Раньше это называлось «брак», но о смысле этого слова Артёму лучше не знать. И вообще Вика бегает по составу с градусниками, замеряя всем температуру, так что лучше ему помолчать, пока не получил горькие таблетки, от которых выплюнет язык.

    Добрый доктор Айболит.

    Безнаказанно продремав почти два часа, я узнал, что с завалами песка покончили. В вагонах места не было, Алфёров с прискорбием вынужден был его оставить раскиданным вдоль рельс. Бригадир распределил работу на две группы, и часть людей досыхала, пока другая работала. Незачем было сразу всех напрягать. Мокрый, промороженный не до конца растаявшим льдом, застывший песок, измотал окончательно обе рабочие группы.

    Майор Сергеев вывел на охрану периметра вовсе лишь треть военного отряда, и чуткая интуиция не подвела — никаких происшествий под сильным дождём не было. Дождей вообще не было очень давно, и всё живое видимо просто испугалось их, попрятавшись по норам и укрытиям. Никаких новых следов неведомого Зверя. Возможно, мы просто покинули место его обитания.

    Поднявшись, я потянулся, немного размявшись в купе, насколько позволяло пространство. Прохладно, бодрит. В горле ещё запершило. Не хватало только слечь с температурой.

    Перевязка рейдера закончилась, и доктор вновь залез на верхнюю полку, забравшись под одеяло, а Тёма отлёживался на нижней полке.

    — Завхоз, блин! Хватит делать вид, что нуждаешься в покое.

    — Ага, — буркнул Артём, — пока адмиралы спят, рядовые рейдеры могут истекать кровью.

    — Не встречал я чего-то в анклаве рейдеров-рядовых. Вам же за первый выход сержанта автоматически, — припомнил Брусов.

    — Ну, так-то да, — обронил Артём погрустневшим голосом и почему-то отвернулся к стенке.

    Странный какой-то.

    Одежда подсохла в тепле коридора, но была ещё сырая. Такое ощущение, что во всём составе действительно прошёл банный день и теперь все экспедиторы после отличной помывки валялись по купе.

    Из необходимых людей в строю остались лишь дежурящие на вышках под навесами в эту жуткую непогоду. Так же повар Алиса могла в любой момент подобрать себе подручных на кухню в случае надобности. Естественно, не спал Кузьмич и вовсю трудился Тай, раз состав продолжал путь. Облачаясь с сухое, я подумывал, что неплохо бы парню сделать сменщика. Если кидать уголь весь день, да каждый день, почти без передыху, то надолго ни одного мужика не хватит. Но пока Тай сам не заведёт об этом речь, пусть выказывает свою «нужность» составу. Энтузиазм дорогого стоит. Посмотрим, насколько хватит его терпения.

    Лавируя между бельевыми верёвками, я прошёл вдоль всего состава туда-сюда. Даже в коричневом жилом вагоне запах сырости почти пропал. То ли мы смирились с его существованием, то ли… наверное, всё же смирились.

    Системы воздухоотчистки ещё не работали — дизельный генератор простаивал. Его запустим только когда понадобиться антирадиационная камера или когда окончательно сядут аккумуляторы для фонарей на турелях и на «лбу» Варяга. Последние Кузьмич ещё не использовал. Возможно, когда-то придётся ехать и ночью, тогда и включит. Пока же не по возрасту чёткое зрение машиниста не подводит. Амосов, как ясный сокол, зрит далеко и без ошибок.

    Освобождённые от белья тазики, корыта, и прочие свободные ёмкости дежурные заполнили технической водой. Грязь под ногами, что осталась после дневных уличных работ, никак не связывалась с принятым порядком. На Варяге, как на любом корабле, должна быть чистота!

    — Говорит адмирал нашего бравого корабля. Технарям собраться в полном составе в голубом вагоне. — Обронил я в рацию. Рации были в каждом жилом вагоне, так что услышат все. — Поскольку техники работали сегодня меньше всего, не считая возведения навесов над турелями и всеобщей работы на дожде, от них зависит наша чистота полов. Тряпки взять, воды в тазиках у вас валом. Так что равномерно распределиться по вагонам и вылизать всё до блеска. Оба учёных деятеля: Макар и Азамат, так же принимают участие в этом весёлом мероприятии.

    Люди с обоих жилых вагонов без спора принялись выполнять команду. Какой там спорить, когда из рабочих на улице торчали все, а из военных, в число которых входили и разведчики-рейдеры, хоть и треть, но остальные две трети распределились по дежурству на сутки вперёд. Всем работа в равной степени.

    Поезд затормозил. Скорость было небольшой — мы все так же осторожно тащились по рельсам — но качнуло ощутимо. Показалось даже, что Кузьмич или кто-то другой дёрнул стоп-кран.

    — Василь Саныч, тут человек на путях. — Донесла рация голос машиниста.

    — Человек? В смысле живой человек?

    Кузьмич хмыкнул.

    — Живее всех живых. Стоит руками машет. Не слышно, что говорит. Ругается вроде.

    — Сейчас буду. Без меня наружу не выходить, дверь не открывать.

    — Я и не собирался. Он при ружье. Бронестекло, конечно, не пробьёт, но мало ли.

    Ещё дождевик не лёг поверх не до конца высушенной верхней одежде и броннике, как у моего купе уже стоял Сергеев с половиной группы военных.

    — А вы чего навострились? Я команды не давал, — напомнил я.

    Сергеев хмуро ответил, напоминая:

    — Я перед Русланом Тимофеевичем честью клялся, что адмирал доедет до анклава в Хабаровске живой. Если та ситуация с гранатомётом была для нас несколько неожиданна, то теперь вас никто в бой первым не отпустит. Я ясно выразился, товарищ Громов? Чудить больше не станете? Или вас связать, чтобы наверняка?

    — Не стану, если не придётся. Идём, майор.

    Быстро пробравшись до паровоза, мы, толкаясь с Кузьмичём, несколько мгновений вглядывались сквозь бронированное стекло на суетливого тощего деда, который никак не желал успокаиваться и упорно махал руками и двуствольной винтовкой. Был этот дикий странник стар, до невозможности худощав. Из-под капюшона торчали длинные седые пряди, а лицо походило на высохший сухофрукт.

    За плечами старика висел объёмный потёртый рюкзак. Из-под плаща торчало дуло ещё одного охотничьего ружья. Одноствольного.

    Я отодвинул Сергеева и потянулся к щеколдам на двери. Взгляд упал на счётчик Гейгера в углу, стрелка показывал допустимый радиационный фон за бортом. Щеколда отодвинулась вбок, дверь отворилась, и сердце ускорило ход. Чёртов холодный дождь.

    Майор всё же позволил мне вылезти первым, но тут же с ребятами выстроился передо мной с автоматами наперевес, защищая грудью от незнакомца, и прочих возможных угроз.

    — Привет, дед. — Обронил я. — Хочешь разговора — убери ружьё. У меня ребята нервные. Пристрелят, потом спросят, чего хотел.

    — Вы куда прёте? — вместо приветствия огорошил всех дед хриплым баритоном. Ружьё он всё же убрал за плечо. — Вы на этой железяке в эпицентр попасть хотите? Весь Уссурийск в радиации! Наглотаетесь и подохните. Почём зря.

    — Каков радиационный фон? Ты был там? Счётчик есть?

    — Да уж хватит, чтобы сдохнуть. — Выпалил дед, сверля взглядом то меня, то Сергеева. Затем без дальнейших слов зашагал в сторону леса, пытаясь быстро раствориться в дожде. Видимо посчитал своё дело сделанным — предупредил. А поезда такие до Войны каждые десять минут ездили. Эка невидаль.

    — Погоди, дед. Куда ты? — Рванул я следом. — Нам же надо провести состав через часть Уссурийска. Ты брёл по рельсам? Целые? Ну, скажи ты хоть что-нибудь!

    Дед повернулся, зыркнув тяжёлым взглядом. Приоткрытый рот был без половины зубов.

    — Какие тебе рельсы, когда корыто ваше железное так радиацией пропитается, что жить не захотите. Ну, какие? Ты Таранова слушай. Таранов дело говорит! Подохните все, и хоронить некому будет! А ежели тебе кто другое скажет — его не слушай. Таранова слушай. Таранов дело говорит — сдохните!

    — Да вот хрена с два! Законсервируем и проскочим! — Я схватил его за рукав, останавливая от новой попытки убежать в лес. — Расскажи ещё!

    — Скажи, расскажи. — Передразнил дед, отдёргивая рукав. — Таранова слова на вес золота!

    — Так поменяй информацию. — Повеселел я, понимая, к чему он клонит. Мир поменялся, но товарно-денежные отношения никуда не делись. — Бартер? Да?

    — А чёрт с тобой, — Махнул рукой дед. Глаза загорелись жаждой наживы. — Неси тушёнку. И расскажу тебе всё, что знаю. Взаправду расскажу. Таранов не обманывает.

    Он походил на безумца, но ничего в нём не настораживало. Обычный спятивший дед. Нормальные люди кончились. Понятие нормы давно ушло за пределы понимания психотерапевтов.

    — А вот и принесу, — тут же пообещал я. — Но какого рода твоя информация? Стоит ли тушёнки? Может и воды из этой лужи не стоит. — Я кивнул на грязную канавку.

    — Э, нет. Я половину Уссурийска излазил. — Напомнил седой сталкер, чья фамилия вероятно и была Таранов.

    — Да как так излазил, если в радиации город весь? — Хмыкнул я, присматриваясь к деду.

    — А так и лазил, что в костюме своём, — тут же выпалил дед.

    — И где он?

    На Таранове была только одежда и самодельный дождевик, сшитый из целлофановых пакетов. Разве что капюшон был более прочным на вид, чем весь костюм.

    — Да звери подрали. Дикие стали, бросаются. Мне-то только костюм, а вот ребятам со мной меньше повезло. Загрызли всех. — Он говорил без интонации, но словно выплёвывая из себя слова.

    — Обожди немного, дед. Я человек, живущий в коллективе. Посоветоваться с народом надо. — Обронил я, отходя к Сергееву.

    — Агась, советуйся. — Ответил дед и застыл монументом.

    Я отошёл к ожидающему отряду. Ребята напряжённые. Ждут подвоха, постоянно оглядываются. На стрёме.

    — Что думаешь, майор?

    — Да мутный какой-то дед. Тушёнки ему ещё… может, так информацию вытащим? Методология отработана. — С ходу предложил Сергеев, не особо раздумывая над словами под холодным дождём.

    По слухам, капраз держал его при себе потому, что раньше тот в какой-то госконторе по безопасности работал. И как бывший работник, он как раз не особо выбирал методы. Цель — результат. В анклаве Сергеева так и прозвали — «Упырь».

    — Что, инквизитор, на деда руку поднимешь? Вот так просто пойдешь и расхерачишь ему лицо?

    Сказал без эмоций, но Сергеев замолчал, набычившись. Наши глаза на миг встретились. Его — холодные как лёд, мои — с немым укором. Он первым отвёл взгляд, снова хмыкнув.

    — Предложить то можно всё, что угодно, но и в наше тяжёлое время не во всех зверь сидит. По крайней мере, не вылезает наружу без нужды. Убивать умеем, кровь и смерти видели, но чтобы просто так пытать — до этого еще не дошли. Так, ведь, Сергеев? — Обронил я ему в спину.

    Он молча кивнул, не поворачиваясь. И так знаю, что хмурое выражение не сходит с его с лица. Суровый мужик. А вот военспецы как-то повеселели лицами, натягивая капюшоны так, чтобы не видно было улыбок. Похоже, авторитет майора не абсолютный.

    Я подцепил рацию, нажал клавишу:

    — Тёма, выдай на складе из того трофейного ящика десяток банок с тушёнкой. Пусть кто-нибудь принесёт шустренько к Кузьмичу.

    — А чего десяток то? — Подал голос дед, расслышав. — Таранов может на больше знает!

    — А ты не унесёшь больше, — повернулся я к деду. — Тощий! Вон кожа да кости. Как ещё рюкзак такой здоровый тащишь?

    Дед сплюнул мне под ноги, выказывая раздражение.

    — А ты не смотри, что тощий и рюкзак мой не трогай. До чужого добра любой мастак лезть! Унесу ещё и не столько, если надобность будет. Понял?

    Я посмотрел в суровые глаза, подёрнутые под старость лет лёгкой поволокой. Насмотрелся по жизни дед-то. На его агрессивное поведение я не обращал внимания в принципе. Наша жизнь кого хочешь до ручки доведёт.

    — Хорошо, давай так. Поможешь нам — получишь больше. Так что говори… А ещё лучше пошли в вагон, там за кружкой чая всё расскажешь. Идёт? Чего мокнуть?

    Дед снова взглянул на поезд и наотрез отказался заходить внутрь.

    — Никуда я отсюда не пойду. Разговаривать будем здесь или не будем вовсе. Усёк?

    — Хорошо, Таранов, не кипятись. — Я сложил руки на груди, пытаясь подмышками согреть зябнущие пальцы. — Я весь во внимании.

    — Ну, так слушай…

    И не мешал его рассказу ни дождь, ни ветер. Дед словно вообще не обращал внимания на капризы природы.

    Вскоре мы всей группой узнали кое-что полезное, что могло бы порядком облегчить жизнь всей экспедиции. В Уссурийске, по словам сталкера, первые годы после Катастрофы находился большой Анклав. Анклав вымер много лет назад, оставив после себя богатые запасы — так называемый Генеральский Схрон. Помимо этого мне самому было хорошо известно, что Уссурийск являлся главным оплотом сухопутных вооруженных сил до Катастрофы. Так что информация совпадала. И запасы в схроне, наверняка, должны были быть не меньше, чем в крепости Владивосток. Так что слова деда не были такими уж невероятными, как присвистывал рядом майор.

    Сталкер так же выдал и иную ценную информацию. Вся рельсо-полоса в Уссурийскебыла цела! Мы могли не только проскочить город без особого вреда для себя, но и сделать небольшую остановку за городом для высаживания десанта и вскрытия схрона. Одно другому не мешает. И возможно решение продовольственного кризиса гораздо ближе, чем кажется.

    Генеральский тайник остался почти нетронутым в связи с угрозой заражения, но, по словам деда, излазившего город по периметру с самодельным радиометром, с северной стороны в городе было гораздо меньше радиации, чем с прочих. Особо удачливые сталкеры, наткнувшись на тайник, уходили с такой добычей, которую могли только унести.

    Таранов рассказал всё, что знал и ушёл в лес, забрав с собой вознаграждение. Майор проводил его взглядом, повернулся ко мне и покачал головой.

    — Громов, вот ты большой вроде, а в сказки веришь? Так я тебе много сказок могу рассказать.

    — Понимаю твою иронию, но мы должны проверить. Если в схроне есть жратва в достаточном количестве, возможно, мы сможем отложить бартер и… лучше подготовиться к Экспедиции. Людям не придётся голодать.

    — О людях думаешь? Этот старый хрыч у НАС еду клянчил, а ты в два счёта готов поверить, что он — сама добродетель и из того Схрона себе ничего не взял, чтобы перестать попрошайничать.

    Дождь упорно хлестал по нам обоим. Прочие члены группы скрылись в составе, позволяя пообщаться с шефом по безопасности тет-а-тет. Разговор не нравился обоим, но этого было не избежать.

    — Наша основная задача — добыть провианта. Разница в тысячу километров играет существенную роль. От Уссурийска до Владивостока на порядок меньше. С этим ты хотя бы согласен?

    — Да, но риск не оправдан. Из всей информации только байки этого деда.

    Спор двух титанов мог длиться долго, но зубы уже стучали от холода.

    — Теоретически его слова не такая и байка. Я был в Уссурийске незадолго перед Войной. Закрома родины там запасали не меньше, чем во Владивостоке. Так что либо говори своё чёткое «нет», либо мы будем спорить до воспаления лёгких. Мы оба из тех баранов, что хрен когда уступят дорогу. Так ведь?

    — Чёрт с тобой, Громов. Адмирал на корабле один.

    * * *

    Весь состав был наглухо задраен. Всё закрыто кроме задней двери, где отныне на полную включена система обеззараживания. Теперь надолго ход только через неё.

    Передняя дверь закрыта плотно. Весь личный состав облачён в костюмы персональной химзащиты. У всех под рукой противогазы. Вроде бы система отчистки воздуха работает на полную, прогоняя воздух с улицы через надёжные, проверенные фильтры, но чем чёрт не шутит? Вдруг радиационный фон будет такой, что ни одна система не спасёт?

    Завхоз Артём без раздумий лил драгоценное топливо в генераторы, заставляя те работать на полную, чтобы давать необходимую энергию обеззараживающей камере, системе воздухоотчистки и фонарям на вышках и лбу Варяга. Сами пулемётные турели, причём, опущены и щели на потолке временно замазаны. Зазоры минимальные, конструктора постарались на славу, но всё-таки.

    Чем ближе Уссурийск, тем чаще глаза каждого смотрят на счётчики Гейгера, где стрелка неуклонно ползёт к красной черте. И каждый почти физически ощущает, как невидимые излучения проникают через железо вагона, пропитывают наши вещи, еду, пусть и наглухо запрятанную в ящики, по наивному укрытые, накрытые, завёрнутые. Вроде бы состояние герметичности присутствует: гудят воздухоотводы, надёжно прошита каждая щель любого из вагонов и закрыты все двери, но каждый из нас знает, что броня между вагонами идёт внахлёст и никакой пены не хватит, чтобы залатать все щели. Да и какова должны быть толщина броневого листа, чтобы выдержать на себе весь радиационный гнев?

    Надежда на лучшее теплиться. Мы должны проскочить. От нас многое зависит. Тай без устали кидает поредевший уголь в топку, а Кузьмич впервые разгоняет паровоз до предела. Локомотив мчится по рельсам без раздумий, в дождь, без страховки. Скорость такая, что вряд ли спасёт стоп-кран, если сталкер обманул и рельсы повреждены. Стоит на путях лежать чему-нибудь покрупнее кирпича и дорога нам в небо.

    Мы вынуждены рисковать, и мчится состав на пределе, преодолевая опасную территорию. Наружные радиометры хрустят, прыгая по красной полоске, внутренние подошли к опасной близости и дёргаются в сторону повышения.

    Нет, дед прошёл. Сам прошёл, в одном костюме. Значит и мы должны. Не поезд защитит, так старый добрый АРК-1[10]. Но все меры предосторожности кажутся малыми. Эта боязнь радиации, воспитанная за годы подземного обитания, впиталась в кровь.

    — Всем одеть противогазы. Группе добытчиков, приготовиться к выходу, — отдал я приказ по рации как можно более спокойным тоном. Нервное напряжение выдаёт. Голос как не свой.

    Команда разнеслась по вагонам. Люди шустро натянули на головы куски резины. Колёса стучат по рельсам, мы все сидим, как на иголках. Дождь стучит по крыше. Кого молить, чтобы он смывал хотя бы часть радиации? Или он сам её порождение? Зуб даю, не ответят и Макар с Азаматом. Учёные нервничают больше прочих, напросившись добровольцами в группу риска, что должна идти со мной к схрону. Какие-то опыты им, видимо, дороже жизней.

    Стучат колёса и руки непроизвольно сжимают оружие. Оно как оберег от злых духов. Половина молодёжи уже верит в этих злых духов радиации. Невидимые, но злые, они забрали больше жизней на их глазах или со слов других, чем голод и смерти от оружия, разбоев, насилия, форс-мажорных обстоятельств.

    Время ползёт, кажется, что вагоны шатаются чуть меньше.

    Нет, всё верно. Кузьмич замедляет скорость, получив установку остановить состав для десанта нашей группы в ещё городской черте. Сам состав помчится дальше, и будет ждать нас в относительно-безопасной зоне, где радиация перестанет «жрать» железо — за городом. Там безопасная зона, по словам сталкера-деда, наступит не ранее, чем через пять-семь километров от города. В районе развилки, где железнодорожная трасса делает ответвление в сторону бывшей китайской границе.

    В том районе всё равно надо делать остановку, чтобы по ошибке не уехать в Поднебесное царство её величества РАДИАЦИИ — в Китай.

    Я поднялся, выходя из купе. Ленка Смирнова с несколькими девушками, входящими в группу похода, вышла следом. В костюмах полной химической защиты различие между полами как-то стирается. Забываешь кто перед тобой — мужчина или женщина? Одинаково пофиг, как действует на ход истории гендерный подход. Разве что мужик больше полезного груза утащит — плечи крепче. Но всем одинаково тащить на себе 11,75 килограмм веса. Именно столько весит АРК-1. Но зато 40 часов в зоне повышенной радиации выдержим, как не фиг делать.

    Сталкер не обманул, счётчики ещё хрустели, но даже показания наружных радиометров поползли влево от красной черты. Внутренние же Гейгеры стойко держались допустимого показателя, успокаивая нервы и сердце. Скорее всего, фон над городом — подарок со стороны Китая.

    Большинство людей вызвалось идти к схрону. В салоне оставили Кузьмича, почти всех девушек и раненого Артёма для охраны Варяга. Помимо военспецов, сталкеров-рейдеров, рабочих, технарей и учёных, в поход напросился Тай и Алексей Брусов. Пацану пройтись полезно, а вот доктору вроде и незачем, мы и бронники то с касками все через одного надеваем. Кому-то хочется себя обезопасить, кто-то хочет пройтись налегке. Дело добровольное. Я и сам лёгкий бронежилет одел. Прохудившийся за годы, частью с отсутствием кевларовых пластин, он весил едва ли пару килограмм. Но к тому весу, что есть, и этого хватает.

    Оказалось, что я понятия не имею, как отказать разумным доводам доктора. Внутренне понимаю, что составу доктор нужней, но и без эксперта от медицины уйти с группой в рейд не могу. Не брать же Викторию, в конце концов! Толку в походе от этой молодой медсестрички? Опыта мало.

    Группа растянулась вдоль рельс и шпал в розовом вагоне, первая пятёрка зашла в обеззараживающую камеру. Ресурс той не позволял принимать большее количество человек одновременно. За стеной хлопнула дверь. Тут же камера заработала, принимаясь с гудением откачивать заражённый воздух. Зелёная лампочка вспыхнула почти минуту спустя. Я вошёл со второй группой.

    Спрыгнув на шпалы вместе с Брусовым, Богданом, Ленкой, Макаром и Азаматом, мы закрыли за собой дверь, тут же услышали возобновившееся гудение камеры, которая подготавливала себя для принятия ещё пяти человек.

    Врач и учёные так же получили оружия из наших с Ленкой рук. Разве что не такое мощное, как у прочей группы. Доктору достался пистолёт-пулемёт Дегтярёва, а учёным «Макаров» и «Тольский-Токарев». Но взгляды под противогазами посуровели. В анклаве с малых лет знают, как обращаться с оружием. Раньше, чем учатся читать и писать.


    Дождавшись остальных, мы отправились в дождь на поиски приключений. Каждый знал, что поход опасен, но игра, хотя бы по рассказам деда Таранова, определённо стоила свеч. Риск есть риск.


    Растянувшись в линию, мы торопливо побрели вдоль рельс. Серый, мрачный полдень навевал унылый настрой. Нужно вернуться по шпалам немного в город и пройти порядка пяти километров в самом городе, прежде чем подойдём к необходимому месту. Затемно должны успеть туда и обратно.

    Кузьмич, получив команду по рации, погнал состав дальше. Туда, где приемлемый радиационный фон. Вскоре группу и состав будет разделять более десяти километров. Рация перестанет брать.

    Я брёл третьим, периодически поправляя лямки почти пустого рюкзака. На дне его были лишь несколько сменных комплектов к противогазу и пара рожков с бронебойными к автомату. Всё остальное было прилажено к внешней стороне рюкзака за отсутствием карманов на костюме химзащиты: основные рожки на автомат, нож, мини-аптечка, гранаты, счётчик, прыгающий стрелкой на красной линии, персональный медпакет.

    Автомат всегда в руках, изолентой к прикладу примотан запасной рожок. В сумме с собой — девять полных рожков. На рейд должно хватить.

    Первым шёл майор Сергеев, вторым сержант Ряжин. В их руках не было оружия (автоматы покоились за спиной), но плотные мешки были с чем-то непонятным. Когда же Майор остановился и аккуратно извлёк из мешка мину, всё встало на свои места — подарки несут.

    — Значит так, народ. Мы вдоль линии возможного отступления будем мины и фугасы ставить. Если назад будем драпать, кто наступит — я не виноват. Ставлю между обоими рельсо-полосами, так что бежать обратно лучше внутри «попутки» или «встречки», но никак не в центре между ними. С первого раза все запомнили? Дебилов в группе не наблюдается? — Как по полочкам разложил майор, докричавшись до каждого. — Повторяю — отступать только по встречке и попутке!

    — Майор, ты ставь только так, чтобы рельсы не повредить, — напомнил я. — Ставь даже так, что вообще заберём мину на обратном пути, если не придётся использовать. Мины то всегда пригодятся.

    Сергеев перехватил взгляд. Серых глаз за противогазом почти не видно.

    — Само собой, командир. И урон путям минимальный, и самим ещё пригодиться в случае чего. Мы с минёром Ряжиным задержимся немного, догоним вас на перроне. Идите.

    Похоже, обращение — «майор», нравится ему больше, чем «инквизитор».

    — Добро.

    Люди вновь растянулись в две линии вдоль рельс. Теперь группу вёл я, бодро вышагивая во главе отряда до самого железнодорожного вокзала Уссурийска.

    Ещё на перроне глазам предстала унылая картина. Наскучивший меланхоличный дождь же только добавлял ей печали — от здания железнодорожного вокзала остались только руины. Оттаявшие кучи строительного мусора, с торчащими шпалами, плитами, кусками ржавых арматур. Сам перрон был весь в воронках, местами обугленный. Знал он и взрывы, и пожары. Кто же здесь вёл боевые действия?

    Среди лохмотьев одежды на перроне лежали части костей. Не полный скелет, но давно разодранный, растерзанный неизвестными животными.

    — Бедняга. Шалости зверья, — нарушил молчание старший лейтенант Богдан Бессмертных. — Сталкер?

    Ленка подошла поближе, пошуршала ногой в лохмотьях одежды, ответила:

    — Какой тебе сталкер без комбеза? Гражданский какой-то.

    — Да при чем тут гражданский? — праведно возмутился старлей. — Тех давно и скелетов бы не осталось, а этот брошен в этом году… или том.

    — Может, оттаял под дождём? — Продолжила спор капитанша. — Тогда плюс-минус десять лет. Так?

    — Хватит гадать, — буркнул я. — Смотрите в оба. То, что его сожрало, может быть ещё здесь. — Я приблизился к Богдану, сказав как можно потише. — Тут вполне может бродить то, что оставило те глубокие следы ночью. Гляди в оба. Самое мощное вооружение у нас — ручные пулемёты и гранаты. Надеюсь, что хватит.

    — Я тоже надеюсь, что не зря ПТУРы[11] с РПГ забыли. Я бы не донёс. Это вон Гордеев Здоровяк. — Богдан кивнул на дюжего младшего сержанта с косой саженью в плечах. Он легко тащил на себе пулемёт Калашникова.

    Все как-то даже собрались, принялись оглядываться по сторонам, обращая внимания на каждую мелочь. Жаль, что дождь глушил все отдалённые звуки, и видимость сокращал на порядок. Мы для чутьё имеющих как на ладони, а сами ни чего не видим, не слышим. Долго там Сергеев с Ряжиным плестись будут?

    — Ленка!

    — Да, батя? — Совсем не по уставу отозвалась капитанша.

    — Возьми стрелка, и займите удобную тебе позицию на привокзальной площади. Одна рация остаётся у вас. Будете прикрывать, в случае чего. Дождитесь Сергеева с Ряжиным. Мы пойдем дальше. Нечего время терять.

    — Хорошо. — Она кивнула младшему сержанту. — Пойдём, здоровяк, гнездо совьём.

    Богатырь действительно был широк в плечах, и я почти посоветовал ей взять другого, этот вроде как должен утащить больше, но, заметив его нерасторопность, решил, что лучше этому медведю действительно прикрывать снайпера.

    Гордеев кивнул и покорно побрёл за той, что была выше по званию.

    Четверо отделились от группы, а мы побрели вдоль мёртвых улиц, домов поглядывая на потускневшие корпуса машин, уничтоженный временем асфальт, выбитые стёкла домов. Покошенные вывески и прочую разруху некогда цветущего мирка не добавляла красок. Единственным цветением была ржавчина. А вся палитра радуги сошла на нет, оставив лишь чёрный и серый тона. Монохромный мир унылого дождя, будь он неладен.

    Я достал карту, пытаясь сориентироваться по оставленным указаниям деда. Низкие тучи как нарочно затянули небо, сделав мир настолько сумрачным, словно солнце уже зашло. А ведь был самый полдень.

    Старый листик на потускневшей от времени бумаге, как бы тщательно не был прикрываем от косого дождя, всё же намок. Карандашные наброски схем улиц расплылись. Они и раньше-то не были чёткими после каракулей сталкера, теперь же и вовсе представляли унылое зрелище.

    — И где этот чёртов банк? — Забормотал я, больше оглядываясь по сторонам, чем на более никчёмные расплывшиеся схемы. — Рассыпаться по периметру. Найдите какое-нибудь мощное здание. Но далеко друг от друга не уходить, держать друг друга в поле зрения! От банка идём к центральной площади!

    Пока мы тащились по рельсам, дождь шёл, то теперь он вновь лил, повторяя вчерашнее издевательство. Разве что под костюмом оно ощущалось не так явно. Но это слабое утешение для тех, кто от ближайшего тепла в десятке километров.

    Мы зашли вглубь города и обомлели от перемен. Мёртвый город отныне поражал отсутствием выбитых стёкол и гор мусора. Центральная часть города была как «живая», словно брошенная совсем недавно. В то же время, на улицах не видно было ни единого существа, кто мог бы следить за порядком. Здесь тоже был анклав? Кто мог следить за чистотой?

    Богдан подбежал, тыкая пальцем вглубь улицы. Отделение банка запряталось в старом здании. «Сталинка», как их называли раньше. Желтоватые двухэтажные здания с высокими потолками.

    Так отрядом вышли на главную площадь, где, согласно рассказу сталкера, находился центральный вход в подземные бомбоубежища, ставшие домом для вымершего уссурийского Анклава.

    — Так, теперь ищем бомбоубежище. И людей. Если вокруг чистота, то где-то есть её причина.

    Отряд рассыпался по площади и тут же с разных сторон посыпались сообщения о следах на размокшей земле.

    — Василь Саныч, смотрите… — подошёл ко мне Тай, тыкая в сторону.

    Я присмотрелся, разглядывая множественные следы на земле. Они походили на детские, словно были оставленные маленькими сандаликами. Дождь затёр многие, но некоторые были достаточно глубоки, чтобы хорошо разглядеть их.

    — Дети? Откуда здесь дети? Искать взрослых!

    — И так много, — добавил обескураженный внук машиниста.

    — Командир, вот он, — Богдан указал не на след взрослого, но на вход в бомбоубежище.

    — Отлично, подтянулись все сюда!

    Мы все собрались возле больших массивных дверей, способных выдержать прямое попадание ракеты. Открывались они довольно свободно, мусором засыпало лишь на несколько минут уборки. Пустяки. И здесь совсем не было льда! Это означало, что недавно этой дверью пользовались. Буквально пару недель назад.

    — Не нравится мне это, — высказал общую мысль лысый прораб Алфёров. — Чистота, ухоженность. Город у вокзала казался привычней.

    — Дед же сказал, что лазил сюда с группой, — добавил Тай. — Если он живой, то всё не так уж и плохо. Могли и ещё люди выжить. Ещё и с детьми.

    — Ага, так лазил, что тушёнки у нас просил, — буркнул Брусов. — И напарников всех растерял. А в радиации с детьми самое то жить.

    Я повернулся к Алексею, обронив спокойно:

    — Так, хватит ныть, медицина. — Повернулся к старлею. — Бессмертных, организуй круговую оборону. Треть остаётся здесь. Прочие за мной. Спускаемся.

    За дверью оказалось ожидаемо темно. Если и лазил кто-то, то об освещении не заботился. Пришлось использовать ручные фонарики, работающие от самозавода, высвечивая маленькими лучиками света лестницу, ведущую вниз и серые, обшарпанные временем стены.

    Народ ломанулся вниз по лестнице, спеша к складам с провизией.

    — Под ноги смотреть! Вдруг растяжки! — На ходу бросил я, вспоминая о технике безопасности. — Не спешим!

    Лестница, однако, без всяких сюрпризов привела нас к ещё одной массивной двери. Я снова посмотрел на радиометр и отметил закономерное пониженное содержания радиации. Когда же Тай с Брусовым вдвоём открыли вторую дверь, внутри помещения радиационный фон был в пределах допустимого.

    — Добрались, наконец, — раздался неожиданный голос из темноты сбоку.

    Гудок шестой

    — Тысячи ног -

    …Мой свет в конце туннеля — встречный поезд.

    Но в жизни не было иных путей…

    Раненый рейдер не терял времени даром. Артём решил использовать своё интересное положение с женщинами на все сто процентов. Один самец во всём составе должен был в обязательном порядке собрать все «сливки». Машиниста Амосова рейдер за охочего до баб мужика не считал, предполагая, что тот покончил с «амурными» делами, лет этак «дцать» назад, так что оставался только он. Экспедиция опасная. На грани смерти женщины должны жаждать мужских объятий.

    Стоило большинству членов экспедиции отправиться к схрону, как молодой парень принялся «клеиться» к девушкам. Женские купе манили его как пчелу нектар. В них и запах был каким-то другим, уют и порядок, ухоженность, аккуратно сложенные личные вещи. В отличие от мужских закутков, где царил хаос.

    Первая попытка обаять девушку не увенчалась успехом. Повариха Алиса не любила нахалов, а завхоз начал приставать слишком явно. Пощёчина спустя какие-то мгновения заалела на левой щеке.

    Со второй попыткой так же вышла полная неудача. Радистка Евгения не оценила неожиданного поцелуя в шею. Вторая пощечина не заставила себя долго ждать.

    Да и третий заход трагично обломался для горе-ловеласа. Анжела не любила, когда её шлепают по заду и рейдер получил под дых.

    До уровня Казановы молодой рейдер явно не дотягивал. То ли излишняя торопливость была тому виной, то ли девушки слишком переживали за отряд.

    Задыхаясь в проходе, он раздумывал что не так. Он боевая единица экспедиции, а значит, бабы должны давать ему по определению! Вместо этого они даю ему одних тумаков.

    — Да ну вас, строите из себя недотрог, — обронил в сердцах рейдер и с горя пошёл к Кузьмичу.

    Машинист точно должен был дать какой-нибудь полезный совет. Такой, чтобы все бабы раз и — его! У кого ещё должен быть опыт, как не у этого старого хрыча? Внук вон как-то же появился.

    Амосов, однако, совета не дал. Он вообще ничего не говорил, лишь как приклеенный уставился в окно, с бледным видом взирая на что-то впереди путей.

    — Кузьмич, ты чего? Приболел? — Посочувствовал рейдер.

    — Чего, чего, — проворчал пожилой машинист севшим голосом. — Заткнись и не шевелись… Смотри вон туда. — Он кивнул куда-то за стекло.

    Тёма присмотрелся к дождю, стараясь разглядеть что-то в завесе дождя. Сначала ничего не удавалось заметить, и рейдер собирался уже отпустить ехидную шутку про старческий маразм, но тут почти перед самым стеклом проплыла огромная кошачья морда. Оглушающий рык раздался так резко и неожиданно, что Артём в страхе отскочил, ударившись спиной о дверную перегородку.

    — Нихера себе зверина! — вскричал рейдер, ощущая, что сердце едва не выпрыгнуло из груди. — Я чуть штаны не намочил!

    — Да уж. Самое время обоссаться, — спокойно обронил Кузьмич, не зная, куда деть дрожащие руки. Он, то игрался с мундштуком, по привычке пихая в рот вот уже десятки лет пустующий «сняряд», то тискал дверную ручку, проверяя на прочность дверной засов. — Тигр показался из леса пару минут назад и бродит вокруг состава. Как бы за нашими людьми не пошёл. Вот что-что, а таких больших зверей я точно не видел никогда. Перебьет же, как рысь кур.

    Тёма подскочил, тут же внутренне собравшись. Адреналин давал о себе знать, и высвобожденная энергия едва не плескалась из ушей.

    — Ты куда, боец? Чего удумал?

    — Так надо же отогнать зверюгу. — Суетливо обронил рейдер. — «Утёс» пусть поработает. Пробьет шкуру?

    — Какой пулемет? Про радиацию забыл? — Хмыкнул машинист. — Закрыты турели. И если эта зверина радиацию не замечает, гуляет и дышит, как ни в чем не бывало, сделай мне одолжение — не зли её.

    Тёма кивнул и всё равно побежал по составу. Надо было что-то делать, и он точно знал, что от него требовалось. Не отвечая на вопросы девушек, он облачился в АРК, натянул противогаз и подхватил автомат. Хотел взять гранатомёт, но раненое плечо ещё не позволяло. А если нельзя было взять гранатомёт, то выбор был невелик — бег! Лучшее оружие рейдера. В самые тяжёлые времена на поверхности его всегда выручали ноги.

    Антирадиационная комната приняла бойца и, едва соскочив на пути, Артём резво сорвался в старт. Дождь захлестал по противогазу, сбивая видимость. Сквозь стекло почти ничего не было видно.

    К счастью для себя, рейдер выбрал бег по шпалам, а не между путями. Потому растяжки и мины остались без добычи. Чисто интуитивно Тёма избрал для себя «тропу жизни».

    Рейдер побежал, не оглядываясь. Не хотелось смотреть, как этот здоровый ржавый кошак нагоняет его. Мамка в убежище рассказывала сказки о котах на печи, но не говорила, что они бывают такие огромные. Одна голова Зверя была как котёл для плавки металла.

    Опасность дышала рейдеру в спину. Пульсировало плечо. Не боль, но ощущение, что бинты вскоре пропитаются кровью. Но разве у него было время жалеть себя? Бежать и предупредить народ! По возможности отвлечь Зверя от состава на себя — вот была его цель. Плечо, рана, слабость — всё наносное, всё потом. Главное — спасти группу.

    * * *

    Минёр Ряжин поставил последнюю мину, присыпал землей и разогнулся, довольно потянувшись. Коленки подзатекли, устал танцевать вприсядку под дождем.

    — Ну, вот и всё, товарищ майор. Можно идти.

    «Упырь» придирчиво осмотрел последний установленный заряд, кивнул.

    — Отлично, сержант. Нагоняем отряд.

    Оба поправили порядком опустевшие рюкзаки и поспешили к железнодорожному вокзалу вслед за группой. На пути на разводной рельсо-полосе встретился пустой вагон, проржавевший и наверняка фонивший радиацией. Обходить пришлось по дуге. Костюм костюмом, но лучше не рисковать.

    Дождь усилился, стуча по капюшонам, не сразу услышали крики за спиной. Когда же повернулись, Артём бежал с автоматом наперевес прямо на них, явно не собираясь сбавлять скорость.

    Майор вскинул автомат, прицелившись в мчащуюся мишень.

    — Вы чего, товарищ майор? — Обронил молодой минёр, не понимая причины нацеливания оружия на своих.

    Артём запоздало притормозил. Запыхался.

    — Убери автомат, дурак. — Крикнул рейдер с ходу. У самого оружие было в руках, но дуло смотрело в землю. Вне опасности.

    — Сам убери сначала, — прогундосил в противогаз майор, намекая на то, что вскинуть автомат можно в доли секунды и опущенное в землю дуло ничего не значит.

    Сержант Ряжин непонимающе завертел головой, переводя взгляд с одного члена группы на другого. Вроде в одном салоне ехали. Купе рядом. Что изменилось?

    — Мужики, вы чего? А? Вместе же.

    — Чего, чего… — тяжело дыша, обронил Артём, сгибаясь пополам, уперев ноги в колени. Дышать в противогазе после бега было сложно, хотелось снять. Но счётчика с собой не захватил. Если майор с сержантом были в защите, то ему обнажать лёгкие не стоило точно. — Этот палач меня пытал! Ошпаренная рука всё помнит. Теперь думает, что я его пристрелить хочу. — Рейдер разогнулся и посмотрел на майора. — Я не такая сволочь, сука ты конторская. Цели экспедиции для меня выше своей мести. С тобой я потом расквитаюсь, Упырь. С этим разобрались?

    Сержант посмотрел на командира. Под противогазом не было видно озабоченно приподнятых бровей. Но куча вопросов вертелась в голове служивого.

    — Эта падла нас всех сдала бандитам в свой последний рейд, — без эмоций ответил майор, всё же опуская автомат, полуобернувшись. — Он был в плену и спел им про наш паровоз. Вот и наткнулись на засаду на выезде из анклава. Из-за этой суки и были сюрпризы на рельсах. Дане стал меня капраз слушать. Одобрил кандедадутрку, мля.

    — Они уже знали про паровоз! Я не сдавал! — Вспылил Артём. Ему удавалось гасить гнев в салоне поезда при всех, но когда Упырь был рядом, и никого рядом больше почти не было, ему сложно было сохранять самообладание.

    — Тогда кто сдал? Прошлый рейдер был в плену два месяца назад. Тогда про паровоз народ ещё и не подозревал. А если и подозревал, то про экспедицию точно не знали.

    — Не знаю я откуда у отморозков информация. Они порезали мне ногу, но я ничего не сказал, потом Седых прислал выкуп и всё — вы меня забрали. И вообще капраз не давал тебе разрешения на пытку. Без доверия ко мне он не зачислил бы в состав экспедиции. Так ведь? Пытки — твоя самодеятельность. Признайся, Упырь… своевольничал же? — Расплылся в хищнической улыбке рейдер, прекрасно помня всю ту боль, что пережил в компании этого человека.

    — Тебя надо было проверить. — Снова без эмоций добавил майор. — Я проверил. Баррикада на выезде из анклава подтвердила мои слова — ты сдал. Больше некому. Седых зря не позволил пустить тебе пулю в затылок. А я, дурак, не настоял. Так ты в первом же бою под пулю выскочил, чтобы подозрение с себя снять.

    — Это тебе бы в лоб пулю пустить. — Исподлобья глянул Тёма, испытывая огромное желание вскинуть автомат и дать очередь крест-накрест. — Мне хватило шрамов от нелюдей там, когда ногу на лоскуты резали. А вот шрамы от своих терпеть было западло. Поверь мне, Упырь, ой как западло! Ещё это разжалование в рядовые. За что меня? У тебя кроме твоих подозрений и не было на меня-то ничего, — вздохнув, обронил рейдер, скрипнув зубами.

    Сергеев промолчал, настаивая на своём мнении. Он и оставил то рейдера одного среди баб в составе только с учётом того, что гнида сам себя проявит. И вот уже почти проявил. Но сержант Ряжин не вовремя оказался рядом. Пристрелить без свидетелей не получится.

    — Живи, Упырь. Существуй с этим. — Тёма повернулся к минёру, считая тему закрытой. — Там Зверь вокруг состава бродит. Вровень с локомотивом ростом. Надо предупредить народ. Он опасен! Крупнокалиберные пулемёты использовать нельзя, пока не отъедем подальше. Разве что с гранатомёта отогнать. Но Громов не брал с собой гранатомётов. Жопа получается со всех сторон, ребят. Надо догонять группу.

    — Состав остановился в том месте, где сталкер сказал нет радиации. Забыл, рейдер? — Напомнил майор обоим. — Как прикажешь понимать твои слова?

    — Сталкер сказал, но счётчик говорит иное, — сквозь зубы выплюнул слова Артем. — Напиздел дед! Не понял ещё что ли? Хватит меня во всём подозревать. Пройдись и сам посмотри.

    — Стоять! — Майор вскинул автомат. — Снова ввести в заблуждение хочешь?

    — Дурак что ли? Мне надо предупредить Громова о Звере. Группе грозит опасность!

    — А мне кажется, ты спалился и слинять хочешь.

    — Куда, в радиацию? Ты мозги совсем растерял?

    Ряжин переводя взгляд с одного на другого, добавил:

    — Если дед Таранов соврал в одном, то мог и в другом.

    Майор резко изменившись в голосе, скомандовал.

    — Бойцы, за мной!

    Переход был моментальным. Даже Артём не смог неповиноваться командирскому тону. Побежали дальше по шпалам все втроём…

    Послышались отдалённые звуки выстрелов.

    * * *

    Снайперша Елена Смирнова шустро забралась на козырёк второго этажа по подставленному плечу здоровяка. Позиция для снайпера была великолепна — просматривалась вся привокзальная площадь. И только дождь мешал прицельно стрелять хоть по банкам на другом конце площади.

    Гордеев, обвязанный двумя лентами по двести пятьдесят патронов на плечах, не обладал грацией капитана. Стрелку с тяжёлым пулемётом Калашникова пришлось обосноваться на развалинах у первого этажа. Впрочем, с сошкой оружие легко создавало неплохую огневую точку. Подойти не сможет никто.

    Младший сержант умело расположился меж луж, стараясь не окунуться в холодную воду. Девять килограмм веса под руками холодили пальцы. Приклад упёрся в плечо.


    — Устроился? — Донеслось от Елены. Она знала, что пулемёт Калашникова на сошке это гарантия её спокойной работы. Пока Гордеев внизу, к ней никто не подойдёт. А куда стрелять она укажет.

    — Да, капитан. — Пробурчал стрелок, ерзая на пузе, и присоединяя первую ленту к пулемёту. — Полный порядок.

    Снайперша усмехнулась и приложилась глазом к прицелу. Запоздало приметила движение.

    Показалось?

    Нет, что-то определённо мелькнуло на том краю площади. Лена принялась водить винтовкой, выискивая цель в прицел снайперки. Даже дождь немного затих, раздвигая «рабочую» территорию снайпера, но ничего подозрительного больше не встречалось.

    В какой-то момент прицел остановился на… ребёнке.

    Ленка моргнула, вновь присмотрелась. Ребёнок пропал.

    Капитанше стало как-то не по себе.

    «Вот только глюков не хватало», — подумала Смирнова, стуча зубами и кусая холодные посиневшие губы. Злясь на себя, что от промораживающего холода, дождя и ветра не может сконцентрироваться, она попыталась собраться с мыслями и успокоиться.

    Пальцы зябли под перчатками-беспальцовками. Сжимание-разжимание помогало мало. Мелькнула мысль поотжиматься, но тут же отмела мысль — прицельно стрелять не сможет.

    — Гордеев?

    — Да, капитан, — донеслось от пулемётчика.

    — Ты ничего не видел?

    — Нет… Дождь же. Чего тут далеко рассмотришь?

    Лена крепко зажмурилась и вновь присмотрелась в снайперский прицел.

    На этот раз ошибки не было — ребёнок. Чёрненький. Без какой-либо одежды.

    Ещё один… Десяток… Больше!

    Сотня худощавых малорослых существ выстроилась в ряд и… пошла в сторону ушедшей группы, открывая спины.

    — Гордеев! Сними меня! Наших прижимают!

    — Кто? Где? — Не видел ничего пулемётчик.

    — Ай, сиди там! — Крикнула Ленка, и палец принялся давить на курок, безошибочно выискивая цели среди маленьких затылков. Пули вскрывали их черепа как перезрелые тыквы, куски багровой материи разлетались на метры. Ни крика, ни звука. Они умирали тихо, не обращая внимания на падающие рядом тела.

    Это определённо были не дети!

    Сомнение пропало, когда после семи выстрелов часть чернокожих существ резко повернулась и с огромной скоростью побежала на выстрелы. Безошибочно раскрыв позицию снайпера.

    — Это ещё что за штуки? — Прикрикнул стрелок, и сам разглядев тварей.

    — Стреляй! — прикрикнула Смирнова.

    Под козырьком послышались выстрелы. Патронная лента с калибром 7.62 поползла из лужи, выкашивая как мишени в тире ряды странных существ.

    Ленка быстро отстреляла первую обойму и принялась перезаряжать. На снайперской винтовке Драгунова, к сожалению, было только десять патронов.

    Капитан впервые ощутила свою полную беззащитность, пока меняла обойму. Не приходилось раньше стрелять так, чтобы за раз уходила вся обойма. Разве что на учениях в первые годы. Но потом патроны стали экономить.

    Как же хорошо, что её всё-таки прикрывал этот большой неуклюжий здоровяк Гордеев.

    * * *

    У входа в убежище события развивались стремительнее. Стоило части отряда спуститься вниз, как старший лейтенант Богдан Бессмертных рассредоточил своих подопечных по местам, выстроив полукругом. Спины прикрывали ворота бомбоубежища. Пулемётные точки расположились на небольших возвышенностях, так что отражать возможную атаку можно было спокойно. Где-то же должны быть взрослые этих детей. Дети без взрослых не бывают.

    Всё вроде было тактически верно, и можно было немного расслабиться, но у офицера от этого города шли мурашки по коже, и никак не приходило спокойствие. Если пригород не внушал опасений, с привычной разрухой и запустением, то, казалось бы, не тронутый ни Войной, ни временем центр города заставлял понервничать. Богдан не любил нервы без причин и ко всему относился насторожено.

    — Глядеть в оба! Никому не зевать! Стреляем во всё, что двинется! Смотрим друг за другом, прикрываем! Никаких лишних разговоров! Застыли, ожидаем!

    — Да, командир, — ответил за всех Салават.

    Народ молча рассредоточился по удобным позициям. Холод пробирал всех насквозь, но отряд старался не шуметь. Проклятия на погоду только шептались.

    Сверяясь с ощущениями, Богдан подозвал радиста, тот включил рацию. Отряд вроде бы только-только спустился вниз, но чувство тревоги не утихало.

    — Громов, приём.

    Шипение. Связи в бункере не было.

    — Громов! — Крикнул старлей и сжал рацию, без желания отдавая её радисту.

    Дождь притих, и существа, словно этого и ждали. Попёрли сразу со всех сторон, резво заполонив собой всю улицу.

    Сотни, тысячи тёмных малорослых существ издали жуткий вопль, нечто среднее между детским криком в истерике и рёвом зверя и бросились на группу.

    — Огонь! — Закричал запоздало Богдан очевидное.

    Автоматы и пулемёты и так уже принялись выкашивать ряды неприятеля, собирая обильную жатву среди двуногой твари. Существа столпились, мешая друг другу в маневрировании, но упорно брели на людей, словно движимые странным приказом умереть под пулями пришедших к схрону существ.

    Богдан повернулся к двери, оттуда подоспели люди, ушедшие вместе с Громовым. Почти половина отряда.

    — Зачем вернулись?

    — Адмирал приказал узнать, что у вас здесь происходит.

    — Всё в порядке… ведём огонь, — обронил Богдан и до ломоты в локте кинул гранату через головы своих людей в наступающие «волны» врага. — Займите удобные позиции!

    Взрыв донёсся до слуха, десятки чёрных тел раскидало, разрывая плоть острыми бритвами осколочной гранаты, но воронку от взрыва тут же затянуло, словно и не заметил наседающий враг потери в своих рядах.

    Из-за спин чернокожих существ послышались посторонние крики. Богдан взбежал на возвышенность и увидел, что от начала площади к ним прорываются пятеро человек. Впереди всех с автоматом наперевес бежал неутомимый здоровяк Гордеев, снайперша Смирнова следовала за ним по пятам, укрываясь за его спиной. Её по бокам прикрывали минёр Ряжин и рейдер Артём, выкашивая очередями из АКМ наседающих тварей. Замыкал группу прорыва майор, больше орудующий прикладом, то и дело прилетающим в головы чернокожих или откидывая их пинком ботинка. Сергеев то ли экономил патроны, то ли на ходу менял обойму. Бежавшего последним человека было плохо видно.

    — Отряд, отсечь уродцев от наших людей! Концентрация огня на левой стороне!

    Ураганный огонь обрушился на головы существ. Их мягкие тела разрывало как желе, одна пуля пробивала по несколько тел, особенно пуля, выпущенная из ручного пулемёта. Взрывами гранат раскидывало с полсотни существ разом. Но плотные орды всё наседали и наседали.

    Часть подопечных Богдана ринулась навстречу прорывающимся. Младший сержант Ерёменко, находящийся с самого края, не успел среагировать на движение сбоку. Запотевшие стёкла противогаза сбили видимость. Мелкие, но очень острые когти впились в шею, разрывая в один момент костюм химзащиты и впиваясь в кожу.

    Ерёменко закричал. Кровь брызнула из порванной артерии и руки в перчатках бессмысленно принялись зажимать рану. АК-74 безвольно упал на землю, солдат рухнул на колени.

