Оглавление

  • Ответственность писателя[1]
  • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  •   Глава шестая
  •   Глава седьмая
  • ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  •   Глава шестая
  • ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  •   Глава шестая

    Славные ребята (fb2)


    Люси Фор
    СЛАВНЫЕ РЕБЯТА

    Ответственность писателя[1]

    Деятельность известной французской писательницы Люси Фор отличается разносторонностью, широтой интересов. В 1943 году она вместе со своим мужем Эдгаром Фором участвовала в Сопротивлении — была членом Комиссии по иностранным делам Комитета национального освобождения, созданного в Северной Африке. Тогда же был основан ею антифашистский журнал «Неф», бессменным редактором которого она является по сей день.

    — Я всегда была и остаюсь другом Советского Союза, — сказала Люси Фор на встрече с коллективом редакции журнала «Иностранная литература», — Ваша страна, ваша культура, ваша литература вызывает во Франции неизменный интерес, существуют широкие возможности «литературного обмена» между нашими странами.

    Как прозаик, Люси Фор принадлежит к той ветви французской психологической прозы, которая стремится воспроизвести внутренний мир человека, нюансы чувств, сложность человеческих взаимоотношений. Ее романы не раз удостаивались литературных премий.

    — В ваших произведениях, — заметил один из участников этой встречи, — огромную роль играет случай, стечение обстоятельств, какая-нибудь неожиданная, на первый взгляд незначительная встреча, которая тем не менее влечет за собой некую внутреннюю цепную реакцию, изменяет всю жизнь героя. Тому примером хотя бы рассказ «Двое», опубликованный в нашем журнале. Может ли, по вашему мнению, сыграть такую же роль толчка в судьбе человека произведение искусства — книга, фильм, спектакль? И если это так, то какова, по-вашему, роль писателя в обществе, какова его ответственность за происходящее в мире?

    — Я убеждена, — ответила Люси Фор, — что влияние, а следовательно, и ответственность писателя очень велики. Литературный герой подчас становится подлинным спутником твоей жизни; одного человека как-то спросили, что причинило ему самое большое горе, он ответил: «Смерть Жюльена Сореля». Это, конечно, шутка. Но я думаю, в этой шутке заключен весьма глубокий смысл. Однако это отнюдь не означает, что писатель не должен писать о том, о чем хочет и как ему хочется. Ответственность не исключает свободы, ответственность писателя не противоречит свободе творчества.

    — А как отражается на вашем литературном творчестве ваша общественная и политическая деятельность? Обогащает ли она вас как романиста?

    — Лично я никогда не использую в своих романах и рассказах ничего из случившегося со мной в жизни, никогда не описываю подлинных событий, встреч, знакомств. Я пишу, что называется, «из головы». Все истории, рассказанные в моих романах и новеллах, — чистый вымысел. Мне кажется, что, если бы я просидела год в запертой комнате, совершенно изолированная от мира, не встречаясь даже с родными и близкими, я писала бы точно то же самое, что пишу и теперь, — только, вероятно, лучше, потому что у меня было бы больше времени и ничто не отвлекало бы меня от работы. Нет, я никогда не использую своих непосредственных жизненных наблюдений. Но это, разумеется, не общее правило, это просто моя особенность как романиста.

    Пожалуй, наша гостья восприняла вопрос слишком, прямолинейно. Мы вовсе не имели в виду «зеркального отражения», прямого переноса фактов из жизни Люси Фор — политического деятеля в произведения Люси Фор — прозаика. Читая ее романы — в частности, последний, «Славные ребята», вышедший в свет в 1972 году, — видишь, что те социальные проблемы, которые волнуют французское общество и мимо которых не может пройти Люси Фор как общественный деятель — член Комитета по программам Французского радио и телевидения, мэр города Пор-Леней, редактор «Неф», — так или иначе находят место и в ее художественном творчестве. Говоря о «Славных ребятах», писательница и сама признает, что этот роман, в центре которого проблема поколений, взаимоотношений отцов и детей, столкновение жизненных принципов, она «до мая 1968 года написала бы совершенно иначе, чем теперь, после майских событий».

    — Считаете ли вы, что май 1968 года продолжает и сегодня воздействовать на французскую литературу?