    Крик Богдана разорвал небо громче выстрелов и воплей существ:

    — Отряд!!! Забираем своих!!! Оттягиваемся к бункеру!!! ШУСТРЕЕ, МАТЬ ВАШУ!!!

    * * *

    Сталкер Таранов чиркнул кремнем, и искры упали на промасленную паклю. Факел разрезал темноту гораздо лучше наших самозаводящихся ручных фонариков. Моя группа воочию увидела седого деда. Он был без противогаза и рюкзака, только факел в руках и ружьё через плечо.

    Я даже не знаю, как мы не изрешетили деда в дуршлаг в первые мгновения. Нервы на взводе. Стоит тут в темноте, как дурак.

    — Какого хрена ты тут делаешь? — первым выпалил я, недоверчиво снимая противогаз и осторожно вдыхая. Счётчик не пищал, да и воздух оказался пригодным для дыхания. Неужели здесь работала вентиляция? Холодно ещё было, как в морге, температура почти такая же, как на улице, но на улице тепло забирает дождь и ветер, а здесь что? Стены?

    — Пришёл посмотреть доберетесь ли, — хмыкнул дед и без продолжения беседы пошёл с факелом вглубь схрона.

    Странный.

    — Стой, ты куда?

    Дед не ответил, быстро удаляясь.

    — Погоди! Как ты добрался раньше нас?

    Все вопросы отодвинули на второй план заставленные стеллажи, полки, тянущиеся так далеко, насколько позволял увидеть свет факела. Вот он — генеральский схрон. Ребята ломанулись к ящикам.

    Так. Надо разобраться. Мы шли со сталкером с разных сторон? Но на кой хрен дед послал нас по обходным путям? Зачем ему вообще тушёнка, если он мог просто наведаться в этот схрон.

    Что-то здесь явно не чисто.

    — Стой, Таранов! — я вскинул автомат, быстро шагая за дедом. — Разговор есть!

    Послышался смех деда, он свернул за угол, одновременно бросив факел. Источник света потух, и теперь только наши жалкие фонарики боролись с тьмой. Нагрудные ли, прицепленные на голове, на автомате, они все со временем тухли, едва заканчивался завод.

    Дед во тьме как в воду канул. В наших возмущениях неслышно было даже звука удаляющихся шагов. Шёл как кошка.

    — Э, так они же пустые, — тем временем Брусов проверил содержание нескольких ящиков. Вердикт был неутешительный — нас развели.

    Меня развели!!!

    — Точно, голяк. — Алфёров пнул ящик. Тот с грохотом улетел на пол.

    — О, тут одна есть, — донеслось от Азамата. Он подхватил банку и завертел в руках. — Бесполезна. Она с дыркой. Порченная. Фу-у, мясо тухлое. Тухлятина!

    Сквозь приоткрытую дверь послышались отдалённые выстрелы и сердце неприятно кольнуло.

    Новость номер два — на группу, оставшуюся на поверхности, кто-то напал.

    — Половина отряда на поверхность, к бою! Остальные в линию, и за мной! — Закричал я, первым кидаясь вглубь схрона. Не столько из-за необходимости, сколько за дедом.

    Этого старого сукиного сына определённо стоило поймать. Да и куда он денется из бомбоубежища? Окружим и возьмем в плен. За все шутки придётся ответить.

    Но схрон преподнёс нам неожиданный сюрприз. В полупрозрачном пищевом леднике фонарики высветили освежёванные человеческие туши. Глаза от увиденного полезли на лоб.

    Люди! Замороженные в лёд люди, части тел, присыпанные льдом и снегом, торчащие кости.

    Жуткая картина.

    — Ёбаный ты ж дед… — только и успели прошептать поражённо губы.

    Почти мгновенно нас окружили какие-то существа, появившись из-за стеллажей, ящиков, коробок, вроде бы от голых стен и… из-под пола?

    В свете мелькающих фонариков их лица не были различимы. Были видны только сутулые человекообразные силуэты и черная, лоснящаяся, гладкая кожа. Они были мелкого роста, не больше метра. Возможно, это они оставляли на пыльных улицах «детские» следы. Но что это за уроды?

    Существа с громким заунывным воем набросились на нас. Мы, не сговариваясь, открыли огонь. Пули с чмоканьем проникали в тонкие тела, часто пробивая существ навылет.

    — Отряд, построиться вкруговую! — Запоздало крикнул я, хотя люди и так уже кучковались, столпясь, ощущая плечи друг друга. — Не дать зайти со спины!


    Существа были безоружны, но, в то же время, необычайно организованы. Они наседали на нас со всех сторон, без перерыва, в несколько эшелонов, как будто какой-то незримый генерал выстроил солдат в сотни линий и приказал умереть под нашими пулями.

    Нас как-то резко оттеснили к искусственным ледникам. Среди весящих освежёванных туш и шёл горячий бой, вполне ясно намекая нам на то, что мы сами можем стать такими же телами, если зазеваемся.

    Плохой идеей было начинать менять обоймы почти всем разом. Вдобавок, фонарики, медленно тухли, ручные заводы кончались и вместе с ними словно заканчивались наши жизни.

    Секунда, другая… мрак.

    Победный вой чёрных существ должен был быть слышен во всём городе.

    Мне показалось или среди чёрных «детей» мелькнули мелкие белые твари ростом с собаку?

    Гудок седьмой

    — Приказано выжить -

    Ничто так не утомляет, как ожидание поезда.

    Особенно когда лежишь на рельсах.

    Дон-Аминадо

    — Огня! Огня!!! — Закричал Богдан, первым открывая пальбу по существам со стороны двери. Активированная химическая палка полетела вглубь схрона и осветила нам бледным, зелёным светом всю округу от стен до потолков.

    Ладно бы чёрные, как смоль довольно медлительные «дети» — к этим за некоторое время привыкли — но из всех щелей полезли какие-то ещё более мелкие твари бледно-белого цвета. Размером с небольших собак, эти твари были настолько шустрыми, что ни одна дворняга не могла с ними сравниться в скорости. И уж точно ни одна собака не имела два ряда острых как бритвы зубов. С приходом белых тварей началась настоящая битва на выживание.

    Свет химической палки оказался весьма кстати, так как одна из шустрых «собак», воспользовавшись темнотой, уже впилась в ногу технаря Синицына. С полсотни зубов продырявили костюм и впились в плоть, пробираясь до кости.

    — Твою ма-а-ать! — Заорал Синицын, ударяя тварь прикладом по голове сверху вниз. — Уйди, гадина-а!

    Меткий выстрел снайпера Егорова из «Винтореза», второго снайпера группы, сшиб существу голову. Собаку откинуло, но на её место тут же пришли другие, напирая ещё сильнее. Пинки, пихания, отмахивание оружием во время перезарядки от них мало спасали. Шустрые бестии облепляли нас со всех сторон. Редкие бронники и каски спасали едва ли.

    В руку подопечного прораба Алфёрова спилась вёрткая, хвостатая тварь. За какие-то мгновения эта белёсая гнида прокусила костюм и вгрызлась в живот техника. Он был без бронежилета. Никто не успел ничего сделать, как тварь уже копошилась в кишках человека.

    Вот ты живой и вот твои внутренние органы перемолоты белесой мясорубкой. Возможно, одень он бронник, прожил бы несколько мгновений позже. Но как добраться до Варяга, если твой костюм химзащиты повреждён? Снять с убитого? Сам факт его смерти подразумевает, что его костюм тоже где-то повреждён. Убивать тварь пришлось вместе с самим человеком.

    — Быстрее, быстрее, быстрее, — торопил Богдан, принимая солдат у двери. — С места в бой! Оттесняем эту сволоту! Артём, ты чё еле ноги волочишь?! Шустрее.

    Рейдер лишь отмахнулся. Мы не видели его бледных губ под противогазом.

    Белые и чёрные монстры теснили нас с двух сторон. Сходящие в бункер люди падали, скатывались, бежали по лестнице, перепрыгивая пролёты, и вваливаясь в схрон спиной. Похоже, оттуда их тоже неплохо прижимали.

    Весь отступающий с поверхности в подземелье люд ввалился из-за двери бункера и принялся теснить ураганным огнём монстров, отрезая настырных наседающих тварей от нас вглубь схрона. Монстры совсем некстати загородили химическую палку, дающую основной свет. Искусственная подсветка напомнила мне ночные фонтаны на площадях старого мира.

    Шустрая смерть в подсветке. Красиво, чёрт бы их побрал! Звуковое сопровождение только как из фильмов ужасов: крики, вой, мат, пальба. Стало темно и неуютно. Пришлось вновь надеяться на фонарики. Но разве кто-то догадался их зарядить, пока горела палка?!

    Судорожно ползают по потолкам и стенам одинокие лучи от быстро заводимых фонариков.

    — Снять противогазы!

    Людям в запотевших стёклах и так ни черта не видно. Ещё и манёвренности меньше. Часть противогазов просто попадала на пол в суматохе, затопталась. А нам ещё выбираться на поверхность, если кто-то позабыл. Но сейчас напоминать — не до них!

    Артём стянул последним, слабо припал на колено, словно получил ранение. Губы высохшие, трясётся весь, как при лихородке.

    — Тёма, придурок! Ты почему не в составе?!

    — Зверь, адмирал. — Ответил он как можно громче. Хотя сил оставалось в нём едва ли на донышке. — Возле состава бродит огромный кошак. Не подойдем.

    — Час от часу не легче.

    — Не ссы, Тёма. Нас могут завалить ещё здесь, — добавила с усмешкой Ленка. Идти не придется.

    — Ряжин, ставь заряд! — Кричал тем временем по ту сторону двери майор своему подопечному минёру, тот и так уже доставал из рюкзака тратил и подготавливал шашку.

    Не знаю, получится ли у Ряжина обрушить стены, но если майор решил завалить нас здесь в бункере, то на поверхности должно быть очень «жарко».

    Какой же я дурак!

    Что ж, глупцам суждено быть в могиле в первую очередь. Только полные придурки могли поверить какому-то деду, что он приведет их в «Эльдорадо». И я среди них самый первый. Доверился постороннему человеку. Тот и наврал с три короба. Никому в этом мире верить нельзя! Разве что только своим людям. Но теперь свои гибнут бок о бок.

    Мы сгрудились все у двери по обе стороны. Пока последние люди проникали в схрон, экспедиции понесла ещё одну потерю. Радист группы Богдана не увидел впопыхах, как с потолка на него кинулась белая тварь. Я был свидетелем, что она не стала кусать его за горло и шею, вообще за мышцы, но вгрызлась сразу прямо в темечко, вскрывая черепную коробку, как хирургическая пила. Похоже, что белых существ вообще не интересовало какую часть тела атаковать. Они одинаково безразлично могли вгрызаться в кости и в мякоть живота.

    Белые псы отвлекали наше внимание, как самая опасная угроза, в первую очередь, а оставшиеся без внимания чёрные «дети» перегруппировались и пошли на нас плотными рядами, словно старались придавить нас этой толпой, вжать в стены. Пришлось отступать шаг за шагом. Положение осложнялось тем, что нас и так придавливало к стенке с обоих сторон. Натиск с поверхности только усиливался. Твари падали нам на голову, сыпались с лестницы. Белые тварины так и вовсе почти бегали по стенам, лазили по потолкам, цепляясь острыми когтями даже в бетон.

    Мы сгрудились возле двери, и я теперь определённо не понимал, зачем минёр поджигает фитиль.

    Инициатива майора сейчас закончиться тем, что завалит нас всех.

    — Майор! Ты похоронить нас решил?

    — Нет времени обсуждать, Громов!

    — А что если один выход?!

    — Не тупи, Громов! Бомбоубежища никогда не строятся с одним ходом, да и «чёрный» ход, вентиляция… ай, некогда обсуждать! Ты и так уже наворотил дел! Отойди! — Закричал Сергеев и, набрав в лёгкие воздуха, продолжил. — Вперёд! Расчистить проход!

    Используя автомат как таран, он побежал на толпу чёрных существ, откидывая первых в строю, пинаясь и тут же открыв огонь по остальным, расчищая место.

    Богдан, Гордеев, Тай и Алфёров побежали следом, раскидывая чёрных детей таранными ударами автоматов. Дальше всех убежал, конечно же, здоровяк Гордеев, снося пулемётом как тараном больше всех прочих. Вторая пулемётная лента, сползая с плеча, принялась крошить неповоротливых существ, высекая просеки в их рядах.

    Следом мы все побежали. Не то, чтобы герои. Просто выбора больше не было. Минёр Ряжин поджег фитиль и отбежал. Тут же с Салаватом и Богданом они принялись закрывать дверь. Ещё несколько ребят из экспедиции остались, чтобы навалиться на массивный ржавеющий кусок металла. Дверь закрывалась туго, с той стороны, в просветы дверного проёма то и дело лезли чёрные лапы, белые лапки.

    Дверь так и не удалось закрыть полностью. Взрыв прогремел за нею, и земля под ногами на миг качнулась, отдача прошлась по ступням, вибрацией пройдясь по всему телу. Ощущение не из приятных.

    Двоих человек откинуло от двери таранным ударом. У одного из них отскочившим камнем была пробита лобная кость. Второго оглушило волной так, что полопались барабанные перепонки. Лёжа на сыром бетоне, он истекал кровью из ушей и похоже был кантажен.

    Богдана, Салавата и Ряжина задело меньше. Но парни так же оказались ближе всех прочих к взрыву и в ближайшие минуты были не бойцы, ползали на четвереньках, приходя в себя. Салават блевал, минёр держался за руку, похоже, что повредил. Придётся всех прикрывать.

    Однако дело было сделано — проход за дверью был завален. Сама дверь спасла нас от волны взрыва, задев лишь немногих.

    Натиск чернокожих никто не отменял, они лишь на секунды замерли, словно испугавшись взрыва и снова возобновили атаку. Да и белые твари продолжали падать с потолка, выныривать из-под пола, выпрыгивать из-за стеллажей и коробок новогодними подарочками, доставляя немало неприятностей.

    Мы наловчились прикрывать друг друга, пока прочие бойцы перезаряжались. Обоймы пустели с опасной скоростью. Я сам прострелял уже пятую и с ужасом думал, что с нами станется, когда опустеет последняя. Руками мы от этих шустрых хреней не отмашемся. Даже ломиков нет под рукой. Ножи? Вроде есть почти у всех, но их ещё достать надо из рюкзаков. А это — время!


    Света, как мало света! Вспышки от выстрелов дают освещения больше, чем фонари, на которых почти не тратим времени. Те, кто за спиной, ещё что-то успевают, но мы в первых рядах больше стреляем в темноту. Промахнуться почти невозможно. Стреляем на звук. Двуногие твари хорошо стонут, но вот белых на звук не определишь, шипят раз на раз.

    Тай слишком выдался вперёд и руки чернокожего существа потянулись к его горлу. Кто-то из отряда навскидку выстрелил из крупнокалиберной гладкостволки, и существо с протянутыми руками отбросило мощной отдачей.

    Тревожно ощущать свою беззащитность пока руки меняют рожок! Дрожат судорожно пальцы. Тёма в ногах валяется. Сознание потерял.

    Так, дыхание, следи за дыханием. Успокойся, Громов. Сконцентрируйся. Не нервничай, старый мудак, не до этого! Какой там рожок? Шестой? Значит, осталось два, но они в сумке, надо успеть достать.

    Вся волна монстров оттянулась назад, и вдруг схлынула, принявшись в едином порыве отступать вглубь схрона. Резкий откат назад был не понятен. Даже белые твари перестали нас донимать, реже выскакивая из-за углов и больше не падая с потолков.

    — Вот так, сукины дети! — закричал первым Азамат криком победителя, расстреливая в отступающие спины свою предпоследнюю обойму Макарова. — Пошли вон!

    — Валите, валите! — Добавила задорно Ленка, пользуясь передышкой и меняя рожок.

    Твари растворились в недрах бункера за какие-то мгновения. Припомнив, где валяется химическая палочка, я вытащил её из-под убитых тел и поднял над головой. Наконец, стало светлее…

    Сердце судорожно бьётся.

    Господи, как душно. Мы продышали вес кислород. Пороховые газы щипали глаза и заставлял кашлять.

    Перед глазами плывёт. Мир немного шатается. Усталость накатывает.

    Обозначенная светом картина впечатляла: горы монстров, поваленные стеллажи, расстрелянные стены, истерзанные, погрызенные тела членов моей экспедиции, усталые взгляды людей, частью раненых, частью просто заморенных.

    Скольких мы потеряли?

    Я не сразу понял, почему стало так тихо. Звуки в какой-то момент пропали. Видимо после взрыва. Или стрельба над ухом была слишком громкая.

    Нет, бред. Звуки были. Я слышал собственное дыхание. Вот же — вдох-выдох.

    Посмотрев на уставившихся в одну точку людей, я повернулся…

    Их было трое… Они выступали из тьмы, поражая своими размерами. Три титана. Макушки больших голов как раз касались потолка схрона, а в ширину они были и того больше. Огромные чёрные твари, в каждой из которых могло поместиться с полсотни чёрных «деток». Ходячие громады.

    Этот звук был ни на что не похожий. Я услышал лишь его начало. Ни писк, ни крик. Ультразвук? Нет, мы не можем его слышать… В голове фонит. Только начало этого звука расслышал я и затем все звуки пропали. Огромные клыкастые пасти громадин теперь открывались только беззвучно. Вижу. Похоже, эти существа каким-то образом глушили нас.

    Всё же ультразвук? Но как он может глушить? Что вообще происходит? Я, то слышал странный шёпот… писк… крик, то не слышал ничего. Я схожу с ума. На голову словно какой-то шлем надели. На виски давило так, что из носа потекла кровь. Звон в ушах усилился многократно, и стало жутко тошнить, накатила такая слабость, что сложно стало и пошевелиться. Этого ещё не хватало.

    Существа надвигались на двух ногах, расшвыривая ударами мощных лап полки, отбрасывая ящики. Ком снега с замороженными тушами людей был уничтожен одним ударом крайнего правого существа-переростка. Двигались титаны медленно, неторопливо, но в поступи этих гигантов чувствовалась неприкрытая мощь.

    Рядом со мной почему-то замелькали огоньки света. Глюки? А, нет, это Гордеев открыл огонь из пулемёта. Я ничего не слышу. Рты моих людей беззвучно открываются. У них побольше сил. Вывозите, бойцы, вывозите.

    Мне плохо, подкашиваются ноги, болит всё тело. Брусов трясёт за плечо.

    Мелькают обречённые мысли… Зачем нам эта война? Мы всё равно все будем похоронены в этой могиле.

    Ленка присела на колено и одну за другой выпустила всю обойму в «лицо» одного из монстров. Он схватился за голову огромными руками, припав на мощное колено, но тут же поднялся, вновь продолжая идти. Его только граната остановила. Майор швырнул её прямо за спиной монстра и того откинул вперёд взрывом, нашпиговав осколками спину и нижнюю часть тела. Больше он не поднялся.

    Двух других титанов довольно шустро покромсали разрывные пули крупнокалиберных винтовок. Оставшиеся на ногах ребята подошли вплотную и почти в упор изрешетили неповоротливые громады. К сожалению, последний падающий титан зацепил второго снайпера группы. Мощный кулак фактически бойца в землю, размазав страшным прессом человека в груду переломанных костей, плоти и крови.

    При виде этого Ленку вывернуло наизнанку. Прочие испытали меньший шок, и без того измотанные этой затянувшейся битвой.

    Головная боль, тошнота и слабость вообще были меньшими из зол.

    Брусов как заведённый бил по щекам Артёма, силясь привезти рейдера в себя. Бледный «марафонец» никак не желал приходить в сознание.

    Я ненадолго отключился.

    * * *

    Мы приходили в себя почти полчаса, ползая впотьмах на четвереньках, выворачиваясь наизнанку, стоная от боли в голове — последствия жуткой «речи» исполинов. Какое-то акустическое оружие, не иначе. Но я в этом ни в зуб ногой, объяснить не могу. И вряд ли кто-то в группе в курсе, разве что молодые учёные. Но Азамата трясёт после первого боя, пыл схватки спал и никак не может прийти в себя, не то что осознанно говорить, а Макар катается по полу, его трясёт в лихорадке. Бледный весь, губы с белым налётом. Чёрная тварь укусила его за левую руку. И кожа в том месте странно быстро чернеет. Похоже, доктор отсечёт ему руку по плечо. Другого выхода нет — антибиотиков уже два года, как нет во всём анклаве. Так, легкие лекарство. А спирт спасёт от внутреннего заражения едва ли.

    Многие были ранены. Костюмы химзащиты изодраны. Ох и наглотаются же радиации на поверхности. Хоть бы чистый дождь туч севера хоть немного сгладил её воздействие в этом районе.

    Брусов извёл всю большую аптечку и большую часть персональных медицинских пакетов. Почти половину группы бинтовали при бледно-зелёном свете, помогая друг другу.

    В схроне осталось лежать на полу двенадцать человек. Одного зацепила белая тварь на лестнице и ещё двое остались на поверхности, прикрывая отход основной группы. Рейд в схрон унёс жизни пятнадцати членов группы.

    Во всей экспедиции осталось сорок человек, половина из которых была ранена, причём тяжело, двое из нас были контужены и не приходили в себя. Четверть выживших экспедиции вообще осталась в салоне вагонов. И не понятно было, доберёмся ли мы до них теперь. А со мной теперь было только тридцать человек, половина из которых сама нуждается в помощи.

    Это так походило на провал экспедиции. И всё из-за чего? Долбанного седого сталкера! И одного мудака, который ему доверился.

    Меня.

    Я не мог разговаривать с кем-то, по-прежнему ничего не слышал. Головная боль прошла, и Брусов лишь пожимал плечами, не понимая причины. Судя по его жестам, с ушными раковинами всё было в полном порядке. Отмахнулся как от симулянта.

    За мёртвыми телами чёрных гигантов в глубине схрона мы нашли несколько комнат. В них лежали личные вещи, коробки с книжками, вещи, обувь, одеяла. Весьма походили на жилые помещения людей. Но кто здесь мог жить в соседстве с этими тварями?

    Во время расстрела монстров комнаты сильно пострадали, но в них так же работали вентиляции, как и в основном помещении. Из воздухоотвода тянуло воздухом, газы и пыль вытягивало. Возможно, где-то здесь был и свет, стоило только найти источники энергообеспечения.

    Схрон не выглядел заброшенным. Похоже, кто-то поддерживал в нём жизнь. Да и твари куда-то сгинули, а значит, он был гораздо больше, чем казался. Ну, или существовали какие-то подземные ходы. Одно радовало — если ушли они, то можем уйти и мы. Майор не стал нашим могильщиком.

    На полу одной из комнат мы обнаружили несколько человеческих тел. Их внешний вид заставлял желать лучшего. Истерзанные, обглоданные, они как будто побывали в руках мясников. Плоть рвали острыми зубами, терзали когтями. Работа не других людей, но зверей.


    Похоже, мутанты были сведущи в пытках. Пол был залит кровью, кровь была на стенах, брызги были даже на потолке.

    Еда была. Много еды! Ящики с консервами валялись вдоль стен. Пакеты и консервы валялись так же на полу по небольшим кучкам, без какого либо признака сортировки. Но слишком красиво сложено. Хлеб вместе с сайрой, масло с банками джема, пачки консервированного чая, рис… этим всем словно играли дети, строя замысловатые фигуры, башни. Игра с едой. Вся еда — строительный материал, кирпичики из которых можно было строить гаражи для каких-то машинок, дозорные вышки.

    Море еды… но море порченной еды! Испорченной сознательно, бессмысленно. Мелкими коготками. Духан в комнате стоял такой, что можно было надевать противогаз.

    Кроме еды мы нашли немного боеприпасов, раскиданных по схрону. Несколько ящиков с оружием были разбиты, стволы автоматов погнуты, приклады в глубоких царапинах, словно твари их грызли или всячески пытались испортить вполне осознанно.

    Я не мог понять, зачем им портить оружие. Оно не пахнет едой, как консервы. Да и консервы мутанты не ели, просто испортили. Так что ими двигало? Эти твари разумны или просто инстинкты? Но какие инстинкты заставляют существ заниматься бессмысленными поступками? Да и город слишком ухожен, не выглядит заброшенным схрон. Что вообще твориться в Уссурийске?

    — Эй, батя, — Ленкина рука легла на плечо.

    Это были первые слова, которые я услышал.

    — Похоже, я снова слышу мир, — обронил я, слегка покачиваясь.

    — Отлично, потому что мы нашли тут ещё тела. Тебе лучше самому взглянуть.

    Крик Макара догнал от двери. Алфёров и Гордеев держали его, пока Брусов пилил хирургической пилой руку. Жгуты стянули локоть, и в зубах ученого был рукав чей-то рубашки. Доктор резал без обезболивающего, быстро, торопливо. Его ждали ещё несколько тяжелобольных и времени терять он не собирался.

    Молодой парень на глазах выживших превращался в инвалида с гораздо меньшим шансом на жизнь в нашем мире. Такие у нас долго не протягивают. Но мы — команда. Своих не бросаем. Сделаем носилки — вынесем. Главное, чтобы твари вновь не попёрли.

    — Выкарабкивайся, чёрт тебя дери, держись за жизнь, — прошептал я Макару и пошёл к комнате, которую хотела показать Ленка. Судя по её возбуждённому голосу, нашла что-то стоящее. Оставшиеся на ногах военспецы уже убежали вглубь коридора, исследуя комнату за комнатой. Часть комнат оказалась закрыта изнутри и такие оставляли, пробегая дальше вглубь. Стоило быстрее обнаружить ходы, куда утекли все твари. Не могли же они исчезнуть бесследно.

    Твари, судя по всему, отлично видели в темноте, мы же ползали по тёмным коридорам с этими нелепыми фонариками впотьмах, по привычке не решаясь зажигать в закрытых пространствах факелов. В памяти ещё были свежи воспоминаниях ломающихся вентиляций в недрах анклава, когда от удушья падали в обмороки, пока техники, рискуя жизнями, нередко лезли даже на поверхность исправлять поломки.

    Честно говоря, мы и к естественному свету то привыкали больше года, бродя по цехам и складам, как слепые кроты. Почти у всех за исключением рейдеров первое время нещадно слезились глаза. Вот и сейчас большинству группы в полутьме как-то привычнее, чем под пасмурным небом. Но к полной тьме глаза непривычны, потому ползал слабый свет фонариков по стенам.

    Майор и Ряжин исчезли за поворотом коридора, осторожно исследуя дальние комнаты. Теперь я видел впереди только Ленку, спешащую к своей находке и лучик света под ногами от фонаря у неё на голове. Она как снайпер всегда закрепляла его сверху, чтобы были свободны обе руки. На СВД прибора ночного виденья не полагалось.

    Позади меня шлёпал Гордеев, матерясь, что от обеих лент в автомате осталось только десять патронов. Те же боеприпасы, что нашли, не подходили. Калибр 5.45 шёл только на Калашниковы. Повезло мне и ещё половине группы обрести по несколько обойм, но не больше. Прочее оружие в труху.

    Скрип двери во тьме коридора был резок и страшен, сердце кольнуло и ушло в пятки.

    — Какого… — только и прозвучало позади меня и Гордеева откинуло к стене от прохода во тьме. Я с Ленкой запоздало повернулся на звук. Её фонарик высветил приоткрытую дверь и нашего беглеца.

    Седой сталкер ехидно ухмыльнулся, скаля гнилые коричневые пеньки — остовы зубов. Похоже, ему не хватало витаминов, и он страдал от цинги. Как я при первой встрече то не заметил? Это Седых в анклаве заставлял всех нас еженедельно глотать безвкусные таблетки, чтобы не протянули ног. Сталкера же были сами себе на уме, и с рационом от тушенки и сгущёнки длительное время особого добра ждать не приходилось. Организм мог синтезировать любые витамины, кроме витамина С.

    Фонарик высветил дымок от обоих дул на двустволке. Дед пальнул сразу из обоих стволов, чтобы уже наверняка. Даже не пытался перезаряжать или бежать. Стоял покорно, застыв. Считал свою миссию выполненной?

    — Да откуда ты сука выполз? — Обронил я, с ходу обрушивая приклад автомата прямо в лоб тощему убийце.

    Руку не сдерживал. Меньше всего в этот момент я уважал старость. За что эта гнида забрала жизнь ещё одного моего солдата? Сукин сын выжидал в одной из комнат, запершись изнутри. И теперь он меня ждал? Зачем?

    Майор с Ряжиным вновь показались из-за угла, Ленка склонилась над раненым в грудь, разрывая медицинский пакет и стараясь зажать огромные кровоточащие дырки.

    Гордеев схватил её за руку и захлёбываясь кровью, затих. Алые ручейки побежали по подбородку.

    Протяжный мат майора пролетел по коридору.

    Ленка опустила пулемётчику веки и вздохнула. В живых со мной остались только двадцать девять человек.

    Это полностью моя вина.

    Гудок восьмой

    — Кукловоды -

    …Жизнь — расписание, а мы — поезда,

    что в положенный час пропадают из виду…

    — Что же ты, сука, бессмертие почувствовал? — Майор пнул деда под рёбра, и тут же подхватил его за шиворот, ставя на ноги и вновь бросая на пол, как тряпку. — Или глубже заныкаться не удалось? Я тебе сейчас всю твою геройскость в жопу засуну.

    Мне стало неловко. Не за то, что пинали деда, а за то, что не доверился чутью матёрого анклавовца. Сергеев же сразу понял, что что-то не так, а я набросился — упырь, инквизитор. Старый дуралей. Совсем мозги под землей высохли. Чужаку поверил.

    — Сергеев, сними со сталкера костюмчик. Нашим пригодится на поверхности. Меньше антирадина изведём. Дед пойдет, в чём мать родила. Пусть его яйца звенят и светятся.

    — Да, адмирал, — кивнул майор.

    — Как ты вообще прошёл незамеченными этими монстрами, Таранов? — Добавил Ряжин, осматривая комнатушку, из которой выскочил седой мститель. Два на два метра, она была скорее кладовкой или техническим помещением для инвентаря, чем чем-то пригодным для иных нужд, к тому же пустая абсолютно, лишь вентиляционная труба под потолком. — За своего приняли? Или несёт от тебя как от них? Говори, сука, ПОЧЕМУ?!

    Я склонился над сталкером, взяв его за волосы. Треснуть бы мордой о бетонный пол, да выбить все зубы, но это работа майора. Нечего давать волю эмоциям. Ребят ещё выводить. Надо взять себя в руки. Стать холоднокровным, трезвомыслящим.

    — Таранов, как? КАК я спрашиваю отсюда выйти?! — Продолжил пытку майор, отбирая пленника и методично делая обезоруженному пленнику больно. — Куда ушли монстры? Карта есть? Ты знаешь план-схему бункера? Ты же лазил сюда! Отвечай!!!

    — Таранов знает, — хохотнул безумным смешком старик, роняя с губы кровавую слюну. — Таранов не скажет.

    Я поднялся, вздыхая. Майор перехватил взгляд и кивнул. Теперь он получил карт-бланш и вытащит из старика все ответы, чего бы то ему не стоило.

    Ленка меж тем упрямо тянула в дальнюю комнату, пришлось идти за ней следом. Комната была чуть побольше той, где держали пленников, но, судя по крови на полу, функциями от неё не отличалась — тюрьма, пыточная, разделочная… Что самое интересное, среди трёх тел на полу, одно ещё подавало признаки жизни. Сразу не заметили.

    Это был мальчуган лет десяти с проломленным черепом. Волосы на макушке все в крови, словно треснули по голове молотком или приложили головой о стену. Крови и на стенах хватает. Как только ещё дышит?

    — Батя, он жив ещё, — Ленка принялась кружить вокруг мальца, не зная как подступиться. — Надо забрать его с собой. Может, оклемается?

    Она склонилась над ним и протянула руки.

    — Стой, — остепенил я, — может его двигать нельзя — навредим. Может, отравлен чем. Отойди от него вообще, пока Брусов не осмотрит.

    — Ну, батя! — Молящим голосом протянула снайпер. — Малой же совсем.

    — Брусов! — Крикнул я в коридор, подойдя к двери. — Позовите доктора кто-нибудь!

    — Я вам чё, бегунок, что ли?! — Донеслось усталое от Брусова. — Погоди, адмирал, а то этот тупой бегун-рейдер кони кинет.

    В принципе, доктор единственный, кто может послать нахер адмирала и не получить люлей. Его руки и вправду были по локти в крови, и запыхавшийся вид говорил о том, что дел и среди своих хватало, чтобы бежать ещё куда-то смотреть незнакомцев.

    Если не перекладывать на других и самому подумать, то трупы в комнате ещё не разложились. Духана особого не было, а я прекрасно знал, как пахнет гниющая плоть в закрытом помещении. Значит, монстры прикончили их совсем недавно. Возможно перед самим нашим приходом. Парня треснули головой о стену и посчитали дело сделанным. Возможно ли, что ему просто повезло? Или какая-то засада, как с Тарановым? Нельзя всё сразу на веру принимать. Больше нельзя.

    Мужчина с распоротым животом, лежащий возле ребёнка, вполне мог годиться парню в отцы. Хотя второй убитый пленник тоже был мужиком. Но в первой комнате были две женщины. Возможно одна из них — его мать. Тогда парню не повезло вдвойне — осиротел. Без нас шансы его на выживание отсутствуют.

    — Ладно, бери мальца, пошли. Сдохнет по дороге — чтобы ни слезы. Поняла?

    Не дожидавшись доктора, Ленка подняла пацана на руки и понесла в коридор. Ответа не дождался. В глазах снайпера был лишь огонь и слёзы. Скажи чего поперёк сейчас — не услышит.

    Пока доктор осматривал парня, а майор с минёром пытали сталкера, основная группа соорудила носилки для транспортировки тяжело раненных. Материалом стали раскуроченные металлические стеллажи, химкостюмы и куртки, снятые с убитых товарищей. Мёртвым они ни к чему. Мы лишь сложили тела в ряд, не в состоянии даже похоронить где-нибудь или сжечь, ведь вентиляция не простит нам подобное действо. Даже в анклаве трупы под землей в первые годы негде было хоронить и приходилось лишь выбрасывать на поверхность на совесть зиме, так что к отсутствию похоронной процессии привыкли.

    — Не-е-ет, — протянул Таранов странно изменившимся голосом, едва увидел пацана.

    Я повернулся, высвечивая фонариком лицо сталкера. Глаза того забегали, пальцы затряслись, он принялся их кусать. Пытался сказать что-то ещё, но получалось лишь «нет».

    Странно. Спятил совсем. Но убивать его сейчас не стоит. Лучше на «мясо» тварям кинем, если заявятся. Даст передышку в случае чего.

    Коридоры оказались длиннее, чем предполагалось. В одной из комнат повезло больше — наткнулись на приставленное к стенке оружие. Словно кто-то собирал для себя и забыл забрать.


    Нестандартное бомбоубежище тянулось на многие километры под землей сетью туннелей, переходов, десятков, сотен комнат, помещений. Скорее всего, мы были в бункере каких-то высокопоставленных лиц, очень обеспокоенных своей безопасностью в смутные годы волнений и кризисов. Но «спартанская» обстановка, создающая антураж подземелья, явно говорила за его военное происхождение.

    Мутанты, однако, куда-то напрочь исчезли, вроде как потеряв к нам всякий интерес. Возможно, как раз после гибели троих самых рослых своих собратьев. Шагая по длинным коридорам растянувшейся процессией, мы могли лишь рассуждать, связано ли эта рослая троица как-то с наплывом монстров или нет.

    Убрали предводителей — мелочь разбежалась сама?

    Но тогда у мутантов должна быт иерархия подчинения, а это уже зачатки разума, классовый строй. Да я бы и не сказал, что мутанты глупы. Напротив, они действовали с определённой целью, все сообща, зажимая нас со всех сторон. Была ли какая-то связь у тех, кто был на поверхности с теми, кто нападал снизу? И не обеспечивали ли эту связь эти титаны? Тогда выходит, что у мутантов есть нечто вроде телепатии. А это полная жопа нам — у нас есть только пару раций и желание выжить вопреки всему.

    Таранов начал бормотать, лишь потеряв последние пеньки зубов. Его лицо превратилось в фарш под стараниями майора. Старик странно хихикал, как безумный и раз за разом повторял одно и то же: «Таранов знает, Таранов не скажет».

    Его приходилось везти на пинках, тащить волоком. Дед словно потерял разум и нас сопровождал лишь его истеричный смех. Он веселился с каким-то непонятным нам чувством превосходства, словно знал большую тайну и был выше нас всех на целую голову. Хмурого майора бесило, что он никак не может вытащить эту тайну из старичка. Но стоило ему оказаться в близости от мальца, как в нём просыпался какой-то непонятный страх. Он становился адекватным и тыкал пальцем в темноту, твёрдо указывая «туда!».

    Брусов осмотрел пацана, так же как и я, заметив эту особенность.

    Но по виду лишь сотрясение мозга и вскрытый череп — вот и всё, чем отличался паренек. Больше доктор сказать ничего вразумительного не мог. Малец валялся без сознания, и только тот факт, что он дышал сам, позволил Ленке уложить его на носилки рядом с оружием и полезным инвентарём павших. Ничего полезного он группе не нёс, но ворчать насчёт лишнего груза не стали.

    С каким-то одержимым чувством Ленка натянула на мальца огромный для него костюм химзащиты и положила рядом противогаз, явно намекая, что наденет фильтры на лопнувшую черепушку, едва выйдем на поверхность.

    Так мы и шли по коридорам, слушая эхо шагов и высвечивая фонариками дорогу впереди себя. Шли то наугад, то по странным подсказкам Таранова.

    Носилки с отключившимся от боли Азаматом, бормочущем в полубреду Артёмом, и прочими контуженными и пацаном несли в середине группы. Впереди вечным дозором шли майор со всеми военспецами и основная часть группы. Прикрывали группу я со старшим лейтенантом Богданом, забрав себе основной груз от группы: оружие, боеприпасы, остатки аптечек и личные вещи.

    Почему нельзя было разведать бункер, а потом отправляться в путь? Коротко посовещавшись, мы пришли к выводу, что не можем себе позволить разделяться. В случае если эти твари вернуться в полном составе, то у всей группы больше шансов на выживание, чем у подгрупп. Отразить новое нашествие мы могли только все вместе…

    Ни одного монстра так и не встретилось. Порой казалось, что мы слышим скрежет когтей, отдалённое, учащённое дыхание, посторонние шорохи, но так или иначе — к нам твари не подступали. И то ли сами запутанные коридоры привели нас к выходу, то ли редкие указания сталкера, но по итогу мы вышли к лестнице, вбитой в бетонную стену. Она вела к поверхности. Пятьдесят метров до свободы, на преодоление которых с контуженными, ранеными и всем грузом ушло почти пять часов…

    На привычно-радиоактивной улице давно властвовала ночь. Безлунная и холодная, она не давала света. Союзниками её были дождь и пронизывающий, северный ветер. Холод не терзал нас лишь потому, что пришлось порядком нагрузить на себя веса и ощутить в полной мере выражение — «тягловая лошадь». Тащили столько, сколько могли унести, спасая людей, своё же орудие и скудные трофеи.

    Бункер вывел нас на территорию железнодорожного вокзала. Снова напялив противогазы и разобрав все поклажи с носилок по рюкзакам, мы двинулись к нашему составу по привычным нам шпалам.

    Сил уже не было, а впереди нас ждали ещё десятки километров пути. И как повторил пришедший в себя рейдер — мохнатый сюрприз в конце пути.

    Ладно бы писец!

    * * *

    Разговаривать через противогаз надо громче. В противогазе звуки приглушены, если же ещё и дождь хлещет по голове. Если же группа на порядочном расстоянии, надо орать. Если же за тобой мчатся мутанты, надо орать так, чтобы твои слова слышал весь мёртвый пригород.

    — Круговую!!! К бою!!! — Донёся до слуха тусклый голос Сергеева, и прикрывающий отступление раненых военотряд растянулся в линию под руководством майора.

    Опытный вояка присел на колено, стреляя одиночными слева от меня. Ленка стреляла стоя навскидку у него над головой, снимая чёрных уродов справа от меня, стреляла на свет от фонариков. Вот бы мне сейчас стать прозрачным, невесомым, как воздух, чтобы можно было убирать тех, кто бежал прямо за спиной.

    В полном костюме радиационной защиты бегать неудобно, бронник после бункера не сниму ни за что! Если же за плечами ещё и рюкзак, набитый разным грузом из убежища, оружием и боеприпасами павших и одряхлевших, до состояния жадности, бежать неудобно втройне. И так медленно! Ощущение, словно плывёшь в болоте. И пусть сердце выпрыгивает через горло, связки почти рвутся от перенапряжения, но скорости не прибавляется. Но хрена с два я брошу этот рюкзак! Он слишком дорогого стоил. Просто должен донести и всё!

    Мутанты совсем близко. Даже через противогаз прекрасно слышно их тяжёлое дыхание, а ощущение жажды моей смерти просто шкурой чувствуется. Они с каждым шагом всё ближе! Странные звуки сродни свисту, хрипу, урчанию, доносятся из их мерзких ртов, полных зубов.

    Хищники, мать их! Откуда только взялись? Чисто же было.

    Давай, дыхалочка, не подводи!

    — Бессмертных, Ряжин, задержитесь! — Крикнул майор, отступая. Фонарик на плече задёргался. — Остальным оттягиваться к группе!

    Люди должны уцелеть, дойдя до состава. Тварям по трассе можно скормить только Таранова. И то на крайний случай.

    — Я останусь! — Крикнула Ленка.

    — И я! — Добавил Артём.

    — На двести метров ближе к группе БЕГОМ! — Заорал изо всех сил майор так, что даже эти двое оппозиционеров не стали спорить.

    Он снова прав. Снайпер в темноте без прибора ночного виденья не помощник, да и раненый рейдер с заплетающимися ногами от прошлой потери крови — хреновое подспорье адмиралу.

    Группа оттянулась назад, оставив нас втроём заградотрядом перед волной чёрных монстров. Белых пока не было видно. Возможно, выжидают момент.

    Мы смертники! У прочей группы задача другая — дойти до состава. Сергеев опытный, сильный — выведет. Даже голого деда на пинках, на криках, но доведёт. Мне же… не хватает дыхалки, просчитался.

    Интуитивно мы встали с Богданом плечо к плечу, открывая огонь из автоматов одновременно. Я тяжело дышал, он тоже держался из последних сил, замаешься бегать вдоль группы туда-сюда, помогая то одним, то другим, плюс дозор, обмундирование и рюкзаки. Ноги гудят, одежда промокла от пота. Так тяжело дышать в противогазе. Но снять нельзя — кряхтит чёртов прибор. Ребята с частично порванными костюмами химзащиты и так хватают немалое облучение. Спасёт ли жалкая попытка заштопать пробоины?

    Ряжин оказался чуть ближе к монстрам, чем мы, завозившись с подзаводкой фонарика. Мы стреляли фактически на ощущения, на звук во тьму, скашивая наседающую волну. Свет от фонаря слишком поздно обозначил белесую тварь. Одна из белых всё-таки затесалась среди чёрных «детей». Одна… другая… Они тут же кинулись на Ряжина, наседая вместе с чёрными.

    Белая тварь впилась минёру в руку, чёрный «ребёнок» потянулся хилыми ручками с острыми когтями к животу старшего сержанта. Крик собрата по оружию был ужасен.

    Богдан короткой очередью скосил терзающую руку тварь на минёре, а я запоздало размозжил голову чёрному монстру. Запоздало потому, что вторая гладкокожая белая тварь в несколько мгновений прокусила костюм сержанта выше груди над бронником и впилась в горло служилого. Взгляд Ряжина заметался под противогазом. Боец завалился на землю, пытаясь встряхнуть вёрткого монстра, но эта пиявка была скользкой и своего не упускала.

    — Не-е-ет! — Заорал я, тратя несколько пуль на уже бездыханную тварь. Богдан прикончил её чуть раньше.

    Тут же пришлось об этом пожалеть, так как ещё трое появились из пелены дождя и бросились на меня.

    Пришлось почти заставлять себя отпускать палец с курка, чтобы водить дулом и нажимать вновь. Жажда мести, что заволокла сознание за убитого товарища, хотела просто стрелять и стрелять в одну точку, из-под капюшона и противогаза наблюдая, как пробивает тонкую шкуру шустрых тварей.

    За тремя убитыми показался ещё десяток.

    — Батя, прикрывай! Перезаряжаюсь! — закричал Богдан, первым принимаясь менять обойму.

    Похоже, твари умело брали нас в кольцо. И каждая последующая была крупнее предыдущей.

    Перед тем, как сменить обойму, я бросил в наседающую толпу гранату. Бронник во избежание облучения всё ещё был под костюмом химзащиты, гранаты висели на лямках рюкзака и на нём самом. Не всегда было удобно подцеплять очередную взрывоопасную штучку.

    Осколочная упала за чёрными и белыми телами, раскидывая их взрывной волной и вдоволь нашпиговав осколками. Мысль о том, что могло прилететь и нам самим, пришла гораздо позже. Сейчас же просто хотелось уничтожить их как можно больше. Надежда, что удастся выжить, таяла с такой же скоростью, с какой зрение выхватывало появление белёсых тел вокруг. Вёрткие, опасные.

    Сколько бы мы не стреляли, количество монстров только удваивалось, словно из каждого павшего появлялись двое. Жуткий древнегреческий миф о Лорнейской гидре воплоти! Антураж вполне подходил для кошмаров.

    Отступая шаг за шагом, мы отошли по шпалам метров на тридцать по одному пути. Главное не выступать за рельсы. Должна была начаться зона минирования. И вправду, первый монстр натянул растяжку, и взрыв разметал десятки монстров. Кто-то наступил на мину следом.

    — Пиздец, батя. Доигрались, — резюмировал Богдан, бросая к пирующим над телом товарища тварям гранату. Взрыв раскидал по путям их останки. Странно, но кровь мутантов всё та же — красная. Кое-что в процессе мутаций просто не должно меняться.

    Мы отступали медленнее, чем усиливался напор. Надеемся, основная группа отошла достаточно далеко… надеюсь, мы дали им время. Каждая минута на вес золота.

    — Не ссы, прорвёмся, — как-то слишком уверено обронил я. Даже сам почти поверил в свои слова. Так, наверное, и должно быть, начальник же!

    Глупо умирать в самом конце, почти выбравшись из ловушки. Ну, хоть ребята спокойно до состава дойдут. Сергеев и сам поезд до Хабаровска доведёт. А там бартер, вернуться в анклав героями, как и говорил Руслан Тимофеевич. И всё будет у них хорошо. Постепенно налаженные связи окрепнут, оба анклава будут развиваться. Всё будет просто отлично. Ну а что до нас — так пусть наша смерть кому-то послужить уроком. Богдан молодец, но я всё равно не смогу объяснить главе анклава на докладе, почему попёрся в схрон и подарил мутантам жизни вверенных мне людей. Свернуть с маршрута уже было ошибкой.

    Поток тварей всё же спал. Часть их, наскучивая терять жизни от двух упёртых двуногих, переключилась на трапезу над Ряжиным. Стискивая зубы, слушать чавканье, представлять, как хищные твари вгрызаются в его костюм.

    — Бессмертных, отступаем, шустрее. Иди первым.

    — Понял, батя, идём, — обронил Богдан, делая первые несколько робких шагов от меня.

    — Не идем, а идёшь.

    — Ага, щас-с! Вместе! — Заспорил старлей.

    Самое время спорить до хрипотцы.

    — Брось нахрен рюкзак, бери рацию и молнией бежишь к составу.

    — А ты?

    — Прикрою… Оставь гранаты.

    — Василь Саныч…

    — Даже блядь не спорь со мной сейчас! Выполнять! Приказываю — жить!!!

    — Есть, выполнять приказ!

    Ощущение «голой спины» настигло моментально. Пытаясь вернуть прежнее состояние защищённости, я попятился назад, отойдя на расстояние, максимальное для броска гранаты. Не утерпел и до боли в плече метнул предпоследнюю гранату поближе к телу Ряжина. Похоронить невозможно, так хоть попытаться почтить память, залив кровью тварей останки тела.

    Бронник не спас Ряжина под костюмом! Нахрена нам вообще тогда эти бронники? Друг от друга отстреливаться? Люди от людей? Так пора всем, кто выжил после Войны, стоять друг за друга, а не грызться за остатки цивилизации. Если у нас такие «соседи», то людям не поздоровиться.

    Граната вновь разбросала белёсые тела, пробив осколком и голову павшего солдата. Ряжин не надел на противогаз и капюшон каску. Да и что бы та дала? Вёрткие твари как знали — целились в незащищённое горло, руки, ноги.

    Граната попала удачно. Две трети из жрущих тело тварей уже не поднимется. Я не знаю, чем думала природа, создавая под новыми условиями подобных тварей, но вот над защитой их она точно не думала слишком долго. Пули и осколки косили ряды тонкошкурых мутантов превосходно.

    Рюкзак упал в лужу на асфальте. Богдан положил мне у ног две оставшиеся у него гранаты и полный рожок на АКМ. В его же обойме не было уже и половины патронов.

    — Василь… — начал было он.

    — ПОБЕЖАЛ!!! — рявкнул я, давая такой допинг, что он мигом сорвался с низкого старта в спринт.

    Мутанты сначала ринулись в стороны. То ли от крика, то ли от резвости бегуна. Но тут же, словно опомнившись, рванулись следом. Им же вдогонку я и бросил тут же гранату, отсекая от Богдана часть резвых тварей.

    Тварей подкинуло в воздух, разрывая на части. Вокруг меня образовался небольшой вал мёртвых тел. Наверное, в какой-то момент мутанты решили, что я им не по зубам. Или решили усыпить бдительность. Плевать! К тому времени я как раз израсходовал все гранаты и, запихав новый рожок в автомат, да подхватив на плечо рюкзак Богдана, пробовал отступать. Без сил и с тяжёлым грузом удавалось не очень.

    Жарко и тяжело дышать. Пот лил по спине, правую руку выламывало от тяжести рюкзака. Эх, неудобно. Либо бросить, либо одеть полностью. Для компромисса слишком много веса.

    — Мы ещё повоюем, сучье племя! — Я накинул рюкзак и прошил чёрную тварь. Она как предводитель выделялась среди прочих, и что-то подсказывало внутри, что уложив её, я испугаю остальных.

    Едва мутант зарылся рожей в лужу, мелочь ринулась в стороны, видимо обходя меня со спины. Чёртов малый обзор! Проклятый дождь усилился! Мало того, что не видно ни зги, теперь ещё и не слышно ни звука, кроме беспрерывно льющейся с неба воды. Ощущение, что сейчас что-то собьёт с ног со спины и вопьётся острыми, как у пираньи зубками в шею. И как только эти твари переносят радиацию?

    Головой приходилось вертеть так быстро, что ощутил головокружение. Этого ещё не хватало! Это от усталости или от нехватки кислорода? Самое время задохнуться на радость белым хищникам. Сколько там времени прошло с момента, когда менял фильтр? Нет, он ещё должен держать. Обязан! Всё равно ближайший… ближайший… мой рюкзак остался на асфальте, а за плечами рюкзак Богдана. Есть ли там вообще фильтр?

    Да и какой фильтр, когда осталось пол рожка?

    Минута жизни? Чуть больше?

    Что ж, неплохое времечко, чтобы умереть. Надеюсь, Богдан добежит до состава.

    — Живи, друг… все живите.

    Рожок опустел. Зачем-то продолжая держать более никчёмный автомат в руках, я остро пожалел, что не вытащил из кармашков на бронежилете нож. Он остался под костюмом химзащиты после схрона. Не знаю как у других, а на моём комплекте химической защите карманов не было. Вот и не вытащил — решил, что всё равно некуда деть. А на АКМ штык-нож сломался давным-давно.

    Так что здравствуй, смерть. Хоть посмотреть ей в глаза. Где этот фонарик? Завести…

    Одинокая белёсая тварь застыла напротив меня, наблюдая за моим движением. Эти были самые страшные три секунды в моей оставшейся жизни. Они растянулись в персональную вечность.

    Мелкие чёрные глаза, привыкшие видеть хорошо в ночи, уставились на меня посланниками «костлявой». Я замер, ощущая, как рвёт и мечет в груди желающее и дальше жить сердце. Если мутант умел улыбаться, то его улыбка была в сотню-другую зубов.

    Ноги напряглись сами, руки с автоматом выставились вперёд ещё до того, как существо прыгнуло. Первый прыжок оказался слишком ожидаемым, я встретил его прикладом в голову монстра, выбивая из грозной улыбки хотя бы часть зубов. Тварь взревела и тут же прыгнула снова. Слишком быстро, чем успевали рефлексы.