    — Да, конечно. Я считаю, что майские события были поворотным пунктом в нашей жизни, мы сейчас, возможно, даже еще и не отдаем себе полностью отчета в том, насколько глубокое воздействие оказали они на общество. После мая изменился самый характер отношений внутри семьи. Молодежный протест показал, что в нашем обществе пустило корни неблагополучие и что жертва этого неблагополучия — молодежь. Старшее поколение — родители — осознало, что вина лежит на нем, что совесть его нечиста. Что касается детей, то и они почувствовали — почувствовали, что родителей давит груз вины, — и, как мне кажется, предпочли бы теперь иметь родителей, которых бы не так мучила совесть. Это я попыталась показать в моем романе «Славные ребята». Я считаю, что молодежь поможет нам найти путь к созданию новых отношений. Эта проблема неотделима от более широких — от проблем жизни потребительского общества с его непрерывным ростом производства товаров; комфорт, увеличение материальных благ не может быть целью жизни. Молодежь жаждет идеала, к которому она могла бы стремиться. Все это волнует сейчас наших социологов, да и не только социологов — романистов тоже: вы это увидите, читая «Славных ребят».

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


    Глава первая

    «Воздух был многоцветнее радуги, толпа кишела…»

    Он удрученно повертел в пальцах ручку, потом кинул ее на нетронутый лист бумаги. Вот такие-то фразы не следует писать ни при каких обстоятельствах, никогда, ни за что. Даже для газеты с большим тиражом. Именно никогда, потому что под статьей будет стоять его подпись, а уж свою подпись он не желает марать. Во всяком случае, пока еще не желает. Она, пожалуй, единственное, чем он по-настоящему дорожит. Из кожи лезть вон. Не для кого, для себя самого. Железное правило. Не будет больше ни «радуг», не будет больше толпа «кишеть». Это клятва. Даже больше — пакт.

    На самом деле лучше сразу признать: приезд в Катманду — сплошное разочарование… Почему так? Трудно объяснить. Возможно, к концу трехмесячного странствия становишься менее восприимчивым, чем в первый день. Чувства притупляются, равно как и энтузиазм. Возможно, необходима постепенность, некая кривая взлета, позволяющая надеяться на лучшее. Есть, правда, еще магическая власть слов, чреватых мифами; мечта предписывает, и реальность обязана быть по плечу мечте. Бывают, однако, такие места, что не приносят разочарования: например, Акрополь, при первом же взгляде он понял, что перед ним нежданно воплощенное в мраморе чистое совершенство, и чувство это росло при каждом новом посещении Греции.

    А вот Катманду совсем иное. Лучше сразу это признать. Хотя он ничего еще толком не видел, такое всегда чувствуется; города, как и книги, имеют свой запах, определяешь его мгновенно. Он не упрямец, возможно, он вернется к тому, что пока еще даже не впечатление. Ничего не увидел… Когда неторопливое такси катило его к отелю, он видел кругом только тени. Храмы, выплывающие из туманной дымки, мальчиков, шагающих в одиночку или группками. Внезапно в свете фары выступило лицо, лицо Христа, как бы высеченное в камне, лицо из далекого прошлого…

    Пусть даже его поразило это лицо, он все равно чувствовал себя одиноким; ему уже приелось в одиночестве открывать города, пейзажи, даже тени. Ему вдруг почудилось, что Париж ужасно далеко. Тщетно он пытался себя убедить, что самолетом от Катманду до Парижа столько же, сколько от Рима до Парижа — поездом. Математические выкладки не способны рассеять душевного неуюта… Только зря теряешь время, носясь вот так по белому свету. Увидеть что-нибудь всего один раз — это все равно что просеивать песок сквозь сито. Хорошо еще, если, по счастью, застрянет камешек. Вот и все, что остается от утомительнейших путешествий. И никогда не сбывается то, чего ждешь. Забудешь пышность храма, а вот кафе под платаном врежется в память, заполнив собою пустоту.

    Ему вспомнилось трехнедельное пребывание в клинике. Из-за какого-то сложного перелома. Окно палаты выходило прямо в парк. На пороге медлила весна. Впервые в жизни он ощущал такую острую близость с природой. Тамошние деревья стали его друзьями; он следил за неторопливым набуханием почек, как следят за первыми шагами ребенка. Каждый час имел свой особый запах; впервые в жизни он открыл для себя ароматы вечера. Эти двадцать дней можно смело отнести к самым счастливым в его жизни, к наиболее его обогатившим. Вселенная свелась даже не к размерам палаты — вставать ему еще запрещали, — а к размерам постели и столика у изголовья. И тем не менее весь мир принадлежал ему. Боже ты мой, как же ему тогда работалось! Особенно в первое время, потому что о его болезни узналось слишком скоро. Приходили посетители. Чтобы развлечь его, бедненького! Будто он нуждался в развлечении. Обложили его, словно крепость, как раз самые надоедливые, от которых он обычно худо-бедно умел отделываться. В конце концов он сдался на милость победителей. К счастью, с помощью врача в последние дни снова вернулось одиночество. И уж он сумел воспользоваться этой передышкой. Но не каждый же год ломаешь себе ногу или принимаешь твердое решение. В клинике он и закончил книгу об Индии. Конечно, пребывание в Индии весьма пригодилось. Не посети он тогда Индии, не написать бы ему той книги; тексты и документы, которыми он вдохновлялся задним числом, так и остались бы мертвым капиталом, но, высветлив личные воспоминания, сами от этих воспоминаний стали живыми, объемными; и все-таки лучшие страницы были написаны в Париже. Гораздо позже.

    А сейчас поездка по Азии казалась ему длинным и утомительным маршем. И только. Расписанное по минутам путешествие, когда не скупишься на часы раздумья, шатания — короче, на то, что зовется потерянным временем. Сотрудник газеты, устраивавший поездку, очевидно, был связан с туристским агентством, организующим вояжи для американок, желающих «провернуть» Европу в восемь, а Африку — в двенадцать дней, с единственной целью привезти своим подружкам фотографии и открытки. Потом длинными зимними вечерами они будут комментировать их с ужасно ученым видом. А он по глупости не проверил. Потому что вообще никогда ничего не проверял — ни расписаний, ни счетов, — на то были другие. Вот и получилось, побоялся потерять час перед отъездом, а теперь целые три месяца пошли прахом. Реальность распалась, смешиваясь в уме с фантазией. Двенадцать недель, из которых десять уже прошло… и ни одного стоящего образа. Однако он знал, что, если «не потеряешь» день, или даже два-три, на случайные встречи, на приемы, которые ничего нового не открывают, но, возможно, распахнут двери в неведомый мир, путешествие как таковое будет окончательным провалом. Иной раз ему просто требовалось провести целый день у себя в отеле или даже в кровати. Чтобы поставить точку.

    Он перелистал записную книжку с распорядком путешествия. Даже ее он швырнул в чемодан, так и не заглянув внутрь. До отъезда эти числа были пустым звуком. Отсутствие воображения? Равнодушие к завтрашнему дню, такому всегда далекому? А потом, то есть сейчас, было уже слишком поздно.

    Он вдруг возненавидел этот город за то, что должен торчать здесь так долго. Может быть, недостаточно долго.

    Все время что-то посещать, стараться попять, не говоря уже о встречах с людьми. С министрами — а они все как на подбор угодливы и малосведущи, — которые будут шпарить наизусть заранее зазубренные речи. Может, даже сам король соблаговолит дать Марку аудиенцию. Во всяком случае, придется просить аудиенции. А король этот, ему нет еще и пятидесяти и правит он уже десять лет, ясно, не откроет ему никаких государственных тайн. Что касается всего прочего — там видно будет… Вдруг Марку удастся что-то подглядеть, услышать… уловить нотку высокомерия или растерянности? Или даже искренности? Зачем настраиваться заранее на подозрительный лад?

    Неделя в Катманду… Последний и окончательный этап, все прочее — мимолетные стоянки. Следующее путешествие надо организовать по своему выбору, устал он от этого нагромождения назойливых чудес, которыми полагается восторгаться, от этих новых людей, с которыми приходится встречаться. Возможно, что будущее путешествие окажется к нему милостивее. Разве нельзя выбрать страну, где нечего изучать, нечего открывать? И где ничего не происходит. Даже малой войны, даже местной революции. Бывает же такое. Но в том-то и беда; как раз туда журналистов и не посылают.