    Тварь сбила с ног, голова запрокинулась назад на рюкзак, больно хрустнуло в позвонках, оголяя защищённое лишь спецтканью костюма горло. Руки схватили белёсое тело, и я невольно зажмурился, ожидая развязки, когда челюсти монстра потянулись к горлу.

    * * *

    По рукам рвануло, я непонимающе посмотрел на истекающую кровью тварь в свете фонарика. Теперь она была в нескольких метрах. Приподнялся. Ещё одна тварь чуть в отдалении отлетела, отброшенная пулей снайпер…ши.

    — Свети на них, батя! Свети!!! — донеслось от путей.

    Сердце, почти остановившееся в момент падения, радостно затрепетало. Ноги сами помчали дальше по путям, откуда стреляла Ленка. Подтягивался спешащий на помощь военотряд, оставивший рюкзаки видимо, где-то на рельсах.

    — Круговую!!! К БОЮ!!! — взревел туром Сергеев, приседая на колено перед Ленкой и высвечивая железнодорожные пути. Пули полетели вокруг меня, скашивая мутантов.

    Я добрёл до народа, ощущая, что задыхаюсь. Но не пробежка была тому причиной, а фильтр отработал своё.

    Упал на колени, так и не выпуская из рук верный автомат.

    Богдан склонился надо мной, снимая рюкзак и доставая из него сменный фильтр. Он был в боковом кармашке. Шустро выкрутив отработавший свой ресурс, Богдан произвёл замену.

    Я вдохнул полной грудью, ощущая, как с воздухом приходит в тело силы.

    Майор сунул в руки две обоймы, помог подняться, забрал рюкзак и похлопал по плечу.

    — Молодец, адмирал. Задержал… Отряд! Отступаем полукругом! На рельсах разбиться на две линии! Пусть потопчутся по минам! Не такие они и умные. — Закричал он, отводя нас к перрону.

    Обратная дорога казалась лёгкой. Богдан забрал свой рюкзак. После двух рюкзаков я был пёрышком. Бронник и автомат, словно ничего не весили.

    По итогу лишь я возвращался к составу без собственного рюкзака. Не могу сказать, что горько сожалел. Ребятам пришлось тащить бы нас обоих — тело показало свой предел на сегодня.

    На рельсах мы разбились на две линии.

    Бабах!!!

    Первая улыбка наползла на усталые лица, когда лапа твари зацепила растяжку на перроне. Взрывом раскидало с десяток вопящих тел. Они словно возмущались, что остальная добыча ушла от них и никак не желает признавать за ними право пустить нам кровь.

    Рельсы мелькали перед глазами плохо видимыми, жутко хотелось пить и лишь периодические взрывы за спиной были этаким «глотком воды» для каждого из нас, мучимого жаждой жизни.

    Языки прилипали к нёбам, пот бежал по телам, а отряд всё отступал и отступал, подхватывая по пути оставленные рюкзаки на рельсах. Когда каждый обзавёлся рюкзаком, скорость снова спала. Мне, немного оклемавшемуся на ходу, снова пришлось вспомнить, для чего в руках автомат. Вернувшись в начало своей цепочки, я заменил Ленку.

    — Отряд, нагнать носильщиков! Продолжайте отступление! Мы с майором задержим натиск. — Я кивнул Сергееву, тот кивнул в ответ.

    Снайперша впервые не спорила. И без того придавленная к земле тяжестью рюкзака и винтовки Драгунова, она едва волочила ноги. Руки её тряслись прицел сбился. Какая эффективная стрельба? Одни потери патронов. Да и Артём не рискнёт подступать с автоматчиками к перрону без её прикрытия, если Зверь ещё рядом с составом.

    — По пути оставлять гранаты. Метров через пятьдесят! — Запоздало напомнил Сергеев отряду.

    Его услышала уходящая последней капитанша, кивнула в свете фонаря. Сил кричать нет.

    Всё-таки нет у мутантов мозгов. По крайней мере, таких, как я предполагал. Они шустро набрели на очередную мину, и послышался новый взрыв. Но чёрта с два их это остановит, всё равно спешат по нашим следам.

    Сколько же город наплодил этих существ?

    Автомат прикладом в плечо — цель! — выстрел.

    Белая тварь покатилась по шпалам и затихла. Ноги не сгибаются, присесть не получиться. Точнее, получиться, но вот встать будет проблематично. Сергееву, с рюкзаком, тем более.

    — Выбрось его нахрен, майор.

    — Иди к чёрту, Василь, — хмыкнул Сергеев, — твой унесли. А я свой унесу. Там вещи ребят.

    — Слушать приказ, майор!

    — Громов… — он закашлялся, добавив тише. — Мне может приказывать только генерал. Мы с тобой разного рода войск. Так что иди и не манди.

    Минуты ползут. Наши люди уходят по шпалам всё дальше. Насколько отошли? На триста? Четыреста метров? Мало. Надо держаться… Надо.

    Белёсая орда больше не устремляется вперёд поодиночке. Собираются группами, поджидая чёрную волну, и только тогда бросаются на прорыв. Эффективно. Но взрывы их ничему не учат.

    Должен признаться отбиваться нам всё трудней и трудней.

    — Василь Саныч, — донеслось от майора. Если я отступал по попутке, то он по встречке. Никакого плечом к плечу, как с Богданом, но это заставляет монстров часто идти меж путей, натыкаясь на сюрпризы.

    — Да, майор? — Мой голос хрипит.

    — Хороший ты всё-таки мужик, Громов. Я бы выпил с тобой.

    — Запомни эти слова, Сергеев! Я заставлю тебя повторить их за пиром в столовой! — Хрипло кричу я, отсекая лапы и головы наплывающей толпе автоматными очередями.

    Он гулко рассмеялся. Странно слышать чей-то смех в противогазе, и дождь сглаживает звук. Но какая-то отчаянная улыбка вновь наползает на лицо.

    Слышится взрыв. О, что за музыка для ушей! Твари умирают — это главное.

    Шаг за шагом отступаем. До ближайшей растяжки метров пятьдесят. Придётся кинуть гранату. Откинуть наседающий поток чернокожих.

    Запоздало припоминаю, что рельсы можно повредить, но какие могут быть рельсы, когда в голове уже всё гудит и хочется упасть в обморок от потери сил?

    Взрыв гранаты… Пару очередей из автоматов… Взрыв мины… Взрыв гранаты… Скупая очередь… Кинутая граната… Взрыв растяжки…

    Эти действия уже не требуют участия сознания.

    Сознание заволакивает пеленой.

    Слух в какой-то момент пропадает. Растерянное сознание не сразу находит объяснение. На самом деле всё просто — взрывы растяжек всё ближе. Последняя рванула совсем близко, оглушив взрывной волной.

    Фон в ушах, снова кружится голова, тошнит. Как же всё это надоело. Не хватало только в противогазе блевануть.

    Всё болит, тело ломит, хочется пить, хочется реветь и кричать, хочется пустить себе пулю в лоб.

    Дайте кто-нибудь освобождения от этого тела!

    Темнота. Не видно теперь почти вообще ничего. Где фонарик? Слетел с головы.

    — Сергеев… Сергеев… — хриплю в темноту.

    Гул в голове.

    Помню, какое-то время ещё были видны вспышки автомата, но как давно это было?

    Он что, остался там? А почему я иду? Почему ноги меня ведут к этому чёртовому составу? Я не хочу жить, если он отдал свою жизнь!

    — СЕРГЕЕВ, МАТЬ ТВОЮ! ПОЧЕМУ ТЫ ПОЗВОЛИЛ СЕБЕ УМЕРЕТЬ?! — кричу в темноту, расстреливая последний рожок наугад. Вряд ли хоть одна пуля попала в цель.

    Из недр глотки вырвался обречённый рёв, стон. Перед глазами летают белые мухи.

    Лоб уткнулся в шпалу, сознание отключилось.


    Зверь отошёл от состава. Он как любая кошка, ненавидел дождь, тем более сильный и холодный, на грани снегопада, и предпочёл спрятаться в лесу. Не знаю, найдёт ли он убежище среди голых весенних деревьев, но благодаря его отсутствию группа с ранеными и военспецы благополучно добрались до любимого розового вагончика.

    Я уже не видел, как Богдан с Таем и Ленка вернулись за мной и притащили к составу на носилках.

    Майора, к сожалению, найти не удалось. Умер как герой. Возможно, он увёл мутантов в лес, и они потеряли след или пронизывающий холод и ледяной дождь разогнал по норам не только Зверя.

    Ленка возилась с мальцом, мало обращая внимания на внешний мир после моего возвращения, а старший лейтенант Бессмертных, следующий по званию после неё, не стал терять времени даром. Едва мы все оказались в составе, Варяг тронулся с места по его приказу, увозя команду прочь от этого жуткого пригорода Уссурийска.

    Порядком облученного Таранова заперли в антирадиационной комнате. Если сдохнет до утра — судьба, если протянет чуть дольше — за всё ответит.

    Напрасно группа с ночными дежурными ожидала нападения чернокожих или белёсых тварей, «титанов» или самого Зверя, ночь несла состав по рельсам тихая, спокойная. Никто больше не дерзнул прервать наш отдых. Лимит неприятностей за день.

    Ближе к утру прекратился дождь, и счётчики уверенно показывали приемлемый уровень радиации. Но об этом я узнаю позже.

    Гудок девятый

    — Аномальный синдром -

    Мы можем прожить жизнь так,

    Как будто мы — машинисты поезда метро,

    Точно зная, куда мы движемся и каков наш путь.

    Или как сёрфингист: следуя за волной

    Хорхе Букай. «Любить с открытыми глазами»

    Открыл глаза от ощущения, что кто-то дёргает за щёку. Сфокусировав взгляд, увидел Брусова в медицинских перчатках. Освещение было искусственное, фонарями светил кто-то из-за спины доктора. Я ничего не чувствовал, но этот свет резал глаза.

    Руки не двигались, язык не ворочался, чтобы протестовать или хотя бы прошептать. Беспомощный больше, чем дитя, я мог лишь вертеть глазами. Новорожденные могут хотя бы кричать.

    Перед глазами меж тем мелькал пинцет и иголка с нитками. Иголка почему-то вгрызалась в щёку, но без боли. Посмотрев чуть в сторону и увидев верхнюю полку, я чётко понял, что нахожусь в купе. Рядом стояла капельница. Толстая бутыль висел, приделанная к верхнему лежаку. Мне что-то капали. Зачем? Я ранен?

    Сам доктор активно говорил. Его губы дергались, но для меня абсолютно беззвучно. Вначале всё показалось дикой шуткой, но лицо Брусова было серьёзным. Никаких подколов. И я понял, что контужен. Не слышу ни звука, как тогда — в бункере.

    По завершению манипуляций над щекой, доктор провёл пальцами перед глазами, пощёлкал теми же пальцами рядом с ушами. Я поводил глазами из стороны в сторону, пытаясь хоть как-то донести что — нет, не слышу! Ничего не слышу! Я оглох!!!

    Он нахмурился больше прежнего. В руке Алексея появился шприц с бесцветной жидкостью. Постукав по нему пальцем и изгнав пузырьки воздуха, доктор взял меня за руку. Прикосновение ощутилось. Тело ещё не совсем отказало. Едва шприц попал в вену, как я поплыл.


    Следующее пробуждение было в ореоле света. Дверь в купе была открыта и солнце светило сквозь окно под потолком в проходе. Значит, проклятый дождь прекратился.

    Это сколько времени я проспал? Всю ночь?

    — Эй… — Голос слабый, как у вылупившегося цыплёнка.

    Высушенные жаром губы растянулись в улыбке — слышу! Слух восстановился. К чёрту эту слабость во всём теле, надо вставать и идти. Что вокруг происходит?

    Голова Брусова свесилась с верхней полки, едва я попытался заворочаться. Оказалось, что повязка не только на щеке. Левая ладонь в бинтах и правое плечо. Это когда это я успел нахватать осколков?

    — Не дёргайся, Вася, — обронил доктор, спрыгивая с верхней полки. — Лежать тебе ещё и лежать.

    — Что…слу…чи…лось? — никогда бы не подумал, что произносить слова бывает так сложно.

    Доктор приблизил к губам кружку с водой, приподнял голову, после первого же глотка я закашлялся. Влага впиталась в иссушенный язык и горло не получило ничего, обиженно запершив.

    — Да хрен тебя знает, — честно признался доктор. — Взрывом костюм изодрало. Это знаю точно. Радиации ты хлебнул, но немного — фон за городом почти уже в норме был. Щёку я тебе зашил, вытащил из плеча осколки от гранаты. Да так по мелочи весь покоцанный был.

    Доктор снова позволил сделать глоток, после чего вернул голову подушке и убрал от губ кружку.

    — Тебя старлей притащил. Раненый в колено, между прочим, притащил! Мы потом только осколок Богдана заметили. Ты ста метров до состава не дошёл, свалился на шпалы с автоматом в обнимку. Предполагаю, что последняя мина взорвалась рядом с тобой или граната слишком близко упала. По итогу — контузия. Позавчера же не слышал ничего?

    Я ПРОСПАЛ ДВА ДНЯ?!

    — Не считая обезвоживания и полного исчерпания мышечных ресурсов тела, износа сердца и прочих внутренних органов, через пару дней придёшь в себя. Отлежись, отоспись. Всё будет в порядке. Связки растянуты, мышцы перетруждены. Но пару дней сна и активной жратвы, которой у нас теперь изобилие, сделают из тебя человека.

    — Сер…ге…ев, — выдавил я.

    Брусов молча покачал головой, пригубил кружку с водой.

    — Долго в ночи не ехали — остановились, закрыли все двери и на боковую попадали. Утром же, когда распечатали турели и дежурные поднялись на посты — благодать: ни мутантов, ни дождя. Вот и проехали в тишине и покое, судя по карте, станции «Новошахтинкскую», «Озёрную падь», «Ипполитовку», «Орехово-приморское», «Сибирцево»… А знаешь что самое интересное? По всем этим местам как будто кто-то огнём прошёлся. Выжжены дотла. Словно кто-то старательно уничтожал какие-то следы. Зачем вот бандитам просто так всё выжигать? Это не так просто, как кажется. К тому же если нечему гореть по зиме.

    Он сделал паузу, позволяя мне поразмыслить самому.

    Но какие мысли, когда в голове кавардак и все плывёт? Хочется только одного — спать. Не до аналитики совсем.

    — А сегодня уже станции «Мучную» и «Кюрринг» миновали, те вроде не выжжены. Но мы не останавливались. Ленка приказа не давала. Она — капитан, за старшую, пока ты в отключке был. Вот теперь к «Старому ключу» подъезжаем. Да и незачем вроде было останавливаться. Вода есть, провизия есть, патроны есть. Трасса, тьфу-тьфу-тьфу, отличная.

    — А уголь? Дрова? В печку через пару дней тушёнку будем кидать? — обронил я вернувшимся после пары глотков воды голосом.

    — Что верно, то верно, — вздохнул доктор.

    — Мне надо встать.

    Брусов хмыкнул, покачав головой.

    — Надо, — жёстче добавил я.

    — Ты знаешь, даже если бы у тебя в руке был пистолет, я бы не позволил вставать сегодня. Самый минимум, когда ты поднимешься — это завтра, — спокойным, полным уверенности голосом ответил Брусов. — Майора нет, старлей временно обездвижен. Если ещё и ты сдашь позиции, то кто командование возьмет?

    — Ленка. Капитан же.

    — Ленка — баба! Не будут мужики её слушать… так же, как тебя.

    Поезд замедлил ход и остановился. Рация заработала в соседнем купе. Повернув голову набок, я не увидел своей рации. Взглянув вопросительно на доктора, тот тут же дал ответ на невысказанный вопрос.

    — Ещё бы тебя рациями будили. Они на руках у народа. Пойду Ленкину возьму. Брусов исчез в коридоре. Тут же в купе заглянули девушки: медсестра Вика и повариха Алиса.

    — О, шеф очнулся. С пробужденьицем, — начала Виктория, улыбаясь лучезарной улыбкой. Я мог только гадать, как можно было сохранит такие зубки при единственном рецепте стоматолога анклава: болит — рвать!

    — Вы отдыхайте, да выздоравливайте поскорее. — Добавила Алиса. — «Гроза кухни» была не по рабочему приветлива. — А я сейчас завтрак принесу, — пообещала она елейным голосом.

    Я едва не поперхнулся.

    — Так, ну-ка разойтись. — Растолкал всех Брусов, возвращаясь с рацией. — В общем, у станции «Старый ключ» части рельсов по трассе нет. Группа Алфёрова вышла на ремонт, а Ленка вынужденно заменяет Сергеева.

    Эх, майор. Пожертвовал собой, отвлёк. Когда я упустил тот момент, когда ты повёл монстров в сторону леса? Знал, что вдвоём нам не успеть.

    — Ладно, держи рацию. Я пойду народу витамины в таблетках раздам. Полезно после всех потрясений, — обронил Брусов и исчез. — Викуся, присматривай за ним. Вздумает бежать из лазарета — стреляй.

    — Буду я на всякое начальство патроны тратить, — хихикнула Виктория Кай.

    Похоже, народ отходил от потерь похода раньше, чем я. Шутят все, юморят. Добрая команда.

    Рация пискнула. Я вмешался в разговор. Со стороны Ленки обрадовано послышалось:

    — Батя?! Ты очнулся?! Отлично! Давай выходи на солнышко греться. Тут так кайфово! Курорт!

    — Да я бы рад… — Я даже попытался пошевелить ногами, но в коридоре тут же появилась Вика, медленно предостерегающе покачав головой. Приветливая улыбка подкрепилась грозным взглядом. — …Но, похоже, мне ещё надо здесь полежать. — Закончил я обречённо.

    — В общем, докладываю. Тут шпалы сгнили, рельсы покорёжены взрывами. Бой вроде как шёл. Так что многие релсы непригодны для эксплуатации. Та же тема со встречкой. Если честно, её по большему счёту вообще нет. Такое ощущение, что местные растащили, но вкруг ни души. Посоветовались мы тут коллективом и решили расконсервировать розовый вагон. Так что достаём свеженькие рельсы. На улице солнце, тепло и никакой радиации. Поработаем на славу. Да тут так и хочется поработать. Подключаем почти всех людей. Всем работы хватит.

    — У вас же всё хорошо, развлекайтесь. Витамин D. Солнце полезно.

    — Да всё бы ничего необычного, батя — без начальства-то отдыхать веселее — но Тёма, этот долбанный завхоз, не даёт рабочим часть инструментария. И слушать меня не хочет. Говорит, ты его завхозом поставил, тебе и снимать. А прочим и пулю в лобешник засадить за угрозы может. Говорит, мол, нервный он очень стал с этой командировкой. Не контролирует себя, так что лучше не злить.

    Очухался, рейдер… быстрый.

    — Хорошо, пусть зайдёт ко мне в лазарет. Обсудим тет-а-тет.

    — Передам. — Закончила Ленка.

    Я отключил рацию. В проёме появилась Алиса с подносом. Вкусно запахло. Я ощутил, как оказывается, зверски голоден.

    Пальцы не слушались. Тело вообще странно вело себя, отказываясь нормально функционировать после пережитого. А ещё на улицу собирался. Два шага и свалился бы в коридоре.

    Алиса без всяких церемоний принялась кормить с ложки. Не в силах протестовать с её напором — когда ещё выдастся возможность покормить командира как дитя малое? — я вынужден был смириться.

    Разодранную щёку здорово щипало. Приходилось жевать осторожно. Сколько там швов? Хотя, мужика шрамы украшают. Почти под завершение трапезы в купе явился рейдер с парой грязных молотков. Алиса поспешно влила в меня последние ложки каши и удалилась. Артём, присвистывая, собрался было зайти в купе, но был перехвачен медсестрой на подступах.

    — Ты чего в лазарет с такой грязищей прёшься?

    Рейдер попытался найти взглядом поддержки у меня, но я лишь пожал плечами. Я сегодня здесь не начальник. Перед медициной все равны.

    — А меня никто с ложечки не кормил… почему-то! — обиженно ответил он и показал Вике молотки. — А это вещественные доказательства! Я только показать. Я не собираюсь убивать шефа. Слово даю! Как можно батю по голове молоточком?

    — Смотри мне! — Обронила грозно Вика. — Стой только тут. Не входи в купе. Он и так тебя слышит.

    — Хорошо. — Ответил рейдер и повернулся ко мне. — Шеф, ну ты устроился. Круче только на улице. И только сегодня.

    — Зависть — плохое качество, — напомнил я. — А ты чего там разошёлся с хозяйством? Я тебя над патронами, снаряжением и костюмами ставил, а не над каждым гвоздём. А ты вроде как эти гвозди в задницу рабочим начал втыкать. Против коллектива идёшь?

    Рейдер поспешно показал молотки.

    — Я? Никогда! Только если в целях профилактики. Да идёт лесом этот коллектив. Ты посмотри, как они инструментарий используют. На молотках ручки почти отваливаются, топоры затупились совсем. Это что за отношение? Я не удивлюсь, если кто-то ломы покусает.

    Смеяться больно. Рёбра вроде не сломаны, но мышцы на груди болят после этих принудительных занятий «тяжёлой атлетикой».

    — Слушай, а ты молодец. Бдительный, — выдавил из себя я. — Бери ремонтников, и приведите весь инструментарий в порядок. Дуйте в лес. Возьми несколько человек. Запаситесь топорищами, заготовками под молотки, да и вообще дров наберите, — предложил я.

    — Под печку?

    — Не, за нормальными заготовками с солдатами пойдём. Набери материала, чтобы народ чем-то занять.

    — Материала? — не сразу понял рейдер.

    — Да, ложки пусть сидят и вытачивают вечерами. Сразу после топорищ, конечно же. А речка рядом есть?

    — «Старый ключ» же! — напомнил Артём.

    — Вагоны желающих помыть нету?

    — От радиации? Так дождь ещё всю ночь поливал. Не покрасили бы состав — проржавел бы насквозь уже.

    — Тоже верно. — В голове снова начало плыть. После сытного завтрака стойко клонило в сон. — В общем, Тёма. Ленка на рельсах с большой группой остаётся, ты в лес с малой дуешь. Получаешь звание младшего лейтенанта. И чтобы никаких больше конфликтов! Да… и чаги можешь насобирать.

    — Младшего лейтенанта? Спасибо, батя. — Воскликнул рейдер и тут же поник. — Чаги?.. а что это?

    — Похожа на наросты на деревьях. Возьми учёных, они должны отличить от мутаций и прочего.

    — Ага.

    — Так что чай вечером пить будем. Полезный очень. Понял? — Я третий раз сладко зевнул, давая понять, что разговор закончен. Глаза подозрительно быстро закрывались.

    — Чаги… топорища. — Пробормотал Тёма, уходя. — Да понял. Чего уж тут непонятного? Проветриться нас всех выдворяешь, чтобы не передрались без нянек. И то верно.

    * * *

    Я не знаю, что было в каше, но кажется, без проделок доброго доктора Алексея Брусова здесь не обошлось. Витамины он пошёл раздавать, как же! Старый интриган! Найду — набью морду! Подсыпал снотворного. Делал даже вид, что сам пьёт с кружки.

    Как оказалось, я проспал ещё сутки, проснувшись аккурат через двадцать четыре часа. Рацию снова утащили из-под уха, чтобы не мешала богатырскому сну предводителя. Зато рядом стояла всё та же кружка. Подумав о воде, хлебнул не глядя. Забыл о щеке, и она снова резко защипало изнутри. Интересно, наверное, выгляжу со швами на щеке. Красавец с мордой в зелёнке.

    В кружке оказалась не вода — настой из чаги. Тёма выполнил указания в точности и, похоже, что вечером народ действительно пил чагу. Полезно: почки почистит, желудок полечит, радиацию выведет. Хорошее дополнение к витаминам доктора. Главное, чтобы не спёрли последний картофель с кухни и не начали гнать спирт, а то скоро из чаги появиться настойка.

    — Так, кто меня ещё раз напоит снотворным — получит усиленные наряды на мытьё сортиров! — заорал я в коридор. — И рацию тащите! Совсем страх потеряли! Адмирала в кровати держать? Совести у вас нет!

    Брусова на верхней полке не оказалось. Вагон вообще пустовал. Солнце всё так же светило из-под потолка. Хотелось подставить бледное лицо под его свети глотнуть свежего воздуха. На волю!

    В купе вошла Вика Кай с подносом. Разве что вместо завтрака на нём были перевязочные материалы и рация. Медсестра оказалась единственным человеком в вагоне.

    — Один больной во всём отделении, а так кричит, — с ходу укорила она, протягивая первым делом рацию. — Держи свою игрушку. Забавляйся. А я тебе пока устрою перевязочку. — С последними словами она откинула край одеяла.

    Это было лишним, так как перевязывать стоило плечо, щёку, а ниже пояса ран не наблюдалось. Да и лежал я полностью голый. Но, похоже, Вику это нисколько не смущало. Напротив, глаза её горели странным, похотливым огоньком. И не столько была сама перевязка, сколько вопросы и приятные выражения: «так не больно?», «здесь не колет?», «тут не щиплет?», «дай подую!», «так лучше?».

    Через пару минут подобной перевязки меня и самого начала заводить эта игра. Похоже, что в тело вернулись силы. И прикосновения рыженькой бестии от медицины становились всё нежней и нежней. Стойкость таяла на глазах. Да и какая стойкость, когда намёки такие явные?

    Изголодался.

    Кровь быстро принялась покидать мозг. Да и сам он напомнил, что со всеми этими стрессами и переживаниями разрядки не было очень давно.

    «Бонус за ранение», — подумал я, и это была последняя разумная мысль.

    Привлёк её к себе на поцелуй. Она жадно впилась в губы, истосковавшись по мужским объятьям. Тут же отскочив, прикрыла дверь в купе, создав интимный полумрак. Следом принялась стягивать с себя одежду. Халат с нижним бельём упал на пол, накинулась на меня, седлая сверху и впиваясь губами в иссушенные температурой губы. Её нежные пальцы провели по волосам, коснулись уха, щеки, груди.

    Покрывая поцелуями щёки у глаз, где не было настолько явной щетины, она ласкала меня торопливо, быстро, словно нас кто-то вот-вот разлучит. В завершении первой атаки в меня упёрлись груди. Полные, с навострившимися сосками, они вопили о ласке и внимании. Я приблизил её к себе за поясницу, жадно целуя эти сокровища. Вика издала довольный стон, возбуждённая до предела.

    Одеяло сползло на пол. Наши бёдра соприкоснулись. Обоих как током ударило и всё ускорилось, растворилось в танце похоти и страсти. Похоже, мы оба изголодались.

    Только что была пара человек и вот уже два тигра накидываются друг на друга и летят на лежак и пол бинты, повязки, гремит кружка, поднос.

    Её длинные волосы освобождено оплели мне лицо, защекотали грудь. Она легла на меня, ни на миг, не переставая работать бёдрами, и я ощутил тепло её набухших сосков. Руки жадно схватили ниже талии. Крепкие, мозолистые пальцы впились в бледную мягкую кожу. Какая же она горячая, страстная.

    Её губы впились в шею, язык коснулся уха, прикусила за самую мочку.

    Купе превратилось в царство звуков: скрежета, визга, стонов. Перед глазами поплыло. Может, я ещё не настолько отошёл от контузии, но и её глаза стали мутными. Я попытался увидеть себя в отражении, но проще было в них утонуть. «Тигрица» впилась ногтями в грудь и ускорила темп. По прикушенной губе я понял, что развязка близко…

    Дверь в купе приоткрылась в момент феерии.

    — А вот и завтрак для сони… — обронила Алиса. Рот её застыл приоткрытым. Поднос вылетел из рук, и моя пайка с чем-то вкусным досталась полу.

    — Рада видеть, что с начальником у нас всё в порядке! — Звонко обронила Ленка у неё за плечом. Подруги пришли вместе, решив нанести мне неожиданный визит-сюрприз. — Шеф-то у нас, Алиса, быстро идёт на поправку! Смотри, какой румяный! — добавила задорно капитанша.

    Повар и смотрела несколько секунд в состоянии шока. Смотрела и краснела. Наконец, приблизив руки к лицу, отвернулась. Слепо наступив на тарелку, повариха умчалась в соседний вагон, не в силах сдержать эмоций. Дверь хлопнула с таким грохотом, словно мы были женаты, и она застала меня за изменой.

    Похоже, с этим завтраком она надеялась на нечто больше, но сегодня победа осталась за медсестрой.

    Ленка сделала вид, что ничего не произошло. Все свободные люди. Института брака в анклаве не наблюдалось, не до него было. Но фальшивая улыбка не до конца скрыла разочарование. Она прошла в своё купе в конце вагона спокойно, с достоинством капитана. Но что-то мне кажется, что тема для разговоров за ужином для всей экспедиции будет одна. И даже тихо прикрытая дверь не показатель того, что мне простят эту слабость…

    Ещё минуту лежали с Викторией, не двигаясь. Говорить как-то глупо. Слова вообще кажутся бессмысленными. Перед глазами плывёт, и нет никаких мыслей. Ощущение сладостного послевкусия. Только сладкий запах её кожи касается обоняния, да пальцы перебирают мягкие локоны длинных рыжих волос.

    Первой найдя в себе силы, медсестричка звонко чмокнула в мочку уха и с явной неохотой сползла на пол. Вместе с облитым чагой халатом, подобрала весь бардак на полу и ушла в соседнее купе за чистой одеждой.

    Лужа из чая и каши на ковриках ещё долго будут напоминать мне об этом солнечном дне. Но почему перед глазами стоит уничтожающая улыбка снайперши?

    Стираная одежда была аккуратно уложена на нижней полке на месте Артёма. Гладить камуфляж нечем, да в принципе и незачем. Трусы, майка, тельняшка, камуфляжные штаны, куртка… Дольше всего возишься со шнуровкой на ботинках.

    Всё, в бой! Автомата только нет. Скорей всего Артём утащил на склад. Истерзанный костюм химической защиты же наверняка выброшен где-то по трассе.

    Первые две минуты на ногах стоять проблематично. Мир немного покачивался, да и слабость после нескольких дней лежания ощущалась. Стараясь расходиться, я начал бродить вдоль вагона, придерживаясь за стенки.

    Вика, пару раз выглянув в коридор из купе, ушла дальше по составу в другие вагоны. Видимо постирать халат.

    Остановившись у чьего-то купе, я пришёл к выводу, что оно как раз то, где живёт Ленка. Дверь была закрыта не до конца. В щёлочку пробивался свет. Оттуда же доносились приглушённые звуки. Прислушался… ПЛАЧ?!

    Руки отворили дверь ещё до того, как понял, что делаю. Она лежала на нижней полке, обняв подушку и уткнувшись в неё лицом. Разутые ноги были поджаты, тело почти беззвучно сотрясалось. Русые волосы растрепались по подушке, получив свободу от шапки. Странно, но я раньше никогда не обращал внимания на то, какие у неё длинные волосы. А теперь вижу. И они мне нравятся. Скоро будет ещё теплей, необходимость в шапке отпадёт, и надеюсь, она не будет прятать косички под кепкой.

    — Ты чего?

    — Дурак! — Услышал я единственный чёткий ответ из всего потока произнесённых в подушку слов.

    Ноги ослабели, присел рядом, вздыхая. Хочется что-то сказать, объяснить, доказать, но на языке ни слова. Молчу.

    Она резко подскочила, подушка упала под столик, а я получил захват и рухнул от рывка на неё сверху. Показалось, что сейчас проведёт удушающий или свернёт шею, но Ленка поступила иначе…

    Эти объятья были самыми крепкими за всю жизнь, насколько себя помню. И последовавший за ними поцелуй в засос был страстным, неожиданным. Просто секундная пауза и гнев и боль в глазах капитанши сменилась на милость и тепло, которым так хотелось с кем-то поделиться. Его просто столько накопилось внутри, что грозило испепелить изнутри, сжечь дотла. И поскольку в этот момент рядом был лишь я, вся эта волна досталась мне.

    Ленка была высокого роста. Раньше такие девушки звались топ-моделями. Но новый мир диктует свои условия, и в нём им приходилось носить снайперскую винтовку. Как бы то ни было, головой Ленка упиралась в стенку и билась при едва начатых движениях. Ей было неудобно и пришлось подняться. Объятья капитанша не отпускала, чтобы я не передумал, так что пришлось подняться вместе с ней. Лишь усадив её пятой точкой на столик, я получил ослабление в хватке. И стал чуть свободней дышать.

    Я не знаю, как так получилось долго одеваться, но одежда слетела с обоих за какие-то мгновения, оказавшись разбросанная по всему купе.

    Жадные поцелуи, объятья… её свесившиеся ноги со столика забавно дёргались, реагируя на ласки руками. Наконец, обхватив меня за плечи, она прижалась всем телом. По коже как волна огня прошла. С этого момента верх вновь взяло животное начало.

    Она мне не родная дочь, в конце концов.

    Мир за пределами меня, за пределами интимного тепла, для неё сейчас не существовал. Лишь крепче впилась пальцами в плечи, наверняка оставляя на коже заметные любому доктору следы.

    Придётся избежать обследования или перевязок.

    Продолжая движения, дыша как паровоз, ощущал на себе нежные руки. Понял, что что-то с этого дня пойдёт не так. Совсем не так. То ли все последующие перевязки не обойдутся без последствий, то ли Ленка перестанет дежурить одна…

    На свет солнца и свежий воздух на улице удалось попасть лишь час спустя.

    Алиса ещё долго не попадалась на глаза, а при встрече всегда отводила взгляд, но позже ни за обедом, ни за ужином я так и не услышал и намёка на то, что произошло сегодняшним днём.

    Похоже, этот секрет остался между нами.

    Надолго ли?

    * * *

    Тепло. Солнечно. Воздух прогрелся градусов до десяти выше нуля. Небывалая теплынь для современной весны, снег активно тает. Небо чистое, синее, как некогда глубокое море. Все тучи исчезли, на небосводе лишь мелкие клочки раскатанной ваты. Душа поёт, на глаза наворачиваются слёзы.

    Погода слишком хороша для этого траурного мероприятия. Но память — всё, что у нас остаётся от ушёдших от нас людей. Ушедших в иной, лучший мир. И мы будем помнить своих павших товарищей до последних дней. Пока живы мы — живы и они.

    Три символических холмика земли почти у самой железной дороги. Поверх могильные холмы обложены камнями и лежат на них гильзы из-под патронов, пустые рожки и личная вещь каждого. У младшего сержанта Фёдора Гордеева — старый потёртый нож со сломанной ручкой, который не взял с собой в поход, у старшего сержанта Егора Ряжина — ремень с погнутой солдатской пряжкой, которую так и не подчинил, у майора Андрея Сергеева — пачка сигарет. Но не сигареты в ней, а аккуратно свёрнутая фотография жены, погибшей на Войне.

    И всё…

    Все прочие вещи разошлись по рукам. Живым они нужнее. Каждый, кто будет носить вещи погибших ребят, использовать их ножи, патроны или оружие — будет помнить, ЧЬИ они и лишний раз помянет добрым словом бойцов, которые умерли, чтобы мы жили.

    Я только сегодня узнал их имена. Алфёров даже припомнил имя майора — Андрей. Так когда-то назвал вскользь майор сам себя, обращаясь к себе вслух с каким-то вопросом в час отчаянья. И не по годам чуткий слух старичка уловил этот возглас.

    Вроде надо что-то сказать, но слова застряли в горле. Просто физически не могу говорить. Для всех прочих они просто герои. Мы все герои, как сказал глава анклава, отправляя нас с перрона в первый день. Заочно.

    Не могу вымолвить и слова о смерти майора Сергеева, лишь заочно назвать его братом.

    Мы скорбим.

    Все сорок человек стоят вдоль состава и смотрят на три нелепых холмика, возведённых перед городишком Спасском-Дальним. Лица мужчин суровы, девушки стоят бледные, с платочками. Часть плачут навзрыд, часть смахивают слёзы. Все сочувствуем потере… не опуская автоматов.

    — Земля вам пухом, — бормочет Кузьмич.

    Подлый разум рисует передо мной, что совсем не под землёй они лежат, а растащены кости по половине Уссурийска.

    Не лопаты и люди стали их могильщиками, а зубы и когти белёсых тварей-мутантов. И мы ничего не можем с этим поделать. Страх за срыв операции, ответственность за сотни жизней — всё давит тяжким бременем на плечи и не позволяет всегда поступать по-людски. Потому нелепые холмики, а не настоящие могилы. Никто ТУДА возвращаться не собирается.


    — По вагонам. В путь. — Бормочу я и не узнаю своего голоса. Жалкое, сиплое, морально уничтоженное существо, а не боевой адмирал. Надо взять себя в руки и добавить что-то гордое, вроде: «Они всегда будут жить в наших сердцах!» или «их смерти не напрасны, дело анклава — живо!».

    Но нихрена не получается. Не умею я красиво излагать… то есть врать.

    Ветер разнёс высказанные слова и народ потихоньку тесниться к розовому вагону, не забыв кинуть по горсти земли на каждый из холмиков.

    Просто память, знак уважения, честь, в конце концов. Нам нужны любые ритуалы, чтобы каждый знал, что его так же не забудут, и люди повторят его имя, когда падёт в этом суровом мире.

    Богдан, Ленка и Брусов задержались дольше прочих, остановившись рядом со мной. Все скрылись в вагоне, когда мы остались под чистым небом вчетвером.

    — Помянуть бы надо, — вздохнул Богдан и с надеждой посмотрел на представителя медицины. — Да нечем.

    — Если только на четверых, — совсем тихо обронил доктор, намекая на небывалого дефицита медицинский спирт. — А то придётся делить по напёрсткам.

    — Я пас, — обронил я ещё прежде, чем понял, о чём они вообще.

    Состояние какое-то было, словно летал в прострации. Пограничное. Ничего не хочется. Если ещё и напиться всему начальству, то прочий народ почувствует себя обделённым.

    — Я тоже, — добавила Ленка. — Идите, закройтесь в «лазарете». Только не шумите. Пока старший недоступен, — она посмотрела на меня, махая перед глазами, — я главный экзекутор. Накажу.

    — Начальство не наказывает, начальство наносит превентивные удары, — вздохнул Богдан, обнимая Брусова за плечи и увлекая к вагону.

    Хорошо, что старший лейтенант не стал смотреть в глаза, намекая на то, что должны сесть друг напротив друга, налить и пить, не закусывая. Должны прокручивать в голове всё, что произошло от выхода из схрона до последних метров у вагона.

    Не могу. Не сегодня. Иди с доктором. Он наш психотерапевт. Пусть работает.

    Бессмертных с Брусовым удалились. Мы с Ленкой запрыгнули в камеру обеззараживания. Она стояла нерабочей. Розовый вагон вообще наполовину опустел. Прошлый день порядком разгрузил вагон, убрав новенькие рельсы, шпалы. Теперь в вагоне было что-то вроде беседки. Часть народа и осталась здесь, засев поверх плотно уложенных рельс и негромко переговариваясь. Капитанша лишь прикрыла внутреннюю дверь, отсекая их от нас в «тамбуре».

    Мы присели на край вагона, свесив ноги и отложив АКМ и СВД в сторону. Я приблизил рацию к уху и коротко обронил:

    — Трогай, Кузьмич.

    — Хорошо, Василь Саныч.

    Поезд качнулся, и шпалы замелькали перед ногами. Ленка положила ладонь на мою руку, чуть сжала, словно пытаясь через прикосновение придать уверенности, забрать тоску. Я взял её пальцы. Тёплые, не по-солдатски нежные. Хорошо ощущать в руках что-то кроме автомата.

    Вдруг стало чуть теплее. Словно тепло природы только-только проникло под кожу. Я вздохнул и обнял Лену, прижимаясь плотнее. Она склонила голову, положив на плечо.

    Оба прекрасно понимаем, что вторая дверь, отделяющая нас от народа в вагоне, может открыться в любой момент. Но сейчас такое ко всему безразличие. Пусть! Пусть видят. Пусть ходят слухи. Пусть вновь краснеет Алиса и злиться Вика, что не позвали и её…

    Время как-то замедляется. Солнце продолжает ярко светить с небосвода. Как жаль, что у анклава не нашлось солнечных батарей. Люди в ближайшее время вообще вряд ли построят что-то подобное. Упустили свой шанс с альтернативными источниками энергии под нажимом лоббистов от углеводородов, теперь же, как бы вообще до пещерного века не скатиться.

    Вокруг мелькают леса, поля, проплывает очередной мёртвый городишко. Как его? «Спасск-Дальний»? Точно. Ещё одно место, где раньше жили люди. А теперь пустой перрон и ни души намного миль окрест.

    Куда ушли все выжившие люди?

    В первый год выжившие от радиации, видимо разбежались по лесам, опасаясь невидимой смерти крупных населённых пунктов. Ракеты должны были уничтожать те в первую очередь. Но что потом? Бескрайние леса под постоянным снегом перестали кормить выживших, и потянулся народ обратно в города и любые населённые пункты, чтобы хоть из-под земли достать то, что можно употребить в пищу. Проще, чем из-под падающего и падающего снега.

    Голод вернул всех в города. Но там уже окопались те, кто никогда оттуда не уходил. И мелкие источники жизни, окопавшиеся вокруг продуктовых складов, баз, хранилищ госрезервов и заброшенных ещё до войны бомбоубежищ, переставших функционировать ещё в постперестроечные годы, отчаянно огрызались, не пуская к себе лишние рты.

    В этой битве за ресурсы участвовал и наш анклав. Не атакуя, мы лишь защищали своё. Единственный наш поход был ещё в первый год — марш-бросок до заводов под «Артёмом». За оружием. В тот рейд была сожжена львиная доля нашего топлива. С тех пор лишь глухая защита… до той поры, пока не нашли общих интересов с Хабаровском. Варяг — наш второй марш-бросок за жизни…

    Спасск-Дальний промелькнул довольно быстро. Кузьмич гнал поезд километров под тридцать пять в час. Рельсы хорошие. Хоть останавливай и снимай встречу, набивая вновь розовый вагон под потолок.

    Нет, сегодня всем выходной. Мышцы у рабочих должны ломить ещё от прошлой нагрузки. Пока я валялся в лазарете — народ гнул спины, уложив двести с лишним метров путей. Вроде крохи, но это шестая часть рельсового запаса, что везли собой. Так что едем пока и едем себе, а об угле и новых рельсах — завтра. Сегодня день скорби. Сегодня ничего не хочется.

    Проехали груду металла. Среди тающих обломков я узнал вертолёт Ка-52, замороженный временем долгой зимы и не подверженный ржавчине. Как осколок прошлого, он напоминал о том времени, когда люди покоряли небо… и космос.


    Рука капитанши сильнее сжала пальцы. Она напомнила о себе, выбрасывая из царства мрачных мыслей в реальность. Реальность со своими проблемами и… бонусами.

    Повернувшись, посмотрел в её серые глаза. Не зелёные, не голубые, но что-то между. Глаза-гибриды, глаза-хамелеоны.

    Лена мягко улыбнулась:

    — Сделай уже что-нибудь, а то покраснею. Смущаешь же, как девочку. Робкая я. Сейчас в ракушку обратно залезу.

    Последовавший поцелуй был долгим. С небольшими перерывами он длился почти до самой станции «Свиягино», растянувшись более чем на двадцать километров. Мы пересекли две речушки. Оба мостика оказались в отличном состоянии. И Кузьмич лишь замедлил ход, но не останавливался полностью.

    Губы медленно соприкасались, истосковавшись по нежности и теплу. Не спеша, вызывая мурашки по коже, мы тонули в поцелуе, исследуя каждый сантиметр губ, щёк друг друга. С полднем было проще, чем в прошлый раз, так как с утра я начисто выбрился. А вот швы на щеке немного мешали. Но раз её не смущала моя зелёная рожа в зелёнке, то всё в порядке.

    На периферии зрения что-то мелькнуло. Мы с Леной повернулись одновременно, с удивлением разглядывая бегущую вдоль мелколесья косулю. Раньше лес вдоль железнодорожных путей исправно вырубался, теперь же охотно отвоёвывал территорию. Ещё десяток лет и будет расти между рельсов, если не возобновим следование поездов. Пока же вдоль него удобно было пастись и охотиться.

    Косуля мчалась наравне с поездом в этом редком мелколесье. В какой-то момент мы поравнялись со зверем, затем она начала обгонять наш неспешный состав. Среди сухих кустарников мелькнула оранжевая тень. Мы сфокусировали взгляд и увидели мчащегося за косулей тигра.

    — Смотри, Ленка. Амурский тигр!

    — Красавец! — восхищённо ответила капитанша, во все глаза, разглядывая царя дальневосточной тайги.

    Полосатый охотник быстро приближался к молодой парнокопытной жертве. Он был огромным даже для тигра и мчался так быстро, что мне показалось — никакой гепард и рядом не стоял.

    Самый мощный в мире представитель кошачьих настиг косулю последним мощным прыжком. Мы видели, как мощная лапа задела косулю за круп, сбивая скорость бега, и длинные когти подранили мышцы на задней ноге, следом в мясо впились клыки. Мощная челюсть с упоением вонзилась в добычу.

    Поезд уносил нас все дальше от места трапезы тигра, но в тот момент я понял две вещи: во-первых, тайга жива и не безопасна. Во-вторых, звери в ней стали гораздо крупнее. Вздумай я встать рядом с этим тигром, он в холке бы был выше меня. А что, если это не крупнейший лесной представитель? Не удивительно, что люди взяли ноги в руки и пошли прочь из лесов, возвращаясь в города.

    — Кажется, теперь нас занесут в «Красную» книгу, — обронил я невесело.

    Капитанша повернулась, долго смотрела в глаза, затем молча прижалась щекой к плечу. Вся сияет, довольная. Глаза блестят задором, щёки румянцем. Какое ей сейчас дело до вымирающего человечества, когда на личном фронте все в порядке? Чисто психологически не может человек постоянно думать о плохом. Нужна какая-то разгрузка в мире стрессов и смертей. Смертей ранних, нелепых, почти каждодневных потерь.

    — Идём, Ленка. Дела ждать не будут, — пробормотал я, сам никуда искренне не желая уходить.

    Это тепло, этот по-настоящему весенний день, это вместе, это рядом… всё это хочется продлить как можно дольше.

    — Идём… командир. — Обречённо отвечает она и снова куда-то прячет ту частичку света, что я видел в её глазах ещё несколько минут назад. Надо и хочется — два разных слова, вечно воюющих между собой за право быть.

    Но мы можем выбирать…

    — Дядя, очнись! Дядя!!! — Послышалось как будто со всех сторон.

    Крик? Откуда крик? Кто кричит?

    Голова вдруг заболела так, словно её сдавило в тиски.

    Резкий звук и… тишина.

    Гудок десятый

    — Без права отступать -

    Даже выйдя на правильный путь,

    можно попасть под поезд

    Альфред Э. Ньюмен

    Крик раздался со стороны леса.

    — Засада! Засада! Засада! — Запричитала рация.

    — Бойцы, к лесу! — Закричал я, непонимающе вертя головой.

    Куда делся вагон? Только что же были с Леной в антирадиационной комнате… что произошло?

    Смирнова мчалась впереди всех мужиков, махая снайперской винтовкой в одной руке. Я никогда не видел, чтобы человек так быстро бежал. Ноги мелькали над землёй, казалось бы, со скоростью света.

    Группа, как рабочие, так и солдаты, бежала из леса так быстро, словно за ними гнались адские гончие, и скорость была единственной надеждой на спасение.

    Мы, развернувшись, выстроились в линию перед лесом, пропуская бегущих. Оружие в руках стрелков взяли лес под прицел, пальцы сняли с предохранителей.


    От кого бегут то? Где враг?

    Рация легла в руку, обронил:

    — «Утёсам», смотреть в лес. Технарям, бросить рельсы и к составу.

    Ленка с разбегу кинулась на шею.

    — Там… там ЭТО… Оно такое… — забормотала она дрожащими губами.

    Обхватил её за плечи, прижимая к себе. Она дрожала. Грозный капитан Смирнова дрожала, как последняя перепуганная девчонка. Но тут я сам увидел ЭТО через её плечо.

    Показалось, что одно из деревьев подвинулось и зашагало прочь из леса. Только вот дерево не могло быть мохнатым. Длинная, густая шерсть грязно-коричневого цвета свисала с существа. Оно было метра четыре-пять в высоту. На огромной голове были два мощных рога, гораздо больших, чем у любого быка. Морда существа была вытянута, похожа на собачью. Из-под верхних губ торчали четыре огромных клыка. Существо явно хищнического типа двигалось не совсем быстро. Причиной тому были слишком мощные ноги. Существо двигало ими словно нехотя, тяжело. Но поскольку роста оно было огромного, то каждый такой медленный шажок для него, был огромным для нас. Лапы его могли перевернуть вагон, взбреди монстру в голову такая идея. Когти были с голову человека, оставляли после себя глубокие следы.

    Вминая снег, чудовище вступило в полосу поражения нашего оружия. Приклады упёрлись в плечи, и без приказа началась пальба. Но это существо, отдалённо всё же напоминающее медведя, и не думало падать от пуль. Мне показалось, что они просто застревают в его шерсти.

    Грозное, поражающее одним своим видом чудище из самых жутких кошмаров надвигалось стремительно. Палец нажимал на курок вне зависимости от того, хотел я этого или нет. Такого ужаса никто из нас никогда не испытывал. Крики и стрельба смешались. Завопили девушки-технари.

    Крики ужасы и мольбы о помощи. Крики обречённых, вопли отчаявшихся. Жестокая головная боль. Что происходит?

    Это стремительно приближающее нечто, меняющее форму так же быстро, как человек мысли, и не думало отступать от наших выстрелов. Похоже, пули нисколько не заботили его. Пришла мысль, что стоит сбегать за тяжёлым оружием. Пожалуй, выстрел с РПГ-7 должен был пробить его шкуру. Но куда там — пока по вагонам туда, пока обратно. От нас и мокрого места не останется.

    Заработали обе пулемётные турели на вагонах, мощным эхом добавляя свою лепту в царство звуков. Стрелки, наконец, очнулись и принялись поливать источник угрозы из крупнокалиберных пулемётов.

    — Гранаты, к бою! — Закричала Ленка, пока я ругал себя за беспечность, что не приказал обеспечить группу тяжёлым вооружением.

    Снова расслабились. А ведь потери были всего несколько дней назад. Ну почему снова позволил эту глупость?

    Подхватив гранату, швырнул её до боли в плече в надвигающегося монстра. Граната упала прямо под ноги.

    Взрыв!

    Ничего! Только разозлил. Рогатая голова обернулась ко мне и взревела так, что кровь застыла в жилах. Глаза, налитые кровью, поймали мой взгляд. Так смотрит смерть.

    Оно снова взревело и помчалось прямо на меня.

    — Вася, беги! — Закричал Богдан, давая очередь по огромным ногам, чтоб больше напоминали колонны.

    Не побежал… Даже если бы захотел — не смог бы. Ноги как окаменели. Я впал в ступор, разглядывая, как на меня надвигается зверь, размерами сопоставимый с трёхэтажный коттедж. Как в высоту, так и в ширину.

    — Не стреляйте, — закричал зачем-то Азамат.

    Впрочем, мы никогда его не понимали.

    — Ленка, порази его в глаза, — обронил я, сразу поняв, что руки снайперши трясутся. Она не попадёт и в упор. И это единственный уцелевший снайпер отряда! — Отмена команды, уходи в вагон, — добавил я и пошёл с автоматом наперерез чудовищу, на ходу меняя опустевший рожок.

    Метров за сто от него я ощутил те же самые эмоции, что накатили на группу в лесу. Дикий ужас вдруг зашевелил волосы на голове, погружая в беспричинное состояние паники. Чудище, в которое минуту назад методично стрелял, вдруг стала внушать такой ужас, что мозг запричитал: «Беги, беги, только беги!»

    — По…че…му… — обронили губы, а тело вдруг затрясло…

    Вроде край сознания осознаёт, что на тебя надвигается медведь-мутант, но другая часть сознания говорит, что это бред.

    Глаз задёргался, как от нервного тика, а губы затряслись, словно купался в холодной воде до посинения.

    Палец надавил на курок. Очередь прошила медведя от торса к голове, и выше в небо. Часть пуль просто ушла в «молоко».

    Турели с состава, наконец, начали работать. Пули вгрызлись в землю перед монстром, пошли цеплять ноги. Я отчётливо видел, как они проникают под шерсть, тонут в странной шкуре… но медведь продолжал шагать. Всё ближе и ближе.

    — Гранаты, к бою! — закричала за спиной Смирнова.

    Народ вместе с опустошением рожков принялся швырять гранаты. Было ощущение, что лишь бы кинуть. Как близко она упадёт и кого заденет, в этот момент никого не волновало. Главная цель была одна — уничтожить источник ужаса.

    Мозг получил приказ, и пальцы нащупали на поясе гранату. Выдернув чеку, швырнул под ноги зверю. Взрыв! Бесполезно! Только чёрные провалы глаз уставились на меня, и… зверь пошёл ко мне гораздо стремительнее. Прямо ко мне!

    — Вася, беги! — Закричал старший лейтенант Богдан Бессмертных.

    Беги? Не могу даже пошевелиться. Надо сменить рожок, надо бросить вторую гранату, надо уйти от него. Почему эти чёрные глаза так смотрят на меня? Его рёв, его слюни желтоватые с клыков — это всё завораживает. Это какой-то гипноз… двигаться… двигаться!

    — Не стреляйте! — Снова закричал откуда-то из-за спины Азамат.

    Не стрелять? Почему? Надо убить это существо, пока оно не убило нас. Оно уже так близко.

    Шаг, ещё шаг.

    Подождите, он вроде бы был ближе.

    Шаг… но он же должен был подойти уже ко мне. Вон и лапа занесена для удара, что вобьёт меня в землю.

    Шаг. Эй, ему требуется ещё один, чтобы подойти ко мне. Но как это возможно, когда он уже был возле меня?

    Очередная граната взорвалась за спиной чудовища, и осколок прилетел по каске, свалив с ног.

    Темнота…


    Небо такое красивое. Перед глазами немного плывёт. Выстрелы, крики какие-то.

    Вам что, больше заняться нечем? Смотрите, какое красивое серое небо. Каждая туча как картина. То в них драконы летают, то бородатый старик улыбается. Чудно же.

    — Да не стреляйте вы! Не стреляйте! — Как заведённый кричал Азамат.

    Вот тоже чудной человек. На нас монстр нападет, а он говорит не стрелять. Что ж мы, свои жизни просто так отдадим? Как-то не по-человечески.

    Я приподнялся. Голова кружилась. Плечо дёргало, левую руку саднило — повязка сползла, да и бинты пропитались кровью.

    В первый момент ничего не понял. Народ стрелял в воздух, в лес, под ноги. Каждый смотрел в разные стороны. Движения дерганые, взгляды у одних бегают, а у других застыли, смотрят в одну точку. Кто-то кричит, кто-то бросил оружие и уткнулся головой в снег, закрывая уши руками. Технари машут перед собой ломами, лопатами.

    Разнорабочий Добрыня рассекал воздух кулаками, словно пытаясь кого-то поразить в голову. Моего же медведя нигде не было.

    Какой-то театр абсурда!

    — Эй, какого хрена вы делаете?

    Я взглядом отыскал Ленку. Она, схватив винтовку, прикладом била куда-то в воздух из последних сил. Слёзы беспрерывно бежали из глаз. Её трясло, но она продолжала бить воздух, добивая невидимых врагов.

    — Азамат! Азамат?! Ты где?!

    — Беги, Вася, беги! Их слишком много! — Снова закричал Богдан, давая очередь у меня над головой. Я пригнулся, повернувшись рефлекторно назад. Там никого не было. Но Богдан упорно уверял меня, что за спиной полно врагов, что я должен спастись, что от меня зависит успех всей операции, а он обязательно прикроет, задержит.

    Чертыхаясь на спятивших воинов, переступая валяющихся в снегу технарей и уворачиваясь от попыток треснуть по хребту рабочими, я добрался до Ленки. Обняв её сзади, прижал к себе.

    — Что ты делаешь? Он же убьёт тебя… беги, Вася, беги… я люблю тебя… спасись… — заревела она, бессильно опуская винтовку. Все десять патронов в рожке кончились, а достать другой — враг не позволит.

    Да и другие вокруг как-то разом побросали оружие, поприседали на коленки, сотрясаясь в рыданиях или просто отходя от сильнейшего эмоционального потрясения, словно выдохнувшись. Были и те, кто застыл в состоянии состояние шока.

    «Каждый стрелок потратил по два-три рожка и несколько гранат, стреляя чёрте куда. Что за бред происходит?», — мелькнуло в мозгу.

    Ленка дрожала, сотрясаясь всем телом. Я отобрал винтовку и снова попытался найти Азамата.

    Где этот физик? Он же вот только что кричал из-за спины.

    Сердце дрогнуло, когда увидел зарывшееся лицом в снег тело. Капитаншу пришлось отпустить. Перебросив её винтовку через плечо, как и свой калаш, я побежал к Азамату. Поздно. Он лежал лицом вниз, бездыханный. По шее сочилась кровь. Пуля угодила в ту зону, где позвоночник соединяется с черепом. Смертельное ранение без вариантов.

    Он же что-то говорил, пытался остановить нас. Кто успел выстрелить ему в затылок?

    Заслышав очередную очередь из автомата, я закричал:

    — ХВАТИТ! ЗДЕСЬ НЕТ ВРАГОВ! ЭТО ГАЛЛЮЦИНАЦИИ! ЗАПРЕТ НА СТРЕЛЬБУ! ПОЛНЫЙ! ТАБУ! СЛУШАТЬ МОЮ КОМАНДУ!

    Подцепив рацию, ощущая, как на глаза наворачиваются слёзы от всей этой нелепицы, я обронил:

    — Брусов, ты в порядке?

    Молчание.

    — Нужны успокаивающие. И нашатырь… что-нибудь… не знаю, надо привезти всех в чувство… Брусов. Ты слышишь? Ответь!

    Молчание длилось ещё долго, затем сиплый, уничтоженный морально голос ответил:

    — Вася, я убил Вику…

    — Что ты сказал? ЧТО?!

    — Её укусила кобра, я хотел избавить её от мучений. Она так кричала.

    Я отложил рацию, кусая себя за руку, чтобы не заорать.

    Мы все сошли с ума!

    — Брусов, какая кобра? Мы в каком поясе?! Тропики надыбал? Приди в себя!!! — закричал все же в рацию, по щекам побежали слёзы. — Вколи себе чего-нибудь тонизирующего! Мне нужен хоть один адекватный человек в группе!

    Азамат, Вика… кто ещё погиб в бою с тенями?

    Приподнялся, осматривая поле боя. Бойцы выдохлись, почти все попадав в снег перрона. Если за минут двадцать не разберусь с ситуацией, то я просто потеряю всю группу от переохлаждения.

    — Отложить оружие! Идите все ко мне! Кто способен понимать происходящее, идите ко мне! Это я — командор! АДМИРАЛ ВАШ! ОЧНИТЕСЬ!

    Я ходил и собирал их по перрону, подгоняя к действию кого пинками, кого тащил за шкиряк. Некоторых приходилось поднимать прямо со снега. Глядя на меня осоловелыми глазами, они замедленно двигались, тормозили, но всё же выполняли то, что я от них хотел хотели того или нет.

    Военные с полным безразличием отдавали мне оружие, как будто война была проиграна, и они сдавались в плен. Я складировал оружие в кучу на перроне. Рядом ложились ломики, лопаты, ножи рабочих. Люди как безвольные зомби столпились в кучу, глядя не столько на меня, сколько куда-то сквозь.

    Наверное, тот удар в голову прекратил воздействие галлюцинации на мой разум. Судя по всему, я был единственным, кто мыслил адекватно. Худшая ситуация, которую можно было себе представить — вся ответственность на одних плечах.

    Со стороны перрона послышался крик Богдана. Он поднял на руки девушку. Та лежала, запрокинув голову назад. Куртка Богдана медленно, но верно пропитывалась кровью. Её кровью. Голова Жанки была размножена чем-то тяжёлым. Видимо, ломом.

    Я подлетел, пытаясь найти признаки жизни в бездыханном теле. Ни пульса, ни реакции зрачков.

    — Господи, да что же это делается, — пробормотал я.

    — Шеф, вокруг меня огромные мухи, — обронил Богдан. — Это же бред да? Откуда здесь мухи?

    — Это галлюцинация. Не поддавайся ей.

    — Понимаю, что это бред, но ничего не могу поделать. Тело само реагирует.

    Я взял его за плечи. Тело Жанны-технаря снова пришлось опустить в снег.

    — Богдан. Ты должен мне помочь. Не обращай внимания на мух. Мы должны загнать народ в вагоны и собрать оружие.

    — Шеф, я помогу. Но эти мухи…

    — Не думай о них. Сконцентрируйся на задаче. Люди! Веди людей в вагон. Пусть возьмутся за руки. Спаси людей. Пусть каждый возьмёт оружие или инвентарь, но ни в коем случае не использует его…. Хотя нет, за оружием я вернусь сам. Спасай людей. Доведи их до жилых вагонов. Справишься?

    — Да… и черт с ними, с мухами… они же безвредные.

    — Точно, Богдан, точно… иди. Возьми мою рацию. Доберусь до Кузьмича — свяжусь с тобой.

    — Хорошо… А Жанка?

    — Мы соберём тела и оружие, даю тебе слово. А пока мне надо сходить к Кузьмичу. Ты понял меня?

    — Да, батя.

    Я побежал к розовому вагону со всех ног. Надо быстрее убираться отсюда, пока я сам не сошёл с ума. Мы потеряли единственного физика. Теперь вряд ли кто-то объяснит нам какого хрена здесь твориться?!

    Запрыгнув в розовый вагончик, я побежал вдоль уложенных рельс, инвентаря и провизии. Вагон-столовка преподнёс новый сюрприз. По нему как погром прошёл. Всё валялось в беспорядке, уничтожив ту идиллию, которая творилась здесь какой-то час назад. Алиса бросилась с ножом на меня без всяких предисловий. Глаза были полны решимости к убийству. Я едва успел перехватить руку. Столько силы оказалось в поварихе. За неимением времени, вывернул нож, грубо заломив руку. После же пришлось бросить Грицко через бедро и уже на полу отвесить ощутимую оплеуху.

    — Лежать и не двигаться! Встанешь — убью!

    Бросив повариху на полу, извивающуюся в истерике, я побежал дальше через пустующий жилой мужской вагон. Но прежде чем пробежать до вагона с оружием, задержался у купе Азамата. Оттуда шёл такой треск приборов, что показалось, что мы в эпицентре какой-то катастрофы. Мельком глянув на стрелки показателей, я пришёл в ужас. Они ВСЕ зашкаливали.

    Заставил себя бежать дальше…

    Посреди женского жилого вагона, склонившись над телом, рыдал Брусов. Нож лежал невдалеке. Горло жертвы было аккуратно перерезано по яремной вене. Виктория Кай истекла кровью, умирая у него на руках… своеобразное же понятие о быстрой смерти у доктора. Если хотел избавить её от страдания, мог просто выстрелить в сердце. Эти глюки открыли в нас ту тёмную полочку, куда лезть не следовало?

    С разгону врезал ботинком Брусову в лицо, откидывая его от тела и ножа. Он упал, ударившись головой. Я перепрыгнул и побежал дальше.

    Вагоны с оружием. Первый, второй… Ага, прижавшись к ящикам спиной, подогнув ноги под себя, сидел Тай, качая головой в одном ритме вперёд-назад. Губы его что-то шептали. Я склонился и услышал.

    — Мы все умрём… мы все умрём…

    Да уж, нашей психике в этой аномальной зоне приходиться несладко. Каждый сходит с ума по-своему.

    Подхватив его за шкирку, заорал на самое ухо:

    — Тай, мне нужен рабочий кочегар! Ты слышишь?

    — Умрём… мы все… умрём… — продолжал он, не обращая внимания на внешние раздражители.

    — Твою ж мать.

    Я бросил парня и побежал дальше. Только бы с Кузьмичём всё было в порядке. Только бы…

    Машинист стоял перед входом в паровоз, сложив руки на груди. Я приблизился, и он тут же выставил руку вперёд.

    — Во имя короля, проход закрыт!

    — Чего? Какого короля?

    — Гвардейцы короля стоят на страже короны, — пылко заверил Амосов. — Проход закрыт.

    Отлично! Ну, ты то куда? Я могу либо кидать уголь, либо следить за Варягом. Но кто будет контролировать людей, таскать оружие и инвентарь с перрона? Тела кто заберёт?

    — ДА ЧТО ЗА БРЕД! — Вырвалось из меня, и я отвесил машинисту пощёчину от злости и отчаянья.

    — Изменник! — презренно обронил он и врезал мне в ответ.

    Удар на зависть хорошему боксёру. Челюсть едва не вывернуло. Едва устоял на ногах.

    — Кузьмич, мать твою! Очнись!

    — Изменники короны будут наказаны гвардейцами его величества! — Вновь без надежды на компромисс ответил машинист и пошёл в атаку.

    Сбросив винтовку под ноги, я подхватил калаш и успокоил его прикладом в лоб. Другого выбора не было. Ситуация становилась критической…

    Стянув машинисту руки ремнями за спиной его же ремнём, быстро проверил паровоз. Всё вроде в порядке. Слава Богу, Кузьмич ничего не испортил! Я только предполагаю, как здесь всё работает, но чтобы починить — вряд ли.

    Только давление низкое, стрелка уползла ниже середины. Температура сильно понизилась. Надо подбросить угля в печь. Старый почти прогорел.

    Метнувшись к печи, подхватываю лопату и бегу в соседний вагон за углём. Чёрт! Его совсем мало. Хватило бы, чтобы убраться. А там уже что-нибудь придумаем. Что-нибудь найдём. Проблемы стоит решать по мере их поступления. Сейчас главная задача — вывезти людей. И чёрт с ними с впустую потраченными патронами.

    — Спасти людей, спасти, — бормочу я, открывая ногой задвижку и закидывая в топку порцию угля за порцией.

    За пару минут беготни успеваю взопреть. Куртка летит прочь, затем кофта, тельняшка. Неудивительно, что Тай постоянно обнажённый по пояс. От печи идёт жар, да и внутренний жар даёт о себе знать. Как только парень постоянно с этим справляется? Попривык, видимо за неделю.

    Разобравшись с печкой, вспоминаю о рации. Надо связаться с Богданом.

    — Да будь ты проклят, предатель короны! — Забормотал пришедший в себя машинист. — Твоя голова будет катиться с плахи под смех тысячи бесов!

    На кляп нет времени. Подхватываю рацию, висящую рядом со счётчиком Гейгера и иконой в углу поезда. Радиометр — единственный датчик, который спокоен. Но если нет радиации, то откуда взялась эта аномальная зона? Почему так влияет на наши мозги? И почему после удара не влияет на мой? Сам фактор удара сбил «волну воздействия»? Но удар прикладом в лоб Кузьмича никак не вывел того из галлюнационного бреда.

    — Богдан, ответь мне.

    Молчание.

    — Я убил её, Вася. Просто убил, — вышел на связь не к месту Брусов. Похоже, тот факт, что некоторое время назад я пнул его в лицо, напрочь выветрился из его головы. И он снова нависал над зарезанным телом, стирая ненужные воспоминания и зацикливаясь на своей личной «проблеме».

    Что-то там не так. Надо бежать проверять. Отключив рацию, оделся и, подбросив в печь ещё одну порцию угля, и выбежал на улицу через переднюю дверь состава.

    Люди… вот они, двигаются цепочкой, взявшись за руки, как будто ведут хоровод на детском утреннике. Богдан идёт первым, выставив руку вперёд, словно защищаясь от сильного ветра. Хотя нет ни ветра, ни дождя, лишь слабый снег. Всё вокруг вообще как будто вымерло. Ни звука из леса. Лишь слабый ветер качает верхушки голых деревьев. Хоровод двигается медленно, словно к ногам каждого привязаны огромные тяжести.

    Я подбежал к ведущему, взял за плечо, стараясь никак не повлиять на цепочку. Всё-таки идут, не стоят на месте. Уже хорошо.

    — Где рация, Богдан? Почему вы так медленно двигаетесь?

    — Шеф… мы стараемся, но эти зыбучие пески такие сложные. Людям тяжело. И рация… она утонула в песке. Я ничего не смог сделать. Этот пустынный дух просто выскочил из ниоткуда. Он вырвал рацию из руки. Я хотел отобрать её, но за вторую руку вёл людей. Прости меня, Василь Саныч. Я, правда, старался.

    — Всё в порядке. Просто продолжайте идти.

    Я прошёл вдоль всей людской цепочки. Люди действительно двигались так, словно каждый брёл если не по зыбучим пескам, то по болоту, как минимум. Рация валялась в грязи. Прицепив её на штаны, пошёл к куче оружия. Обвешавшись, как новогодняя ёлка игрушками, потащил гору оружия к вагону. Всё оружие за один заход надо унести. Хорошо, что у автоматов и винтовок ремни — повисли на локтях. Не тот конечно груз, что при выходе из схрона, но тоже пошатывает. Прожитый день сказывается. Иду на трясущихся ногах.

    «Движение — жизнь. Иди…. Иди… они все… зависят от тебя… иди».

    Удаётся дотащить груз до тамбура. Слишком хорошие образцы, чтобы оставить на перроне. Возвращаюсь за ломами, кувалдами. Без этих тоже никак. Пальцем гвоздь не вбить. Надо всё перетаскать.

    Пот бежит по лбу, дыхание сбилось. Голова кружится, качает, но упорно иду. Просто надо. Перепоручить некому.

    Людская цепочка, наконец, добралась до розового вагона. Богдан схватил следующую за ним за локоть девушку из технарей. Мне никак не вспомнить её имени.

    — Давай, ты первая. Эта пещера не такая уж и глубокая.

    — Но как же духи?

    — Духи не будут нападать на нас всех. Они бояться большого количества людей, а нас тысячи.

    Я подошёл с очередной порцией лопат и молотков, краем уха слушая их разговоры. Богдан последовательно уверял каждого, что разговаривающие рельсы это нормально, а красноглазое чудовище днём не нападает, что же касается зелёных шаров, то они слишком малы, чтобы причинить ущёрб.

    Господи, что твориться в их головах сейчас? Надо быстрей убираться.

    — Я не собираюсь умирать так просто, палач! — Закричал Добрыня и треснул Богдана в ухо.

    Вовремя, блин.

    Старший лейтенант свалился в безсознании. Чёткий удар угодил в висок. Неполных два десятка человек растерялись у вагона. Пришлось быстро вмешаться.

    Зарядил с разбегу под коленку Добрыне носком ботинка. Он согнулся, и я вырубил его ребром ладони в шею. В любом теле есть слабые места.

    Добрыня сполз на рельсы рядом с Богданом.

    — Волк! Он съест нас всех! — закричал Салават, зарычав на меня сам не хуже любого волка.

    — Ну-ка в вагон все! Мне ещё этих двоих затаскивать! С вами возиться сил нет!

    При мысли о том, что придётся поднимать Добрыню, я едва не свалился на рельсы рядом. Да и Богдан не из лёгких. За что мне всё это одному? Это слишком для событий одного дня!

    Подлетев к Салавату, схватил за шкирку, впихнул в вагон.

    — Быстро залез! И не задерживайся в проходе! — Заодно заглянул в тамбур, крикнув вглубь, — увижу, что кто-то лезет к оружию, покалечу!

    Следом впихнул ещё пятерых, раздавая больше подзатыльников, чем за всю прошлую жизнь. После чего остальная дюжина пошла в отказ. Люди начали отбегать от вагона.

    Вот только бегать за ними сейчас ещё не хватало!

    — Эй, вернитесь! — Нет, кричать больше бесполезно. Пора применить метод пряника. — В вагоне всех ждёт горячая вкусная еда. Заходите, покушайте, отдохните, поспите. Утром всё будет в порядке.

    Троих удалось загнать. Ещё двое застыли в нерешительности.

    — В лесу дикие звери! Мутанты! Монстры! — Горячо начал я, — а тут безопасно, тихо. Здесь ваши друзья, — продолжил более тихо, уверенно. Надо верить в то, что говоришь, иначе не поверят. Врать по жизни как-то не очень получалось, но ещё двое залезли в вагон.

    Так, осталось семь: Алфёров, Макар, по паре технарей, военных и рабочий Столбов.

    Так… стоп… откуда у Макара вторая рука? Я даже невольно коснулся щёк… Раны на моей щеке не было!

    Да как такое может быть, я же помню!

    Нет, сначала надо помочь людям… потом… с этим все разберусь потом.

    — Столбов, ты совсем охренел? Тебе челюсть сломать? Ну-ка залез быстро в вагон!

    — Врёшь, начальник. Там горит всё. Заживо сжечь хочешь?

    — Я первый залезу. Идёт?

    — Ну… идёт, — растерялся богатырь.

    — А этих поймать поможешь? — Я кивнул на остальных.

    — Этих? — Столбов рванул к Макару, хватая того за куртку резвее, чем тот успел отскочить. Что не говори, а реакция у него была отличная даже в бреду глюков.

    Я залез в вагон, принимая брыкающегося Макара. Впихнул его дальше.

    — Помоги поднять.

    Мы затащили Богдана и Добрыню, я вновь залез наверх.

    — Смотри, я тут. Никакого огня. Залезаешь?

    — Д-да… — неуверенно проблеял Столбов, запрыгивая наверх с такой миной на лице, словно и правду сигал в огонь.

    Я пропустил его, вновь спрыгивая на пути. Обратился к остальным пятерым:

    — Ребят, у меня нет времени. Давление в печке осталось без контроля. Поезд либо тронется, либо мы вообще никуда не поедем. — Алфёров, что тебя гложет?

    — Ничего. — Он говорил как ребёнок, которого застали на месте преступления, но который упорно отказывался признавать правоту родителей.

    — Не ковыряй мне мозг. Почему не заходишь в вагон?

    — Какой вагон? — удивился бригадир технарей.

    Сложно. Очень сложно. Но только не психуй, выдержи всё это. Ты должен, Громов. Ты обязан!

    — Я сейчас где, по-твоему?

    — Паришь над обрывом, как все мы — ангелы.

    — А разве ангелы могут разбиться? Они же летают вроде. Так?

    — Так.

    — И чего ты боишься? Полетели вместе со мной.

    Алфёров быстро забрался в вагон.

    Так, ещё четверо. Бросить или ранить? Время на исходе.

    Я выхватил пистолет из кобуры на поясе и последовательно произвёл четыре выстрела. Три угодили людям в мякоть мышц ног выше колена, а четвёртую пришлось пустить в ляжку убегающему рабочему. Только бы Брусов пришёл в себя.

    — Следующая пуля будет в лоб! В вагон все живо! Ползите!!!

    Я убрал пистолет, в который раз спрыгнул на пути и подбежал к ближайшему раненому. Схватив за шкиряк, потащил его упирающегося и скулящего к вагону. С двумя другими тоже проблем не возникло. А вот последний улепётывал на одной ноге, прыгая, как раненый козлик по горам. Уже не сдерживая удары, я пинал его под рёбра, выбивая дурь из головы. Когда же он пообмяк, чертыхаясь, потащил его за ноги по снегу к вагону.

    Из последних сил закинув последнего страдальца аномальной зоны в вагон, я залез следом, быстро закрывая дверь на все засовы и отгораживая обеззараживающую камеру, в которой осталось оружие. Затем, распихивая сходящих с ума подопечных, переступая скулящих раненых, кинулся к печке. По пути двоих пришлось снести плечом. Ещё один задержал почти на минуту, стараясь задушить. Поборолись.

    Затем быстро приближался к цели, не обращая внимания на горько плачущих или дико кричащих. Лишь бы не поубивали друг друга, пока не пришёл в себя Брусов.

    Вагоны мелькали перед глазами один за другим. Вот и бьющийся о ящики с оружием головой Тай, вот и вагон с углём, вот извергающий проклятья связанный Кузьмич.

    Так, всё, в путь. Убрать тормоза с колёс. Печка… печка горит. Сейчас ещё подкину угля. Всё вроде нормально, только дверь переднюю закрыть. Надеюсь, никто не сбежал с этой стороны, пока запихивал тех глюконавтов с другой.

    Поезд выпустил пар и сорвался в путь. Показалось, что от этого рывка Варяг порвёт связь с вагонами и один устремиться вперёд, но крепления выдержали. Поезд, закачавшись, принялся набирать обороты.

    Я впервые спокойно выдохнул и… тут же дико, обречённо закричал — тела! Жанка, Азамат!

    До скрипа стиснул зубы, заскулив, как побитый пёс. Рука рванулась к стоп-крану, но замерла на полпути. Не факт, что угля хватит, чтобы вырваться из аномальной зоны… а тогда что? Одному идти рубить дрова, таскать сюда? Да они шею друг другу посворачивают за это время! Не могу я бросить поезд ни на минуту.

    И эта подлая мысль, что похороним их по-человечески на обратном пути совсем обездвижила.

    — Как же! Похороним! Аномальная зона! Придётся всех связать и ехать без остановок! — Закричал я счётчику Гейгера и печке.

    В горле образовался комок. Он как адамово яблоко — вроде застрял в горле и вроде проглотить не особо хочется. И так тяжко, теперь ещё это. Тела наверняка растащат звери. Если зверей не сводит с ума эта зона. Если же и хищники начинают чудить в этом районе, тогда тела просто сгниют не погребёнными. Под солнцем, когда растает снег. Или снег не прекратится и их заметёт. В любом случае не по-человечески.

    — Неправильно всё это, — обронил совсем тихо сам себе.

    Проглатывая внутренние слёзы, взялся за лопату и пошёл набирать угля. Нельзя сейчас расклеиваться. Никак нельзя. Сначала дело! Сопли, раскаянье, горечь переживания — всё потом.

    Бегая от печки к стеклу, я почти не видел, что с путями. Да и поезд разогнался так, что летел быстрее, чем когда-нибудь. Осознанно шёл на риск, просто не в силах делать несколько дел одновременно.

    В глазах потемнело, свалился в спасительный омут отключки. Тело исчерпало свой ресурс, и мозг поспешил отключить второстепенные функции, пока не наступила смерть.

    Я больше не контролировал ситуацию.

    * * *

    Пробуждение от боли в плече было не из приятных. Неудачно повернувшись на бок, я очнулся в антирадиационной комнате. Жутко болели ноги, плечи. Но не так, как что-то вопило внутри меня, терзая не столько физической болью, сколько внетелесно.

    Душа? Дух? Совесть? Сам чёрт ногу сломит в определениях.

    — Дядя, очнись! Дядя! — Послышалось сбоку.

    Я поднял тяжёлую голову и в свете утрешнего солнца, льющегося из-под потолка розового вагона через открытую дверь, увидел спасённого нами пацана. Он стоял надо мной, придерживаясь за край дверного проёма. Паренёк еле-еле стоял на ногах. Бледный весь, он смотрел исподлобья. Высохшие, потрескавшиеся губы говорили о том, что хочет пить. Надо его напоить. Так, где же мои силы-то?

    — Дядя, очнитесь. Надо уезжать. Ехать надо. Слышишь? — Почти шептал он настойчиво, пока я пытался собраться с мыслями и проанализировать ситуацию. В голове всё плыло. Получалось не очень. Да какой там не очень — нихрена не получалось! Откуда столько бреда?

    — Ехать… да, — пробормотал я, пытаясь понять, что вообще происходит. Слова удались с трудом. Щека кровоточила, язык с недоумением пролез наружу через дырку в ней.

    Вот так сюрприз. Выходит, щёку не зашили? Плечо болело, порванный антирадиационный костюм, сукровица и высокая температура вместе говорили, что боль в плече неспроста — что-то в плече явно было лишнее. Выходит, и рану не заштопали. Но как так? Отчётливо помню, что Брусов меня штопал. Иголка перед глазами, свет фонарика в глаза.

    — Дядя, вставай, — упорно бормотал малец бледными губами. Он тоже говорил с трудом, и мне казалось, что вот-вот он упадёт. — Уезжать надо. Очень надо. Она близко.

    Проморгавшись, я понял одну вещь. За время всех галлюцинаций я знал о своих ранениях, но не чувствовал боли как таковой. Возможно, боль была связана с отголосками этой, настоящей боли. А теперь я наконец-то очнулся? Чем доказать можно? Ничем. Только боль подскажет, что всё ещё жив.

    Что, чёрт побери, произошло?

    — Да… встаю.

    Так, отдых был? Вряд ли. Кто бы мне дал отдыхать? Десятки убитых на совести, паровоз без угля, зверюга какая-то ходит у состава, мутанты эти ещё. Значит, отключка была, но отдыха не было.

    Так, а бабы были? Вика то ладно, но вот Ленка! Нет, она же дочь, хоть и приёмная. Значит, снова бред. Выходит, что всё ЭТО привиделось? Слава Богу!!!

    Вставай, Громов. Вставай!


    Я поднялся и, покачиваясь, обошёл мальца. В розовом вагоне в проходе лежали окровавленные носилки, бинты, противогазы, ботинки, оружие. Переступая через них, невольно наступая, пошёл по составу. Малец тенью двинулся за мной.

    — Погоди, дядя. Я должен идти с тобой.

    — А… хорошо. — Я не знал зачем, но спорить даже с ребёнком сил не было. В голове был такой бедлам, болью стегало тело, а во рту как песка насыпали. Больше всего на свете хотелось пить. И слова… Так странно говорить с порванной щекой, получается с присвистом.

    Члены моей экспедиции валялись кто где, грязные, обессиленные, часто в крови. Они лежали в беспорядке, почти как мёртвые, часто прямо друг на друге. Костюмы всё ещё были на них. Попытки привезти их в чувства ни к чему не приводили. Спали мёртвым сном или в этом самом бреду галлюцинаций.

    Среди прочих я нашёл и Таранова. Он не был связан, никого этот пленник не интересовал. Потратив с минуту за извлечение ремня из штанов Тая, я сцепил руки сталкера за спиной. Так надёжнее.

    Ленка оказалась рядом с моим купе, лёжа в проходе. СВД её, однако, покоилась на столике рядом. Зажав щёку одной рукой, я забормотал:

    — Лена? Лена, очнись.

    Ноль эмоций. Тело вообще не реагирует на раздражители. Разве что дышит, живая Добудиться, однако, невозможно. Пришлось поднять её на руки, уложив на нижнюю полку. От веса на руках закружилась голова, едва не рухнул вместе с ношей. Ноги были как не свои.

    Добраться до резервуара с водой было самой верной идеей. Прижимая щёку, с ходу выпил литр, терпя боль. Жидкость предала сил. Налил стакан воды мальцу, протянул.

    Он лишь пригубил и отставил стакан в сторону. Бледные губы слабо прошептали:

    — Иди, дядя. Иди. Надо спешить. Она близко.

    — Да кто она-то?

    — Хозяйка.

    — Хозяйка?

    Ребёнок слабо кивнул, борясь то ли со слабостью, то ли со сном.

    Мне пришлось так же взять его на руки и уложить рядом с Ленкой. На соседней нижней полке. Он слабо запротестовал, но едва голова коснулась подушки, отключился… Правда наволочка окрасилась красным пятном, но с этим я уже ничего не мог сделать. Только не в таком состоянии.

    Едва положив ребёнка на нижнюю полку своего купе, ощутил такую волну боли, что пришлось стиснуть зубы.

    До Амосова пришлось добираться в невольных слезах.

    Первые слёзы за последние годы.

    Гудок одиннадцатый

    — О разновидностях голода -

    …Стук колёс, словно дробь барабана

    Отбивает мелодию рельс,

    В такт вагоны ему подпевают

    Гул разносится ввысь до небес!..

    Всё повторялось как в странном сне. Та же печь, та же скинутая одежда, тот же последний дефицитный уголь кидаю в огонь, та же суета, лишь бы успеть. Разве что Амосов не причитает проклятья под ногами, и носить уголь на лопате кажется таким трудом, словно пробежал кросс на двадцать километров с полной боевой выкладкой, как в армии, а теперь приходится бежать ещё и в гору. Голова разрывается от боли, словно шустрая белая тварь пробралась под черепок и пожирает мозг. Это давление невыносимо. Перед глазами мухи летают.

    Печь прогрелась, давление в котлах поднялось. Тягач дёрнулся и покатил состав по рельсам. Где мы вообще? Сколько из дороги приснилось? Почему все люди до сих пор спят? Я же проснулся. Или меня парень разбудил? Брусов говорил, что он вряд ли очнётся. А парень сам даже ходит. Странно. Либо медицина как всегда бессильна, когда больной хочет жить, либо… Постой-ка, а ведь у парня вообще могло и не быть никакого ранения головы. Шишку зажимает на лбу и всё. Надо узнать, какой момент люди помнят последним, сверить воспоминания.

    Подошёл к бронированному стеклу, наблюдая за целостностью рельс впереди. Верно, всё было бредом, мы недалеко уехали от Уссурийска. Знакомая местность, помню. Часто ездил по специфике работы. Похоже, за городом нас и накрыло волной этого чуда, воздействующего на мозги. Интересно, с какого места? Шёл рядом со мной ещё майор или мне привиделся его подвиг? Не видел его в составе. Надо будет людей пересчитать как можно скорей. Сколько вообще не дошло? Неприятные предчувствия говорят о том, что возможно потери больше, чем пятнадцать человек.

    От эмоций врезал кулаком по двери. Больно. Руки болят, ноги болят, спина, плечи, все мышцы ноют. Значит, всё-таки тащил рюкзак. Но почему напали галюны? Что или кто стали причиной? Монстров, вроде «титанов» я в округе не видел на обратном пути. Если они вообще каким-то образом воздействовали на своих меньших собратьев телепатически… тогда кто? Пацан говорил о какой-то Хозяйке. Может, сам бредит? Хозяйка чего?

    Продолжая смотреть в окно на ровные, блестящие рельсы бархатного пути, припомнил глюки. Надо же, размечтался во сне — солнышко, птички поют, звери бегают по лесу стандартные. Романтик недобитый.

    На самом деле в окно видно только низкие серые тучи, лес по краям железнодорожной насыпи стоит чёрный, канавы в лужах такие, что утонуть можно с головой, почти озёрца. Стоячие болота на склонах, поваленные деревья, кусты. Будь у природы больше летнего времени, насыпь давно бы обросла кустарником. Но с этой более чем двадцатилетней зимой у деревьев не было шансов. Так мало было тепла. Пророс бы разве что ягель, но в Приморском крае растительности крайнего севера отроду не наблюдалось.

    Проехали утонувший в канаве армейский грузовик. Дороги и раньше заставляли желать лучшего, а после Конца Света и подавно.


    Дав поезду полный ход, я заметил новую странность. Чем дальше мы отъезжали от Уссурийска, тем меньше болела голова. Сначала пропало давление, ушли ощущения муравьёв под черепной коробкой, затем потихоньку стала пропадать боль. Осталась только боль в щеке и плече, но после пережитого это почти не замечалось. Тело ещё не переключилось на новый источник опасности.

    Похоже, мы всё дальше удалялись от какой-то опасной зоны. Не только радиационной, но ещё и телепатической.

    Надо срочно пересчитать людей. В тендерном вагоне заворочался Амосов, держась за голову.

    — А-а-а! Пресвятая Богородица, дайте рассола! — Было его первое требование. — Это была лучшая пьянка со времён студенчества. Громов, ты — человек!

    Пришлось вновь прижать щиплющую щёку, чтобы заговорить:

    — Припомни лучше, когда ты последний раз пил, Кузьмич. Сопоставь все факты, так сказать.

    — А что не так?

    — Всё не так. Не было ничего.

    — Как? Я же, как сейчас помню: я, ты, мужики, закусь… — Кузьмич недоверчиво смерил взглядом, намекая, а не страдаю ли я провалами в памяти после гулянок.

    Пришлось покачать головой, продолжая зажимать щёку.

    — Принимай дозор, рулевой. У меня дела. Пойду будильником поработаю по составу.

    — Хорошо, Василь Саныч. Как скажешь, — кряхтя, машинист поднялся и принялся за работу.

    Первым делом пришлось расталкивать Тая в жилом вагоне. Парень был без ранений, странно улыбался, как будто видел что-то очень хорошее в своих видениях. Вырывать его из царства грёз было почти преступлением, но стоило разбудить, как без спору, почти с ходу, он побежал в крытый тендер-вагон и принялся кидать остатки угля в печку.

    — Подъём, народ! Шустро! — Я пытался кричать, но щека не позволяла сильно разевать рот. — Брусов! Где этот эскулап? Найди мне срочно доктора! Всем остальным немедленный подъем! Будим друг друга! Офицеры, пересчитать народ! Доклад о состоянии личного состава через десять минут!

    Алексей очнулся в женском купе под столиком, зажимая голову обоими руками и бормоча под ноги:

    — Какие ещё к чёрту русалки? Привидится же.

    Русалки? В моих видениях ты был гораздо кровавей. Надо найти Вику в числе прочих.

    Доктор был в расстегнутом костюме химзащиты, и мне оставалось только гадать, прошли ли мы через антирадиационную комнату как надо или миновали систему антирадиационной безопасности? Внутренние счётчики вроде не пищали. Может, хватило мозгов сделать всё как надо и под галюнами? Всего-то дверь закрыть и кнопку нажать. Заряда от генератора хватало, завхоз зарядил его по полной перед выходом. Кстати, где сам Артём?

    — Дока, быстро зашей мне щёку, мне надо прокричаться!

    — Щёку… — Брусов поднял голову, треснув себя в грудь кулаком, — да я русалке ноги пересадил!

    — Ценю твой сказочный бред, — кивнул я, — но сейчас мне нужен твой трезвый ум. — Соберись, Брусов. У нас много работы. Где Вика?

    Он принялся бить себя по щекам, стараясь как можно быстрее прийти в себя. Помог только полный стакан воды, выпитый натощак. С Викторией пришлось провозиться дольше. Вся в слезах, она долго не могла прийти в себя.

    Медсестра видела ни много ни мало — гибель мира.

    * * *

    Тигр обожрался, надолго утолив голод. Вкусное, сладкое мясо фактически само ползло ему в пасть, без труда насыщая тело. Добрую половину ночи Зверь собирал одиноко бредущих по насыпи людей, издающих резкие звуки от палок в руках. Сначала эти звуки пугали, потом привык, считая их защитной реакцией слабых существ.

    Ещё эти двуногие существа безумно кричали. Штуки в их руках порой ослепляли резким светом, грохотали, но для него они вреда не представляли. Люди стреляли куда угодно, только не в него. Так, осторожно нападая из засады, он съел троих. Причём одно существо перед смертью само себе оторвало ногу. Земля словно разозлилась на него и просто отсекла ему конечность.

    Сильный дождь прервал ночную охоту, но стоило вернуться поутру к большой цветастой штуковине, стоящей без движения на подозрительно ровной поверхности, как странные люди принялись покидать своё надёжное убежище. Они выходили и разбредались в беспорядке вдоль состава или в лес, а то и прямо к нему, словно были лишены всякого страха. Оставалось лишь прыгать и пожирать поодиночке, перегрызая глотки.

    Так за утро он съел ещё семерых. Стало даже неинтересно, слишком лёгкая охота на этих двуногих. Заскучав, Зверь даже прилёг неподалёку в лесочке, наблюдая за разноцветной инородностью среди серого мира.

    Логово людей было крепко. Он даже попытался попробовать один из вагонов на зуб, ударил лапой, но металл был невкусен, и в лапу отдало болью. Уж очень прочная берлога у двуногих.

    Затем, неожиданно для Зверя, эта странное логово выбросило в небо белое облачко дыма, как будто загорелось изнутри, и двинулась дальше по насыпи. Зверь заинтересованно поднялся и подбежал к последнему вагону и некоторое время бежал рядом, вновь пытаясь поддеть вагон лапой, но «логово» набирало обороты, и вскоре Зверю наскучил этот бег. Да и когти лишь оставляли царапины на каменно-твёрдой поверхности.

    Прекрасно запомнив запах цветастого недоразумения, тигр остановился на рельсах и ещё долго смотрел вслед розовому вагону.

    Отпускать свою добычу он не хотел.

    * * *

    Щека в зелёнке была больше похожа на правду, чем секс с медсестрой или с приёмной дочерью. Раскуроченное плечо тревожно ныло, но осколок был извлечён, и на температуру некогда обращать внимания. Да и у Брусова было полно работы. Дока штопал всех без передышки — Вика была не в кондиции.

    Суета по всему составу невероятная. Повсюду крики, слёзы, боль потерь, причитания, проклятья, молитвы, припоминающие детали разговоры, острое желание разобраться в ситуации или поделиться своим бредом. Всё сочеталось с перевязками, чисткой оружия, штопаньем химкостюмов и перекусом на скорую руку. Последнее, если у кого-то вообще был аппетит, у большинства лишь огромное желание пить. У резервуаров с водой выстроилась очередь.

    Все дела и эмоции под стук колёс, пока Варяг упрямо тянул состав по рельсам. Каждый выживший пытался чем-то себя занять, прийти в себя, оклематься, лишь бы не вспоминать злополучный поход по мёртвому городу и ужасных тварей.

    Мутантов помнили все. Как чёрных как муравьи «детей», так и белых, шустрых тварей-«собак». Их описания сходились стопроцентно. Так же каждый прекрасно описал «титанов», этих трёх здоровяков в схроне.

    Выходит, что галлюцинации были после них. Последняя деталь, которую все описывали одинаково, была выходом из схрона в ночь. С той поры описания рознились кардинально. Значит, накрыло нас бредом тогда, когда покинули бомбоубежище. До состава уже добирались кто как. Прискорбно, но с тварями воевали совсем немногие. Не было никаких мутантов за пределами схрона. Только патроны тратили впустую, стреляя по несуществующим целям. Больше повезло тем, чьи галлюцинации позволили прийти к составу, а не уйти в лес. Мины же, гранаты… Я не мог даже представить себе, сколько людей прошлись по нашим же минным зарядам.

    Подсчёт всех потерь и без того повергал в шок. Из путешествия к схрону не вернулось две трети группы! Сорок человек, считая меня, уходило в путь вчера, вернулось шестнадцать, так же отсутствовала технарь Жанна. Как сквозь землю провалилась, покинув состав.

    По итогу от пятидесяти пяти человек в экспедиции осталось только тридцать. Мальчонка и пленник-сталкер в расчёт не брались. Первый метался в лихорадке, второму сам скоро пущу кровь за все прошлые дела. Таранов должен ответить за обман в любом случае. Как и я за излишнюю доверчивость, но это после окончания экспедиции. Отвечу перед анклавом за все косяки после завершения экспедиции. Не раньше.

    Помимо потерь, трое из нас были в ближайшее время совсем не бойцы — Макар с отрезанной рукой так и не приходил в себя, Богдан действительно получил ранение в левое колено, а Артём потерял много крови, рана открылась при беге, теперь валялся полудохлый.

    Тридцать человек! Мы ведь только Уссурийск прошли. Почти в самом начале пути. Ещё ехать и ехать! Причём уже потратили весь уголь, скоро придётся делать вынужденную остановку.

    Без толку люди пытаются наладить костюмы химзащиты, они по технике безопасности все списаны под утилизацию при малейшем повреждении. Но сейчас об этом никто не думает, просто пытаются сделать, как было. Комплекс какой-то. Вроде как каждый ответственен перед общиной за выданную вещь.

    Сколько бредущих от схрона захлебнулось в радиации в порванных костюмах? Почему в голове почти сплошные белые пятна с момента выхода на поверхность до пробуждения в розовом вагоне?

    — Таранов, сука! — Снова вспомнил о пленнике. Почему он пошел со всеми нами и оказался здесь?

    Вытащив нож из ножен на поясе, я пошёл за ответами. Майор пропал без вести, как и учёный Азамат и многие другие ребята, но кто-то должен быть в группе инквизитором, упырём и кем угодно, лишь бы больше не доверять незнакомым людям и оберегать от их советов группу.

    Ленка уже нависала над голым сталкером, тыкая ему в лицо прикладом СВД. Лежащий в проходе мужского вагона тощий, связанный ремнём старик Таранов лишь беспомощно кряхтел и беспрестанно хихикал, как будто боль и неудобства доставляли ему удовольствие.

    — Это ты же убил Гордеева, я точно помню! — Кричала Ленка на эмоциях, пытаясь разбить лицо сталкера уже после стараний майора.

    Честно говоря, живого места на лице старика я не наблюдал. Интересно, Таранов шёл в противогазе? Как он вообще не сдох от холода под дождём на ветру? Возможно, он сам сейчас — источник радиации. Но почему не пищат внутренние счётчики Гейгера? Слабое превышение идёт лишь от наших оружий. Потому после чистки их всех уложили в ряд на складе под тенты.

    — О-хо-хо, — ответил Таранов капитанше и лизнул пол. — Сладенький, — добавил он. — Попробуй.

    Она закричала в бешенстве, пытаясь добить пленника. Пришлось поднимать её и отбрасывать с криком:

    — Капитан Смирнова, отставить! Я сам убью эту сволочь!

    — Уйди, батя! Он пристрелил Гордеева!

    — Я помню! Лена, я ВСЁ помню!

    Рядом оказалась ефрейтор Кабурова, стрелок, не участвующий в походе. Она была при полных силах, и держалась молодцом. С лёгким сердцем передал ей на руки распсиховавшегося капитана.

    Вцепившись в руки боевой подруге, ефрейтор утащила её в женский вагон, не слушая причитаний командира. Смирнова не отдавала себе сейчас отчёта в своих поступках.

    Я рывком поднял сталкера, прижал к стенке. Странно было прикасаться к его белой коже. Даже не от страха радиации, от ощущений. Она была не по-человечески холодной, словно змеиной, но в то же время не синей, как если бы он сильно замёрз. Разве у человека может быть такая холодная кожа, не меняя цвета?

    — Зачем?! — Закричал я, глядя в не менее холодные голубые глаза безумца. Он был невероятно тощим, бледным, скулы на лице натянулись до предела. Казалось бы, только кожа, да кости. Но по-прежнему скалился и смотрел на меня с чувством превосходства.

    Зачем нам повстречался этот дикий старик?

    — Какова была твоя цель? Просто убить нас всех? ЗАЧЕМ, ТАРАНОВ?!

    Он слабо улыбнулся бледными губами и закашлялся. Духан из пасти такой, что пришлось отстраниться и снова бросить на пол.

    Нет, нельзя его держать внутри состава. Надо устраивать допрос с пристрастием только в костюме и только в закутке розового вагона.

    — Сука ты, Таранов. Столько людей погубил. Зачем? Сам же не знаешь.

    Его затрясло крупной дрожью. Вымазав пол кровью, он перевернулся на спину, и я заметил движение под рёбрами. Оно было хорошо различимо на фоне выпирающих ребер и впалых кишок. Что-то внутри задвигалось в сталкере и от этого стало не по себе.

    — БРУСОВ!!! НАРОД, ТРЕВОГА!!! — Через боль в щеке изо всех сил закричал я по составу. Одновременно бросился за автоматом в оружейный вагон, поспешно закрывая дверь в розовый вагон.

    Все, кто мог, примчались на крик, на ходу вооружаясь, кто чем.

    — Батя, что случилось? — первым обронил Салават.

    — В Таранове мутант внутри сидит.

    Брусов подался вперёд, распихивая народ.

    — Снова бред?

    Стараясь не преувеличивать, я в двух словах описал ситуацию. Народ озадаченно переглянулся. Похоже, прошло то время, когда мы что-то понимали.

    Мы с доктором облачились в бронники, костюмы, взяли персональные счётчики Гейгера, нацепили противогазы и с оружием наперевес приоткрыли дверь. Народ за спинами в проходе ощетинился оружием, готовый стрелять во всё, что выскочит навстречу.

    Но ничего не выскочило. Сталкер в конце вагона приподнялся, освобождая руки от ремня, как будто был лишён костей в запястьях. Ремень просто сполз на пол. Сам дед прислонился спиной к двери антирадиационной комнаты и с вызовом посмотрел на нас с доктором.

    — А ну замер, блядь! Двинешься — застрелю! — Пообещал я, посматривая на счётчик. Стрелка едва-едва оторвалась от нуля, словно только бы показать, что прибор работает. Пришлось отложить.

    Брусов всё же без раздумий закрыл за нами дверь, отрезая членов экспедиции от неизвестной угрозы. Поступил, как настоящий врач.

    Таранов (Он ли это вообще?) снова усмехнулся и обронил тихо-тихо:

    — Ты так ничего и не понял, Громов. Они знают о тебе всё.

    — Они? Кто они? Кто ты вообще такой?

    — И что там у тебя в животе? — Грозно добавил Брусов, готовый жать на курок. Усталость после всех перевязок и походов сказывалась на руках. Попасть он сейчас мог только слону в задницу, как впрочем, и я. Температура давала о себе знать.

    — Люди, ваше время ушло, — ответил просто сталкер. — Вы сами подарили нам новый мир. Теперь вы годитесь только нам на мясо. Ваше призвание — наша еда. Смиритесь.

    Мы переглянулись с доктором.

    — Таранов вы больны, вам… — начал было доктор, но сталкер поднял руку, словно отсекая лишние слова. К своему удивлению Брусов замолчал. По беглому взгляду я видел, что он хотел сказать что-то ещё, но уже просто не мог.

    — Так, что за штучки, Таранов?

    Прежде чем осознал свой поступок, я нажал на курок. Пуля угодила в ногу сталкеру. Он совершенно без каких либо эмоций посмотрел на меня, как будто нога была не его или он не чувствовал боли.

    — Ресурс этого тела иссякает, — обронил Таранов. — Мне нужно новое.

    Я сразу и не смог понять, я ли дал себе команду нажать на курок или что-то другое. Наверное, страх. Страх, что не смогу выстрелить в это нечто передо мной, похожее на человека. Эта хрень в образе сталкера как-то воздействовала на людей.

    — Я пристрелю Таранова. И ты сдохнешь вместе с ним, что бы ты ни было, — пообещал я. — На этом все твои приключения и закончатся.

    — Пристрелишь? — почти прошипел Таранов, тыкая пальцем алую дырку в ноге. — Тогда не узнаешь ничего.

    — Единственное, что мне надо знать это то, что ты сдохнешь вместе с Тарановым и покинешь мой состав.

    Тело Таранова откинуло голову назад, рассмеявшись.

    — Здесь только ты и доктор. Дверь закрыта. Зачем ты взял доктора, а не солдата? Ты можешь объяснить сам себе? Или ты получил внушаемую мысль взять именно доктора? Человека, который может вскрыть грудную клетку одному сосуду и пересадить меня в другой, так же вскрыв «сосуд». Подумай, человек.

    Брусов опустил оружие и двинулся к Таранову, двигаясь дёргано, неестественно.

    — Лёха, ты чего? — обронил я.

    Алексей не ответил, склонившись над телом и стянув респиратор.

    — Кто ты, тварь?

    Я в два шага настиг доктора и без тени сомнений уложил его прикладом в темечко. Лучше так, чем какие-то странные причуды.

    — Молодец, Громов. Ты делаешь всё так, как мне нужно, — ехидно добавил Таранов. — А теперь избавь доктора от одежды, оголи грудь.

    — Играть со мной вздумал, сучёнышь?! — Волна гнева прошлась по телу, я вскинул автомат, упёршись в лоб Таранова.

    Он улыбался до последнего, словно не веря, что я способен спустить курок.

    Выстрел был неожиданностью, как для него, так и для меня самого. В какой-то момент я ощутил, что палец замер, и тело больше не слушается меня. И страх, тот самый первобытный страх не столько за себя, как инстинкт самосохранения, а страх за коллектив, за вверенное мне семейство, клан, группы, можно назвать, как угодно… Он заставил меня спустить курок.

    Я в полной мере ощутил ответственность за экспедицию и действовал уже на подсознании, спасая каждого члена группы от этой непонятной заразы в чужом нам человеке.

    Голова существа откинулась, тело расслабилось. Живот Таранова принялся ходить буграми, выпирать. Что-то явно просилось наружу, как неимоверно разросшийся паразит в кишках. И прежде чем это вылезло на свет, я снова принялся давить на курок.

    Превентивный удар. Просто уничтожить, не разбирая, не давать времени, убить как можно быстрее ЭТО, пока оно снова не взяло надо мной власть.

    Пули в упор прошивали тело насквозь.

    В дверь настойчиво забарабанили, услышав выстрелы. А я стрелял и стрелял, глядя, как пули терзают белое тело, пока не закончились патроны.

    Прийти в себя удалось лишь несколько минут спустя, словно выходя из состояния гипноза. Такое ощущение уже было, когда надо мной стоял спасенный парень и будил. Снова эта боль в голове. Но уже не такая явная, как в прошлый раз.

    Возможно, прошлый раз каким-то образом помог подготовиться к этой ситуации. Если бы не пацан, который разбудил, смог бы сейчас устоять перед этой тварью внутри Таранова?

    На негнущихся ногах добрался до двери, отодвинув засов. Конструкция всех вагонов позволяла закрывать двери с обеих сторон. Инженеры почему-то решили, что так нам будет больше возможностей сохранить целостность состава в случае опасности.

    — Батя, что случилось? — Лена повисла на шее.