    Известный репортер! Это звучало в те времена, когда были еще известные журналисты. А нынче… туризм. Хватит с него этих лжеоткрытий, этой живописности, одинаковой и в западном и в восточном полушарии, этих базаров, где все сплошная подделка — включая продавцов. А также и курильщиков опиума, охраняемых полицией. Хватит этих посольств, где его встречают с такой подчеркнутой вежливостью, что смахивает она на покровительственную жалость. Хватит этих послов, которые явно не скрывают своего удивления, что журналист, оказывается, не хам и при случае умеет щегольнуть в крахмальном воротничке и галстуке. Ей-богу, все это ему до чертиков опостылело.

    Да и Дельфина тоже уже начала жаловаться на долгие отлучки, а ведь уж на что, кажется, привыкла. Но как раз сейчас… она уверяет, что с каждым годом ее ответственность увеличивается. Трое сыновей — уже мужчины: двадцать три, двадцать один и девятнадцать — с ними трудно управляться. А ведь это ее главное занятие. Почему, в сущности, с ними нужно «управляться»? Точно так же ее мамаша «натаскивала» прислугу. Впервые, когда он услышал это выражение, оно его покоробило, впрочем, и теперь коробит. Было это во время их помолвки. Дельфина жила тогда в провинции, где натаскивают прислугу и воспитывают юных девиц. Неужели и сейчас, спустя четверть века, ничего там не изменилось? Кто его знает. А может, его сыновья тоже найдут себе невест в глухой провинции. Ну и пусть! Дельфина утверждала также, что женщина в сорок три года склонна чересчур жалеть мужчин, если подолгу сидит в одиночестве. И что выпадают такие вечера, когда начинаешь жалеть себя самое за собственную свою участь. Неужели же она дошла до такой пошлятины, лишь бы его растревожить? Так или иначе, за последние недели письма стали приходить реже. Конечно, не следует делать из этого никаких заключений, почта работает с перебоями. Он оставил ей точный маршрут. Даже, пожалуй, слишком точный: даты прибытия, даты отъезда, указал числа, когда нужно писать по такому-то адресу; короче, некий идеальный маршрут без учета возможных и, если вдуматься, даже неизбежных изменений. Самолеты, подобно людям, зависят от погоды и подвластны фантазии. А кроме того, существуют еще забастовки и аварии. Как же можно это не учитывать? Правда, если принять в расчет… Вот и валяются по уже пройденным местам те самые письма, которые так подбодрили бы его нынче вечером. По крайней мере он надеялся на это. Он мог выдумывать содержание этих писем, но сами-то они ждали его в тех городах, куда он никогда больше не вернется, в тех городах, что после кратковременного пребывания в них стали лишь географическими названиями. Правда, уезжая, он всегда оставлял адрес следующего этапа своего пути, но все это в спешке, в сжатые до предела сроки. Организация! Вот и еще одно понятие, не оправдавшее возлагаемых на него надежд. Невелика важность! Через две недели жена и мальчики встретят его на аэродроме, будут крики, поцелуи. Важно одно — вновь обрести это счастье. И на многие месяцы. А возможно, и на еще более долгий срок, так как он уже обдумал до мелочей длинный разговор с патроном. Прошлой ночью фразы сами выстраивались в голове. Он заснул только на рассвете — до того убедительна и неотразима была речь, которую он непременно произнесет. Надо бы сразу ее записать, да не хватило мужества подняться с постели, а под рукой письменных принадлежностей не оказалось. Может статься, что в нужный момент он все перезабудет, все слова! От какого же пустяка зависит судьба человека! По правде говоря, он не волновался: любое препятствие только прибавляло ему силы, ловкости: «Я просидел двадцать лет на репортаже, за глаза хватит. Чего проще перевести меня в отдел политики. Надеюсь, в этой области моя компетенция неоспорима; с этого мне и следовало бы начинать свою журналистскую карьеру. Но я предпочел бродячую жизнь или, как выражаются теперь, — жизнь приключенческую. И вполне естественно, что сейчас мне хочется совсем иного».

    Марк размечтался: дружная семья, уютная квартира, треск поленьев в камине, вечера в избранном обществе близких друзей. Конечно, придется в случае надобности допоздна засиживаться в Национальном собрании. Но только на важных заседаниях, коль скоро он будет заведовать отделом.