    Я ещё несколько минут был не в состоянии ответить.

    Кабурова проскочила до доктора, поднимая и приводя Брусова в чувства.

    Тот поднялся, зажимая голову.

    — Василь, мог и под коленку ударить.

    — Не мог я рисковать.

    Брусов повернулся к расстрелянному телу Таранова, кивнул:

    — Хотя, да… Ещё одного риска экспедиция бы не пережила.

    * * *

    Брусов устало положил на стол белесое окровавленное тельце сантиметров семи-восьми. Весь офицерский состав в моём купе впился цепкими взглядами в это существо. Не попади в него пуля из автомата, оно вполне могло походить на личинку муравья, выросшую до неимоверных размеров. Вот только у личинки муравья нет присосок вместо рта.

    Весь состав стоял на ушах, пока Брусов препарировал тело сталкера. Как оказалось, личинка-паразит питалась субстанцией прямо из пищеварительного тракта сталкера. Как заключил доктор, она каким-то образом полностью подчиняла волю человека. Таранов давно не был самим собой. В его мозгах жила другая воля. Только подчинив волю существа, можно было попасть в его тело. Или с едой. Но тогда выходило, что личинки — это паразиты по своей сути. И им нечего делать за пределами тел-носителей. А ведь мы сражались и белыми и с чёрными мутантами и с титанами. Не один ли это род? Не одна ли цепь?

    Брусов, ещё осматривая тела павших мутантов в схроне, предположил, что чернокожие «дети» не являются мутацией человека, хотя и похожи на человека внешне, прежде всего фигурой и общим строением тела, прямохождением. «Дети» и «собаки» были скорее похожи между собой, а значит, можно было предположить их преемственную линию. Проще говоря, все «белые» вырастали в «чёрных».

    — Возможно, чернокожие не способны к живорождению, но как в старых фильмах ужасов, размножаются, откладывая личинок-паразитов в тела других живых существ. Прежде всего, теплокровных. — Обронил доктор, переводя взгляд с одного члена группы на другого.

    — Фильмах? — подняла голову Ленка. Она сидела с краю у самого выхода.

    — Ужасов? — добавил Богдан, свесившись с полки. Раненый в ногу старлей на время вышел из строя.

    — Старых? — Шутки ради добавил Артём, свесившись головой с соседней верхней полки. Моё купе как-то быстро преобразовалось в лазарет. Брусов жил здесь же.

    — Не важно, — отмахнулся хирург. — Важно то, что эти личинки разумны и способны подчинять себе «носителей». Но тогда встаёт другая дилемма — взрослые особи, вероятно, не разумны.

    Я перехватил взгляд доктора.

    — Тупеют с возрастом? Аналог человеческого маразма?

    — Скорее теряют индивидуальный разум, заменяя коллективным. Превращаются в стаю.

    — Но «титаны», — напомнил я.

    — А этот как раз своего рода «пастухи» стаи. Индивидуалы, эволюционирующие до возможностей личинки, но уже в гораздо большей мере, с новым спектром возможностей, так сказать. Эту теорию подтверждает однотипная головная боль и от личинок и от титанов. Только если личинка подчиняет, чтобы забрать себе тело одного существа, то титан подавляет большинство, чтобы устранить угрозу для стаи.

    — Это же надо! — Только и добавил Артём. — Василь Саныч, а галюны на нас тоже титаны наслали? Или личинка?

    — Лейтенант, нечего сказать — заткнись! — Прикрикнула Ленка. — Сейчас не до твоих шуточек.

    Я всё же снова посмотрел на Брусова. Вопрос интересный. Ответов нет. Есть уставший Брусов, готовый сколько угодно рассказывать теории, когда его слушают.

    Тот пожал плечами, выдав новую:

    — Личинка была рядом с нами от самого схрона. Выходит, что теоретически могла. Я не знаю пределов её возможностей. Вполне вероятно, что рядом есть другие.

    — Дока, подумай! Головной боли не было. Мы даже перехода не заметили. Если троих огромных титанов не хватило, чтобы подавить нашу волю в замкнутом пространстве, то вряд ли эта маленькая хрень на столе могла взять нас всех в кулак почти на сутки.

    Дока замолчал.

    — Не будем гадать насчёт иллюзии, народ. В схроне мы ничего не жрали, во всяком случае, так что в нас ничего подобного вырасти не могло.

    — Я могу проверить анализы. У учёных должны быть микроскопы. Позаимствую.

    — Вот только не надо делать из состава лабораторию. Скажи лучше, Брусов, что ты ещё разузнал в процессе вскрытия? Не хочешь поделиться мыслями насчёт самой мутации? Как вообще мутация могла кого-то наделить разумом?

    — Исходя из того, что я видел на поле боя, могу предположить, что организация общества чернокожих и белокожих, их поведение во время боя, а также то, как они действуют, нападая на людей, практически игнорируя инстинкт самосохранения, заставляют меня признать их скорее существами с общественным инстинктом вроде пчел или муравьев.

    — Но как личинка получает разум, Лёха? Эволюцию до титана — я ещё пойму. Рост, взросление, опыт, ещё факторы. Но как сразу при рождении можно получить способность управлять другим существом, подчиняя его волю? Скорее я поверю в то, что личинки попадают в человека с едой. Все банки в схроне были вскрыты, а пацан… — Я не договорил, оборвав себя на незаконченной фразе.

    Прекрасно помним, что пацана нашли в схроне. А значит, он мог питаться той едой. Угроза для экспедиции очевидна. От тела Таранова избавились, теперь вот новый незнакомец в группе.

    Ленка подскочила, перегородив проход.

    — Не трогайте мальца. Он столько пережил! Это всего лишь теории!

    Когда она успела к нему привязаться? Мало ей слушков среди группы, что получила «капитана» не по заслугам, а только потому, что моя приёмная дочь, так ещё и защитницей всех сирых и убогих хочет выступить? Новый вызов будет.

    Я опустил её обратно жестом руки.

    — Никто и не собирается. Брусов лишь проверит его анализы, как и хотел. Да, дока?

    — Да… это возможно, — протянул доктор. — Но если личинки действительно способны жить внутри тел носителей довольно долго, поедая переваренную субстанцию из пищеварительного тракта человека или зверя, то все «захваченные» личинками люди или животные должны быть очень худы. Тут все совпадает — Таранов как раз отличался невероятной худобой. Он или явно не доедал, или кто-то пожирал пищу внутри него. А пацан не выглядит тощим. Подробнее могут показать лишь анализы. Кстати, что ещё странно — я не нашёл больше личинок в теле Таранова. Она была одна. А это не говорит за версию об «отравлении».

    — Или единичная личинка подавляет рост остальных во избежание конкуренции, — предположил я, сам поражаясь свои догадкам.

    — Возможно, — тут же согласился Брусов.

    — Но мы все забыли, что Таранов оказался в составе так же, как и мы. А значит, личинка так же была под действием гипноза. Иначе, зачем ему сдаваться нам в плен? — Напомнил я.

    — Что самое странное, тело сталкера не излучало радиации. Совсем. Словно он шёл по стране грёз, а не по заражённой радиацией территории, — осторожно добавил Брусов.

    Всё призадумались. По логике выходило, что ничего общего с наведёнными галлюцинациями личинка не имела, так как сама оказалась их заложницей. А значит, доктор переоценил её возможности. Но что тогда с радиацией? Она освобождала тело сталкера от радиации, спасая себя? Это возможно, но вот родиться сразу с разумом?

    Это как рассказывать друг другу страшные истории на ночь. Чем правдоподобнее рассказ, тем крепче сам рассказчик начинает верить в выдуманную историю.

    — К чёрту все догадки! Брусов, Ленка, проверьте анализы мальца. Тёма, Богдан, приходите в себя. У экспедиции есть дела поважнее, чем ковыряться в… теориях. У нас почти кончился уголь!

    Все усмехнулись. Я поднялся и первым вышел из купе. «Женский» вагон почти пуст. Раненые, вроде Макара и мальца спят, Медсестра не в счёт.

    — Кабурова!

    Не участвующая в походе ефрейторша, полная энергии, резво выскочила из женского купе с автоматом наперевес. Похоже, чистила оружие, прислушиваясь к разговору офицерского состава.

    — Да, адмирал.

    В свои лет восемнадцать, она была готова ко всему: бежать, кричать, умирать, отдаться. Всё исключительно во имя высшей цели. Вся молодёжь свято верила в нашу экспедицию. Видно по блестящим задором глазам. Даже после похода в схрон.

    — Собрать команду Алфёрова и всех, кто способен к работе. Подготовится к десантированию.

    — Есть! — Она пулей помчалась в мужской вагон.

    — Стой.

    — Да, адмирал? — Она резко повернулась.

    — Возьми у Кузьмича карту местности.

    — Есть!

    Она вновь повернулась, и я ощутил резкий жар во всём теле. Мир повело и заволокло чернотой. С грохотом упал на пол.

    Похоже, на температуру всё же следовало обратить больше внимания. Я исчерпал лимит тела.

    У каждого есть свой предел.

    Гудок двенадцатый

    — Боль приходит и уходит -

    …Вдруг где-то слышится гудок,

    Ещё неясный, отдалённый,

    Как приближения пророк,

    И поезд мчится, окрылённый…

    — Громов, вот что ты за человек? — Капитан Смирнова сидела на полке рядом. Протянув руку, ущипнула за кожу. — Сталь? Латунь? Из чего ты вообще? Тебе мало похода к схрону, нашей тотальной отключки, так ещё и к Таранову с личинкой разбираться полез. С температурой-то! Мне доктор всё рассказал! Зачем геройствуешь?

    — Не знаю. — Разговаривать не очень хотелось. Всё ещё саднила щека. — Где мы, Лен?

    — Проехали «Лазо», «Дальнереченск-1», «Эбергард» и застряли под… как там его… Станция «Губерево». — Она тут же сменила гнев на милость, интонация голоса потеплела, суровость пропала. — Погода отличная. Солнце, всё тает, как будто эта та самая загадочная весна. Скоро трава зелёная полезет. Я же её видела только в раннем детстве. Она мне сниться. Во сне я летаю и обязательно бегаю по зелёной траве.

    — Да, детские мечты, — припомнил я свои сказки, рассказываемые детям в подземельях анклава в свете факелов. Чего только не выдумывали всем скопом, по очереди, коротая бессмысленную в подземельях смену дня и ночи. Биологические часы отключились на второй-третий год. Природный режим начался по меркам молодого поколения совсем недавно.

    — Батя, уголь кончился. — Вздохнула Ленка. — Вот ждали утра, пока ты очнёшься. Ночью никто не дежурил. Мы просто все поотрубались от нервного перенапряжения. Сдали нервы у народа. Можешь всех наказать. Меня в первую очередь. Виктория только над анализами корпела полночи, всё тщательнейшим образом перепроверяя. Ничего не нашла. Чист пацан. — Она на некоторое время замолкла, смотря на мерно дышащего мальца рядом с собой. Я не сразу его и заметил. Выходит, мы лежали в одном купе с парнем. Интересно, Артём и Богдан ещё на верхних полках или перебрались отсюда? Тишина. Нет никого. Значит можно поговорить по душам.

    Я тяжело вздохнул. Кряхтя, как старый дед и морщась от боли, присел на край полки. Ленка не стала меня задерживать, пытаться вновь возвращать на лежак. Знает же, что вредный и всё равно добьюсь своего. А симпатичной медсестрички Вики поблизости не было, чтобы мягко пожурить и уложить под одеяло. Это в галлюцинации все готовы тебе отдаться, и заботятся как о себе, реальный же мир явно говорил о том, что молодым не нужен мужик за пятьдесят, тем более, когда сам себя ощущаешь развалиной.

    Не стоит обманываться. В герои не гожусь. Да, прыгнул выше головы, но это разовая акция, случайность, по большему счёту. Теперь надо восстанавливаться. Потолок!

    — Батя, я хотела тебе показать это ещё в схроне, но там, рядом был народ, испугалась. А теперь… — она сбилась. — Ты должен знать. Только… только спокойно реагируй, хорошо?

    — Показывай.

    Она подняла одеяло с пацана и взяла его руку, поднимая её вверх так, чтобы я видел. На его запястье красовалась такая же точно, как у неё чёрная двенадцати лучевая звезда.

    — Это же…

    — Да, такая же, как у меня. — Закончила капитанша.

    Идентичные. Я часто разглядывал тату на руке спящей дочери и запомнил её хорошо. Татуха спасенного ничем не отличалась.

    — У тебя и у матери. Люди говорили, что у неё была такая же.

    — Да? — Смирнова положила руку пацана обратно, бережно накрыв одеялом. — Ты никогда не рассказывал.

    — Да нечего было рассказывать. Я сам ничего не знал о твоих родителях. Я и за тобой-то первый раз начал присматривать с просьбы капраза. Полагаешь, пацан — твой брат? Или какой-то родственник? Что это вообще? Метка клана? Рода?

    — Не знаю, батя. Но меня тянет к нему. Чувствую что-то своё, может быть, родное. Привязалась я.

    — Материнский инстинкт. Забота об умирающем. Природа. Не поспоришь. Так воспитай пацана, как своего. Заботишься о нём, значит — твой. Мир такой. Как ты была моей. — При слове «моей» почему-то припомнились глюки, замолк ненадолго, но всё же продолжил. — Дети в анклаве редкость. Многие люди бесплодны. Из-за радиации, суровой работы, голода, да вообще жрём чёрте что. А раз у вас обоих эта метка, то ты могла бы… ну заменить ему мать что ли. Пацан-то потерял всех своих. Сирота.

    Она не ответила, нежно поглаживая пацанёнка по перебинтованному лбу. Новая повязка пропиталась алыми пятнами. Доктор вообще был в шоке, что парень приходил в себя. Округлил глаза ещё при известии, что именно пацан был причиной моего пробуждения.

    — Не отвечай, просто будь его самым близким человеком, если хочешь. Экспедиции это не помешает, а анклаву нужно будущее.

    Я вновь приподнялся, пытаясь нагнести в себе силы для новых подвигов. Работы много. Нечего валяться. Залежаться в такой экспедиции — последнее дело.

    — Так, пора за работу. Надо идти в лес за дровами.

    Едва поднявшись, всё же снова вернулся задом на полку. Ноги не держали. Откуда такая слабость?

    — Ну, куда ты собрался? — Возмутилась Ленка, всё же положив руки на плечи. — Лежи — отдыхай. Мы выбрались из этого чёртового Уссурийска. Дальше всё привычно — звери, люди, радиация. Я сама организую группу в лес за дровами. Не переживай и отдыхай. Присмотри за малым. Если что — зови Вику. Брусов тоже где-то рядом должен быть. Вот тебе рация.

    Не слушая ответа, она подхватила винтовку из-под полки и упорхнула в коридор. Остался один на один с собственными мыслями. Поезд стоит. В коридоре тишина. Не слышно ни разговоров, ни просто человеческой суеты. Ни звука. Траур. Похоже, что каждый копается в своих мыслях, перебирая события вчерашнего дня. Лишь пацан рядом спокойно дышит. Его дыхание успокаивает, клонит в сон.

    Веки сами опускаются.


    По коридору что-то периодически грохотало, слышались шаги, торопливое: «Да тащи ты уже!». Я боролся с температурой, периодически отключался, когда приходил в себя, тут же появлялась мысль, что лучше бы не приходил. Настолько стало плохо. Тело ломало, организм боролся с инфекцией в плече. Сжигало изнутри и морозило.

    Похоже, в соседних вагонах таскали дрова. А то и открыли тендер-вагон и опускают брёвна прямо к дровосекам под пилы, если не фонят. Кого Ленка поставит пилить дрова? Столбова? Добрыню? Они самые мощные мужики в группе. Брёвна просмоленные должны быть, задубевшие. Тай не справится с распилом один. Нужен мощный напарник, а лучше группа людей.

    Ленка вернулась только к обеду. Алиса успела покормить меня с пацаном уже дважды. Есть приходилось через силу при температуре, впихивал в себе ложку за ложкой, чтобы скорее вернуться в строй. Щёку щипало, пачкался, как ребёнок, не в силах держать нормально ложку. Руки дрожали.

    Надо в строй. Нельзя группу одних надолго оставлять. Капитанша одна за всеми не усмотрит. Если же в каждом сидит такой потенциальный маньяк, как в Брусове в галюнах, то нужен постоянный контроль.

    Смирнова присела рядом. Глаза уставшие, улыбка бледная. Набегалась за день.

    — Набрали мы дров. Листвяка. Долго будет гореть. Алфёров говорит, что температуру хорошую даст. Всех пилить и рубить заставил. На руках вон мозоли от пил и топоров, — капитанша показала ладошки. На бледной коже действительно выступили волдыри. Скоро превратятся в жёлтые наросты. — Но по большей части пилить придётся в самом вагоне. Таю нужен помощник, — продолжила снайпер-дровосечка.

    — Я думал об этом. Поставь Столбова с Добрыней. Таю в напарники Салавата.

    — Добрыня плохо себя чувствует, блюёт весь день. В лазарете отлёживается. Не похоже, что косит. Брусов к нему не подпускает.

    — Тогда Столбова с Таем и Алфёрова с Салаватом. Пусть посменно пашут. По четыре часа. Кто там ещё мощный на ногах остался? Сформируй третью группу.

    — Я посмотрю…

    Первые распиленные и разрубленные дрова были заброшены в печь, поезд дёрнулся и потихоньку стал набирать обороты. Хвала всем силам земным и небесным — тяги от дров хватило. Отцеплять вагоны не пришлось. Потерю антирадиационной камеры я бы себе не простил.

    Но поезд останавливался каждый десяток километров, простаивал. Не успевали пилить и рубить достаточно. Как же быстро таяли брёвна в ненасытной печи.

    Так непонятно и прошёл день, а за ночь глаза не сомкнулись. Напала бессонница. Пацан стонал рядом. Ленка периодически свисала с верхней полки, но лишь бессильно смотрела вниз в темноту и вздыхала, не зная чем помочь. Обезболивающие давно кончились. Брусов сделал всё, что мог. Дальше пацан должен был бороться сам. Всё зависело только от него.

    Лежать стало как-то не по себе. Не из-за самочувствия. На плечи давило ощущение, что все вагоны снаружи пропитаны радиацией после Уссурийска. Постоянно казалось, что она должна проникнуть через металл. Пусть внутренние счётчики-радиометры состава оставались каменно-спокойны, а внешние обманчиво похрустывали, ловя излучение лишь от наружной поверхности металла, чисто психологически хотелось мощного дождя. Или огня. Он тоже вроде очищает. Проскочить бы через какой-нибудь пожар или водопад. Только лихо, с ветерком, чтобы ничего не повредилось.

    Сон не идёт. И так жалобно стонет рядом пацан.

    Терпи, Громов…

    Мучение продолжалось двое суток, пока парень не открыл глаза.

    Лена назвала его Андреем. Своего имени он не помнил, как и жизни. Она для него началась с чистого листа с момента, когда открыл глаза. Брусов тут же подтвердил, что в этом нет ничего удивительного. При травмах головы и не то случается.

    Всё вопросы к пацану отпали сами собой. Он просто стал новым членом команды. Тихим, послушным, неприметным, всем по нраву.

    Поразительно быстро пацан стал набирать силы.

    * * *

    Брусов возник в дверях купе мрачный, поникший. Он вошёл без стука, сразу сел напротив, перехватив взгляд. Смирнова была на дежурстве, Андрейка нагуливал аппетит, бродя по свободным вагонам, так что я был один в купе. Валялся, пытаясь собраться с мыслями после беглой зарядки. Силы возвращались не так быстро, как у пацанишки.

    Где эта потраченная молодость?

    — Ну чего случилось, медицина?

    Я приподнялся. Подспудное ощущение чего-то холодного, неприятного, сжало изнутри. Натянутая через боль в щеке улыбка пропала сама собой.

    Брусов опустил голову в ладони, буркнул приглушённо:

    — Добрыня облучился.

    — В смысле? Как облучился? Где?!

    Доктор поднял взгляд.

    — Наверное, костюм порвало ещё в Уссурийске. Гвоздём, арматуриной… да чем угодно. Какая-нибудь небольшая дырочка в районе ноги и всё — пиши, пропало. Костюмы теперь уже не проверить. Может, вовсе бракованный попался.

    — Ты чего мелешь? Радиационная безопасность это едва ли не единственная отрасль в стране до Войны, к которой относились серьёзно. Брак невозможен по определению!

    Брусов отклонился, прислонившись спиной к стенке.

    — Может и так, а может, пока костюмы химзащиты валялись на складах, мышь прогрызла. Маленькая, такая подлая мышь. — Он замолчал, ожидая реакции.

    Я промолчал. Двинуть бы ему в голову за все его предположения. Откуда только чего берется в этой голове? Фантаст хренов. Вот же достался доктор.

    — Говорю же, что при том уровне радиации в Уссурийске хватало и дырки размером с монету, чтобы отправить человека на тот свет. Да что человека? Стадо слонов. Не все такие радиационно-устойчивые, как убитый Таранов.

    Значит, вскоре экспедиция потеряет ещё одного человека.

    — Мрачное дело, Лёха. Как Макар?

    — Очнулся. Учится обходиться без руки.

    — Что Бессмертных?

    — Тоже приходит в себя. Кабурова ему костыль строгает. Скоро доделает.

    — Ещё облученные есть помимо Добрыни?

    — Возможно, но конкретно досталось только Добрыне. Остальные — узнаем со временем.

    — Не говори никому.

    — Знать, что смерть близко — не лучшая из новостей. Одно осознание, что в твоём внешне здоровом теле уже происходят дестабилизирующие процессы — мощный стресс. Стресс и страх. А от него бунт и паника по всему составу. Я не дурак, Громов.

    Он привстал, но тут же снова присел, продолжил:

    — Вот знаю, что у Добрыни рак, но ничего не могу поделать. Симптомы у него, вообще-то, начали проявляться почти сразу. Облученный рабочий не вылезал из сортира, а когда приполз ко мне среди ночи, ткани уже начали отмирать. Сейчас в относительно изолированном лазарете лежит просто заживо гниющее тело. И что я могу ему предложить? Нет даже обезболивающего. Дал спирта. Больше никак не могу облегчить его муки. Я долбанный доктор лишь по названию! — Брусов придвинулся ко мне, в бессильной злости зажимая кулаки. — Я прошу тебя, Василь, позволь облегчить его муки. Он сначала стонал, потом кричал, перебудив под утро весь вагон. Сейчас же эти мольбы об убийстве слушать невозможно. Прояви гуманизм, батя. Я сам готов нажать на курок. Народ притих по купе и молча слушает. Но я не могу — команда твоя. СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ ИЛИ Я САМ!

    Я потянулся к рюкзаку под столиком. Там лежал Макаров, свободный от любой радиации пистолет. Я ещё не брал его наружу в опасных зонах.

    — Сам, говоришь? Нет, это — моя работа. — Твёрдо ответил я, доставая пистолет.

    — Да не всё так просто, — обронил доктор.

    — Что ещё?

    — Иван Столбов, — почти по букам произнёс Алексей. — Он и сейчас должен быть на смене, но Салават его подменяет.

    — Ясно… друг, — протянул я.

    Появилось стойкое желание дать Фортуне по лицу, будь она хоть как-то олицетворена в живых образах.

    — Сидит рядом и рвёт волосы, глядя на агонизирующего товарища. Но мольбы о смерти его всячески отвергает, — произнёс чуть тише морально разбитый Брусов.

    Странно, но за всю жизнь, казалось, я не видел более сострадательного к мукам пациентов доктора. Хотя по идее за все эти годы ужаса он должен был стать кремнем в отношении чувств.

    Я застыл, обдумывая услышанное. Да, надо облегчить муки, раз ничего другого сделать не можем, но ещё несколько дней это был крепкий, здоровый мужик в самом расцветет сил. А сегодня пулю ему в лоб как какой-то скотине. А всё почему? Потому что не повезло парню? Это лживое, подлое слово — «везение». Всё везение группы зависело от меня. Это мне надо пулю в лоб.

    — Проехали посёлок «Кругликово», — обронил тем временем в рацию машинист.

    Состав едет, завтрак варится, Тай кидает дрова в топку один, наверняка задавая вопрос, где его напарник. Жизнь идёт. А Столбов, здоровенная детина, теперь не рабочий на долгое время.

    Надо сделать то, что требуется. Гуманизм в том и заключается, что стоит переступить через себя и позволить чему-то свершиться вне зависимости от твоего эгоистичного «спасения собственной души».

    — Надо, — обронил я, выходя в коридор.

    — Надо, — повторил как под гипнозом Брусов, встав за спиной.

    Мы пошли в коричневый мужской вагон. Ноги как деревянные, руки дрожат. Я едва не выронил пистолет по пути. Брусов за спиной идет шатается, как бычок из сказки.

    Всё купе, едва завидев нас, погрузились в мёртвую тишину. Слух о том, почему доктор пошёл за батей, разошёлся быстро. Застыли, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Ощущение, что живых нет вообще.

    Я отодвинул дверь лазарета, картина больно ударила по глазам: Добрыня превратился в тухлого, гниющего урода. Вздувшееся обезображенное лицо большими кровоточащими губами кусало края одеяла. Кровь шла из дёсен, что уже лишились зубов. Он стонал, чудовищной силой воли не позволяя себе кричать. Лишь ещё живые глаза отчётливо говорили, сколько в нём внутри скопилось боли. Он осознано плавал между двумя мирами, почти перестав понимать, почему его всё ещё держат в этом мире. Почему не дают уйти в лучший, освободить от боли?

    Богатырь Столбов вперился на меня ненавидящим взором. То на меня, то на пистолет в руке.

    — Батя, — протянул Добрыня умоляюще. Это длилось какие-то секунды. Столбов подался навстречу, но я первым сорвался в действие.

    — Какого хера ты сидишь здесь? Я дежурства не отменял! — Почти не понимая, что творю, я схватил Столбова за шиворот рубашки и отбросил в коридор, добавляя пинка для разбега. — Живо на кочегарню! Иначе без завтрака и обеда останешься!

    — Василь Саныч, не надо! — Запоздало закричал тот из коридора, поднимаясь с пола. Но Брусов уже повис у него на плечах, заламывая руку и мешая подняться. На Столбова навалились всей толпой, окончательно похоронив его попытки подняться. Завалить его было сложно. Крепкий от природы.


    Я закрыл дверь купе. Перевёл взгляд на Добрыню.

    — Прости, мужик. Ты был хорошим рабочим. Передай всем нашим по ту сторону, что мы постараемся прожить немного дольше.

    Он моргнул, не в силах ответить.

    Я поднял пистолет, подхватил соседнюю подушку и приставил её к лицу Добрыни. Палец дёрнул курок. Приглушенный выстрел, тем не менее, оглушил. Не уши, а что-то внутри. В самом разуме вдруг всё затихло, глядя, как по подушке расползается кровавое пятно…

    Очнулся на соседней полке в лазарете долгие минуты спустя. Пришёл в себя с ясными мыслями о том, что как сожженный в Средневековье за «еретические» взгляды научный деятель, я так же стойко должен держаться своей правды. Что бы ни случилось, этот внутренний стержень, ощущение своей правоты, должен быть. Обязан быть! Иначе всё рухнет. Вообще всё. Весь проклятый мир вокруг перестанет иметь значение.

    Брусов пощёлкал пальцами перед глазами, возвращая в действительность.

    — Ты в порядке?

    — Всё отлично! — Сгоряча обронил я, поднимаясь. — Где Столбов и Добрыня?

    — Столбов намотал сопли на кулак и пошёл дежурить, как ты и сказал. А тело Добрыни мужики отнесли в розовый вагон. При ближайшей остановке захороним. Ты бы шёл спать к себе в купе — мне тут продезинфицировать весь лазарет надо. Тело Добрыни, конечно, создаёт не тот уровень радиации, чтобы могилу плитами накрывать, но всё же я пока запретил появляться без необходимости народу в розовом вагоне, где он лежит.

    Я снова присел на место. Радиация, смерть, смерть, радиация. Почему мир такое Чистилище? Куда столько проблем на горстку людей? Отвечаем за поступки нескольких мудаков, развязавших Войну из-за нелепых амбиций.

    Брусов без дальнейших разговоров подхватил под плечо и вывел в коридор.

    — Ты потому и батя, что тебе ещё детей строгать! Береги яйца! — Напомнил он, прорывая все возможные беседы на корню. — Вот будешь дедом — сиди тут сколько хочешь! А пока пошёл вон с подвластного мне клочка территории!

    Мужики в коридоре отвели взгляд, опустили глаза, сделав вид, что заняты интересной беседой. Осуждают? Вряд ли. Каждый, подумав какое-то время, придёт к такому же выводу — обойма не зря лишилась патрона. И по жёсткому со Столбовым я поступил лишь потому, что так надо. В работе отвлечётся. Мы все должны работать и не забывать об обязанностях. Иначе всё перестанет иметь смысл.

    Пусть хоть весь мир рухнет, но завтрак должен вариться, печка топиться, а состав мчаться по рельсам, оставляя за собой километры пути. Это единственный ориентир, который говорит нам всем, что мы движемся вперёд. Закрыться в купе и плакать в подушку разрешено только ночью. Таковы правила, привитые экспедицией.

    Я отцепил с пояса рацию.

    — Кузьмич, что там следующее по трассе?

    — Станция «Корфовская».

    — Делаем остановку… Салават, приготовь группу с лопатами. Нужна будет глубо-о-окая яма. Мёрзлую землю долбить придётся долго. Алфёров, твоя группа пилит лес. Ленка, распределить охрану равномерно… Завтрак переноситься на более поздние часы.

    Мы устроим похороны. Придадим тело земле. Так надо, так положено. Это единственное, что можно сделать теперь по-человечески.

    * * *

    Миновали посёлок «Игнатьевка». Это на старой карте он был посёлком, на самом же деле я не разглядел ничего, наблюдая за округой с передней пулемётной турели. Такого места или вовсе не существовало, или его затёрло время. Один лес, куда ни глянь.

    Греться на солнышке на дежурстве — то, что надо после душного купе. Процесс реабилитации заметно ускоряется. Неудивительно, что капитанша поддержала эту инициативу с дежурством в светлое время суток.

    После захоронения радиационного тела, мы уже проехали несколько мёртвых станций. И если группа сразу не вводила меня в курс дела (как же, солнце, птички поют, зайчики бегают), то теперь я поражался. Повсюду были видны следы пребывания «муравьев», валялось много мёртвых людей. В смысле свежих мёртвых, что было удивительно для территории, на которой человек по идее не показывался десятилетиями. Возможно, среди этих людей были и торговцы-сталкеры. Остановиться бы и посмотреть, но разум подсказывает, что не стоит. Хотелось протянуть без остановки как можно больше.

    Пока люди прятались в закрытых анклавах, зондируя окружающий мир слабыми радиосигналами, новая нечеловеческая раса осваивала поверхность. Поселения мутантов чем-то напоминали поселения древних людей. Как успели разведать рейдеры, чёрные «муравьи» селились большими группами-племенами, отделенными друг от друга довольно значительными расстояниями. Как и у древних людей, у чёрных было развито рабовладение, вернее, производство мяса, если конечно, человеческое существо можно было считать «мясным» видом. Белые твари в поле зрения в дневное время суток не попадались.

    Скоро «Лучегорск», потом станция «Бурлит-Волочаевский». Но до неё без остановки мы уже не доедем. Столбов с Таем и так превратились в пару терминаторов. Брёвна из листвяка сырые, промёрзшие. Топором не рубятся категорически. Приходиться пилить и пилить и пилить. А печке нужен постоянный ресурс. Не успевают подбрасывать. Сначала хитрили, разбавляя дрова остатками угля, да и тяги раскалённой печи хватало, но когда не смогли больше наскрести и половину лопаты, Варяг стал вращать колёсами заметно неохотнее. На одних дровах далеко не уедешь. Дерево не даёт такой жар, как уголь… или неплохо бы было мазута найти. Но нефтепродукт — это теперь миф.

    Тендер-вагон превратился в царство дровосеков. Отсеки с досками, когда-то огораживающие центральный проход от угля, убрали. Один вовсе распилили на дрова, доски второго побросали на пол до лучших времён. День и ночь стук топора, скрежет пил. Пока рабочие не заняты, они посменно заступают на вахту под предводительство официального кочегара и его массивного помощника.

    Артём ходит и вздыхает — брёвен, которыми запасались полдня, почти не осталось. Нужно снова идти в лес бродить в опасной близости от муравьёв. А остановка означает холодную печку — то есть нам нужно будет хоть немного угля, мазута или любого топлива, чтобы вновь растопить нормально печь. Иначе придётся помучиться. Не можем же использовать топливо, что припасено только для генератора. Те дефицитные бочки на вес золота в прошлом мире. Без топлива для генератора нам никак не закончить экспедицию.

    Ветерок дул в лицо тёплый, но всё же немного прохладно. Это не от ветра, просто мелкая температура даёт о себе знать, морозит. Но залёживаться нельзя — дела ждут. А не можешь делать дело — создай видимость. Солдат спит — служба идёт. Потому и кемарю под солнышком, впитывая тепло бледной кожей, а дежурит по настоящему Богдан на турели через вагон. Но он никому не скажет, что я спал, а я никому не скажу, что дежурить с костылём нельзя.

    Варяг замедлил скорость, когда на горизонте появился Лучегорск. Рация обронила, что топить больше нечем. Поезд замер на рельсовых путях при въезде в город.

    — Ребят, собираемся на прогулку. Все, кто может. Раненым и машинисту спать. Алиса, с тебя ужин. Тёма, раздай оружие все желающим.

    — Хорошо, но я тоже пойду, — заверил завхоз.

    — Ещё бы, кто-то же должен добычу на месте пересчитывать, — хмыкнул я.

    Через пятнадцать минут все, кто был способен нормально стоять на ногах, не падая вперёд под весом оружия, выстроились перед составом. Двадцать человек из тридцати. Добрыня умер, Андрейка вошёл в группу. Ничего вроде как не изменилось, нас по-прежнему — тридцать.


    — Так, Кабурова, бери пару человек в разведку, и выступайте наперёд. Ленка, далеко не разбредаемся, ищем что-нибудь полезное по периметру. Тёма, бродим у леса, ищем удобное место для лесопилки. На обратном пути все идём в лес за дровишками. Кстати, кто найдёт угля — свобода от дежурств на неделю! — Я задрал голову, повысив голос. — Богдан, возьми на вторую турель Вику!

    Глаза личного состава посветлели, наливаясь огоньком поисковиков. Соревновательный азарт взял верх. Все устремились вперёд едва ли не быстрее разведчиков.

    Так я остался в тылу. Силы ещё не восстановились, брёл последним, лениво посматривая по сторонам. Артём, заметив, что я отстал, сам замедлил ход, поравнявшись, плечо в плечо. Пошли молча. Вроде много чего можно сказать, но говорить-то особо и не о чем. Мы прорываемся дорогой жизни через мир, населённый новой расой и в любой момент нас могут перебить. Вот и все слова.

    Я замер, недоверчиво поглядывая на лес. Артём тоже застыл, не переставая моргать и щурить глаза, как будто увидел призрака. Значит, мы оба видели оно и то же — над лесом стелился дымок! Не туман, не пожар — дымок! Для пожаров время ещё не наступило, всё вокруг ещё с месяц будет сырое. Молний не наблюдалось, значит — рукотворный. Мутанты огнём не пользовались, насколько мы заметили, значит — человеческий.

    Я спешно подцепил рацию, вызывая Ленку.

    — В лесу замечены признаки жизни. Верни нам с Артёмом часть людей для прикрытия.

    Осторожность превыше всего.

    Салават с Ленкой примчались быстрее всех. Вчетвером мы пошли к лесу. Едва спустились с рельсовых путей, как попали в грязь и лужи. Все тут же пожалели, что вместо ботинок не надели сапоги. Снег растаял на солнце на путях, но в лесу лежал коварными клочками вперемешку с грязью. Как западня, на вид неглубокий клочок снега проваливал ноги по колена в жижу.

    Извозившись, я пришёл к выводу, что живи в лесу люди — оставались бы глубокие следы. Или это только мы такие идиоты, что бредём по самым ненадёжным местам? Как гиблые топи, они только набирают воды в ботинки. Привыкли бродить по городам, совсем забыли, что такое лес.

    Дымок привёл к землянке на возвышенности. Тёма первый обнаружил возле неё следы. Она была обитаема. Периодически сверяясь со счётчиками радиации и всякой раз обнаруживая приемлемый уровень радиации, мы столпились у деревянной двери.

    Плохо обструганная, землянка выглядела неказисто, кривой, но из-за краёв торчали элементы утепления, и походило на то, что дверь неплохо держала тепло внутри помещения. Осторожно приоткрыв дверь, Салават первым шагнул внутрь. Следом юркнули Артём и Ленка. Затем вошёл я.

    Пахнуло теплом и немытыми телами. Затхлый запах смешивался с запахом пота и чего-то кислого. Внутри был полумрак. Свет от теплушки едва освещал стол, широкую кровать и табуретку. Всё самодельное. На кровати лежал человек, а на стуле сидел без движения ребёнок, держа в ладонях руку человека. Отец? Мать?

    Все трое моих подопечных застыли, я отодвинул плечом Артёма, пристальнее присматриваясь к силуэтам тени… Седая старушка. Волосы из-под старого покрывала торчат абсолютно белые, кожа на лице сморщена. Грудь не двигается. Не дышит. По виду — скелет и кожа.

    Мертва.

    Пацан сидел на стуле без движений, обращая на нас столько же внимания, сколько на догорающие угли в приоткрытой теплушке или тьму, что становилась в землянке всё ощутимее.

    Ему было лет двенадцать-тринадцать. Совсем как Андрейке. Бледный, чумазое в саже лицо, длинные засаленные волосы, поношенная одежда. Тощий, как… Таранов.

    Неприятная догадка кольнула в грудь.

    — Пацан, это твоя бабушка? — обронил я и ощутил, как громко прозвучал голос в создавшейся тишине.

    Он вздрогнул и повернулся на звук. На лице две высохшие дорожки от слёз. Сколько он здесь сидит то? Тело старушки начинает разлагаться.

    — Парень. Ты как? — Артём приблизился и положил руку на плечо парнишке.

    — Отойди, Тёма.

    Пацан снова вздрогнул, но ничего не сказал.

    Ленка протянула мне снайперку и склонилась над пареньком.

    — Как тебя зовут?

    Он не по возрасту пристально посмотрел ей в глаза.

    — Егор.

    Она кивнула и подалась к нему. Я едва успел схватить за шиворот, отдёрнуть.

    — Назад! Совсем мозги растеряла? Муравьи рядом. Бабка сдохла от худобы! Тёма, проверь его грудь.

    Рейдер осторожно приблизился к пацану. Парня крупно затрясло.

    — Не-е-ет, — заревел пацан, отскочив. Глаза не по-детски загорелись угрозой. Оскалился, как маленький волчонок.

    — Осторожно! Он — контейнер!

    — Пацан, покажи грудь. Если ты не заражён, мы не сделаем тебе ничего плохого.

    Пленника как прорвало. Слёзы, что казалось бы, давно выплаканы, потекли крупные, жгучие. Так гадко стало от того, что придётся спустить курок.

    — Брусов ничего не сможет сделать? — Только и спросила Ленка посуровевшим голосом.

    — Нет. — Твёрдо ответил я, прекрасно понимая, что вскрой пацану хирург грудь без наркоза и реанимации не будет. Да и если бы был наркоз, не спасло бы. Кто-то должен дышать за парня. Нет оборудования.

    Ленка обречённо отцепила от пояса пистолет и навела на парня.

    Салават опередил, резанув короткой очередью наискось раньше капитана.

    — Прости, пацан. Я… тебя похороню.

    Похороню. Да. Верная мысль. Только как хоронить? Земля промёрзшая — лопатами долбить половину дня. А закладывать камнями, как на рельсах — камни надо таскать от железнодорожных путей. Именно таскать, потому что по взгляду на ветхую старушку, её тело не перенесёт транспортировки. Да и неизвестно, что за процессы уже бродят внутри неё, что внутри пацана. Только Брусов может установить причину смерти. Мне же проще отдать приказ сжечь здесь всё.

    Тёма, вздохнув, склонился над пацаном, и распахнул старую куртку. Грудь парня неестественно выпятилась, как будто на неё давило что-то изнутри.

    Рейдер как мои мысли прочитал, обронил:

    — Устроим погребальный костёр?

    Салават подошёл к столу, посмотрел на деревянные ложки, старую кружку, грязную миску, ковш. В углу стоял ржавый топор и метла, несколько вёдер.

    — Не прикасайся к этому. Мало ли какая здесь зараза, — напомнил Тёма.

    Господи, они действительно здесь жили. А последнее время, когда бабка слегла… неужели пацан сам ходил по лесу собирал дрова? Доставал еду, воду. Не вижу счётчиков. Жрали всё, что могли найти? Или личинка в бабке ждала, пока та истощит свой ресурс, чтобы перебраться в новое тело? Значит, муравьи где-то рядом. Надо поторопиться с дровами…

    Почти с полчаса мы обкладывали кровать всем, что могло гореть. В ход пошёл столик, табуретка, дверь, хворост, наломанный с высохших деревьев. Наконец, Салават подцепил тарелкой угля с печки-теплушки и положил на край одеяла.

    — Покойтесь с миром. — Обронил Артём и подул на угли.

    Искра подцепила благодатную почву сухого покрывала, и огонь принялся отвоёвывать территорию.

    Мы вышли из землянки, когда оттуда повалил густой чёрный дым — так чадило покрывало. Затем он стал белым — сырость сказывалась. В огне старушка с пацанёнком не обратятся прахом, слишком мало жара, но это всё, что мы могли для них сделать.

    Мы не понимали причину радости одного из технарей. Тот едва ли не прыгал на месте, а ко мне так и вовсе подлетел.

    — Василий Александрович! Уголь! В кочегарне под снегом. Целая куча. Тележек десять точно будет.

    Десять. Минус грязь и лёд. Что ж, на день хватит. Но лучше, чем ничего.

    — Молодчина… эээ…

    — Егор.

    — Тоже Егор… Что ж… Молодчина, Егор. Бери народ, тележки, лопаты и везите всё к тендеру.

    Классно, пацан со мной в Уссурийск ходил, а я даже не знаю, как его зовут.

    Я повернулся к Артёму.

    — Проследи за безопасностью.

    Младший лейтенант кивнул.

    — Вперёд!


    Две души на город, одна из которых отлетела за грань незадолго до нашего пришествия. Не густо. Но больше никаких признаков жизни нам найти не удалось. Как и чего-то полезного. Ни оружия, ни припасов, ни снаряжения. Дома стояли пустыми, многие без окон и дверей. Просто голые остовы, ничем не напоминающие, что когда-то в них теплилась жизнь.

    Так мерзко на душе от всех этих мёртвых посёлков, деревень, городишек. Я знаю точно только одно — все, кто проклинал мир и желал ему горения в аду — своего добились. Желания имеют свойство сбываться. Мы слишком часто говорим не то, что надо.

    Рация пикнула, подхватил на автомате. К тому времени с Салаватом и Ленкой у розового вагона, раздумывали, хватит ли угля или надо идти в лес тонуть по колено в грязи?

    Так, надо развлечься, отогнать тоску. Здесь вроде ровное поле. Не так уж и грязно. Десять тачек укатили за углём. Богдан с парой солдат кроет. Остальные все люди у состава. Не считая раненых, игроков шесть наберётся.

    — Тёма, у нас же там был где-то мячик?

    — Конечно. Футбольный, — обронил завхоз, не сразу понимая, о чём я. — Я на ножке триста выбиваю. Хочешь, покажу?

    — Лучше я тебе покажу, что такое настоящий футбол.

    Я подхватил рацию, нажал кнопку:

    — Кузьмич, кости размять не желаешь? Зови народ на товарищеский матч. Три на три.

    — А что, неплохая идея. — Загорелся машинист. — Я даже на воротах постою… Хотя, брешу. Я — нападающий!

    Через пятнадцать минут народ носился по лужам за мячиком. Команда «Зенит» против команды «Спартака». Жаль, что из всей экспедиции только я, Кузьмич и Брусов помнили значение этих слов.

    Рассказать правила на пальцах не составило много времени. Импровизированные ворота с обоих сторон состояли из пары чурок. Кузьмич стал играющим судьёй. Свистел он и без свистка будь здоров. Судил хуже, но кого это волновало? Было решено играть на сгущёнку! По банке на игрока! Остальные люди, не допущенные к турниру по причине травм, были зрителями и болельщиками.

    Вот и носились по полю сначала шесть человек, а после больше. Ещё двое без конца ловили мячики у ворот. Поскольку на воротах стояли женщины, голы сыпались один за другим. Многие играли в футбол впервые. На двадцатом мяче я сбился со счёта.

    Финальный посвист Кузьмича раздался, когда счёт был тридцать-тридцать. Как он считал, оставалось загадкой. Но настроение у всех поднялось. Хоть на время забыли про всех этих мутантов, про смерти. Развеялись.

    Уговор есть уговор — на ужин пришлось раздавать целую коробку сгущёнки. Какого было моё удивление, когда через полчаса после ужина я обнаружил половину из них у Андрейки. Спал он отныне на верхней полке моего с Ленкой купе, там же и складировал запасы щедрых игроков. Решив, что одному ему столько не съесть даже с чаем, тайком положил банку под подушку Лене. Похоже, они становились ближе не по дням, а по часам.

    В путь мы решились тронуться только с утра.

    Гудок тринадцатый

    — Шаровая молния как этнический признак -

    Весь мир, почудилось ему,

    Охвачен безумием плоти

    Эмиль Золя. «Нана»

    Следующий день принёс новые сюрпризы: Кузьмич грустно сообщил по рации, что дальше рельсовых путей не наблюдается. В недоумении пробежавшись разведгруппой вдоль того, что ранее называлось железнодорожным сообщением, мы и вовсе выяснили, что и всех наших рельсов не хватит, чтобы закрыть брешь, растянувшуюся на несколько километров.

    Тема дня — куда они делись все за ночь?! Вчера же были!

    Всего два километра без рельсов и вся экспедиция была поставлена на грань падения. Вот так просто взять и перечеркнуть все наши труды, наши надежды.

    — Да не может быть! Искать! Искать рельсы по округе, чёрт бы их побрал! Далеко утащить не могли! — бубнил я в рацию, пока три разведгруппы прочёсывали окрестности. — И кто? «Муравьи» что ли? Белые? Титанов дежурящие бы заметили! Кто вчера дежурил — доложить!

    Доклады ничего не дали. Ночь была тихой и спокойной, никакого постороннего шума, огней. Куда делись рельсы, никто понятия не имел — вокруг были только мёртвые поля, подлески, болотца, что образовались от талой воды. Никаких подозрительных следов, только наши собственные от вчерашней возни по мини-футболу.

    Признаков военных действий не наблюдалось. Никаких тебе взрывов, воронок, радиация в норме. Тем не менее, ни попутки, ни встречки. Лишь голая возвышенность, на которой ранее лежали пути.

    И всё!


    Разве что часть шпал осталась нетронутой (не успели утащить?), но всё равно придётся и новые рубить — часть тоже порастащили. Но шпалы хоть могли на костры пустить (как будто лесов вокруг мало хвороста набрать!), а куда эта вражина могла деть рельсы?! На переплавку? Мощности требуются. На строительство? Да кому это надо таскать такие тяжести, когда можно использовать то, что осталось и что валяется поблизости от бывших населённых пунктов.

    И следы! Где следы?

    — Хренова, Василь Саныч, — резюмировал Алфёров. — Застрянем мы здесь. Придётся долго корячиться.

    — Замеры сделали? Каков примерный план действий?

    Алфёров глубоко вздохнул, собирая мысли в кучку.

    — Да с планом не так уж и много вариантов. Что нам остаётся? Сначала ближайшую встречную полосу разбираем, это таскать придётся пару километров, потом уже наши рельсы раскупорим. Может и хватит по итогу. А не хватит… Что ж, будем встречку и на десяток километров разбирать и таскать. Что ещё делать-то? Сначала туда. Потом обратно.

    — Добро. Включай в процесс две трети людей. Жизнями я рисковать не стану, и треть всё же будет на дозоре. Раненых на дозоры поставим, на вышки посадим. Зверь вполне мог идти за поездом. Да и муравьи могут бродить рядом и эти белые твари.

    — Это да. Грёбанная флора и фауна. Обновлённая, — грустно улыбнулся Алфёров, вероятно припоминая ранее довоенное детство среди стрекочущих кузнечиков и поющих птичек.

    Грусть в сторону. Вкусный завтрак позади, впереди тяжёлый трудовой день. На улице даже Алиса — не вечно ей у плиты стоять. Воздухом надо дышать. Вон и Андрейка выполз, бродит с мячиком, пытаясь играть так, как мы вчера. Бегать пока не может, но довольно подвижный ребёнок. После такого-то ранения. Хорошим бойцом анклава будет. В этом мире каждый немного воин.

    Преступление сидеть взаперти в такой тёплый, солнечный день — я всех выгнал на улицу, состав проветривался. Снега вдоль путей всё меньше, земля жадно впитывает воду. Я почти слышу, а скорее сознательно понимаю, как под землёй готова пробить верхние слои трава.

    Скоро, совсем скоро исчезнут последние лужи и глаза, наконец, обрадуются зелёному цвету. Монохромный мир всем порядком осточертел. Это была слишком долгая зима. Хватит. Не надо больше.

    Задняя дверь розового вагона распахнулась во всю ширь. Антирадиационная камера обесточена.

    Столбов, выпрыгнув первым, широко зевнул, потянулся и буркнул:

    — Ну вот, выспались, поели, пора и за работу.

    — Ага, выспались, — буркнул Салават, следуя за ним. — До сих пор от вчерашней пробежки ноги гудят. Устроил нам Батя тренировочку. — Добродушно подметил рабочий, кивая мне.

    — Ты на Батю не бубни, — хмыкнул замкочегара и скрылся в вагоне.

    Батя… Я начинаю привыкать к новому прозвищу. То, что привычно для Ленки, они понимают по-своему.

    Поставив Кабурову и Смирнову на ближний дозор и посадив раненого Богдана и Макара на вышки, всех прочих я разделил на несколько групп с разными задачами.

    Из вагона стали появляться первые рельсы. Рабочая группа при помощи рычагов и тележек принялась опустошать задние вагоны и таскать новёхонькие рельсы к центру транспортной дыры. В то же время все рабочие второй группы с ломами и молотами на плечах поплелись, чтобы снимать рельсы со встречного пути и класть первые шпалы перед будущими рельсами. Начинать следовало издалека, с дальней встречки, потом меньше придётся ходить, снимая ближние рельсы с пройденной части пути.

    Работа закипела. Через переднюю дверь на улице показались Кузьмич, Алиса, Виктория и Брусов с топорами. Эта подгруппа получила особое задание — нарубить леса на заготовку шпал. Рельсы, во всяком случае, им не таскать, а с бревнами вчетвером справятся.

    Все при работе, лодырей нет.

    — Батя, ну нет тут ни хрена. — Захрипела рация отчёт Артёма. Он ушёл дальше Кабуровой на север. Второй дозорный с «головы» состава с функцией разведчика.

    — У нас тоже нет, — добавила Ленка, исследуя округу позади состава. Надо к ней идти. Одну в дозоре оставлять нельзя. А за поездом ребята с турелей присмотрят. — Можно я лучше на турели посижу? — Добавила она.

    — Турель моя! — воспротивился Богдан. — Кто полезет на крышу — получит костылем.

    — В такой солнечный день дежурят только женщины! У нас даже раньше весной праздник был — международный женский день. Мне мама рассказывала. А вы засели там. Эх вы, мужики.

    — У нас тоже какой-то там праздник был, — забубнил Богдан. — Отец говорил. Только в конце зимы. Так что один-один.

    — Это ты сам придумал.

    — Ничего я не придумывал. Так и было!

    Странно, мы спорим о праздниках. Жалко, что календарь сбился. Сидя по бункерам, не особо наблюдаешь, что там на улице — день или ночь. А если и после выхода из бункеров постоянно одна и та же зима, то на кой чёрт тебе знать, что было раньше в это время? Осень? Весна? Лето? Всё одно — зима, всё дни — сумрачные. Месяцы перестали иметь значения, и мы потеряли летоисчисление. Остались только привычные дни недели: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье. Этого достаточно для тех, кто живёт постоянным днём сурка: проснулся, поработал, получил пищи, выжил, уснул.

    — Я бы вас обоих так и слушал, но дежурят только раненые. — Пришлось даже изобразить строгость. — Капитан, что за дела?

    — Не, всё в порядке. Я и здесь постою.

    — Узнаю Батю. Скажет — как отрежет, — хихикнул Артём.

    Разведчики вернулись ни с чем. Округа действительно выглядела мёртвой. Но кто мог спереть рельсы? Кроме личинки в избе никаких муравьёв в округе не наблюдалось. Последнее их поселение мы проехали километров тридцать назад.

    Я снова взял рацию.

    — Макар.

    — Да, Василь Саныч, — уныло отозвался учёный.

    — Ты говорил, у вас какое-то оборудование есть?

    — Есть, — грустно ответил он. Действительно, от пары остался только он один. Напарник пропал в безвестности.

    — Слезай с вышки, бери и пройдись по округе. Найди что ли какую-нибудь радиацию или аномалию или ещё какую-нибудь причину, почему исчезли рельсы. Возьми с собой человека, который будет таскать оборудование.

    — Я сам. — Твёрдо ответил учёный.

    Правильно, вскрытие личинки он проспал, теперь должен показать свою нужность группе, доказать, что может справляться и одной рукой. Инвалид-учёный это тоже учёный.

    Старые рельсы легли поверх новеньких шпал. Доски лежали через раз: новая, старая, новая, старая. Надёжно и экономно. Столбов, Салават и Тай, три оставшихся богатыря экспедиции, орудовали кувалдами, закрепляя рельсы, забивая огромные железнодорожные гвозди. Все как кузнецы из сказок. Вдобавок ещё и разделись по пояс. Плечи широкие, мышцы на зависть крепкие. Даже не мышцы — жилы. И это хорошо. Дольше будут уставать.

    Через полчаса работы по пояс разделись все. Я и сам отложил автомат и принялся за работу. Опасности вокруг нет, почему бы не размяться? По сути, от опасности лишь ощущение, что кто-то всё-таки спёр рельсы. Но ощущение это не угроза группе.

    Воздух прогрелся градусов до десяти. Небывалая жара, давно нами не ведомая. Похоже, тепло печки на обратном пути будет играть теперь против нас. Придётся закрывать двери и надеяться на хорошее сердце Тая и Столбова. Пилить чурки и рубить дрова им придётся в небывалой жаре, ну или Кузьмичу придётся ехать с ветерком — передняя дверь всегда будет открытой. До первого скачка радиации.

    Андрейка принялся бегать от группы рабочих до группы технарей, радостными возгласами оглашая окрестности. Это была музыка для ушей. Дети должны вот так вот бегать, носиться, кричать, радоваться жизни. Потому что самое страшное, это слышать от детей тишину. Но как же он быстро приходит в себя. Вон и Брусов коситься недоумевающе. По его подсчётам парень ещё вообще должен лежать в коме, а то и находиться на том свете, потеряв возможность дышать.

    Через несколько часов работы Алиса ушла готовить обед, забрав с собой двух девушек. Макар прошёлся вдоль состава, попеременно ушёл на север, вернулся на юг и уверенно заявил, что никаких аномалий в округе нет. На что получил приказ искать дальше. Что ему ещё делать? С одной рукой он работягам не помощник. А в человеке всегда сидит ощущение, что кто-то работает меньше тебя. И это напрягает. Очень напрягает рабочий класс.

    К обеду работа полностью поглотила нас. Какой-то жуткий прототип соцсоревнований. Нам как будто так не хватало этой суеты под тёплым солнцем. Засиделись, запылились в бункерах анклава, во внутренней зоне безопасности периметра.

    Андрейка встал посреди групп, застыв над мячиком в состоянии, что называется «язык на боку», выдохся парень. Усталый и довольный, надышавшийся свежим воздухом, он смотрел на нас, не сразу понимая, почему оборвались все разговоры. Пацан не мог понять, почему мы застыли, роняя рельсы, шпалы и инвентарь и хватаясь за оружие.

    Я и сам не сразу понял, ЧТО это образовалось над Андрейкой. Сгустившимся облачком, нечто эфемерное, невесомое, со своим внутренним светом, который был виден даже на фоне яркого солнечного дня, ОНО парило над мальчуганом.

    Размерами Нечто было различно. То казалось теннисным мячиком, то размерами открытого от дождя зонтика. Шарообразная штука пульсировала, словно игралось с размерами.

    У всех волосы дыбом встали. Мы ощутили страх, он парализовал нас. Не было ни одного человека, который в тот момент мог пошевелиться. Побледневшие, перепуганные, мы могли только смотреть на ЭТО.

    Вспомнив, что это очень похоже на галлюцинации аномальной зоны, я повернулся к учёному. Тот всё ещё бесцельно бродил по рельсам, крутя в руках что-то похожее на счётчик Гейгера.

    Голова повиновалась, губы зашептали:

    — Макар, что это? Ты же говорил здесь нет аномалий. — Обронил я совсем тихо единственному учёному группы.

    Он сглотнул, словно возвращаясь в реальный мир. Сглотнув второй раз, ответил тихо-тихо, не поворачивая лица:

    — Прибор Азамата спокоен. Это не аномалия. Это нечто новое, — он сам во все глаза всматривался в завораживающее действо, не в силах отвести взгляда.

    — Что тогда? Шаровая молния?

    — Если так, то пареньку лучше резко не дёргаться.

    — Так что же делать?

    — Не знаю… Батя… не знаю. — Честно признался ученый.

    — Выкинь нахрен все свои бестолковые приборы.

    Батя! Точно, я — батя. Я должен придумать, как спасти паренька.

    — Андрей!

    От моего крика многие вздрогнули. Мальчик повернулся ко мне, до сих пор не понимая, что происходит.

    — Да, — ответил он весёлым голосом. Возможно, он принял всё за игру. Какая-то взрослая интересная игра, правила которой стоило принять и будет весело.

    — Иди сюда. Оставь мячик. Иди… не оборачивайся. Хорошо? На меня смотри. Просто иди. — Заговорил я уверенно, махая ему рукой, подзывая к себе.

    — Иду, — он действительно положил мячик и пошёл прямо ко мне.

    Светящееся Нечто над головой стало по форме как шар. Теперь это действительно напоминало шаровую молнию. И сердце чуть не остановилось, когда оно направилось вслед за парнем. Оно преследовало его!

    Народ невольно принялся расступаться. Я остался, прекрасно понимая, что вместе с парнем ко мне летит нечто смертельно опасное.

    — Хороший мальчик. Вот так… не спеши, — продолжал бормотать рот. Ноги застыли на месте, я просто не позволил им отступить чётким волевым посылом. Ведь прекрасно понимал, что если начну отступать — ребёнок испугается. А стоит ему поднять голову вверх и… произойдёт что-то ужасное. Я почему-то прекрасно понимаю, что ему нельзя смотреть вверх. Просто нельзя. НЕЛЬЗЯ! Испугается и всё — конец.

    Андрюша подошёл ко мне. Я опустился на колени, протянул руки и обнял его. Перестал смотреть искоса вверх, но прекрасно понимал, что ЭТО весит теперь над нами обоими. Стоит мне приподняться, и я коснусь головой.

    — Андрей, ничего не бойся, — обнимая, пробормотал ему на ухо.

    У самого волосы дыбом, сердце рвётся из груди.

    — А я и не боюсь, — ответил он. — Только мурашки по коже почему-то.

    — У меня то…

    Не договорил. В тот момент ощутил, что ЭТО опустилось на голову, коснувшись одной макушки. В глазах полыхнуло. И в голове послышались отчётливо слышимые слова:

    Небесная синь мглою затянется,Упадёт с облаков серый пепел.Красное солнце чёрным станется,Пропадет вольный ветер.Белая гладь лазурного неба,Навсегда пропадёт в преисподней.Там, где цвело — ничего не останется,Пропадёт всё в безликой бездне.День после краха ночью останется:Апокалипсис, Рагнарок, Конец Света.Детям Земли ничего не останется,Лишь пески и холодный ветер.Было всё зря — красота не спасла,Всё идёт с облаков серый пепел.Люди Земли полюбить не смогли —Даже время вам не ответитКто за это в ответе.

    Я открыл глаза. Андрейка мелко дрожал, прижимаясь всем телом. Я сколько ни пытался, не мог разжать руки. Подбежал народ, принялся помогать разжать сцепленные намертво пальцы. Да так ретиво, что едва не переломали.

    — Ну, ты даёшь, Батя… в поэты пошёл? — Обронил Алфёров, наконец, расцепив пальцы и освободив пацана из моих цепких объятий.

    Андрей отошёл на два шага, но вновь вернулся, уже сам обнимая меня за плечи. Пацан неслабо перепугался.

    — Что… что произошло? — Я услышал свой голос, но он был таким незнакомым.

    — Как что, Василь Саныч? Ты прочитал что-то зловещее, а потом этот летающий шар кинулся на рельсы и две наши новёхонькие рельсы как корова языком слезала. Исчезло всё. — Объяснил Салават.

    — Похоже, мы поняли, кто тырит наши рельсы, — заключил Алфёров. — Но с этим мы вряд ли что-то сделаем. Разве что Макар сачок какой изобретет особый.

    Макар покачал головой, открещиваясь от подобных изобретений.

    Я ощутил, как в тело вернулись силы. Вновь обнял Андрейку, приподнялся. Ноги дрожали, но идти вроде можно было. Сказал лишь то, что сейчас устраивало всех больше всего:

    — Ребят, идёмте обедать, а?

    Возражений не оказалось. Пережитое у всех порядком разыграло аппетит.

    * * *

    Зверь бежал по насыпи. По ней бежать проще, чем по болотистым лесам. Эти двуногие существа построили удобную поверхность для бега. Только когти впивались в неприятно жёсткую поверхность ровных досок.

    Чёткий запах вёл строго на север. Ветру его не сбить. Да и эта странная поверхность словно сама выведет к огромной дурно пахнущей штуке с глупыми двуногими существами. Тогда он вновь нажрётся сладкого мяса от пуза. Вкус совсем не тот, чем у чёрных и белых существ. Их горькое мясо он ел лишь, когда терзался жутким голодом. В иное время просто убивал, предпочитая забирать их «скот». Рабы горьких тварей были лучше на вкус, пусть их кровь временами и кислила, совсем не как у двуногих из крепости на колёсах.

    Двуногий скот существ безразлично отдавал жизни, не вызывая никакого желания отдаваться охоте, сломленные люди были скучными, совсем не те, что жили у резерваций, в анклавах. Те бились насмерть, отстреливаясь, убегая. Что-то больно било по шкуре и в случае, если людей была группа, Зверь даже отступал. Но одиночки всегда были обречены. Как те, кого он порой встречал в лесу. По одному, а то и по двое-трое, становились прекрасной добычей для его зубов и когтей.

    Зверь спешил по рельсам, проголодавшись. Он вновь хотел ощутить привкус чистой крови. Чёрные существа вдоль дороги вели себя странно. Если раньше они отдавали ему свой скот без боя, то теперь убивали людей прежде, чем он приходил за ними. У их поселений лежали лишь окровавленные тела.

    Зверь задумывался, но надолго не останавливался. Инстинкты упрямо гнали прирождённого охотника вперёд.

    * * *

    Наша проблема, прозванная за глаза «большой дырой» забрала без малого три дня, уничтожив весь тактический запас рельс, шпал и всё вплоть до последнего железнодорожного гвоздя. Всё прочее снимали с порядком отдалившейся в обоих направлениях встречки. Гнилые, просевшие шпалы, ржавые гвозди, рельсы. Хорошего в этой рухляди было мало. Извозились, как черти без возможности помыться.

    Лишь на четвёртый день поезд вновь мог тронуться. Пока состав привычно не закачало на рельсах дальше по трассе, бравый разведчик Артём доложил о поселении неподалёку от состава. Какая-то безымянная деревушка.

    В судьбоносный момент, решающий идти до селения или не идти, нас в купе было шестеро: я, Ленка, Богдан, Артём, Макар и Брусов. После этого жуткого инцидента с аналогом молнии народ косился на Андрейку и меня, как на уродов. Мы мало чего понимали. Пусть больше ничего подобного после той ситуации и не было, чувствовали себя великолепно, но доктор крутился возле нас двоих, как пчела у нектара. Когда же и Макар начал доставать с просьбой провести какие-то тесты, опыты, что-то высоконаучное, во благо науки, я собрал всех в своём купе, чтобы расставить точки над i и перенаправить всё внимание в какое-то другое русло.


    Так наша мини-правящая верхушка собрались вместе, чтобы обсудить дальнейшую линию поведения. Вроде как должны были присутствовать ещё Алфёров и Салават, но они держались своих рабочих-технарей, вели себя обособленно, так что судьбы экспедиции решались без них. Никакого намёка на демократию. Власть — лучшим. Не хочешь думать головой наравне со всеми — иди лесом. Отсидеться за чужими мнениями и делами не получится.

    Андрейка носился по пустым освободившимся вагонам. Парню привалило столько свободного места для игры с мячом. Время было после завтрака, дежурства распределены на много дней вперёд, так что нам никто не собирался мешать. Накопился широкий круг вопросов, которые следовало разобрать здесь и сейчас.

    — Ну что, вагонные аристократы, — начал я, обведя всех пристальным взором. — Начнём собрание? Кто готов выступить первым?

    — Начну я, так как по-прежнему считаю, что тебе нужно провести хотя бы энцефалограмму головного мозга, так как шаровая молния не могла пройти бесследно, — начал Брусов, почесав облезлый нос. — И твоя ода на рельсах этому первое подтверждение.

    Энцефалограмма? Пачку активированного угля найти — уже большая удача. Откуда высокоточным приборам то взяться? Разве что по больницам остались. Но больницы разграбили ещё в первые месяцы после Начала. Приборы можно найти только в крупных больницах, а те в больших городах. Они либо стёрты с лица земли, либо ощутили на себе волну мародёрства, а в мелких деревнях и посёлках не стоит и начинать. Как правило, один фельдшер на несколько деревень. Чёртово наследие прошлого мира.

    — Во-первых, если бы это было просто молния, то на кой хрен ей жрать рельсы? — напомнил я. — Или что она с ней сделала? Расплавила? Не похоже — ни капли металла не осталось. Должно было остаться хоть что-то.

    — Возможно, переместила в другой мир, — снова ударился в фантастику Брусов. — Но тогда это точно не молния.

    — Металл всегда притягивал электричество, — вставил слово Макар. — Это я к тому, зачем ей «жрать рельсы».

    — Тогда почему не шарахнуло по всему составу? — хмыкнул Артём, ёрзая плечами. — Он что не из металла? Или заземление настолько хорошее, что Варягу ничего не угрожало? Да чего смеяться? Я не удивлюсь, если заземлить забыли вообще. У технарей анклава и так работы по уши было.

    — Какое к чёрту заземление? Какие молнии? Эта штука чуть не убила Андрейку! — Вспыхнула Ленка. — А он что металлом был обвешан? У него вообще нет ничего металлического на одежде или по карманам! Я стирала его одежду и прекрасно знаю, во что он одет и что носит по карманам. Там только камушки и верёвочка.

    — Во-вторых, Ленка права. — Продолжил я. — Эта штука заинтересовалась пацаном, и мной, а лишь потом рельсами. Так что это была не молния. Или неправильная молния, так что давайте остановимся на первом варианте.

    — Это и не было молнией как таковой. — Напомнил Макар. — Это было скорее шаровой молнией, а они настолько мало изучены, что я даже не знаю что сказать. Порой в подобных шаровых разрядах напряжение больше, чем в самых жутких грозовых облаках при столкновении разрядов. А она летит себе хоть сквозь предметы, хоть сквозь людей. В одно время может уничтожить всю электронику в округе, а в другое не обратить внимания и работающий вблизи электроприбор. Так что не стоит отметать вариант с шаровой молнией. На человека она тоже могла обратить внимание неспроста — мы те ещё ходячие электростанции.

    — То есть эта какая-то особая шаровая молния, которая порастащила все рельсы у станции, а на прочее железо ей чихать? На состав наш, на оружие… — припомнил Богдан.

    — Батя, а может у тебя пуля в голове? — Хохотнул Артём. — Вот и притянул молнию ненароком. Не со зла, конечно. Со зла ты не можешь, а так, по дурости.

    Ленка отвесила завхозу подзатыльник, буркнув:

    — Умник, да? Говоришь много слишком. Что же ты, герой, спасать батю не бросился «шарику» наперерез? Языком трепать мастак! Помолчал бы уже.

    Артём втянул голову в плечи, притихнув. «Мамка» ругается — лучше помолчать.

    — В-третьих, ЭТО самопроизвольно меняло размеры и интенсивность свечения. — Припомнил я, продолжая анализ полученной информации. За таскание рельс как-то не до размышлений было, а сейчас, в кругу друзей при коллективном разуме всё прояснялось более-менее чётко.

    — Это не отменяет того, что это могла быть шаровая молния, — стоял на своём учёный.

    — Да какая тебе разница, что это было? — Вспылил Брусов. — Ты лучше мне скажи, как доктору, как эта молния могла повлиять на человека изнутри? Наш предводитель может ни с того ни сего кони кинуть или на экспедицию ещё хватит?

    Я поперхнулся.

    — Да, за эти дни «молния» больше не появлялась, но нам ещё обратно ехать и мне стоит изучить вопрос, если есть возможность разобраться в ситуации. — Ответил со всей серьёзностью Макар. Этому умнику не хватало нотки сарказма, дольку юмора. Слишком серьёзен, чтобы жить в мире постьядера.

    — Вот ты проще разговаривать можешь? — Насупился Богдан. — Вас что так специально учат, чтобы никто ничего не понимал?

    — Если нам каждый раз придётся восстанавливать похищенные рейсы, то может встать вопрос о перенесении трассы на вне зоны доступа этого объекта, — продолжил, не обращая внимания, Макар. — Я об этом.

    Я вздохнул и откинулся назад. Бесполезно перебирать варианты, если не знаешь даже на что опереться. Получаются одни диспуты. Один древний мудрец сказал, что в споре рождается истина, но он просто не сидел в темном купе плечо к плечу друг с другом, где спорящий оппонент мог легко дотянуться до тебя и заехать по уху. Условия спора тоже играют роль. До оружия рукой подать.

    Артём ненадолго вышел, подустав от наших рассуждений, вернулся с гитарой. Спирта нет, так хоть поорать под струны. Ага, так я и позволил!

    — Дай сюда, — я перехватил гитару, прервав барда ещё в самом начале. Вроде как хочешь победить в драке — избеги её.

    — Батя, ну что ещё делать? Они слишком умные слова говорят. Я не понимаю, — воспротивился запоздало завхоз.

    — Цыц!

    Я взял гитару, собираясь положить её на верхнюю полку до окончания заседания совета, как ноги резко подкосились, рухнул обратно на место вместе с гитарой. Мир перед глазами заволокло сплошным светом. Походило на обморок, если бы не ощущал своего присутствия всё в том же купе, всё в той же компании. Лишь иное ощущение времени. Оно как будто замедлилось, потянулось резиной. Я в какой-то момент ощутил, что что-то говорю. Попытался прислушаться к себе, и неожиданно расслышал:

    Хроника крови течёт сквозь столетья.Пороха запах и свист тысяч стрел.За медный грош гибли и дети,За ложный слог — миллионы людей.Смотрят владыки с ветхих страниц:Лики небесные все в строй стоят.Они заслужили памяти лет,Они так удобны потомкам в завет.Факты прозрачны, всё — времени шаль.Поверх всех событий лежит тьмы вуаль.Уйдут, в назиданье, оставив живымПроблемы, страданья и дым, сизый дым.Смотри же, как хочешь на реку времён.Ей всё — между прочим, нам — свитки покойных.И вновь те же грабли, хоть тысячи раз.Ошибки людские для нас и для вас.Зарытое в землю земля сбережёт,Наследие предков, наказ и почёт.Мы всё доломаем, построим и вновьСвоё толкованье до вас донесём.Ведь факты прозрачны, всё — времени шаль.Поверх тех событий лежит тьмы вуаль.Уйдём в назиданье, оставив живымПроблемы, страданья и дым, только дым.

    — Батя, энцефалограмма! Я ж говорил! Ты токо дыши, дыши, дыши! — первым затараторил Брусов, тряся за плечи и пытаясь заглянуть в расширенные зрачки, пощупать пульс и вообще создать видимость работы. Он в этот момент был готов, наверное, и на искусственное дыхание.

    — Да погоди ты, медик, — отпихнул его Богдан и сам принялся махать перед лицом ладонью. — Батя, ты тут? Очнись, а то ударю. Не доводи до греха.

    — Я тебе ударю! — Подвинула его Ленка, и я ощутил прикосновение её ладоней к лицу. Как-то даже полегчало. Я вновь понял, что всё внутри вернулось в норму и ЭТО ушло из меня, я вновь полностью себя контролировал.

    — Да в порядке я, в порядке, — пробормотал я, — давайте не будем больше о молниях. Брусов, спирт.

    — Так ведь нету… — начал было Брусов.

    — Это не вопрос, это приказ! — Поддержал завхоз, выпихивая доктора из купе к запасникам медблока.

    На то оно и заседание. Сейчас все вопросы как-то быстрей решаться. Ставлю на кон свой дар пророка. А что, поэтом после молнии стал, может, и в пророки подамся? Раз уж приходы начались, то стоит это как-то отметить.

    * * *

    — Всем собраться в полной боевой готовности.

    Через пять минут, нацепив бронник и каску, прихватив счётчик Гейгера, автомат и рюкзак, я первым появился в розовом вагоне, чтобы открыть заднюю дверь.

    Посреди вагона стоял Андрейка, как-то странно смотря в одну точку под потолок.

    Я проследил за взглядом парня и… по коже прошли мурашки. Под потолком у крюков и потолочного окна в свете пыли висел мячик. Висел в воздухе, ничем не поддерживаемый. На него словно действовала некая незримая сила или гравитация для отдельно взятого предмета перестала действовать.

    Что это? По пол стакана же всего выпили.

    — Андрей, — обронил я.

    Парень резко повернулся. Мячик тут же упал на пол.

    Я не успел обсудить произошедшее с пацаном, как в вагон ввалился Богдан, прихрамывая, за ним Артём и Макар. Все навеселе.

    — Макар, так я так ничего и не понял, что показывают приборы? Мы в аномальной зоне или всё-таки нет? — Обернулся я к учёному.

    — Я бы не сказал. Стрёлки мёртвые лежат, — заплетающимся языком ответил учёный. — И радиации уровень низкий-низкий. Так почти не бывает.

    Мячик, Андрейка, молния, стихи.

    Если на мячик не действовала аномальная зона, то на него подействовал… парень? В конце концов, не одного же меня коснулась «молния».

    Вот же не было печали. Подцепил рацию с кармана, вызвал Смирнову.

    — Ленка, присмотри за пацаном. Дело серьёзное.

    — Я на турели. А что случилось?

    — Позже поговорим. Кто ещё дежурит?

    — Технарь Евгения.

    — Глядите за округой в оба. Парня отправляю к тебе.

    — Ладно… всё нормально?

    — Пока да, — ответил я и отключил рацию. Подозвав Андрейку, сказал ему идти к Ленке. Пусть будет при ней, так будет надёжнее, пока не разберёмся.

    Я отворил заднюю дверь, махнул рукой:

    — Отряд, за мной! Идём к местным.

    Богдан с Тёмой по-боевому взвыли и кинулись следом. Прочий народ шустро последовал за нами.

    Солнце прикрыли тучи. Не низкие серые, а высокие, на границе неба, но тоже плотные. Погрузили мир в царство блёклых теней. Но день по-прежнему светел, время ближе к обеду, ветер поднялся будь здоров.

    Настроение всё же приподнятое. Сказался спирт. И нам больше не угрожали вообще никакие аномалии, радиация. Море по колено.

    Перрон станции в принципе был неправдоподобно цел. Более того, это станция казалась самой целой из всех виденных по пути. Одно это должно было насторожить, но настроение слишком хорошее.

    Мы растянулись по перрону, перебрасываясь шутками и подколами.

    — Батя, там человек у дома! — крикнула с турели Ленка, рассматривая округу в прицел снайперской винтовки.

    Человек? Человек — это хорошо. Если есть люди, то может, будет, чем поменяться? Угля нам надо. Да и навешать люлей за стыренные рельсы не мешало бы, а то так хочется всё повесить на шаровую молнию.

    — Вооружён?

    — Не вижу оружия.

    Народ как-то сразу стал серьёзным, собрался. Оружия смотрели в сторону ближайшей улицы. Все настороже.

    — Так, четверо со мной, остальные тут ждите, — буркнул я.

    Артём, Алфёров, Салават и Брусов, вооружённые и бронированные больше всех прочих, пошли со мной вглубь улицы.

    Да, точно. Человек. Мужчина средних лет. Застыл и ждёт нас в конце улицы. Хоть бы навстречу пошёл. Боится? Да, в этом мире есть чего бояться. Страх — твой лучший защитник. Его много не бывает.

    Идём быстрым шагом, бодрые, весёлые. Странные силы переполняют тело. Я сам как будто выпил три чашки кофе, да и ребята как будто под действием энергетиков или наркотиков типа экстази. Неясное возбуждение.

    Мы все резко замерли — мужик исчез. Это шок, когда объект, к которому ты движешься по прямой, вдруг исчезает. Мозг сразу теряется, начинает паниковать. Какие ещё миражи в умеренном поясе? Не могло же нам за пять минут голову напечь. Массовый солнечный удар?

    — Это ещё что за дела? — В сердцах сплюнул Алфёров, опуская винтовку дулом к земле. — Куда он делся? Я что-то пропустил?

    — Ребят, вы тоже её больше не видите? — обратился Салават.

    — Её? Ты чего городишь? Там был дед. — Заспорил Артём.

    — Какой дед, когда мужик? — Негодовал Алфёров.

    — Мужик? Я видел ребёнка, — недоумевающее обронил Брусов, ладонью потирая переносицу. — Твою ж мать, снова глюки. Ребят, не делайте ничего резко. Обо всём увиденном говорите вслух. Только если мы все будем видеть одно и то же — это будет походить на правду. И что очень важно — сейчас лучше не стрелять, чем стрелять. И давайте друг друга держаться хотя бы локтями. Все понятно?

    — Так, медицина прав, развернулись и обратно быстрым ходом чешем, — резюмировал я. — Сначала молния, теперь эта херня снова. Надо было дать ходу ещё с утра.

    — Батя, а кто спорит? Мне думаешь по этому льду идти приятно? — огорошил меня завхоз, первым развернувшись в обратном направлении.

    — Какой лёд на песке? Ты о чём? — не понял Салават.

    — Не несите бред, мы в деревне. Шли по дороге. Какой лёд поздней весной? А песком бы кто дороги посыпал? — Разложил я всё по полочкам.

    Похоже, глюки не действовали только на меня. Ну, хотя бы в меньше степени. Мужика я тоже перестал видеть? Конечно, если там был мужик.

    — Ребят, станция была целая?

    — Батя, ты чего? Перепил что ли? — Обронил Алфёров. — Какая станция?

    — Так, не спешите. Кто что последним помнит? — Попытался вразумить всех доктор. — Батя дал команду на вылазку. Да?

    — Да, — поочерёдно подтвердили Артём, Салават и Алфёров.

    — Несмотря на то, что Макар уговаривал его не лезть в аномалию.

    — Я не помню, чтобы меня кто-то уговаривал, — добавил я.

    — Так, ладно, потом мы вышли на этой разрушенной станции.

    — Разрушенной? Да она целее всех! — Заспорил я.

    — Нет, там развалины. — Продолжил Брусов. — Затем снайперша закричала, что дом горит, и мы пошли в рейд.

    — Дом? Там мужик был, — снова заспорил я, — мы пошли про бартер узнать. Вдруг у них уголь есть.

    — Какой мужик, какой дом? — Распсиховался Артём. — Там ребёнок плакал.

    — Про ребёнка Брусов говорил, — напомнил Салават, — ты утверждал про деда.

    — Я про деда? Ты с ума сошёл?

    И началось…

    Мы остановились и заспорили, приходя к постепенному выводу, что каждое наше слово противоречит предыдущему. Я сделал главный вывод — глючило теперь и меня. И ни в чём нельзя было быть уверенным наверняка. Если даже не помню, что говорил учёный в вагоне, то вообще всё прочее может оказаться бредом.

    Стало страшно. Вдруг ощутил, что мир вокруг настолько зыбкий и непрочный, что все, АБСОЛЮТНО все ориентиры могут оказаться неверными. Меня подводило зрение, обоняние, слух, осязание, все органы чувств. Чувство времени и пространства. На мозг, словно что-то действовало, заставляя получать и перерабатывать неверную информацию. И в какой-то момент казалось, что в руках вовсе не оружие, а рядом не друзья, а сам я неизвестно где и что сейчас со мной — интересный вопрос.

    Наверное, мы все ощущали подобное. Так за что же нам зацепиться? Где поставить якорь, чтобы не уплыть в этом мир бреда, мир без ориентиров и самоиндификации… стоп, самоиндификация.

    Я помню себя. Я осознаю себя. Я — Василий Громов, адмирал, начальник экспедиции, мне где-то под пятьдесят, у меня начинают расти седые волосы. У меня есть дочка Ленка и паренёк, который, наверное, когда-нибудь назовёт меня тоже батей. Это… истина? Или мне это тоже казалось?

    Так у меня есть обязательства. Я должен вывести своих людей из этой ловушки. Какие-то то две сотни метров по улице. Триста шагов до состава. Сесть на поезд и тронуться в путь, впредь прислушиваясь к полезным советам союзников.

    Я перевесил автомат через плечо, взял Артёма и Салавата под локти.

    — Взяли Алфёрова и Брусова под руки!

    — Какого Брусова? Батя, доктор остался в составе, — тут же заспорил Артём.

    — Заткнись, придурок, — обронил Брусов. — Я тут.

    — Так, замолчите. Закройте все глаза. Я поведу всех обратно к составу. Если что-то услышите, хоть что-то отменяющее приказ — это бред. Ясно? Все сейчас вокруг — бред.

    — Василий Александрович, я не хочу стрелять в Богдана, — тут же сказал почему-то Алфёров.

    Осознав, что объяснения бессмысленны, я молча потянул всех к обратной дороге. Как маленький мул, тянущий огромную тележку, потащил за собой четверых упирающихся мужиков. Они периодически менялись ролями. Противился то один, то другой, пытались спорить и доказывать, что идём мы не туда, а совсем в обратном направлении. И я мог им верить, а мог и не верить. В любом случае, если даже я ошибался, то передоверить возвращение кому-то другому я не мог. Это как борьба с самим собой, с собственными комплексами и недостатками. Можно указывать на другого, подмечать все его слабости, но сам ты от этого сильнее не становишься. Потому приходиться работать лишь над собой. Больше нет никого!

    Сотня метров, другая. От состава послышались выстрелы. Видимо, наши люди принялись стрелять по нам. Я не хотел открывать глаза, чтобы не потерять внутренний ориентир. Мы же повернулись ровно на сто восемьдесят градусов, а значит идём ровно обратно. И это, пожалуй, единственная истина из оставшихся. Открой я глаза и может оказаться, что иду в совсем другом направлении. Мозг собьётся и примется мне доказывать, что я не прав, отбирая последний внутренний ориентир.

    — Не стрелять!!! — закричал я в надежде, что мой голос услышат и поймут хотя бы треть стрелков.

    — А чего ты кричишь? Представь, что сейчас могут видеть они? — обронил Брусов. — Ты веди нас, веди. Я анализирую картину мира и прихожу к выводу, что вижу и слышу совсем не то, что остальные. Но я не могу доказывать, не будучи уверенным в своей правоте… Он заговорил без остановки, фактически подтверждая мне мои же выводы. Показалось, что это не Брусов говорит, а очередной бред воспроизводит мне мои же мысли.

    — Мать вашу, вы совсем охренели?! В БАТЮ, СТРЕЛЯТЬ?! — закричал я народу туда, откуда слышались выстрелы.

    Пули свистели над головой. Упасть бы и ползти, крича вновь и вновь, но, кажется, что это тоже бред… они могут и не стрелять. Вероятность примерно пятьдесят на пятьдесят.

    Рискуя получить огнестрельное, мы продолжали идти на свой страх и риск.

    Думаю, ребята простят мне те шишки, которые мы заработали, когда все впятером врезались лбами в розовый вагон.

    * * *

    В эту ночь не спалось. Стресс, полученный всеми нами в результате рейда происходящего, давал о себе знать. По-прежнему казалось, что всё вокруг не по-настоящему. И я полдня, начиная с обеда, периодически выстраивал весь состав в свободных вагонах и каждого заставлял отчитываться о том, что он видит и слышит.

    Мир без ориентиров это страшно. Это полшага до психиатрической лечебницы, которых больше нет. Потому остаёшься один на один со всеми своими страхами и глюками. А ведь больше всего человек страшиться именно одиночества.

    Я стал по-другому смотреть на Андрейку. Что-то с этим пацаном явно было не так.

    Оказалось, я действительно не слышал Макара. Сорок человек подтвердили мне, что учёный категорически запрещал мне идти к местным. И в рейд со мной отважились идти лишь четверо. И все, в том числе дежурящие на турелях Смирнова и технарь Евгения, как впрочем, и Кузьмич, в один голос утверждали, что станция разрушена. Да я и сам прекрасно помню, что Лучегорск в руинах. Никакой целой постройки там не наблюдалось. За углём же ходили, бродили по округе. Почему это понимается только сейчас?

    Дальше показания рейдеров и причастных разнились: каждый городил чёрте что, путаясь даже в собственных показаниях. Собрав воедино все рассказы, выяснилось, что Ленка действительно увидела какого-то человека, и мы попёрлись к нему. Человек для всех оказался разным, а когда приблизились к нему — растаял в воздухе. Если на дорогу до него ушло минут пять, то обратно мы ползли черепашьими шагами два часа. Триста метров за два часа в постоянной борьбе с собой. Что самое удивительно, люди, оставшиеся внутри состава, галлюцинаций не наблюдали. Похоже, металл каким-то образом экранировал, защищал от воздействий. Но тогда оставалось неясным, почему воздействие повлияло на мой мозг, когда я ещё находился в вагоне: случай с Андрейкой, спор с учёным, сбор несуществующих людей.

    Так и не уснув, пролежав на нижней полке в тщетной попытке закемарить до самого утра, прислушиваясь к дыханию Ленки и Андрейки, выскочил коридор. Надо было что-то делать, хотелось действия. Странным образом не было никакой усталости. Только ощущение лёгкости, эйфории, как будто и впрямь накачали наркотиками, пусть и не знаю, как они действуют. Хотя нет, знаю — через некоторое время приходит расплата — отходняк.


    Каково было моё удивление, когда о схожих симптомах в один голос заявили ребята, которые ходили со мной. Они так же уже вовсю махали конечностями в пустых вагонах в конце состава. Как оказалось и не ложились. Так радведгруппа было укомплектована сама собой.

    — Но что делать, если снова глюки пойдут? — Все же высказал вслух Брусов общую мысль.

    — Не пойдут, — с какой-то непонятной уверенностью ответил я, и взаправду ощущая, что такого же, как вчера не повториться. Кто-то словно влил в меня эти знания.

    Через некоторое время, предупредив своих, мы отправились к общине, о которой говорил Артём.

    Счётчик Гейгера похрустывал, взять с собой противогазы казалось не лишним. Да и бронники с касками. Мало ли что за настроения в общине: пристрелят, а потом спросят, зачем приходили.

    Домишко железнодорожной станции оказался скорее цел, чем разрушен. Стены с крышей стояли исправные, только не было двери, и окна с рамами как специально вытащили. Видимо в первое время побили, потом сами сгнили. Деревянные, не пластиковые.

    Заглянув мельком в здание и не найдя ничего ценного — признак близкой цивилизации, как-никак — мы двинулись вглубь деревни.

    Разбитая дорога была широкой. Лужи и грязь шли в комплекте. Хорошо, что нацепили вместо ботинок резиновые сапоги. Пусть с размерами не всегда гладко — то жмут, то большие, хлябают, но ноги останутся сухими. Чихать ни на кого не придётся.

    — Чего-то тихо как-то, — первым нарушил молчание Алфёров, оглядываясь на покосившиеся деревянные домишки. Заборы видимо давно растащили на дрова. Долгими зимами надо чем-то греться. Хоть это говорит за то, что здесь теплиться жизнь.

    — Тихо — не то слово. Мрачно, — добавил Артём и без предупреждения заорал на всю округу. — ЛЮДИ!!!

    Все вздрогнули. Дать ему прикладом по затылку — меньшее, что захотелось сделать.

    — Заткнись, завхоз-психоз!

    — А долго мы красться будем? Может они наблюдают? Не хочу я пулю в шею от какого-нибудь снайпера.

    — Да какие снайперы в деревне? Охотники только если, — добавил Салават.

    — А что охотники уже не снайперы?

    Порой кажется, что идёшь не с умелыми бойцами анклава, а с толпой базарных бабок. Вот нет у них больше времени поговорить и повыяснять отношения. В составе всё больше молчат, а как выбираются наружу — хоть скотчем рты заклеивай.

    Ладно, в чём-то Артём прав. Бредём вооружёнными, цель наша не ясна. Почему бы и не зарядить в зад картечью? Может, мародёры какие. Кто ж на свои земли мародёров пустит, когда самим грабить нечего?

    На пересечении двух улиц мы ускорили шаги, а затем побежали — в поле зрения попало тело. Это был смуглый мужчина лет тридцати. Лежал он в луже с распоротым животом. На лице застыли предсмертные муки. Глаза жертвы были широко раскрыты, и в них словно отпечатался страх, дикий ужас, который он увидел перед смертью.

    Вначале мы приняли его за контейнер личинки, но нет, тело рвали снаружи, заключил Брусов. Тело терзали мощные лапы, на коже остались широкие рваные следы. То ли от когтей, то ли от укусов. Я не особо разбирался, но доктор тут же заключил, что мужика завалил крупный зверь. При слове «Зверь» у нас перед глазами встал наш недавний знакомый, что ходил вокруг состава.

    Присмотревшись к телу, которое словно втоптали в землю, а все внутренности вытащили наружу на раз-два, мы переглянулись и решили — это ОН! Тот тигр, размером с дом. Убил мужика и не притронулся к мясу. Не голоден, просто играется. Убийца. Выказывает инстинкт охотника, давно переступив черту необходимости выживания.

    — Спринтер, мать его. Моргнёшь, и он уже ждёт тебя в Хабаровске. — Пробурчал Брусов, щупая тело. Оно было тёплым. Кровь не текла, но убийство произошло не так давно. Скорее всего, ночью.

    Выходит, он устроил кровавую мясорубку примерно в то время, когда мы спали.

    Дойдя до конца улицы, нашли ещё два тела: две растерзанные женщины преклонных годов. У одной была откушена нога и прокушено горло, второй хищник изодрал всю спину, перекусив позвоночник вместе с рёбрами. Жуткое зрелище даже для видавших смерти бойцов. Салавата едва не вывернуло наизнанку. Побледневший, с трясущимися руками, он всё же сдержался, и мы продолжили рейд по землям общины.

    Следующая улица просто привела нас к феерии кошмара. Тела людей лежали вдоль домов, в палисадниках, на дороге, у порогов домов. Они пытались бежать, закрыться, спрятаться, даже отстреливаться — охотничьи ружья в беспорядке валялись рядом с телами — но усилия их были тщетными. Я представил, как Зверь беснуется, в несколько прыжков настигая то одного человека, то другого. В первую очередь он сносил мощными лапами стрелявших, отстреливающихся, потом настигал убегающих в панике. Тех же, кто пытался прятаться, он ощущал по запаху. Чутьё чётко говорило ему, где сидят выжившие. Мощная лапа пробивала дверь или разбивала окно, хватая очередную жертву. Одну такую девушку, не вовремя выглянувшую из окна, распороло стеклом. Зверь видимо подцепил её когтём и потянул наружу через разбитое стекло, и торчащий осколок вспорол девушку как хирург острым скальпелем.

    Затошнило и меня, когда увидел детские пожёванные головы на пороге одного из домов. Дверь дома как тараном выбило, на пороге с растерзанной грудью с ружьём в руке умер мужик, глава семейства, защищая родных. Рядом с ним приняла смерть женщина, от мощного удара ударившись головой об косяк. Дети же были где-то рядом, раз выбежали на крики родителей. Те не успели закрыть их в подполе.

    Подполы. Надо проверить все. Может, найдём кого живыми. Хоть кому-то должно было хватить ума спрятаться от Зверя там, где он не мог достать чисто физически.

    Я вышел из дома, когда Салават блевал на дороге. Всё-таки не сдержался. Выдержки хватило ненадолго. Это ещё пахнуть не начало. Вот припечёт солнце к полудню, начнётся процесс разложения, тогда да — лучше не подходить вовсе.

    — Царство смерти, — в сердцах обронил Алфёров, пиная попавшуюся под ногу дощечку.

    — Эта сука ещё где-то здесь. Я уверен. — Добавил Артём, беспрерывно оглядываясь. — Зачем ему уходить от такого количества мяса?

    — Он не за мясом приходил. Он приходил убивать. Он озлоблен на людей, — ответил я. — Так что не расслабляться. Гранаты держать под рукой.

    — Батя, мы должны отомстить за них. Эта сволочь нас так просто не оставит. Чего же мы сделали ему такого? — Сказал Артём и посмотрел прямо в глаза. Они горели жаждой мести.

    Я поднял ружьё с дороги. Двустволка. Целое. Заряжено.

    — Похоже, что ружья его не берут. Автоматы… не знаю, так что лучше держать под рукой что-нибудь посерьёзнее.

    Брусов подошёл. Глаза холодные, но руки дрожат. На нервах. У меня и у самого губы дёргаются. Ощущение, что что-то большое и грозное наблюдает за нами из-за каждого дома. Где он притаился? Сидит в засаде? Вырезал же целую общину!

    — Сколько здесь жило людей? — обронил я тихо.

    — Судя по найденным телам — двадцать восемь. Но я не думаю, что мы всех нашли, — ответил Брусов. Он не знал, куда деть руки. И мне казалось, что он до смерти хочет курить.

    — Надо проверить погреба. Там могут быть люди, — напомнил Алфёров. — Или припасы. Но так же надо оставаться на стрёме, иначе сами рядом ляжем. Давайте лучше держаться улицы, открытого пространства и далеко поодиночке не забредать.

    Салавата престало сгибать пополам, он вытер рукавом рот и на трясущихся ногах подошёл к нам.

    — Мы должны похоронить их. Я не позволю им гнить просто так.

    — Мы никому ничего не должны, — напомнил Брусов. — У нас есть чёткая задача, план, которому мы должны придерживаться. Мы и так уже четыре дня простаиваем. Что до мёртвых, то им уже всё равно.

    Салават посмотрел с ненавистью в холодные глаза Брусова.

    — Ты говоришь как доктор или как человек?

    Брусов не ответил, отвернувшись. Я подозвал Тёму с Алфёровым.

    — Так, Артём с Салаватом создают нам тут опорный пункт, собирают ружья и смотрят вокруг в оба глаза, а мы с Брусовым будем таскать тела в один дом. Потом подожжём. Зверю не достанется ничего. Потом пройдёмся по остальным домам, пошарим по закромам. Может быть, найдём спасшихся людей. Потом собираем всё, что найдём в кучку, раскидываем по рюкзакам и шагаем домой. Вопросы есть?


    — Что с дровами? — Обронил Салават. — Если счётчик начал похрустывать, то дальше возможно будет только хуже. Надо запастись дровами сейчас. Вчера не успели.

    — Да какие дрова? Эта кошка где-то в лесу, рядом, — напомнил Артём.

    — Он прав. Нарубим дров у самого состава.

    — Надеюсь, никому в голову не придётся прогуляться до лесу в наше отсутствие в составе? — Обронил Артём. — Утро, просыпаться начнут.

    Я подхватил рацию. Тишина.

    — Твою мать, рация сдохла. Вернёмся и будем генераторы запускать — всё равно пора аккумуляторы заряжать на внешние фонари и антирадиационную камеру. Завхоз, сколько там у нас бочек с топливом в составе?

    — На пару полных подзарядок хватит. — Уверенно ответил Артём.

    — Хоть что-то радует. А теперь хватит разговоров. Всем задача ясна. За работу!

    Мы с Брусовым отдали автоматы Алфёрову и Салавату и подхватили первое тело. Пусть Зверь видит, что мы его не боимся. Мы не можем больше бояться. То спешное отступление под Уссурийском было моей большой ошибкой. У страха глаза велики. А теперь выкуси, падла! Больше ты не почуешь крови, и твой желудок останется без мяса. Мы уничтожим все твои запасы «продовольствия». А потом и самого тебя.

    Зверь, я объявляю тебе войну!

    Гудок четырнадцатый

    — Запасной Анклав -

    …Жизнь — не те дни, что прошли,

    А те, что запомнились…

    Мы возвращались к составу уже ближе к обеду со стойким чувством выполненного долга. Рюкзаки были полны патронов, хороших ружей, вяленого мяса, соли, банок с жиром, которые заставил взять Брусов в медицинских целях. Община охотников жила охотой и не особо голодала. Как плату за роль могильщиков, мы брали всё, что могли унести.

    Выживших людей не нашли. Видимо каждый держался друг за друга, до последнего пытаясь помочь гибнувшим товарищам и до погребов во время резни никто не добрался.

    Глупо надеяться на удачу, но последнее тело, тело того самого мужчины, которое встретили первым на дороге, мы заминировали. Жалко, что никто не догадался взять мину в рейд, но пару гранат на растяжку нашлось. Это тело с кровью — единственное мясо в округе, которое осталось Зверю. И если он голоден, он подойдёт. Надеюсь, его разорвёт или хотя бы покалечит. Должна же эта тварь быть любопытной и пусть это любопытство лишит его хотя бы глаза!

    Алиса выставила перед нами подогретый пропущенный завтрак, дело близилось уже к обеденной пайке, но мы все отказались от еды. Какой к чёрту аппетит после увиденного? Принимать пишу не потянет ещё до ужина. Даже Брусов согласился лишь на несколько глотков воды. А ведь он доктор, привыкший резать тела.

    Зверь разбудил в нас много новых чувств. Он показал нам истинную, бессмысленную жестокость, привил отвращение к смерти, но в первую очередь он расшевелил чувство мести. Вся осторожность, чувство безопасности, тревоги — всё отступило, пока таскали тела. До боли души захотелось немедленно бросить Зверю вызов, встретиться в чистом поле лицом к лицу. Прострелить эту хитрую тварь лезвием в сердце и увидеть, как он умирает. Смотреть в тухнущие глаза. А затем сделать амулет из его клыком и когтей, а шкуру повесить на Варяга.

    По возвращению мы тут же собрали всех людей и под пристальной охраной в ближайшем лесу в короткие сроки заготовили дрова. На каждого дровосека приходилось по одному автоматчику. Мы готовы были принять бой, до рези в глазах всматриваясь в лес, реагируя на каждый звук, шорох. Решимость к беспощадному бою читалась на лицах.

    Зверь то ли ощущал эту решимость, то ли пресытился убийствами в ночи. Наверное, от нас разило жаждой смерти. Какие-нибудь феромоны, аура, поля намерения.

    Со скрипом зубов пришлось признать, что заготовка дров прошла без сучка, без задоринки. Зверь так и не показался. Но это не давало расслабления. Напротив, когда состав вновь закачался на рельсах и ветер сменился на восточный, мы законсервировали двери, готовясь к удару радиации. Я ощущал, как не выплеснутое чувство мести начинает поедать меня изнутри. Я сам становился зверем, жаждущим крови.

    Восточный ветер ожидаемо повысил радиационный фон. Внешние радиометры перешагнули красные линии сразу после обеда, захрустев так же, как под Уссурийском. Мы все облачились в костюмы химзащиты и готовились одеть противогазы. Пусть заработавшие воздухоотводы фильтруют внешний воздух, но мало ли…

    Самым неудобным костюмом оказался костюм для Андрейки. Он был на много размеров больше роста пацана, и тому пришлось засесть в купе, потому что не то что бегать, но даже ходить в нём пацанёнок не мог. Чтобы ребёнок не сошёл с ума от тоски и не вздумал стянуть защиту, к нему была приставлена повар Грицко. До выхода из радиационной зоны ей всё равно запрещалось готовить. Продукты убрали подальше в ящики.

    Заправленная антирадиационная камера так же была готова к дальнейшему использованию и следующая станция приближалась стремительно. Мы достаточно насобирали даров в предыдущую вылазку, и останавливать состав казалось лишним. Но решение об остановке было принято вне зависимости от меня. Состав резко затормозил, я едва не врезался лбом в дверь у тамбура. Вновь заряженная рация пикнула плохо разборчивый голос машиниста, говорившего через противогаз:

    — Василь Саныч, путь завален мусором. Надо разгребать.

    — Формируем команды, — ответил я…

    Разговор слышали все обладатели раций. Алфёров с Салаватом начнут шевелиться первыми. Я подобрал свой АКМ, сумку, облачился в костюм.


    Что выглядит нелепее? Рабочие с лопатами в костюмах химзащиты или солдаты с бронниками и касками поверх тех же костюмов? Это мы и пытались выяснить, оглядывая большую кучу промёрзшего строительного мусора. Мусором это стало за года, раньше же это было зданием и перроном железнодорожной станции.

    Повылазивший на улицу народ нервничал, все работали быстро, почти не разговаривая. Всем передалось наше суровое настроение с утрешнего рейда. Погода ещё испортилась, что-то с атмосферным давлением. Давит на виски и хочется кофе или коньяку. Но так как Брусов мог предложить только жира, желание приходилось подавлять. А чей это жир можно было только гадать. Скорее всего, медвежий. Но это лишь личные предположения.

    Хлам раскидали довольно быстро. Даже суетящийся Макар с прибором оказался не такой большой помехой. Вроде можно было продолжать путь, но тут выяснилось, что шпалы под рельсами просели, сгнили, да и пару рельс представляли очень жалкое зрелище. На них словно вылили какую-то кислоту, ускоряющую процесс появления ржавчины. Пришлось идти дальше по путям и снимать нормальные рельсы со встречной полосы. А за шпалами отправил вторую группу в лес.

    Учёный застыл передо мной, хмыкнув.

    — Макар, чего интересного нашёл? — прогундосил я в противогаз.

    Он подошёл с каким-то мелким прибором из наследия Азамата, показал ничего не значащие для меня стрелочки.

    — Я не пойму источника радиации. Показатели со всех сторон разные. Даже куча мусора фонит со всех сторон по-разному. Но стоит мне зайти с другой стороны — показатели становятся другими.

    — И что это значит?

    — Что одного источника или нескольких источников нет, радиация меняется, как бы плавая с место на место.

    — Ты сам хоть понимаешь, что городишь? Что значит плавает? Ветер?

    — Я и сам в шоке, Василий Александрович. Но если датчик не сошёл с ума, то выходит, что источник радиации блуждает с места на место.

    В компании с рейдерами он, как и все зовёт меня «батей», но стоит говорить с глазу на глаз, как снова появляется дистанция, вроде как просыпается «научность».

    — Да быть такого не может. Скорее всего, твой датчик поломался.

    — Я тоже так думал, но… — он замолчал, потом перехватив мой взгляд, продолжил, — не нравиться мне это место. Странное оно какое-то.

    А чему я собственно удивляюсь? Постъядерный мир давно сошёл с ума. Нехер было из всего мира Чернобыль с Фукусимой устраивать. У него есть полное право на ответный ход.

    — Макар!

    — Да, Василий Александрович.

    — Продолжай наблюдения. И… делись своими мыслями. Развивай так сказать идеи словесно. Не держи всё в себе. Понял?

    Мне не было видно ничего, кроме глаз под противогазом, но я был уверен, что в тот момент он улыбнулся.

    — Как скажешь… батя.

    Вот это по-нашему. Нормальное межличностное общение. А шаровые молнии, мутанты, Звери и прочие трудности — да сколько угодно. Я готов к новым вызовам. Главное, чтобы внутри команды всё было спокойно, все понимали друг друга. И если нам судьба умереть, то пусть смерти будут хотя бы такие, как в общине, где каждый защищал друг друга, наплевав на собственную возможную смерть.

    Свежевыструганные шпалы легли на пути, на них водрузились приемлемые рельсы. В своих запасниках не осталось ничего.

    Можно было продолжать путь.

    * * *

    Станции мелькали одна за одной, брошенные, мёртвые. Ничего интересного. Нередко проплывали в отдалении селения муравьёв, Кузьмич докладывал о них погодя, стараясь не обращать внимания, если не несли прямой угрозы. Нечего зря пугать народ, если не можем зачищать каждый такой муравейник.

    Мутанты успешно плодились, осваивая поверхность. Нам придётся устраивать глобальные зачистки, когда окрепнем. Иначе о человечестве можно будет забыть.

    Ветер сменился с восточного на северный, радиационный фон пришёл в норму. Вовремя. Запас дров как раз иссяк и таял на глазах редкий уголь. Поезд замедлял ход, пока не остановился совсем.

    Понаблюдав пару минут, как Ленка умывает и расчёсывает Андрейку поутру, я поспешил на улицу. Нам снова стоило набрать дров под завязку, чтобы потом не останавливаться по многу раз.

    Люди разделились на три группы, под руководством Алфёрова, Салавата и Смирновой и направились в лес. Я пошёл со всеми на правах верховного координатора.

    Ленка оставила ребёнка на кухне под присмотром Алисы, где Вика и Брусов остались в помощниках кухарочки. Я знаю, кому первым достанется завтрак. Зуб даю, через недельку Андрюша потеряет всю худощавость.

    Мы уже собирались уходить в лес, вооружившись и прихватив инвентарь, как случилось неслыханное — Кузьмич вышел на перрон. Да ещё и с карабином! По-хозяйски оглядевшись, посмотрев в светлое весеннее небо, он потянулся и обронил:

    — Что-то я засиделся. Как насчёт поохотиться? — И он принялся делать зарядку у всех на глазах.

    Я оставил троих военных для охраны состава. Один стрелок заперся в паровозе с приказом держать переднюю дверь закрытой, пока не вернёмся. Ещё двое остались у розового вагона. Вокруг тишина и покой, ни души, но мы должны страховаться от любых случайностей.

    — Прогуляйся с нами. Нагуляй аппетит для завтрака. Тай вон со Столбовым тоже идут, — посоветовала Кузьмичу Ленка.

    — Прогуляться? Это можно, — усмехнулся в бороду машинист и первым побрёл в направлении леса, перекинув ремень карабина через плечо…

    Мы крались по лесу след в след за машинистом. Он периодически поворачивался и шикал на нас, как на малых детей. Даже я не понимал, кого он собирается увидеть среди голых кустов. Вообще весной нельзя охотиться. Зверь отощавший. Ещё и после многих лет зимы. Раньше то хоть «Красная» книга была, да егерь мог в морду дать, а теперь мы сами на грани исчезновения и если в тайге такие экземпляры, как тот Зверь, то лучше с собой РПГ таскать. А мы даже бронников не взяли — далековато лес, пошли налегке.

    Ходить за машинистом по рыхлому талому снегу удовольствие на любителя. Первыми откололись технари с рабочими, заприметив хорошую лесопильную зону, потом отстала Ленка со стрелками. В итоге через час блужданий с Кузьмичём остался только я, Артём и Богдан. Старлей за последние пару дней оправился от ранения и предпочитал разрабатывать ногу. Ранение было незначительное.

    Едва я хотел сказать, что хватит блуждать, карабин неожиданно выстрелил. Звук оглушил, раздаваясь громким эхом по лесу. Кузьмич довольно оскалился — в «яблочко»!

    Мы все дружно подошли к подстреленному… оленю!

    Прямо в сердце.

    — Это ж сколько мяса, — расцвёл Богдан, по хищнически готовый сожрать часть оленя сырым и прямо здесь. — А это он или она? А то рогов нету.

    — Весна — вот и нету, — первым ответил за всех Артём и с ехидным вздохом добавил. — Пообломали.

    — Тащите этого к тележке, а я ещё пройдусь, — довольно обронил машинист-охотник и, не оглядываясь, пошёл дальше.

    Я за ним. Пусть ребята тащат тушу, а тут воздух свежий, морозец бодрит, жрать правда охота дико, но когда ещё удастся по чистому лесу погулять? Счётчик Гейгера выдаёт неправдоподобно малый уровень радиации. Поглядывая на него, хочется верить, что весь прочий мир такой же чистый и прекрасный.

    Идти вдвоём как-то проще. Слышно не только шаги с хрустом снега, но и звуки леса, которые глушились ворчанием Богдана и шутками Тёмы. Лес шумит, ветки перебирает ветер.

    Я слышу птиц? Точно, птицы. Мало, отдалённо, но всё-таки они есть. Лес не кишит жизнью, как раньше, но что-то периодически слышится. Вот и Кузьмич откопал ветку, полную замёрзших ягод брусники. Как величайшее сокровище я положил ягодку на язык. Хрен с ними с перемёрзшими давно витаминами — вкус! Ощутить натуральный вкус ягоды! Вот только ради этого стоило бродить пол утра с машинистом по лесу по колено в снегу.

    Кислит. Надо Ленке набрать и Андрейке. Бережно собрав грязными, замерзающими пальцами ягоды в карман жилета, понадеялся, что не растают.

    Кузьмич застыл, слушая. Сделает пару шагов и снова слушает. А когда я почти потерял его из виду, снова раздался выстрел карабина. Ноги сами побежали к машинисту. Эта привычка реагировать на выстрелы въелась в меня, как в любого анклавовца.

    — Ты чего? — спрашиваю его я.

    А он так пальцем ткнёт в снег и молит. Подхожу, а там тетерев лежит. Дичь!

    Я уже запихивал тетерева в рюкзак, когда Кузьмич подозвал к себе.

    — Тебе лучше это самому увидеть.

    След на снегу. Как динозавр наступил, только след от лапы. Кошачьи подушечки пальцем размером с кулак каждая. Когти как моя ладонь. Олени, глухари — отлично, но почему так вымахали хищники? По логике вещей должны были вырасти те и другие. Для баланса. Разве что если хищники не перешли на питание чем-то другим: людьми? Мутантами?

    Это определённо был след того Зверя. Эта пятнистая убийца бродила где-то рядом.

    Поджилки как-то нехорошо затряслись, да и в желудке что-то забулькало. Только уже не от голода.

    — Кузьмич, пойдём-ка лучше к лесопилке.

    — Идём, — тихо согласился машинист, — только смотри на деревья. Это может быть и рысь. Те любят прыгать на жертву с веток.

    — Ага, смотрю. Только это не Рысь. Это наш любимый Зверь, чёрт бы его побрал.

    Скорость ходьбы замедлилась. Вроде бежать надо, понимаешь же разумом, что рюкзак пропитывается кровью дичи, а запах разноситься по лесу. А у этих хищников чутьё ну зависть нам… людям.

    Мы слабые двуногие существа с трясущимися руками с автоматом и бегающим взглядом. Как жалобно бьётся сердце в груди! Мозг почему-то решил, что он не хочет умирать.

    — Кузьмич, пошли быстрей!

    — Поддерживаю, — добавил машинист и ускорил ход.

    На лесопилке Богдан с Тёмой уже хвастливо показывали всем подстреленного оленя. Тёма вроде как загнал его на Богдана, а тот оглушил его по голове палкой. А не по спортивному подстрелили уже когда тот снова вздумал бежать, пока искали чем бы связать и принести к составу живым. Ценители баек слушали с раскрытыми ртами, прочие поопытней посмеивались — завхоз тот ещё балабол, если дело не касается работы. Там ему за любой гвоздь отчитайся.

    — Так, оленя на тележку, — с ходу обронил я. — Берёте столько, сколько можете унести за один заход и отходим к составу.

    Народ непонимающе притих. Резкий перепад настроений.

    — Чего не понятно? — Поддержала капитанша, увидев моё серьёзное лицо и с ходу поняв, что я не шучу. — Ноги в руки и уходим! Приказы начальства не обсуждаются. Стрелкам быть наготове.

    Как же лес далеко. Идём большой группой, взяв охраной рабочих кольцом по периметру. Эх, и далеко ушли. Каждые сто метров кажутся километром.

    Ну, где ты, Зверь? Здесь ещё? След совсем свежий. Я бы даже сказал — утрешний. Покажись! Не создавай напряжения.

    Народ затих. Все брели молча, несли дрова, толкали тачанки, тележки. Только мы с Кузьмичём в курсе, что происходит.

    Напряжение росло. Показался состав.

    — У кого рация?

    Ленка протянула.

    — Состав, приём, — тут же вызвал я.

    — «Голова» состава слушает. Всё спокойно, — отчитался стрелок на паровозе.

    — Кухня слушает. Давайте шустрее. Мы ж слюной захлебнёмся, — подхватила рацию Алиса. — Андрейка вон уже рубает за обе щеки.

    «Хвост» состава, однако, не отвечал.

    — Стрелки, за мной! Анка, доводи людей. — Я побежал первым.

    Богдан, Тёма, Алфёров и Салават побежали следом.

    Розовый вагон приближался, дежурных на железнодорожных путях не наблюдалось. Мы прибавили скорости и едва перескочили рельсы, как застыли на месте: тело рядового стрелка Александра Евтушенко лежало отдельно, голова валялась в нескольких метрах от него рядом с автоматом. Ещё одна кровавая дорожка тянулась в лес — ни человека, ни оружия. Автомат через плечо висел?

    — СУКА!!! — Закричал я, бросаясь в лес.

    Богдан прыгнул на плечи, повалив на рельсы.

    — Стой, командир! Нельзя туда! Мы не знаем сколько их! Всех завалят!

    Перехитрил же, Зверь. Всех перехитрил. На группу не напал, на охотников не напал, а вот на дежурящих напал. Подкрался и одному голову откусил, второго задрал и жрать в лес утащил.

    — Саша! Саша!!! — раздалось где-то сбоку. Там стрелок склонился над телом друга, не сразу понимая, почему тот без головы.

    — Валька… — обронил тихо Артём, с ненавистью глядя в лес, где таял кровавый след. Я и сам припомнил эту хмурую, замкнутую девушку. Тихая, серая мышка, которая не мелькала перед глазами, но хорошо выполняла свой долг.

    Догнать, убить, наказать! — говорит что-то внутри.

    Нельзя, успокойся, береги людей, уезжайте! — шептал другой голос внутри.

    Вроде готов скинуть Богдана и подорваться в лес, но краем сознания понимаю, что след может быть ловушкой. Он огромен, свиреп и хитёр и для него это просто игра, раз не утащил второе тело. Значит, не голоден. Играет с нами! ИГРАЕТ!!! Он гораздо умнее, чем могли бы посчитать.

    Рация пискнула под телом Александра. Богдан похлопал меня по плечу и слез, потянувшись к ней.

    — Что там у вас? — взволновано спросила Ленка.

    — Мы охотимся — на нас охотятся, — без эмоций ответил Богдан. Пальцы до белизны сжали рацию. Мне показалась, что она вот-вот хрустнет.

    Тёма присел на коленки рядом со мной, тяжело вздохнул:

    — Нас осталось двадцать восемь.

    Я коснулся лбом рельса, приходя в себя. Первая вспышка гнева ушла, оставляя холодную усталость.

    Они же вдвоём дежурили. Стояли, разговаривали, вероятно, лицом к лицу. Или спина к спине. Они были здесь, на рельсах. Он не мог напасть. Хотя… один мог отлучиться по нужде, второй тактично отвернулся. Зверь одним прыжком покончил с отлучившимся, а вторым сбил с ног и лишил головы тактичного стрелка. Всё могло быть так. Хищнику либо повезло, либо выжидал осознанно. Умён?! И сколько вас таких по лесам?

    Я поднял лоб от рельса. Теряю своих военных чаще всего. Группа из самой многочисленной стала самой малочисленной. Скоро придётся набирать добровольцев из других групп. Но у технарей плохая подготовка, а рабочие…а рабочие это рабочие! Стройбат в ряды спецназа — это не дело.

    — Твою ж мать! Да что это твориться?! — Показалась первой Ленка. — Грузимся быстрее и валим отсюда.

    — Тело… — протянул Тёма.

    — А что тело? В лесу закопать? Покажи мне хоть одного рабочего, который пойдёт с лопатой сейчас вдоль того кровавого следа?

    — И камней нет засыпать, — напомнил Тёма, оглядываясь. — И времени.

    Единственное, что нам оставалось, это сбросить тело в канаву у рельсов, но тогда хищник всё равно откопает. Припрячь где-то поблизости — тоже всё равно найдёт. Как вариант — забрать с собой, но эти похороны уже в горле стоят комом. Снова лицезреть тело в розовом вагоне — это становится традицией!

    — Погружаемся и едем. Тело накрыть и оставить здесь, велел я, прекрасно понимая, что наживаю себе смертельного врага из рыдающего над телом друга убитого. Но не тратить же все дрова, что мы притащили из леса на погребальный костёр! Убитый и сам бы нам не простил. Так что пусть его похоронит хищник. Эта сволочь заработала себе сытный завтра, обед и ужин.

    Брёвна, чурки, дрова, туша оленя, тележки и инвентарь с оружием — всё исчезло в зеве розового вагона и прошмыгнувший первыми Кузьмич, Тай и Столбов повели наш состав дальше по рельсам. Наматывать километры судьбы.

    Завтрак прошёл под траурное молчание всей группы. Лишь ничего не понимающий Андрейка от души улыбался, разглядывая на ладошке красные, как рубины ягодки.

    * * *

    — Батя, стреляют! Засада! БАТЯ!!! — ревела рация отчёты рейдера Артёма.

    Убегая от Зверя, мы добрались до Бикина. Его люди были нам явно не рады. Ещё бы, ведь торговлю с Бикином мы не вели. Им нечего было нам предложить. А помогать кому-то, когда сами едва сводим концы с концами, было не вариантом. И тут на тебе — сами пришли и просим прохода.

    — Отходите! Говорил же близко не лезть! Деятели, мать вашу за ногу!

    — Рвём когти, как можем! — снова пискнула рация.

    Не получилось с разведкой. Как я и думал, в Бикине тоже есть что-то вроде анклава. Не такой конечно, мощный, как во Владивостоке и Хабаровске, но оружие в руках ребята держать умели. И нюх не потеряли, раз мои рейдеры попали под пули. Это же ещё подловить надо суметь. Полезли же днём. Впрочем, приди мы ночью — больше походило бы на диверсию, и полюбовно договориться тогда не получилось бы точно.

    Поезд замедлил ход и окончательно остановился на въезде в город. Да и что нам оставалось, если пути были преграждены воротами? Таранить? А если на рельсах снова сюрпризы? Стоило убрать все препятствия перед проездом. Но прежде, чем использовать силу, нужно было попытаться договориться. Некоторые люди ещё способны слышать слова.

    В составе остались только Алиса и Андрейка. Кузьмич с Макаром сели на вышки. Вооружив всех прочих представителей экспедиции с головы до ног, как лёгким, так и тяжёлым оружием, мы цепочкой пошли к ограждениям. Пусть видят, что нас достаточно и с нами придётся считаться. Двадцать четыре вооруженных до зубов человека — сила.

    Брели молча. Военные привыкли. Так уже ходили в бой с гордо поднятыми головами. Прочие стрелки, по сути — технари и рабочие, дёргались, ощущая себя смертниками перед баррикадами.

    Где-то метров за семьсот я всех остановил и, перевесив автомат за плечи, пошёл вперёд с поднятыми в небо руками один. Надо бы флаг вперёд белый вытащить, и нести почётно, как признак дипломатии, но ещё он означает сдачу врагу, а мы никогда никому не сдавались. А и поднятые руки это временно. Русские вообще не сдаются. Что до Войны, что после. Это не нация. Это Дух. Но вспоминают о нём только во время войны.

    Я застыл метров за двести до ворот, ожидая посланника с их стороны. Они смотрели с вышек и из-за ворот, и должны были понимать, что происходит.

    Время потянулось.

    Кожей ощущаю, как держат на прицелах. Это со своей стороны лишь одна снайперша осталась, а там за воротами может быть сколько угодно снайперов.


    Через минуты три ворота приоткрылись и ко мне направились сразу трое. Это напрягло. Я тут один стою, всё-таки. Одиноко. Двое, правда, отстали от предводителя метров за двадцать, но руки лежали на автоматах, и изрешетить меня можно было и в каске и в броннике в два счёта.

    Их представитель был ниже меня ростом. Застыл за пять шагов, в глаза смотрит пристально, выжидал первого слова. На вид, ему лет сорок. Бородатый мужичок с мрачным лицом. На главного не похож, уж очень брезгливое лицо. Но разве я похож?

    — Приветствую! — крикнул я, делая ещё несколько неторопливых шагов навстречу. — Я — Василий Громов, адмирал анклава «Владивосток».

    — Привет, привет, — тихо обронил он, сурово поглаживая автомат. Убирать оружия он и не думал. — Я Максим Стародубцев. Генерал анклава «Бикин». С чем пришёл?

    Всё без пожатия рук, на дистанции. Словно чётко оговорено — вот я, а вот ты, и между нами черта и не приближайся.

    — Причина очевидна, — я кивнул на людей и состав за ними, — мы хотим проезда. Тихого, мирного. Возможно, на взаимовыгодных условиях, но чтобы без перегибов. Как тебе такое предложение?

    — Мирного? — Ухмыльнулся он. — А людей зачем послал? — Тут же напомнил он мне про разведчиков. — Или скажешь, что не твои люди были?

    — Мои. Да, посылал, признаю. Разведка. — Не стал я отрицать очевидное. Уж слишком грубо Артём сработал. Впрочем, бикинцы хорошо за округой следили — ни кустика, ни деревца в округе от периметра, не подступишься незаметно. — А ты бы без разведки в омут бросился? А обстановку оценить? Разведать территорию?

    — Ну, допустим. — Ухмыльнулся Макс. — И что ты хочешь нам предложить?

    Я немного помедлил, раздумывая, что сказать. Предложишь мало — развернётся и уйдёт, много — да хрен тебе, сам попробуй раздобудь!

    — А что вам нужно? У нас Зверь вчера пожрал двух людей, можем отдать их пайки на месяц и оружие. Просто за то, чтобы проехать дальше. На обратом пути — ставка та же. Мы планируем вернуться.

    — Зверь говоришь… — протянул он. — У нас чёрные за последнее время девятнадцать человек утащили в лес. Может, за них пайки на месяц дашь? И оружие? Как тебе идея?

    Наглый. Пулю тебе в лоб, а не провианта! Но надо держать себя в руках. Дипломат же. Думай, Громов, думай, а потом говори.

    — Скорблю о ваших потерях, но ты ещё предложи вагон тебе подарить. Или десятину всего товара, — насмешливо обронил я.

    — Хорошее предложение, — кивнул он. — А что за товар?

    — Бартер для анклава из Хабаровска.

    — И что везёте?

    Любопытный. Любопытство до добра ещё никого не доводило. Так я тебе и рассказал про четыре вагона оружия. Ага, держи карман шире — может, что и залетит.

    — У меня людей двенадцать вагонов. Не боишься такие вопросы задавать? Наезжать на почтальонов — чревато.

    — Если так, то разберитесь с мутантами — будет вам проезд, — посуровел он, и в голосе послышалась печаль. Он как-то сразу поник, плечи опустились, показалось даже, что уменьшился в размере.

    — Я ведь даже не знаю, есть ли у вас рельсы в городе, — осторожно ответил я. — А сам чего не разберёшься с этими мутантами? Мы в Уссурийске весь город черных с белыми перебили. Жаркая «баня» была.

    — С рельсами всё в порядке, а мутантов били и мы не раз. Но они снова плодятся с огромной скоростью. Борзые стали в последнее время. Люди боятся выходить за пределы периметра. А продовольствие тает. А раз вы такие бойкие, то и разберитесь. Или слабо?

    Хороши дипломаты, нечего сказать. Меряемся и на «слабо» берём друг друга.

    — Если с мутантами поможем, угля дадите?

    — Нет у нас угля, — вздохнул Стародубцев.

    — Тогда долгую охоту обещать не могу, — притворно вздохнул я. — Люди и в наших краях голодают, понимать должен, что задерживаться не могу. Время дорого.

    Постояли, сверля друг друга пристальным взором.

    — Дров то хоть поможете нарубить на весь тендер-вагон?

    — Это можно.

    — А что у вас с радиацией?

    — В городе нормально, в лесах — скрипит счетчик. Чем ближе с границей с Китаем, тем выше шкалит. Да ты подожди, сейчас чёрные расплодятся, и не будет Бикина. Будете свободно проезжать. Год-два, потом и до вас доберутся.

    — Так давай выжжем их селения. Быстрым рейдом! Как тебе? В этом помочь можем. Пару часов сегодня, полдня на обратном пути. А?

    — Идея то хорошая… — Стародубцев задумался.

    — В рейд от нас пойдут человек двадцать, остальные останутся в вагоне закрытыми. Неприятностей не доставят. Можешь дать своих тридцать, остальных оставить охранять состав, если так опасаешься за диверсии. Понимаю, что в нашем мире слово давно мало значит, но я обещаю тебе, что нам ничего не надо от вас. Просто пропустите, после того, как поможем и всё.

    Его рация пискнула. Макс приблизил к лицу, собираясь ответить, когда та сама закричала:

    — Товарищ генерал! Они поперли! Сотни! Тысячи!

    Стародубцев побледнел на глазах. Показалось, что сейчас свалиться в грязь. Двое его телохранителей подскочили, начали спорить и ругаться.

    Я едва успел поднять руку, чтобы вся моя цепочка за спиной не рванулась ко мне на выручку и не дай бы бог начала стрелять.

    — Макс, мы можем помочь! — Крикнул я ему. — Но ты нас пропустишь!

    Он махнул рукой, согласный уже на всё.

    — А чёрт с тобой, бери людей… помогите нам! В долгу не останемся!

    Я взял рацию, крикнул:

    — Всем за мной! Идём спасать Бикин от «муравьёв»! Кузьмич, подгони состав! Прикроем ребят пулемётными турелями!

    — Турелями? — Повернулся Максим.

    — «Утёсы». Открывай врата. Залпом с вышек встретим, если близко подойдут.

    — А десант не высадишь случаем?

    — Да не так уж и много у меня людей, генерал. Экспедиция не из лёгких была.

    Стародубцев усмехнулся и кивнул.

    Мы поспешили по центральной улице города общей группой. По пути к Максу присоединялись вооружённые люди. Он командовал погодя, всё больше крича одно и то же: собраться в седьмом секторе! Седьмой сектор!

    Что за седьмой сектор мы поняли, когда преодолели почти половину города на бегу. Слава богу, Бикин был небольшим. А то мои люди с РПГ и «Кордами» на плечах порядком запыхались. Вооружились по полной.

    — Напирают, — вздохнул Стародубец, глядя вдаль.

    С вышек и крыш малоэтажных домов раздавались выстрелы, крики. Возвышенность не играла преимущественной роли. Чёрные по одиночке не опасны, но белые существа одинаково хорошо и с одной и той же скоростью карабкались по земле и по стенам.

    Я увидел первого чёрного. За ним ещё троих. Следом шла почти сплошная стена «детишек», заполоняя мокрые куски асфальта улицы. Зловещие чудища в свете солнечного дня были как психологическая атака.

    Артём с ходу пнул первого чёрного в бок. Отлетев совсем недалеко, чёрный повернул голову к источнику проблемы и храбро бросился на врага. Завхозу пришлось открыть огонь, перестав экономить патроны.

    Внешняя хрупкость чёрных была обманчива. Выглядели детьми, но по силе не уступали людям. К тому же у людей не было таких когтей и зубов.

    — Ни хрена себе! — Обронил Тёма, жалея патроны, и в очередной раз обрушивая приклад автомата на голову второго чёрного. Лишь после второго или третьего удара «муравей» с размозженной головой перестал шевелиться.

    — Рассредоточится и расчистить территорию от насекомых! — Закричал я своим, бросаясь в гущу событий.

    Автоматы открыли огонь. Пулемётчики принялись рассредотачиваться по удобным точкам, собираясь взять округу под обстрел.

    Разбежавшись по территории, мы быстро зачистили окружающее пространство от мутантов. Но стоило обойти дом, как зрачки расширились — на нас надвигалась целая муравьиная волна.

    Чёрные! Земли от них не было видно. Белыми вкраплениями среди них смотрелись их белые шустрые братья. С ревом они устремлялись вперед, желая нашей смерти.

    Я остро пожалел, что у нас нет огнемёта. Смеси на подобные демонические игрушки закончилась ещё в первый год после Войны. Люди выжигали всё подозрительное, боясь зараз и эпидемий, считая, что огонь очищает в какой-то мере и от радиации.

    — Отступаем к железнодорожным путям! — Закричал я и своим и чужим. — Перегруппировываемся! Собрать строй! Плотнее друг к другу!

    Люди Стародубцева, завидев подмогу, собрались. На вышках усилился огонь.

    Начавшаяся паника прекратилась, люди пошли на взаимовыручку, прикрывая друг друга. Мы совместными усилиями принялись теснить муравьёв к периметру.

    Кузьмич пригнал локомотив в город, и анклавовцы собрались у вагонов. Ощущение тыла хорошо сказалось на духе бойцов.

    Ленка закинула снайперку за плечо и проворно взобралась на второе пулемётное гнездо вместо ушедшего машиниста. Вместе с Макаром они принялись поливать жгучим огнём наседающие муравьиные толпы, выкашивая настырных тварей. Недовольные крики мутантов вызывали лишь наши улыбки. Они явно не ожидали такого мощного отпора. Их легионы таяли на глазах.

    Грохотали мощные КОРДы, Утёсы, стрёкот очередей Калашниковых разносился по нетронутым Войной улицам военного городка. Мы отразили волну, утопили их натиск, завалив чёрными трупами улицы, и снова принялись оттеснять инородных планете существ к периметру.

    На открытых пространствах белые, вёрткие твари теряли своё преимущество, а чёрные были лишь мишенями для наших автоматов. И что бы ни вело их в бой, оно поняло, что победы ему сегодня не достанется.

    Совсем скоро существа повернулись и принялись отступать.

    Бикинцы с криком «ура!» погнали их до лесов, зачищая город от остатков чёрно-белой мрази. Уверен, ещё не стемнеет, как периметр будет восстановлен.

    Я не стал гнать людей вперёд. Мы и так трижды заслужили проезд, потратив чёрте сколько патронов на помощь временным союзникам. К тому же мы порядком устали бегать в полном обмундировании по ровным улицам города.

    Одно я знал точно — нас пропустят.

    Гудок пятнадцатый

    — Хабаровск навсегда -

    …Чтобы начать новую жизнь,

    Надо прекратить текущую…

    Хроники человечества

    Этот день был для нас чем-то особенным. Варяг крутил колёса, отмеряя последние километры до Хабаровска. Кузьмич разогнал поезд до приличной скорости, уверенный в том, что железнодорожные пути в этом районе в порядке. Союзники обещали проследить за состоянием рельс. Если мы смогли обеспечить трассу на семьсот километров, то неужели они не могут присмотреть за десятком-другим за проценты с бартера?

    Впервые дым от трубы паровоза почти достигал первой турели. Обычно скорость состава не позволяла стелиться дыму шлейфом из трубы больше, чем на один вагон. Сопротивление ветра было минимальным, даже при встречном ветре. Но если обратно на угле помчимся ещё быстрее, то придётся думать насчёт доработки вышек, чтобы сидящий на дежурстве человек не задохнулся, да и усилившийся ветер станет морозить. Не в телогрейках же летом сидеть.

    Стародубцев оказался человеком слова. Он не только разрешил нам проезд туда-обратно и готов был договориться о взаимовыгодном сотрудничестве в дальнейшем, но и, узнав о наших потерях, соорудил для нас сопроводительный отряд. Двадцать человек влились в нашу компанию с тем, чтобы проводить нас до Хабаровска и обратно. Двадцать автоматчиков, с которыми сражались на улицах плечо к плечу. Бикинцы больше не боялись, что в ближайшее время на анклав полезут чёрные. Да и в перспективе надо было объединять силы, чтобы разбить все муравейники в округе.

    Мы с машинистом стояли перед стеклом, разглядывая всё чаще появляющиеся руины зданий. Встречались и вполне целые. И пусть стрелка радиометра начала прыгать, указывая повышение уровня радиации — для города это нормально. Каменные короба пропитались радиационной пылью в день, когда горели сами небеса. В тот роковой час, когда надежда на колонизацию планет Ближнего и Дальнего космоса оборвалась.

    Сами похоронили свои надежды на светлое будущее. Разучились мечтать и что самое страшное — стремиться к воплощению мечты. Неуравновешенный эгоизм нескольких людей перечеркнул жизни миллиардов душ. Никто никогда не узнает, кто первым дотянулся до красной кнопки.

    Я взял рацию, перепроверив посты.

    — Турели, отчёт.

    — Первая, на связи, — ответила Виктория.

    — Вторая, на связи, — добавил человек Стародубцева.

    — Капитан, доложи.

    — На позиции, товарищ адмирал, — ответила снайперша по-военному чётко. Новые люди в составе экспедиции, как-никак.

    Она лежала на крыше жёлтого вагона на удобной позиции. Снайпер была прикрыта жёлтыми одеялами для камуфляжа. Среди неровностей воздухоотводов, антенн и прочих выпуклостей вагона, ей лежалось, как в хорошем окопе. Союзники, союзниками, но снайпер на позиции — гарантия хорошей встречи. Если же что-то пойдёт не так и нас решат кинуть с бартером, — хабаровский анклав потеряет Главу и ближайших ему лиц до того, как поймёт что к чему.

    Есть поговорка, что тот самый бог не по силам испытаний не даёт, но серьёзно — ещё хоть полкило проблем и хилые ноженьки подкосятся, рухнем без возможности снова встать.

    — Стрелки?

    — Все здесь, Батя, — послышался уверенный голос Богдана. Три последних вагона уже был набиты военными в полной боевой готовности. Как владивостокцы, так и бикинцы.

    При военных были Брусов, Алфёров и Салават, как самые опытные бойцы. Первая группа была укомплектована как стрелковым, так и тяжёлым оружием. Лучшим из того, что было при составе.

    Мы разобрали часть запасов четвёртого вагона с оружием и теперь у каждого были гранаты, минимум семь рожков с патронами, пистолеты. В дополнении к личным аптечкам и противогазам, конечно. Особо крепкие мужики теперь все были при крупнокалиберных пулемётах с мини-ящиками патронов в рюкзаках за плечами. В случае необходимости наготове в розовом вагоне был миномёт и взрывчатка.

    Лучше быть готовым ко всему, чем вновь копать могилы. Истина, которая приходит только с личным опытом.

    — Резерв? — Вновь обронил я в рацию.

    — Тут мы. С топорами и копьями, с грозными лицами. Готовы к охоте на мамонта, — полушутя обронил Артём, возглавлявший вторую дополнительную группу, куда вошли все остальные и я в том числе. Два десятка винтовок, пистолетов-автоматов и охотничьих ружей могли поддержать основную группу в любой момент.

    Состав мчался по рельсам. До Войны я бы назвал эту скорость смехотворной, но сейчас это были самые быстрые километры, вся мощь, на которые были способны дрова в топке. Тай со Столбовым, напилив и нарубив дров загодя, только успевали подкидывать чурки в прожорливый огонь.

    Локомотив накручивал километры, показались задворки города. Мы начали подъезжать к городской черте, ощущая приподнятое настроение. Всё-таки почти половину пути прошли, нашли друзей.

    Теперь всё будет хорошо.

    Первая пуля, угодившая в стекло, заставила вздрогнуть. Дальнейшие пулемётные и автоматные очереди, одиночные и прочая картечь посыпались на бронированные стёкла, застучали в железную дверь, в бронь паровоза, пробуя нашу «шкурку» на прочность.

    Мы не сразу приметили серые фигуры, залёгшие среди путей. Они хорошо прятались в грязных серых одеждах на фоне бетона и куч мусора. И стреляли почти безнаказанно.

    — Я сбавляю скорость, — выдавил сквозь стиснутые зубы Кузьмич. — Рельсы могут быть заминированы. Под откос всем составом с таким раскладом пойдём. Не могу рисковать.

    — А если в вагоны с оружием с РПГ-7 пальнут? Четыре из двенадцати — треть успеха. — Предположил я. — Тридцать три процента надежды на успех этих ублюдков! От ракетно-противотанкового гранатомёта у нас брони не хватит. Он танки во все времена со всей активной бронёй как орешки щёлкал.

    — Так и так пальнут. — Вздохнул машинист. — Если есть чем. Но вроде мы им оружие везём, а не они нам. Так что тормозим и откинем засранцев, потом продолжим путь.

    — Я тебе остановлюсь! В движущуюся мишень сложнее попасть, — напомнил я, пытаясь быстро понять, что лучше — остановиться и дать бой или мчаться дальше. А куда дальше то? Если это и есть наши союзники, то всё, приехали. — Не повышай им проценты на успех, Кузьмич!

    — Решай быстрее! — прикрикнул машинист, остановив руку по полпути.

    — Мне надо выйти на связь с Григорием. Сбавь скорость, но не останавливай состав, — крикнул я, уже пробегая возле печки и мчась со всех ног к мужскому вагону, где базировался штаб связи.

    Бег привёл в коричневый вагон. Здесь сидели Алиса с Андрейкой и с ними вооружённая связистка Евгения, вздрагивающая от звука пуль, стучащих по бронированной обшивке больше всех вместе взятых.

    Связистка первой и встрепенулась, едва я залетел в купе. Алиса с пацаном вели себя более спокойно.

    — Григория мне быстро на связь!

    — Минутку…

    Связистка принялась за работу.


    Глава хабаровского анклава вышел на связь лишь спустя несколько минут. Чудовищно долгие минуты, пока замедлившийся состав обстреливали со всех сторон.

    Пули посыпались на бронированный поезд градом, кусая обшивку. Я ни на минуту не пожалел о том, что конструктора убрали простые стёкла, поставив сплошные стены, и перенесли окна на потолок. Сердце тревожилось, что вместо пули в вагон прилетит что-нибудь покрупнее. А если эти ублюдки сорвут Джек-пот, угодив в вагон с оружием, то поздороваемся на небе со всеми павшими в бою экспедиции.

    Нет у хабаровчан оружия? Как же! Вон сколько на состав пуль сыплется. Свинцовый дождь! Слышно в каждом вагоне! При снарядном голоде так не тратятся. Лживые ублюдки.

    Мощный взрыв совсем рядом дал предположение, что рядом с вагоном или под ним взорвалась граната.

    Хвала прошитым бронёй днищам!

    Я подхватил рацию, прикрикнул.

    — Какого хрена молчат турели?! На нас уже гранаты сыплются!

    — Не успеваем прицелиться, — обронил первый дежурный. — Скорость большая.

    — Только зря патроны тратить, — поддержала вторая. — Только-только с падением скорости начали в прицел цели ловить. Стрелять?

    — В фарш их всех! — Рявкнул я. — Или хоть от рельс отпугните!

    Пулемёты тут же мощно заработали, вибрация пошла по всему вагону. Стало чуточку спокойней. Да и за всем грохотом показалось, что обстрел стал немного меньше.

    Григорий вышел на связь.

    — На связи, Василий. Рад слышать. Сталкер доложил о ваших намереньях пять дней назад.

    — Какого хрена ваши люди стреляют по составу?! — Заорал я, минуя все приветствия.

    — Не знаю о чем ты, но никто из наших не стал бы стрелять. Все знают про поезд надежды, важный для нашего анклава. Да и нечем стрелять, Вася. Ты не забыл, почему бартер?

    — Я могу дать тебе послушать, как это «нечем» сыплется на нашу броню!

    — Я слышу. Вам там жарко приходиться, но это не мы. Возможно, «вольные» приняли вас за какое-нибудь божество или злого духа. У них в южном районе города какой-то культ Хозяйки.

    — Хозяйки? Я слышал о ней краем уха. Фанатики?

    В этом мире ещё остались понятия веры? Мы в своём анклаве ни с чем подобным не сталкивались. Вся вера сводилась к вере в себя и свои силы, самовыживанию. Про вольных слыхали, но откуда взялась Хозяйка? Пацан что-то говорил про неё.

    — Отмороженные бандиты с южных окраин. Мы контролируем не весь город, у нас же нет тыла в виде моря, как у вас. Но я удивлён, что они тратят столько патронов впустую. Обычно берегут. С чего вдруг решили открыть по вам огонь. Суеверный ужас нагоняете?

    — Впустую? А если рельсы заминированы? Выдвигайтесь навстречу! Нам придётся идти вдоль путей для обеспечения безопасности поезда!

    — Мы бы рады выйти вам на помощь, но нас самих притесняют в северном микрорайоне. Через мост пытается прорваться какая-то падаль. Нас самих прижимает, и каждая пуля на счету.

    — Слишком много совпадений для одного дня. Тебе не кажется?

    — Мне ничего не кажется, я теряю солдат! — Прикрикнул Григорий, напоминая, что и им нелегко.

    — Кто вас атакует?

    — Чёрные существа, похожие на карликов.

    — Мутанты мелкого роста? Мы называем их муравьями. У них ещё белые собратья есть, вроде мелких собак.

    — В точку, Громов.

    — Слушай, а откуда ты знал, кто будет главой экспедиции? Сталкера-торговцы ушли с известием ещё до того, как была сформирована команда.

    — Донесение Седыха.

    Руслан Тимофеевич, вот же старый чёрт, заранее выходит всё знал.

    — Ладно, держитесь. Мы прорвёмся к вам!

    — Пошлю отряд добровольцев навстречу. Они будут в чёрных комбезах. Не перепутаешь. Таких ни у кого в городе больше нет. Передовая группа встретит вас на железнодорожном вокзале, там у нас большой опорный пункт. Надеюсь, вы привезли взрывчатки. Боюсь, что придётся подорвать мост, чтобы остановить нашествие.

    — Если бандиты прострелят вагон с ней, то ты наверняка услышишь СКОЛЬКО мы её привезли… Но мост… А как же уголь на левом берегу? Нам обратно ехать ещё.

    — Обязательства по углю в силе. Поспешите. Нам срочно нужна помощь на мосту через Амур. Они хотят прорваться к гидропонике на холме, нашей оранжерее на горке. Это недопустимо.

    Связь прервалась.

    Состав затормозил полностью. Я устоял на ногах, связистка слегка ткнулась лбом в стенку.

    — Всё, приехали! Путь перекрыт! — донёс до всех свежую новость Кузьмич.

    Я подхватил рацию, закричал:

    — Турели, откинуть бандитов! Снайпер, работать по целям! Первая группа, десантироваться и рассыпаться вдоль состава! Вторая группа, наготове! Тёма, бери гранатомёт, идём с тобой вместе убирать заслон через переднюю дверь!

    — Да, Батя! — в разноголосье посыпалось хором с рации…

    Снова надо бежать. Вот оно родное купе, меньше минуты на то, чтобы влезть в бронник, накинуть каску, закрепить ремни и подхватить оружие.

    Вон и краснощёкий Артём бежит навстречу по коридору с парой РПГ-7 подмышками.

    — Я тут захватил, вдруг пригодиться, — хмыкнул он, отдавая один мне.

    Снова бег. Пробегаем через пекло топильного вагона, где обнажённые по пояс Тай и Столбов обливаются потом, продолжая работать — мне кажется, или Тай за пару таких экспедиций сам скоро станет шире Столбова в плечах?

    Оказываемся у Кузьмича. Вот и препятствие видно впереди, как на ладони.

    Я ринулся к двери, Артём отдёрнул, хватая за шею.

    — Батя, обожди минуту! Пусть расчистят округу. Смысл пулю в конце пути в лоб ловить? И выстрелить не успеем.

    В чём-то прав. Одинокие пули ещё стучат по «голове» состава. Закрыв глаза, можно представить, как вертятся на турелях бойцы, прижимая градом ответных пуль «вольных» к земле, как периодически нажимает на курок Ленка. Одно нажатие — одна смерть. Она по другому не умеет. Богдан наверняка орёт команды. Группа разбегается вдоль состава, короткими очередями усиливая давление над фанатиками. Те верно головы прижали и притихли, хотя бы на время. Вон и взрывы гранат доносятся до слуха.

    …Пятьдесят восемь, пятьдесят девять… — идёт внутренний отчёт.

    Всё, пора!

    — Идём, Тёма!

    Я отпихнул Артёма и потянул щеколды на бронированной двери в сторону.

    * * *

    Взрывом разнесло укрепление и в небо вместе с обломками унеслись чьи-то души. Никакого пожара до неба, огня, просто взрыв и рывок вперёд всей первой группы. Спринтерский старт под пулями.

    Страшно! До ужаса страшно, что вот-вот плоть порвёт свинцовый подарок. Кровь стынет в жилах, когда земля под ногами ловит пули, они свистят у уха, чиркают по каске, бьют в бронник. Могу спорить, синяки на половину тела будут, как снимем. Но лучше синяки, чем кровавое месиво пуль, гуляющих по телу. Если же патроны ещё и со смещённым центром тяжести, то одного Брусова на всех не хватит.

    Резервная группа осталась у состава, не позволяя вместе с нагревшимися пулемётами на турелях высоко поднимать «вольным» головы. Лучше всех работала снайпер, забирая столько же жизней бандитов, сколько турели и резервная группа вместе взятые.

    Мы зачищали местность вдоль железнодорожной линии, отвоёвывая метр за метром безопасного пространства. Богдан, выглянув из укрытия, методично обстрелял то место, откуда предположительно вёл огонь противник. Бесполезно, с вражеской удобной точки вновь ответили залпом, удерживая большую часть нашей группы на месте. Одна автоматная точка, будь она неладна, остановила прорыв!

    Мы залегли на пути, пригнув головы. Те же, кто остался на задворках прорыва, не теряли времени, пиная заградительные доски, срывая их, откидывая всякий хлам с путей.

    Умелый сапёр бикинцев вовремя заприметил растяжку с гранатой, принявшись обезвреживать её в полевых условиях, когда сам в любой момент мог получить осколок гранаты или пулю в любую незащищённую бронёй часть тела. А я мог только радоваться, что растяжка — не мина. Если бы ещё и заминировали перед ограждением, то прорыв бы был остановлен в мгновение… Повезло? Нет, это лентяем везёт. Мы же свою удачу сами за хвост держим.

    — Откуда там эта сука стреляет?! — Крикнул Богдан.

    — Тёма, используй гранатомёт. Убери этого ублюдка.

    — Батя, на какого-то ушлёпка весь заряд? Он же последний.

    Вот же вжился в роль завхоза, за уши от экономии не оттянешь.

    — Миномёт что ли тащить? И Ленка не достанет! Я не хочу, чтобы у Брусова была работа! Не сегодня! Понял? Так что быстро достал!!!

    — Есть, быстро достать и разметать к чертям собачим, — скороговоркой проговорил Артём.

    — Общий плотный огонь по цели на раз-два! — Поддержал Богдан, отдав приказ на прикрытие основного действующего лица.

    Автоматчики подняли оружие над головами, осыпая засевшего стрелка плотным огнём. Артём выскочил и почти не целясь, отправил снаряд к засаде. Действовать нужно было быстро, и от реакции зависела жизнь.

    Снаряд пробил кучу хлама, разнеся засаду вместе со стрелком.

    — Вперёд! — Рявкнул Богдан, не дожидаясь, пока я перехвачу инициативу командования. Всё-таки именно его ставил старшим пробивной группы.

    Округа стала более безопасной. Бойцы ринулись дальше по пути. Я с Артёмом остался, дожидаясь работы сапёра. Тёма с тоской посмотрел на опустевший гранатомёт.

    — Хороший выстрел, чудик, — усмехнулся я, подбадривая его похлопыванием по плечу. Может и не к месту, но если бы завхоз промазал, завязли бы мы здесь надолго. Достоин похвалы.

    — Это да, — протянул рейдер. — Но почему они одноразовые?!

    — Потому что всё равно заряжать нечем, — обронил я, подхватывая рацию. Сапёр подал знак, что всё чисто. — Кузьмич, продвигайся потихоньку, следуем подле тебя.


    Ожидающий в нетерпении локомотив дал рассерженный гудок и колёса закрутились, выдвигая пулемётные вышки на помощь передовой группе. И только глазастый снайпер продолжал работать с жёлтого вагона, отыскивая в оптический прицел притихшие цели. СВД разила без промаха, охлаждая пыл серых охотников до наживы.

    Мы пошли за составом, цепляясь по пути к вагонам, безуспешно пытаясь забраться на крышу в бронниках и без лестниц. Какой там? Инженеры наложили броню гладко, зацепиться было практически не за что, ещё и на ходу. В итоге рискнул и оказался на крыше один юркий Артём. Человек риска был и ловок, как обезьяна.

    Турели замолчали, я сначала обрадовался, что враги перевелись — мы прорвались! — но рация несколько минут спустя донесла прискорбную весть рейдера:

    — Батя, бойцы на автоматах убиты. Вике горло пробило, а бикинец… Тут вообще какая-то каша. В лицо попало. Я сажусь на турели.

    — Ленка? — Тут же спросил я ещё до того, как понял, что случилось.

    — Я в порядке, — тут же ответила снайперша. — Вичка… жалко.

    Вот она — цена экспедиции. Хотел уберечь медсестричку, не взяв во вторую группу под пули, в итоге всё равно пулю схватила. Чёртов фатум.

    Отослав в помощь Артёму ещё одного стрелка от группы резервистов, я несколько поник. Группа таяла. Самое обидное было терять людей на последних километрах к Цели.

    Бой стих, мы въехали в город без дальнейших происшествий. Разогнав резервистов по вагонам, я и передовую группу рассредоточил на крыше, в розовом вагоне и у Кузьмича. Машинист за тесноту бурчать не стал, прекрасно понимая, что стрелки могут понадобиться в любом месте сию секунду.

    Мы все напряглись, подъезжая к железнодорожному вокзалу. Путь вывел нас на первую платформу прямо на перрон перед обрушенным зданием. Стоя рядом с Кузьмичём, я видел, как некогда красивое, широкое двухэтажное здание с высокой зелёной крышей в дореволюционном стиле, стало одноэтажным форпостом с деревянной вышкой посредине. Никаких больше больших часов, как раньше, больших букв «вокзал». Серое, блёклое здание, осколок былой красоты, поникший, потухший под ветром времени.

    Нас заметили ещё с вышки. Наверняка, услышали. Сколько лет уже эти рельсы у вокзала не знали проезжающих по ним поездов? На что ушёл весь парк, если союзники не смогли найти ни одного паровоза? А тепловозы с электровозами сейчас и даром никому не нужны. Ближайший музей паровозов, насколько я помню, находится в Новосибирске. Но есть ли ещё такой город на карте мира? Все города больше миллиона жителей должно быть уничтожены. Это Владивостоку ещё несказанно повезло — заряды, как мы поняли, обрушились в море, сбившись с траектории, либо помогли сбить остатками ПРО, недобитых реформами.

    Группа «чёрнорубашечников» — как я тут же про себя назвал союзничков — высыпала на перрон. Подтянутые, вооруженные, строгие. Бледные хмурые лица, строгие взгляды. Из вооружения у кого что — пистолеты, ружья, пистолеты-автоматы… а ЭТО что? Глаза меня не подводят? Нет.

    Нихрена себе! Магазинная винтовка Сергея Мосина, она же русская трёхлинейка! Вот это раритет! Из музея, что ли стащил боец? Её же ещё в 1889 году изобрели. Две Мировые Войны прошла, вплоть до Афганской. Вот это действительно снарядный голод у союзничков.


    Только у главного в группе руках был автомат Калашникова образца сорок седьмого года.

    Я, Богдан и ещё пара ребят выпрыгнули на перрон ещё до полной остановки состава. Заметив, что мои люди собираются возле меня, от союзников вышел вперёд рыжий паренёк, добротно усыпанный веснушками.

    — Капитан Моня. Гриша послал меня за вами.

    Да он же не старше Артёма.

    — Адмирал Василий Александрович.

    — Или «Батя», — уточнил с крыши Тёма, разворачиваясь вместе с турелью к хабаровчанам. Стволы обозначили грудь капитана. Это всех напрягло. Не хватало ещё нервных выстрелов.

    — Тёма, балбес! Убери пушку.

    — Лады, — беззаботно отозвался рейдер.

    — Хорошо… Батя, — Моня протянул мне меж тем руку. Взгляд холодный, строгий, похоже, что через многое прошёл.

    Я пожал ладонь, ощущая достойную крепкую хватку. Неплохо. Совсем не плохо для капитана. Боевой капитан.

    — Как я понял, на вашу базу совершается нападение, — припомнил я, поторапливая народ.

    — С самого утра по мосту чёрные чудики прут. Трупами засыпали весь автомобильный и железнодорожный путь. Врагам хоть бы хны, перелезают через своих и снова прут, а нам скоро придётся штыками в реку сбрасывать, — ответил он, не спуская взгляда холодных голубых глаз. — А как нам сказали, вас горячо встретили на въезде в город наши культисты?

    — Радужная встреча. Двое не пережили приёма. Здоровья не хватило, — обронил я, теряя самообладания. Как можно долго разговаривать, когда там где-то твоих людей убивают? — так что, так и будем трепаться, или уже подорвём это чудо начало двадцатого века?

    — Чудо начала двадцатого века? — Переспросил он.

    — Я про мост через Амур. В своё время он считался гениальнейшим изобретением. Но давай это обсудим позже. Рельсы всё ещё ведут через город к мосту?

    — Должны, но за весь путь не ручаюсь, мы на «броне» примчались. Вездеход свой. А так стрелки переведены в нужном направлении.

    Вездеход. Много топлива жрёт. Значит, топливо у хабаровчан есть. Надо будет вместе с углём попросить. За дополнительную помощь.

    — Загружайтесь, — я кивнул на дверь, откуда выглядывал Кузьмич. — Всё равно ваша броня либо людей, либо взрывчатку взять не может. Места мало. Потом вездеход свой заберёте. По коням, господа.

    Моня кивнул и махнул своим людям. Те без вопросов выстроились в очередь перед дверью. Десять человек. Либо лимит брони, либо Григорию у гидропоники действительно очень туго, раз на встречу послал лишь десяток пацанов.

    Богдан кивнул с той стороны состава и вернул наших людей в вагоны. Надеюсь, за последние километры пути не успеют поссориться, и к мосту подоспеем вовремя. Очень надеюсь, что весь путь свободный. Потому что иначе либо Григорий рассчитывал на бартер прямо на вокзале, что в принципе и понятно, так как только здесь можно в нормальных условиях развернуть поезд, либо не следил за состоянием железнодорожных путей вовсе, что недопустимо при нашем устном договоре по радиосвязи. Предпочитаю думать, что глава хабаровского анклава действительно не ожидал нападения чёрных с моста и все планы обрушились в последний момент. Нам нужны союзники. И, похоже, что не только они нам.

    Связистка Евгения пробилась ко мне и Кузьмичу взволнованная. Всем рации раздал, а ей не хватило, пришлось бегать.

    — Василь Саныч! Там Григорий на связи. Срочно вас требует.

    Быстрый шаг через толпу растерянных союзников, бег в вагонах, где никто не видит, снова быстрый шаг.

    На лету подхватил трубку.

    — Василий на связи!

    — Всё, Громов! Они на прорыв пошли! — Закричал Григорий.

    — А до этого не прорыв был?

    — Похоже, что просто разведка! А теперь здесь просто мясорубка. Моим бойцам нечем драться! Камнями почти кидаемся! Сейчас в штыковую пойдём! Василий, быстрее, прошу тебя!

    — Мчимся, — обронил я, отключая связь.

    Взял с пояса рацию, быстро обронив Кузьмичу:

    — Теперь мчи во всю мощь.

    Машинист думал недолго.

    — А если рельсы…

    — Если опоздаем, в любом случае это будет уже не важно!

    — Понял… успеем, — пообещал Кузьмич, и его крик на кочегаров услышал даже я через несколько вагонов.

    В свою очередь, быстро согнав криками всех командующих в одно купе, я был краток.

    — Значит так, разбираем все вагоны с оружием, вооружаемся по полной. Взрывчатку подготовить тоже. Сейчас с ходу десантируемся в пекло. Будет жарко. Турели и снайпер на крыше прикроют, но сильно не надейтесь. Григорий говорит, что та орда прёт волной. Так что всё самое мощное, с ходу в бой! Артём, тащи на крышу миномёт. Должен быть готов запускать снаряды, как только остановимся. Богдан, Моня, всеми людьми в лобовую атаку. Отбрасываем чернявых существ от гидропоники к мосту, а там дальше в реку! Моня, опиши местность, я сам был там очень давно, — я повернулся, крича в коридор. — Бумагу быстро сюда! Всё, на чём можно чертить! Шустрее!!!

    Капитан сел за стол, наспех принявшись чертить карандашом примерный план местности и обозначая место нашего лучшего десантирования, да укрепления-позиции союзных групп.

    Состав мчался по городу с неразрешённой в цивилизованное время скоростью, быстро приближая нас к месту мясорубки.

    Странно — мы сами готовы ринуться в бой, хотя свои обязательства выполнили в полной мере, едва поезд затормозил у перрона железнодорожного вокзала.

    Наверное, это в крови.

    * * *

    В жизни Амурского моста было немало интересных событий и удивительных совпадений. Например, впервые курьерский поезд «Международного общества спальных вагонов» проследовал из Петербурга во Владивосток по сплошному рельсовому пути в ноябре 1916 года. Такие поездки для пассажиров из Великобритании, Франции и других стран стали возможны после сдачи в эксплуатацию Амурского моста, которым и завершилось сооружение Великого сибирского пути. Спустя восемьдесят с лишним лет один из последних поездов по старому мосту через Амур провёл машинист хабаровского локомотивного депо Ю.А. Казимиров. Это было двадцать 26 июня 1998 года. Ретро поезд на паровозной тяге с головным паровозом именем Ем-3927 — и являлся именно нашим «Варягом», неведомо как оказавшийся в запасниках Владивостокского локомотивного депо.

    На другой день 27 июня того же 1998 года состоялась торжественная сдача первой очереди реконструкции Амурского моста. Вдобавок к железнодорожному пути он получил автомобильное сообщение, первую дорогу через Амур. А огромный по протяжённости Транссиб в своё время называли «восьмым чудом света». Этот Великий сибирский путь всегда порождал мир своими масштабами и размахами.

    Я вспомнил это незадолго до десантирования. Промелькнули в голове, сопоставляя воспоминания и факты. Надо будет обязательно ребятам рассказать, если выживу. Кузьмич же не знает, что за раритет он вёл всю дорогу. Имперское наследие династии Романовых, как-никак.

    Пока все мандражировали, выстроившись в цепочку за спиной, готовые к десанту, я отдался воспоминаниям, с улыбкой припоминая историю сего железнодорожного сообщения. Ведь читал же в детстве в какой-то красочной книжке. Как сейчас помню, что 1 сентября 1897 года из Владивостока в Хабаровск прибыл первый поезд. Уссурийскую железную дорогу, сооружением которой руководил крупнейший инженер-путеец, «бог изысканий» Орест Полиенович Вяземский, построили на год раньше положенного срока. Темпы Великого сибирского пути были и вовсе невиданными: весь путь протяжённостью в 7,5 тысяч километров от Урала до Тихого океана проложен был за десять лет. В среднем укладывалось по 700 километров в год — огромная цифра даже до Довоенного периода. А ведь перед строителями вставали многие преграды: непроходимая тайга, вечная мерзлота, болота, топи, горные кручи и стремительные реки. Всё это было покорено киркой да лопатой, а главное — талантом, мастерством, трудом и упорством русских людей.

    И вот теперь весь мир в руинах, в руинах и Россия, и некому припомнить былые победы и свершения. Так что мне придётся выжить и рассказать об этом новым поколениям.

    Если же мы собираемся подорвать мост, то стоит понимать, что только одна его железнодорожная ферма весит более восемнадцати тонн. Её смогли восстановить большевики после гражданской войны — мост уже взрывали ранее — но теперь со всеми новыми конструкторскими дополнениями после модернизации, а фактически постройки нового моста на старом месте, пролёты весят гораздо больше. И если взорвём его, то уже возможно никогда не сможем восстановить сообщение через Амур при нашем техническом оснащении. Чем? Киркой и лопатой? Но кто об этом думает сейчас?

    Состав затормозил, домчав нас до Северного микрорайона города, фактически подбросив до самого моста. В окно я увидел сопку, с которой некогда рисовали вид на Амурский мост и перенесли этот эскиз на пятитысячную рулевую купюру.

    На сопке этой ныне стояла хабаровская гидропоника. Стеклянно-бетонное сооружение, в которое возможно, Хабаровский анклав вложил больше сил, чем во всё другое вместе взятое.

    Вздохнув, оценил удобное расположение батарей на возвышенностях вдоль дороги. Наверняка, притащены в годы обоснования Анклава с постаментов военных училищ, музеев и, возможно, с ближайших военных частей. Орудийные расчеты давно молчали — снаряды кончились. Лишь пулемётные точки периодически огрызались, когда с моста лился особо плотный поток мутантов. Сколько же этих тварей на левом берегу?

    Локомотив остановился, не довезя нас до самого пекла боя какие-то полтора километра. Кузьмич поостерёгся. Но передняя турель могла свободно стрелять, а если подойдут ближе, то и задняя.

    Почти сразу я услышал знакомые звуки выстрелов. Они словно слились с одобрительным рёвом союзников, обрадованных подкреплению.

    — Вперёд! — Обронил я, первым выпрыгивая на пути.

    Снайпер поменяла позицию, выбравшись из-под одеял поближе к задней турели. Укрывшись за ней, можно удобно стрелять по целям. Стрелять, пока не кончаться все патроны. Артём должен был уже располагать миномёт где-то рядом с ней. Надеюсь, пару выстрелов хватит, чтобы пристреляться по полотну моста и начать бомбить дальше, отсекая потоки атакующих, создавая «пустоты» между ними для передышки автоматчикам.

    Пока я забрался повыше на местности, оценивая обстановку, Богдан с Моней уже мчались со своими отрядами на помощь союзникам. Капитан повёл своих нововооружённых солдат по пригорку к гидропонике, скользя в грязи по крутому склону. Богдан же с ребятами ринулись отбивать территорию через дорогу, где на равнине за дорогой рубились прорвавшиеся с моста муравьи. Именно рубились, на ножах, в штыковую, врукопашную, сапёрными лопатками.

    Я воочию увидел, как ближайший ко мне муравей вроде бы просто задел лапами спецовку мужика, но тот присел с распоротым животом, кровь потекла на землю, вывалились внутренности.

    Со свистом помчался снаряд по небу, выпущенный с миномёта на крыше вагона. Пока он летел, отбросило мощным выстрелом снайперской винтовки ближайшего в прицел ленки врага. Пуля угодила прямо в глаз, не давая шансов на выживание. И тут же взрыв раздался на мосту. Но первый выпущенный миномётный снаряд хоть и попал в мост, зацепил лишь край полотна, попав в ограждения. Ранило лишь ближайших наступающих плотным строем чёрных.

    Забравшись повыше на горочку, я прицельно осыпал атакующих короткими очередями, приблизился и снова дал очередь. Мишеней хоть отбавляй. Стреляй в любую, как в хорошем тире.

    Наступая плотным строем от состава по двум направлениям, мы довольно быстро откидывали мутантов к мосту. Хорошо проявляли себя в наседающей толпе гранаты, «лимонки». Брошенные за спины наступающих, метательные снаряды разносили целые кучи чёрных, раскидывая как шар для боулинга кегли, оставляя после себя обугленности на древнем асфальте.

    Тяжёлые автоматы проявляли себя еще лучше. Захватчики падали, выкошенные, как косой трава. Снайпер привычно разила без промаха. Одиночные существа вдруг падали с пробитой головой или горлом. Но бредущим рядом с ними существам, казалось, до этого не было никакого дела. Они как зомби продолжали брести на людей из-за моста, упрямо двигаясь на пули. Что вело их на такую безрассудную смерть?

    Не похоже на то, что кто-то из них цепляется за жизнь или пытается выжить, как любое живое существо. Они же определённо были живыми! И эти дёрганные движения чёрных, словно их вела какая-то сила. Где этот незримый кукловод? Ожидает за мостом? Тогда действительно стоит поскорей взорвать мост.

    Мы с Брусовым, Кузьмичём и Макаром, бегая у пригорка, больше оттянулись к группе Мони, чем к Богдану. Страха не было, уверенный огонь союзных войск с горы создавал чувство плеча. Похоже, что больше не экономят последние припасы, завидев состав. Растягивать нет больше необходимости.

    Немного странно было замечать, как справляется с автоматом однорукий учёный. Культяпкой, обрубленной по кисть, передёргивая затвор, он почти не отставал от прочих стрелков.

    Второе и третье попадание снаряда завхоза-миномётчика были более удачными. Автомобильное полотно на мосту рвало взрывами, попутно превращая живых атакующих в груду фарша.

    За следующими выстрелами я больше не успевал следить. Мы сблизились с плотной волной атакующих вдоль дороги, ведущей на мост. Изредка оглядываясь, я лишь видел, что резервная группа у розового вагона быстро разгружает ящики с оружием. К ним от гидропоники спускались люди. Значит, уже отбили сопку и пришли за боеприпасами для контрштурма. Тогда придётся некоторое время подержать врага у моста, пока люди Григория перезарядятся. И ударить всем вместе.

    Лимонка соскользнула с руки Брусова слишком рано. Бросок получился ближним. Мы ощутили бы это в полной мере, если бы не дорожные перекрытие по краям дороги. От взрыва в ушах послышался неприятный звон. Я даже обрадовался отборному мату машиниста, первый раз вышедшему на поле боя среди бойцов — значит, контузии нет, даже не оглушило.

    «Боец хренов!» — сказал я доктору одними глазами.

    — Совсем ослаб? — Добавил Макар, кидая гранату уже как положено. Ни разу не видел, чтобы зубами вырывали чеку. Жизнь научит.

    Доктор молча показал простреленную ладонь, словно оправдываясь. Похоже, задело рикошетом, мы слишком близко подошли. Стоило оттянуться назад.

    — Отходим на ближние позиции!

    Отступать долго не пришлось. С горки врага уже прижимал отряд Мони, с другого края дороги с истерзанных воронками взрывов полей быстро наступал Богдан с нашим первым отрядом. Со спины же спешил Григорий со своей лучшей гвардией хабаровчан, получив боеприпасы у состава. Среди них спешили к нам Ленка и Артём. На душе становилось легче. Последний похоже слишком быстро израсходовал все миномётные снаряды и прохлаждаться не собирался.

    Радостно было видеть родные лица среди всего этого воюющего ада.

    Штурмовики Григория промчались дальше, отгоняя мутантов от нас подальше на мост. Сам же глава анклава нёс позади всех ящики со взрывчаткой с несколькими людьми Потому я не сразу распознал в нём предводителя.

    — Автомобильное полотно раздолбано миномётом, но пока не взорвём нижние фермы железной дороги, они так и будут переть по мосту, — с ходу выпалил он, минуя все приветствия. — Мне нужно прорваться к держащим балкам хотя бы на треть длину моста и заложить снаряды. Надо прорваться, Громов!

    — Будем расчищать путь! Командиры, все сюда! — Закричал я изо всех сил.

    От горки подтянулся Моня, с полей пришёл Богдан и мы быстро образовали мини-совет, наспех обсудив план.

    В какие-то минуты построившись полукругом за Григорием, усиленные резервистами второго отряда и подтягивающимися от гидропоники людьми, мы все пошли плотным строем в атаку, прикрывая несущих ящики со взрывчаткой с стрёх сторон.

    Плотный огонь косил мутантов, почти не оставляя им шансов. Мне даже подумалось, что они и сами не хотят с нами воевать. Их что-то наверняка заставляло, какая-то внешняя сила. Но идёт к чёрту вся эта внешняя сила, если три крупнейших анклава Дальнего Востока объединили силы!

    Переступая по трупам, мы замедлили шаг лишь на последней четверти пути. Здесь солдаты Григория уже давали бой, и тела атакующих создавали целые заградительные валы. Приходилось взбираться по ним, как в горку. Автоматчикам то ещё ничего, но вот взрывчатку нужно было нести осторожно. Носильщики не спешили.

    Я шёл плечо в плечо с Ленкой и Артёмом. Вся штурмовая группа сузилась на путях, фактически тыкая друг друга локтями. Зайдя вперёд и остановившись почти посреди моста, мы стреляли выборочно, экономя патроны, всё больше рассматривая, как упрямые мутанты прут с того берега, да падают в дыры почти нам на головы с автомобильного «этажа». Что самое странное, падали с приличной высоты они почти без повреждений. Свалившись среди куч тел, нападавший мутант тут же поднимался и продолжал давить на нас, вливаясь в строй. Чёртовы нелюди. И ведь не расшибаются.

    Григорий с людьми возились за спинами долгие минуты. В целом прошло минут десять, но нам, ощущающим напор, они казались часами. Радостный крик главы анклава не сразу приняли на истину.

    — Всё, мужики! Сваливаем!

    Ленка хихикнула, не став спорить. Она была единственной женщиной в штурмовом отряде, так что не до игры в поправки.

    Отступали стремительно. Приходилось окрикивать народ, чтобы не бежали, оголив спины, а отходили, как положено. Да и Кузьмич за всеми не успевал. Но пенять ему за то, «зачем старый дурак попёрся?», никто не собирался.

    Ещё не добежали до конца моста, как раздалась серия взрывов. Оглянувшись, увидели запоздалый столб дыма, взметнувшийся в небо и летящие в воду перекрытия. Мост, потеряв опору, словно не хотел падать, испытывая запас прочности. Но Григорий не пожалел взрывчатки, убивая все шансы на сохранение целостности. Часть моста осела в воду, ломая весенний лёд и вздымая в небо брызги, подкидывая огромные многолетние льдины.

    — Всё, весенний лёд хрупкий, совсем скоро ледоход. Не попрут. Так что до зимы не побеспокоят. — Обронил, тяжело дыша, Григорий. Пот с красного лица бежал гроздьями. — Жаль только, угольный карьер потеряли. Но пока уголь у нас есть. А там может, и другой где найдём. У вас в Приморье в последние годы я слышал, начали много новых разработок, да вы, наверное, и сами не в курсе за свои природные богатства. Вместе можно будет что-то придумать. Было бы желание.

    — Я слышал об этом, — обронил Кузьмич, глядя, как все чёрные вдруг остановились на том краю моста и… со всех ног побежали обратно.

    Это немало удивило нас всех.

    — Главное накопить силы, а там устроим этим мутантам настоящее ледовое побоище, — добавил Артём, видимо сам не понимая истинного значения своих слов.

    — Кто к нам с мечом придёт — от меча и погибнет, — вспомнил я слова Александра Македонского.

    Все посмотрели уважительно, лишь Кузьмич хмыкнул, а Брусов улыбнулся, больше занятый перевязкой руки из индивидуальной аптечки.

    Точно, почти все не помнят первоисточника. Что ж, придётся переквалифицироваться с экспедитора в учителя. Этому миру нужны дети и те, кто будет их учить. Без знаний через пару поколений люди будут бегать по лесам с копьями от злых духов — радиации.

    — Не печальтесь, наши потомки обязательно отвоюют те земли за рекой. — Добавил я так твёрдо, что мне самому захотелось в это верить. Человеку свойственно надеяться на лучшее.

    — Верно Батя говорит, — поддержал Богдан, перекидывая автомат с последним опустевшим рожком через плечо.

    — Отвоюют, куда же они денутся, — добавил тихо Григорий, ощущая, как начинает отпускать после неимоверного напряжения. Вся концентрация сил вдруг стала на время не нужной, и… это было хорошо.

    Усталые и довольные, мы все молча смотрели, как величественное светило неторопливо опускалось за горизонт. Хотелось верить, что это совсем не закат цивилизаций.

    Что ж, завтра будет новый день. Неумолимое время покажет, чего мы добьемся по итогу. Пусть наши дела рассмотрит на верховном суде сам Творец. Никому другому я просто не доверю вести это дело.

    Со стороны локомотива послышались крики.

    Крики боли.

    Гудок шестнадцатый

    — Тёмная богиня -

    …Начни жизнь с чистого листа,

    но оставь копию старых ошибок…

    Хроники человечества

    Зов привёл Зверя в Хабаровск. Обойдя Бикин по широкой дуге, он вторые сутки бежал вдоль рельс, ведущих на север. Последние десятки километров мчался, не обращая внимания на мёртвые тела «вольных» в пригороде. Мясо этих людей, судя по запаху, было такое же сладкое, как у анклавовцев в составе, но сейчас он не мог позволить себе насытиться им. Тигр спешил. Зов стал невыносимо мощным, требовательным. Ему нужно было успеть туда, откуда ОНА кричала.

    Тигр мчался, впервые в жизни преодолевая себя, заставляя бежать и при сильной усталости. Раньше никогда такого не было. Раньше он ни разу не заставлял себя преодолевать трудности и отдыхал, едва почуяв усталость. Но теперь всё было по-другому. Этот голос в его голове говорил, что надо спешить. Он не мог не подчиниться. Он просто обязан был слушаться. Это сильнее его.

    Так огромный Амурский тигр, впятеро переросший своих самых крупных «классических» представителей, резво мчался вперёд, быстро преодолевая десятки километров. Странная дурно пахнущая штука с людьми уехала далеко вперёд, он запоздал и ОНА злилась. Хозяйка требовала, чтобы он догнал тех людей, как можно скорей. Там был кто-то очень важный для неё. Ради этого существа был весь этот бег, весь этот интерес Высшего Существа.

    За бегом промелькнул городской железнодорожный вокзал. Зверь оставил его в стороне, не желая задерживаться. Там на вышках и по периметру были люди. Малым количеством, как раз то, что нужно для охоты, но он не мог себе позволить остановку, Зов упрямо гнал его вперёд, к Амурскому мосту.

    Расстояние от центра города до северных окраин не заняло много времени. Для туши в несколько тонн весом с мощными, большими ногами, километры летели невероятно быстро.

    Зверь настраивался на убийства. Зверь жаждал крови.

    По ЕЁ зову.

    * * *

    Мы услышали крики и обернулись. К хвосту состава на всех порах мчалась огромная рыже-полосатая зверюга, по пути сметая мощными лапами всех встречных людей. Один удар этой махины почти стопроцентно отнимал чью-то жизнь. Чудовищно острые клыки откусывали головы как секатор старые ветки на дереве. Тигр даже не жевал черепа, просто выплёвывал мимоходом и принимался за другие жертвы. Для него это были просто щёлканные орешки, нутром которых он займётся позже.

    Чёртов гурман!

    Люди запоздало открыли стрельбу. Уставшие автоматы застрекотали, лаская шерстку киске-переростку. Но походило на то, что калибр 5.45 лишь застревал в шубе Зверя, не причиняя дублённой коже почти никакого вреда.

    Тигр просто не замечал их.


    — Херачим по кошке из всех стволов! — Заорал Гриша, приводя впавших в ступор людей в чувство. — Не спать!!!

    Никто больше не желал битвы. Все устали и этого нападения с тыла просто не ожидали. Ощущение украденной победы довлело над нами.

    Редкие автоматные очереди были каплями в море для этого рыже-полосатого «корабля». Кроваво и беспощадно Зверь разрывал людей в клочья, резвясь, как кошка с маленькой мышкой.

    Взбешённая зверина без жалости уничтожала замешкавшихся хабаровчан. Люди запоздало принялись перезаряжать автоматы, ружья и винтовки и огонь по мохнатой мишени немного усилился. Вновь заработали обе пулемётные турели на крыше Варяга. Пули принялись вгрызаться в полосатую мишень, выстригая короткую шерсть.

    Яростный рык Зверя прокатился по местности. От него кровь похолодела в жилах. Я бы сказал, что застыла, но сердце билось так быстро, что вот-вот готово было выпрыгнуть из горла. Застыть кровь под таким пламенным «мотором» просто не могла.

    Тигр сразу же бросился на заднюю турель состава. Похоже вибрирующий от мощной отдачи «Утёс» доставлял ему больше боли, чем прочее оружие и он решил уничтожить его в первую очередь.

    Бикинцу, сидевшему на сидушке за автоматом смертельно не повезло. Тигр сначала откусил бойцу руку, а затем исполосовал тело, разрубив от уха до живота огромными когтями-кинжалами.

    И хрена мы с ним сделаем? Миномётные снаряды иссякли, да и глупо надеяться, что тигр выйдет на точку обстрела. РПГ извели по пути в экспедиции, да сейчас в битве за мост. Мины выложили под Уссурийском себе же на потеху. Остались лишь редкие гранаты, да и тех кот наплакал, да розданные тяжёлые пулемёты с почти иссякшими пулемётными лентами при людях. Укреплённые брустверы хабаровчан иссякли ещё раньше. ПТУРы вроде должны были остаться в вагонах с оружием. Но до них надо добраться — лежат в ящиках. Пока хабаровчане доставали взрывчатку, снаряды вполне могли растащить и использовать в горячке боя. Но, по крайней мере, это шанс! Ничего другого на ум не приходит в спешке подстёгнутого адреналином мыслительного процесса. Стоит взглянуть правде в глаза, автоматы с пистолетами против этой махины бесполезны.

    — Народ, ПТУРы в ящиках в составе! Надо прорваться и херакнуть в упор по кошаку! Прикройте!

    Гриша, Моня, Богдан и Артём кивнули.

    Проблема заключалась в том, что тигр теперь никому не позволял приблизиться к вагону. После убийства пулемётчика на второй турели, он охранял состав, как личную собственность, не подпуская людей близко к вагонам. Многотонный кошак носился вокруг него, быстро обрывая все попытки подобраться к голове или хвосту вагона. Он словно знал, что входы есть только там.

    — А это идея, адмирал, — первым отозвался Моня и на всех порах побежал к составу. — На проры-ы-ыв!!! Отвлекаем полосатого сучёныша!!! В бой, бля-я-я!!!

    — У-ра-а-а-а!!! — Закричали бойцы, бросаясь прямо на кошака, чтобы дать время группе прорыва подобраться к вагонам.

    В группе прорыва волей-неволей оказались я, Ленка, Богдан, Григорий, Макар, Алфёров, Салават и ещё два десятка человек, как хабаровчан, так и бикинцев. Кузьмич был слишком медлительным и не успевал, Брусов возился с осколком в ладони и был временно не боец. Доктор зубами разрывал медпакет и трясущимися руками копался в его содержимом, собираясь то ли извлечь осколок, то ли зашить рану, а то и просто залить всё зелёнкой.

    Кошак дрался, как озверелый, быстро и мощно расправляясь с угрозой со всех сторон. Толчок, прыжок и вот лапа вдавливает кого-то в землю. Поворот мощной головы, оценка обстановки, угрожающий рык, снова прыжок и клыки впиваются в туловище, разрывая плоть человека.

    Моня погиб в числе первых. Тигр то ли расслышал его крик, то ли вычленил потенциальную угрозу среди прочих и определил приоритетной целью. Исполосованное горло, разодранный комбинезон и бронник и капитан хабаровчан отлетел под колёса состава от одного мощного кости дробящего удара. Анклав союзников потерял ценного бойца.

    Затем тигр, не обращая внимания на попытки взять его в кольцо силами хабаровчан, бикинцев и нашей резервной группой, быстро побежал навстречу группе прорыва…

    Мы и Зверь бежали друг другу навстречу, больше не в силах остановиться и что-то изменить. Ленка закричала, просто неприкрыто завопила, чисто по-женски. А тигр прыгнул и вдавил передними лапами в землю Богдана и Макара разом.

    Просто один мощный рывок и грудные клетки бойцов моего анклава не выдержали, изо рта обоих пошла кровь. Тигр вновь зарычал, сбивая хвостом как плетью под ноги Ленку. Затем эта сволочь с диким рыком впилась челюстями в бедро Салавата.

    Мы всё ещё бежали, не чувствуя ног, когда Алфёров, изрыгая проклятья, остановился и принялся поливать тигра огнём из автомата прямо в рыжую морду, пытаясь попасть в мутно-жёлтые зрачки Зверя. Ослепить тварь!

    Ничего не выходило. Рядом гибли люди от буйства взбешённого хищника. Вот и Григорий получил лапой по ногам, упал, перекатываясь. В лучшем случае открытый перелом.

    Каждый удар по людям, как удар по мне. Чувствую как на себе. Мы — одно целое. Мы — команда. Эта тварь бьет не по одному. Она словно бьет по всем сразу. Уничтожает группы как один организм.

    Несмотря на все потери, мы всё же прорвались. Я и Артём. Прочие члены отряда истекали кровью. Тигр молниеносно и жёстко расправлялся с уцелевшими.

    Вон и Алфёров улетел от мощного удара лапой по спине. Пролетев с пяток метров, покатился по земле и застыл.

    Жёстко досталось подоспевшему последним Амосову. Кузьмич, не успевая за группой вместе со всеми, всё же прибежал от моста, не стал отсиживаться. Его ружьё выстрелило в грудь Зверю. Бывалый охотник постарался пробить дробью сердце Зверя, но тигр не желал умирать. Подскочив к машинисту экспедиции, он буквально втоптал его в землю, ломая все кости обеими лапами. Последний вдох машиниста взлетел в небо и выпал изо рта такой привычный пустой мундштук.

    Тёма дёрнул меня за рукав, утягивая в нутро состава, выводя из состояния полушока. Мы молча пронеслись до вагонов с оружием и принялись раскидывать пустые ящики в поисках необходимого. Оба красных «оружейных» вагона оказались пустыми. Хабаровчане растащили оружие и припасы сразу же, как прибыл состав. Лишь в третьем оружейном вагоне стали попадаться кое-какие боеприпасы и оружие. Сквозь тусклый свет через верхние окна мы нашли лишь два ПТУРа. Бережно взяв оба заряда на плечо, пошли к хвосту. Артём побежал вперёд, в огромном желании стараясь как можно быстрее расправиться со Зверем, пока тот не забрал вообще все людские жизни.

    Зайти тигру в тыл, атаковать со спины, пока он перемалывает в фарш людей в головы состава — тактически это было верно. Но фактически тигр не стал возиться долго у локомотива и просто атаковал состав. Пока мы рылись в остатках оружия, он домчался до хвоста вагона и с разбегу ударил лапами по розовому вагону. Жутким скрежетом прошлись по обшивке его когти. Затем тигр встал на задние лапы, поравнявшись головой с пулемётными вышками, и принялся раскачивать последний вагон.

    Розовый вагон закачался на рельсах, как колыбелька младенца. Захрустела, затрещала бронированная обшивка. Со скрежетом полетели в разные стороны детали антирадиационной комнаты, с металлическим грохотом загрохотали по полу личные вещи, рабочий инвентарь. Затрясло генератор и бочки с бензином в соседнем вагоне. С жутким грохотом свалились на пол пустые тары, и покатилась из стороны в сторону.

    Розовый вагон накренился до предела и неумолимо полетел с рельс. Две всё ещё целые бочки топлива в соседнем вагоне так же наклонились и рухнули на пол. Падение вызвало искру. Попав на благодатную почву, она поспешно расцвела яркой вспышкой. Через секунды по бочкам побежало оранжевое пламя.

    Взрыв!

    Я запоздало рванул свободной рукой Артёма назад за шкиряк. Выронив ПТУР перед собой, рейдер грохнулся на спину. Нас обоих откинуло волной взрыва. Огонь лизнул бронник и каску рейдера, а я оказался за его спиной. Он принял удар на себя.

    Падение почти сразу привело меня в чувство. Каска спасла макушку, лишь больно отдало падением в шею. Не будь каски, расшиб бы голову о металлический пол.

    Некоторое время прошло, прежде чем пришёл в себя. По ощущениям, тигр больше не качал состав. Испугавшись взрыва, Зверь просто отпрянул от состава, продолжая убийства где-то в другом месте.

    Сам же я ощутил, что всё ещё прижимаю, как дитя родное к груди, ПТУР. В ногах валялся завхоз. Огнём ему опалило левую щёку. Видимо в последний момент запоздало прикрыл рукой лицо.

    Отложив снаряд к стенке, я с дикой болью в спине попытался подняться. Хрустнуло в позвоночнике и стрельнуло и ноги. Они как онемели, но всё ещё двигались.

    — Тёма… — просипело горло.

    Артём, если и был жив, был в отключке. Пришлось выбираться из-под него самостоятельно. Борясь с болью в пояснице, попытался встать. Ноги свело судорогой, едва не свалился. Похоже, пояснице пришёл конец. Старость не радость. Это только в галлюцинациях могу с парой баб за раз.

    Пришлось опираться на снаряд и стену, только тогда удалось подняться.

    Оглянулся на состав через рейдера. Розовый вагон сошёл с рельс, с ним перестала существовать антирадиационная камера. Смежный с розовым вагон объяло пламенем. Дым уходил большей частью в небо, где более не было крыши розового вагона, но доставалось и нам. Едкий дым пополз по потолку, заполоняя собой пространство.

    Вытащив из-под бронника противогаз, я через боль склонился над Артёмом и облачил его в резиновую защиту дыхательных путей. Это меньшее, что я мог сейчас для него сделать. Сил оттащить друга не было никаких. В ноги стреляло.

    От дыма самому резало глаза. Кашляя, взял прислонённый к стене снаряд и едва слушающимися ногами побрёл к локомотиву. Надо остановить тигра, даже если придётся ползти.

    В коричневом вагоне встретили Алиса с Андрейкой и радистка Евгения. Всё время с десанта они сидели здесь.

    — Девчонки, оттащите Артёма сюда, там горит всё, — обронил я не совсем понятно для всех и поплёлся дальше.

    — А как же вы? — Забеспокоилась радистка. — Еле идёте.

    — Помочь? — Добавила Алиса, не зная, куда себя деть. Лица у обоих были обеспокоенные, глаза напуганные. Ладно грохот, крики и выстрелы, но качающийся состав это уже слишком. Отсутствие информации пугало покруче любой действительности.

    — Нет, всё в порядке, — я отмахнулся и вновь побрёл к локомотиву. — Я должен взять жизнь этой сволочи, — добавил я через плечо, ощущая невероятную в данный момент тяжесть ПТУРа.

    Девушки ринулись по составу, а Андрейка крадучись, пошёл за мной. В какой-то момент он просто подбежал сзади и принялся помогать тащить снаряд, ещё и подставил плечо, помогая идти. Даже не знаю, смог бы я дотащить заряд до выхода один. Силы стремительно таяли.

    Мы вышли на улицу вдвоём, когда кошак носился у гидропоники, сея хаос и разрушение среди перепуганных хабаровчан. Я лишь успел заметить, как Брусов тащил к укрытиям среди тел Ленку, словно не замечая присутствия Зверя. А Григорий стоял на коленях среди тел, держась за лицо.

    Тигр снова взревел и побежал от сопки к паровозу. Помчался прямо на меня.

    — Андрей, уйди назад. Тут небезопасно, — почти прошептал я и взвалил противотанковую управляемую ракету на плечо.

    Пацан без споров отпрянул. И я словно остался один на один со Зверем. Вот полудохлый я и вот мчащийся на меня он.

    — Ты забрал у меня всё, — прошептали губы и пальцы спустили спусковой курок.

    Ракета полетела прямо навстречу бегущему на меня Зверю и просто разорвала его в клочья, отбросив.

    Десять из десяти, черт бы его побрал! В «яблочко»!!!

    Куски мяса и обугленной шкуры раскидало на десятки метров. Да, мы не снесли его пулями, нам не хватило гранат и возможностей их метнуть, но кто сказал, что мутант может устоять против гениальности конструкторов прошлого? ПТУР был сконструирован, чтобы уничтожать танки. И теперь миссию свою выполнил идеально. Какая в конце концов ракете разница, монстров из металла уничтожать или из плоти и крови? Мохнатому танку досталось за всё сполна.

    Охотник за людскими головами был убит. Больше этот Зверь не сможет жрать людей.

    Я без сил опустился на колени.

    Брусов приподнял Ленку, положив её голову себе на колени. Жива. Лишь ушиблась головой. Слава богу, хоть кто-то из экспедиции остался в живых.

    Заворочался на асфальте Алфёров. Удар лапой по спине оказался слишком слаб, чтобы отправить прораба на тот свет. Наш главный специалист был зверям «не по зубам», чёрт бы его побрал.

    Люди плакали, люди страдали. Слёзы и крики боли носились над полем боя, когда у моста полыхнули серии молний.

    Странное свечение привлекло внимание всех. Все выжившие повернули головы к мосту и с восхищением наблюдали, как по небу парит нечто человекообразное. Существо было окружено бело-голубым свечением, словно вокруг него роились мириады светлячков. Свет их разгонял сумрачный вечер, обращая в светлый день.

    — Хозяйка, — обронил в полголоса Гриша обречённым тоном и чуть тише добавил. — Это конец всему.

    * * *

    Никто уже и не помнил, кто впервые назвал ЕЁ Хозяйкой. Она сама не помнила, давно привыкнув даже к таким громким словам, как «Госпожа» и даже «Богиня». Гордая, сильная, красивая женщина и обликом походила на божество как из древнегреческих мифов. Словно златокудрая Афродита, вышедшая из волн моря, неподвластная времени, она так же была златовласа. Стройное тело, облачённое не по погоде в лёгкие белоснежные одежды, не было подвержено температуре окружающей среды.

    Никто не знал, как она и стала богиней нового мира. Она и её семейство, оставшееся на поверхности во время Армагеддона. Когда все люди прятались по бункерам и анклавам, они, единицы на сотни миллионов, остались на поверхности осознанно. Но остались не чтобы умереть, а чтобы жить. Они остались и выжили! Исключительная устойчивость к радиации сыграла роль. Без малого тридцать лет под отравленным небом сильно изменили их. Не столько внешне, сколько внутренне.

    — Так вот ты какая, Хозяйка, — добавил я, не в состоянии отвезти взгляда от этой жуткой игры света. На смену светлячкам пришли переливающиеся разряды молний и огненные всполохи. Они причудливо переливались между собой, оплетали Богиню, но не причиняли ей никакого вреда.

    «Против такой бессильно любое оружие» — обречённо чётко полыхнуло в мозгу.

    Андрейка коснулся руки, и тело как разряд тока прошиб. В мозгу так же чётко проявилась информация, что все эти телепатические способности, телекинез, пирокинез и прочее чтение мыслей на огромном расстоянии с годами на радиоактивной поверхности переросли для нового типа человечества в умение полностью брать под контроль неокрепшие умы простых людей и многое другое.

    Хозяйка могла управлять всем живым почти безгранично!

    Единственным ограничением для телепатов было подземелье. Они не могли управлять существами в бункерах или находящихся под толщей земной поверхности. Сказывалось магнитное поле земли или горные породы. Но все, кто выходил на поверхность были в их власти, пусть и не подозревали об этом. Телепаты видели их глазами, слушали их ушами, могли двигать их руками.

    Я посмотрел на Андрейку. Мальчонка виновато улыбнулся и снова коснулся руки…

    Новая вспышка в голове, совсем как тогда с молнией у рельсов, и я понял, что со временем те люди, которые сами хотели подчинения, отдавая свои тела в управление новым телепатам в обмен на информацию о мире и защиту, стали называть себя «вольными». Те самые отморозки, с которыми нещадно боролся наш анклав, те самые культисты, которые встретил нас при въезде в город. Недолюди со своими понятиями о жизни, ничего не имеющего общего с прошлыми общепринятыми человеческими ценностями. Они возвели телепатов в культ и стали поклоняться им, как божествам. Естественно, большинство телепатов это вполне устраивало.

    Одними людьми семейство телепатов не ограничилось. Мутировавшие и не совсем мутировавшие звери так же легко подчинялись контролю, а позже был подобран ключ и к новой расе, зародившейся на поверхности после ядерной катастрофы — «муравьям». Естественно, никакие личинки не могли управлять человеком, как предположил доктор Брусов и многие из Экспедиции, но пока организм-паразит сидел в существе, управление им было фактически стопроцентным. Личинки ослабляли волевой барьер существ до максимума и немудрено, что телепаты поощряли рост и развитие новой расы.

    Личинки вылуплялись белые тварями из чужого организма, те со временем чернели, становились «муравьями», а не наоборот, как мы предполагали. Чёрным отдавались в выпас двуногий скот, которым чаще всего становились вольные, чтобы плодить новых личинок. Армия их росла, муравейники разрастались. «Титаны» же были личным опытом телепатов по видоизменению существ. Новый вид так же, как и личинки обладали подавляющими волю свойствами, но не в единичном, а в массовом порядке. Так замыкался этот круг. Телепатов устраивал новый вид, муравьи учились у телепатов, подчиняясь коллективно их представителям, как и культисты.

    Вот что показал мне Андрейка.

    Богиня тем временем преодолела обрыв на мосту и медленно и верно спускалась к дорожному покрытию, собираясь вступить на твёрдую, изрытую взрывами рытвинам землю ногами. То ли пройтись по телам муравьёв, то ли попрать тела людей.

    Две чудовищные молнии сорвались с её рук и в один миг уничтожили пулемётные вышки на Варяге. Следом новая серия молний прошлась по брустверам и вышкам на сопке, последовательно, методично выжигая каждую дотла, уничтожая без права восстановления. Лучше не сделала бы и заложенная взрывчатка.

    — Тётя, — обронил Андрейка и без боязни пошёл прямо навстречу пылающей светом Хозяйке.

    Я попытался пойти вслед за ним, но ноги подкосились, упал, бессильно взирая, как пацан идёт навстречу своей смерти.

    Хозяйка взвилась в воздух и без всяких грозовых туч на головы людей посыпались самые настоящие молнии. Как Зевс-Громовержец, Богиня принялась раздавать их направо и налево, разя тех, с кем не успел справиться Зверь.

    — Не надо! — Закричал ещё издали мальчуган, не в силах терпеть вспышки света и звуки, которые порождали попадающие в тела молнии.

    Запоздало выплюнули несколько очередей автоматы в руках солдат, но недобитых бойцов тут же поразила «небесная» смерть, а пули не причинили Хозяйке никакого вреда, попросту сгорев в окружающих её облаках. В ответ жуткий огонь, словно появившись из самой Преисподней, обхватил локомотив и смежный с ним вагон. Чувствуя огромный жар спиной, я по-пластунски пополз от него прочь.

    В глазах со всеми этими вспышками света замельтешило. Я упёрся лоб в землю, силясь прийти в себя. Но свет лишь усиливался, выкидывая в странное пограничное состояние. Вдруг воочию увидел, что со временем глава клана телепатов умер от старости, отошла в мир иной и его жена. Меченные чёрной двенадцати лучевой звездой «дети» разбрелись по поверхности земли, используя свой дар себе на благо. От первого сильнейшего поколения осталась лишь сестра первой Матери — та, которую и стали называть Хозяйка.

    Вон она уничтожает нас, давит, как мы когда-то клопов. А ведь когда-то сама была человеком. Как же власть меняет людей. Выходит, что не желала Хозяйка делить власть над миром с кем-то ещё из себе подобных, и принялась уничтожать сокланоцвев, стремясь к полной власти.

    Я вдруг увидел, словно сам был участником тех событий, что в какой-то момент она поклялась извести всех «звёздников». Прочие телепаты разбежались по анклавам, прячась под землю в тщетных попытках спастись. Именно так родители Елены Смирновой оставили дочь в анклаве «Владивосток», так родители мальца, названного впоследствии экспедицией Андрейкой, оставили его в анклаве «Уссурийск».

    Это дети — телепаты!

    Уссурийску, в отличие от Владивостока, повезло меньше — Хозяйка превратила город в первый массовый инкубатор «муравьёв», превратив всех жителей убежищ в жилища личинок. Исключением стал лишь Андрейка. Это он играл едой, как игрушками в схроне.

    Всё становилось на свои места. Выходило, что Хозяйка не заметила его присутствия, так как он находился под землей, а находясь с мутантами тет-а-тет, Андрей интуитивно подавлял их агрессию и мог спокойно жить среди них. Он и несколько людей, что находились рядом с ним.

    Несмотря на общие метки, Лена и Андрейка не были сестрой и братом, как таковыми, но кое-что их роднила — они были последними уцелевшими из клана «Чёрной Звезды». Оба об этом не знали. Смирнова и вовсе подавила свои способности за годы жизни в анклаве, вдобавок её глушило подземелье. Ибо сильны телепаты были только под повреждённым, истерзанным небом раненой Природы. А когда приёмная дочка впервые вышла на поверхность, рейдерство занимало больше концентрации, чем мысли других. Ей было не до развития телепатических способностей. Ей просто не сказали, что она телепат. Как волку, живущему среди собак, ей приходилось лаять со всеми, а не выть, как могла.

    Но едва сам Андрейка показался на поверхности в Уссурийске вместе с группой, как Хозяйка заметила его и обрушила на нашу экспедицию всю свою мощь, вызвав массовые галлюцинации у группы.

    Получалось, что как только Богиня ощутила Андрейку в Уссурийске, она устремилась к нашим территориям от самой Амурской области. Находясь ещё совсем далеко, она взяла под контроль захваченного мутантами сталкера Таранова и разыграла небольшой спектакль, что завёл нас в пропасть.

    «Сбои» в Таранове стали происходить лишь при появлении мальчика. Находясь вблизи, пацан подавлял влияние Хозяйки и личность седого сталкера под землей клинило, что и проявлялось в его безумии и бреде. Но едва дед выполз на поверхность из генеральского схрона со всеми прочими, как Хозяйка спокойно проследила через него путь и разузнала планы Экспедиции. Дальше выходило, что ей не составило труда защитить Таранова от воздействия радиации. Она спокойно привела его к составу со всеми прочими, повлияв на тело через невосприимчивую к радиации личинку, заставив нас поверить в разумность личинок, прикрывая свои воздействия. Но малец-паранорм повлиял на ход событий, во-первых, разбудив меня, а во-вторых, каким-то образом защитив, что спокойно позволило мне пристрелить паразита в Таранове. Это ослабило влияние галюнов, но не на сто процентов. Ведь если подумать, нас продолжала накрывать галюнами, когда мы удалялись от состава, то есть от — Андрейки!

    После срыва плана и убийства личинки, Богиня взяла под контроль Зверя, заинтересовавшегося составом чуть ранее. Чем ближе он был к ней, тем абсолютнее становился контроль над ним. Так Зверь и Хозяйка встретились с Экспедицией у Амурского моста. И вот теперь я разнёс его ко всем чертям. Естественно, она пришла мстить. «Кукла» не справилась, теперь предстояло самому кукловоду доделывать всю работу.

    Я поднял голову от земли, ответив на большую часть мучавших меня внутри вопросов. Что-то похожее на ясность в сознании промелькнуло, но растворилось в океане помех, упавших на голову. Она довлела над нами! Мы все ощущали управление Богини на наши разумы.

    Не просто упадок сил, наплыв негативных эмоций, но фактически какой-то груз на душе и ломка сознания, внутренняя, ничем не объяснимая боль. Целая эмоция чувств. Мозг терялся в этом океане ощущений. Единственно верным было одно — это плохое состояние исходило от Хозяйки.

    Меня спасала немного лишь близость Андрейки. Что ощущали в полной мере остальные, я даже не мог предположить.

    А Варяг горел! Нашему кораблю пришёл конец. Локомотив плавился от жуткой температуры обрушившихся на него молний. Обшивка бронепоезда таяла, стекая однородной массой на землю.

    Мы за какие-то минуты с момента появления Богини лишились паровоза и большей части вагонов. Я очень надеялся, что девчонки в салоне успели выбежать наружу. Хотя… надо быть реалистом. Факты говорили о том, что огонь от бочек ещё чадил. Стало быть, девушки были прижаты огненной стихией с обеих сторон. Если и оденут все противогазы, то наверняка сгорят заживо, пытаясь выбраться.

    Как же больно внутри от всех этих потерь.

    Хозяйка заметила спешащего к ней ребёнка и подняла руки. Но не для встречи… Молния сорвалась с пальцев, поражая Андрейку прямо в голову.

    Мгновением раньше над головой мальчугана вспыхнул свой свет, и я увидел точно такую же шаровую молнию, как над рельсами в тот день, когда декламировал нелепые стишки.

    Шаровая молния аннигилировала разряд Хозяйки, распавшись сама. Андрейка остался цел и невредим. Более того, он поднял руки, и новый шар у него над головой начал быстро увеличиваться в размерах. На что Хозяйка несказанно удивилась, застыв на миг. Но лишь на миг. В один момент окружающие её огни уменьшили интенсивность света, и она опустилась на землю, спеша к мальчугану уже на своих двоих.

    — ТЫ ЧТО О СЕБЕ ВОЗОМНИЛ?! — Закричала вполне человеческим голосом Хозяйка.

    — Не трогай их! — Твёрдо крикнул в ответ Андрейка.

    Шаровая молния над головой пацана ещё на порядок увеличилась в размерах. Хозяйка отпрянула и взлетела в воздух, вновь окружая себя поясами огней и молний. Словно какая-то броня, они окружили её, вращаясь по всегда разной траектории.

    Мы все с замиранием сердца наблюдали, как оба совсем непонятных нам существа поспешили навстречу друг другу. Внешне они вроде совсем не отличались от людей, но внутри это вроде как были совершенно другие организмы, не люди. Боги нового мира!

    Огненные и молниевые разряды скопились в районе груди Хозяйки, сползая все в одном направлении. Весь её «костюм» перестал опоясывать тело и сосредоточился в районе груди. Богиня недвусмысленно готовила один единственный удар, чтобы уничтожить пацанёнка раз и навсегда.

    Андрейка же довольствовался только одной единственной шаровой молнией. Она стала немного больше, чем в прошлый раз, но по сравнению с мощью Хозяйки просто меркла. Это были как лампочка на сорок ватт и стадионные прожектора.

    С замиранием сердца, я вдруг почувствовал, что сейчас мальца не станет… а затем и всех нас. Экспедиция в эти минуты перестала иметь значение. Мы потеряли всё. Конец.

    Никто в этот момент не смотрел на улыбку Смирновой. Снайперша подгребла под себя СВД и упрёла приклад в плечо. Левый локоть создал рычаг, и Ленка привычно прикрыла левый глаз, правым выискивая цель в снайперский прицел. Целью стал затылок Хозяйки. Задержка дыхания и палец плавно, без рывка, спустил курок.

    В следующий момент мы все как один вдруг ощутили, как с плеч свалилась целая гора. Этот один единственный выстрел был неожидан для всех. Ручаюсь, что в этот момент совершенно у всех выживших людей на языке завертелся лишь один вопрос — КАКОГО ЧЁРТА ПРОИСХОДИТ?!

    Голову Хозяйки разорвала одна единственная меткая пуля. Весь свет вокруг неё мгновенно потух, тело безвольно упало на землю. Андрейка тоже почему-то резко вскрикнул, как будто его кто-то ударил и упал без сознания.

    Она умерла, а он просто отключился.

    Снайпер Смирнова улыбнулась и, как и пацан, отключилась, надолго засыпая праведным сном младенца.

    Долгожданное освобождение накатило на людей. Мы все впервые за долгие часы боя расслабились. Мир со смертью Хозяйки стал легче и проще.

    Неожиданно для себя, мы… победили?

    * * *

    Морозный вечерний воздух бодрил. Мы шли уже седьмой час без привала. Первый рывок был рассчитано-большим. Он требовался, чтобы не сойти с ума.

    Столбов тащился в числе первых, впрягшись в верёвки волокушей по полной. Любой бурлак давно бы сдох от напряги, но разнорабочего из анклава «Владивосток» словно не брала усталость. Он без передыху тащил ценный груз, волей-неволей подстёгивая нас следовать за ним. То ли ощущал свою вину за то, что остался жив, когда многие погибли, то ли просто не хотел ни о чём думать, как и все мы.

    Мы. Выжившие. Семеро бикинцев из двадцати посланных с нами и восемь владивостокчан из пятидесяти пяти отправленных в путь. В числе последних я, Ленка, Брусов, Алфёров, Столбов, Артём, Евгения и Алиска.

    Радистка с поварихой вылезли через одну из турелей, вытащив на себе и рейдера. Женщины-героини. Это они адмиральши, генеральши, а не я. Я после всего произошедшего лишь уныло переставлял плохо слушавшиеся ноги, опираясь на палочку и в транспортировки волокуш не участвовал, брёл рядом. Скорость была уныло одинаковой.

    За кого считать Андрейку, за нашего или не нашего, мы больше не знали. Проснётся и видно будет, с нами он или с той, что осталась для вскрытия доктору на поле боя.

    Хе, Богиня, как же! Тот же кусок мяса с костями, как и все люди.

    Само вскрытие показало, что ничем внутренне тело Хозяйки от человека не отличалось. В смысле вообще ничем! Никакой мутации. Брусову оставалось лишь предположить, что всё дело в мозгах. Телепаты использовали серое вещество на полную катушку, чем и получили превосходство над всеми прочими людьми. На этом отличия от Хомо Сапиенс Сапиенс заканчивались. Финальный вердикт был прост: всё дело в мозгах — точка.

    Ленка отмалчивалась или ей нечего был сказать, когда Брусов показал мне на руке Хозяйки чёрную двенадцати лучевую звезду. Ему ли, осматривающих всех членов экспедиции, было не знать, что такая же на руке капитана и Андрейки. Связь была очевидна. Но хабаровчане не задавали вопросов, и мы молчали. Бартера не получилось. Всё оружие было использовано во время боя или уничтожено в горящих вагонах. На рельсах более-менее целым остался лишь коричневых жилой «мужской» вагон. Через него женщины и выбрались, утащив на плечах и завхоза.

    В самом же анклаве «Хабаровск» осталось порядка четырёх сотен жителей. Хотя ещё пару дней назад было больше полутора тысяч душ. Культисты, мутанты, Зверь и Хозяйка принесли людям много горя. Такую дань кровью давно никто не платил.

    Экспедиция провалилась. Нам нечего было предложить союзному анклаву. Но они отдали нам столько провизии, сколько мы могли унести. Григорий сказал, что миссию свою мы выполнили тогда, когда людям стало чем стрелять во врага. Он считал, что мы спасли жизнь его города. Боеприпасы и оружие пришли вовремя. А продуктов, учитывая гибель большей части населения, теперь хватало на всех. И семь десятков добровольцев из числа хабаровчан вызвались тащить волокуши до Владивостока. Когда бикинцы отколются в своём анклаве, нам будет с кем продолжить путь и будет что принести голодающим детям. Совсем скоро в анклаве начнётся тотальный голод. Надо спешить.


    Но не столько время торопило нас, сколько душевная усталость. Мы потеряли слишком многих, чтобы ощущать вкус победы. Мы слишком устали, чтобы радоваться, как хабаровчане после меткого выстрела нашей снайперши.

    Муравьи давно мучили хабаровчан своими набегами. Нас не коснулись их беды в той мере, в коей они терзали Хабаровск. Возможно, присутствие телепата Смирновой в анклаве как-то уберегало людей от интереса чёрных. Новая раса осталась к нам инертна.

    Смерть же Хозяйки, пожалуй, стала самым важным и радостным событием за последние несколько лет. Это была величайшая победа людей со времен Катастрофы. Всего один выстрел снайпера в нужный момент поставил точку в существовании людей, как вида.

    Мы просто шли по железнодорожной насыпи, не обращая внимания ни на дождь, ни на ветер. Впереди нас ждала тысяча километров, заполненных освободившимися от гнета телепатов мутантами, «мясными» рабами и безумным зверьем. Хорошего мало.

    Десятилетний мальчуган Андрейка спокойно спал в одной из волокуш, наверное, зная, что ничего большего плохого с нами не случиться, пока он рядом.

    Мы шли по шпалам «открытой» ДВЖД. Линия была вновь запущена. Железная дорога ждала своих старых и новых героев. Впрочем, как и всегда.

    — Громов! — Донеслось от Столбова, выводя из раздумий.

    Я повернул голову к улыбающемся рабочему. Тот кивнул на волокуши и добавил. -

    — Пацан проснулся… Батю зовёт.

    Конец.

    г. Владивосток — г. Хабаровск.


    2010–2014 г.


    Примечания

    1

    ТЧ — Локомотивное депо

    (обратно)

    2

    Атомовоз — автономный локомотив, приводимый в движение за счёт использования атомной энергии

    (обратно)

    3

    Дизель-генераторный локомотив — состав, движимый тягой дизель-генератора

    (обратно)

    4

    Мотор-вагонки — моторные и прицепные вагоны, из которых формируют моторвагонные поезда (электропоезда), дизель-поезда, турбопоезда и др.

    (обратно)

    5

    ТОФ — дважды краснознаменный Тихоокеанский флот

    (обратно)

    6

    Тендер — открытая ёмкость с запасом угля

    (обратно)

    7

    Капраз — капитан первого ранга

    (обратно)

    8

    ОПМС — отдельная путевая (железнодорожная) самоходная ремонтная станция

    (обратно)

    9

    ОПМС — отдельная путевая (железнодорожная) самоходная ремонтная станция

    (обратно)

    10

    АРК-1 — антирадиационный костюм первой модели. Состоит из полукомбинезона и капюшона. Надёжно укрывает жизненно важные органы человека.

    (обратно)

    11

    ПТУР — противотанковая управляемая ракета

    (обратно)

    Оглавление

  • Первая экспедиция отправляется в путь
  • Гудок первый
  • Гудок второй
  • Гудок третий
  • Гудок четвертый
  • Гудок пятый
  • Гудок шестой
  • Гудок седьмой
  • Гудок восьмой
  • Гудок девятый
  • Гудок десятый
  • Гудок одиннадцатый
  • Гудок двенадцатый
  • Гудок тринадцатый
  • Гудок четырнадцатый
  • Гудок пятнадцатый
  • Гудок шестнадцатый

  • создание сайтов