    Перед ним открывалась спокойная, совсем простая жизнь среди тех, кого он так часто покидал. Быть счастливым — самое время. Самое, самое время.

    Он забывал или делал вид, что забывает, что намеченные им себе в юности рубежи, отодвигаются все дальше, по мере того как к ним приближаешься. Жизнь этому его научила. Но сегодня вечером он был сам творцом своих грез.

    Спокойная, совсем простая жизнь… да так ли уж он к ней стремится на самом деле? Вдали уже маячил худший враг: скука. Он вспомнил кое-кого из своих однокашников, с которыми изредка встречался и каждый раз цепенел, словно околдованный нелепостью их существования: ежегодный месячный отпуск с женой и детьми, с милыми друзьями… всегда с одними и теми же; семья, более или менее обеспеченная жизнь, и никаких неожиданностей. Недаром один из них как-то сказал ему с подчеркнутой напористой гордостью: «Видишь ли, двадцать лет я ни разу не отдыхал без жены. И каждый раз она в шесть часов заходит за мной в контору».

    Да и еще одно… не попадаться на приманку иллюзий. Западня рядом — сейчас захлопнется. Счастье… разве это цель? Впрочем, он ни на что и не жаловался. Однако не всегда ему был ясен смысл собственной жизни. Но с другой стороны, надо признаться, он редко задавался такими основополагающими вопросами. Одиночество… Праздность… Дельфина… Да, именно Дельфина, всегда Дельфина. Откровенно говоря, ему хотелось заняться любовью. Вдруг он увидел обнаженное тело жены под прозрачной белой рубашкой; ему нравились такие рубашки, и она всегда такие и носила. Это «всегда» тоже было ему мило. Белая ночная рубашка… Цветное белье казалось ему вульгарным и напоминало иные любовные связи, от которых он ныне охотно отрекался. Только белое шло к какому-то даже перламутровому телу Дельфины и отвечало его представлению о ней в минуты близости. Именно к ее телу, такому знакомому, он испытывал желание, смешанное с нежностью; он умел искусно им наслаждаться, именно это-то и оправдывало все его соображения насчет дальнейшей карьеры. Не на каждом шагу встречается любовь двадцатипятилетней давности. Поди найди другого такого верного, как он, мужа… Верного… Марк считал этот эпитет точным — пусть даже кое-кто судил о нем не совсем так.

    Марк выработал себе свой собственный кодекс верности и чтил его: никаких белых женщин, никогда два вечера подряд с одной и той же. И делал отсюда следующее заключение: «Цветные женщины совсем другое дело, ну вроде лишнего стакана виски, и никакого отношения это к любви не имеет». И презрение, которое он испытывал к своим партнершам, даже делало наслаждение более острым. Впрочем, если мужчина считает, что он верный муж, он уж по одному этому вправе считаться верным. Или, во всяком случае, желать себе такой участи и приписывать себе особые добродетели. Как не понять, что если два человека связаны так крепко, им нечего бояться? Их сила даже не удваивается, а удесятеряется. И что за глупость жертвовать этой вселенной ради мимолетного удовольствия. Мучило его отчасти лишь то, что он не осмеливался об этом ни с кем говорить, хотя в открытую признавался, что наклюкался в пьяной компании или провел ночь в курильне опиума. Раз это просто фигура умолчания — да, да, именно умолчания! — раз сама Дельфина обходит такие вопросы, значит, не от чего терять покой. Дельфина вообще редко задавала вопросы, а уж на эту тему и подавно. Может, ей даже в голову не приходило, что муж погуливает на стороне. А может, ее не задевали эти случайные взбрыки, и поэтому она предпочитала обходить их молчанием. Так или иначе, существовала некая тайна — и для него и для нее, но это ничего не меняло, и сейчас Марк думал о жене, забывая, что объектом его вожделения будет та, что доступнее, ну скажем, какая-нибудь желтолиценькая или метиска.

    Приезд в Катманду на склоне дня решительно его разочаровал. Черные силуэты храмов, несмотря даже на того мальчика, чье лицо было словно высечено из того же камня, не внушали ему ни малейшего желания пойти посмотреть — не таится ли там какая-нибудь легенда, не скрывается ли там какой-нибудь сказочный зверь. Любопытство его спало. Возможно, он просто устал? Конечно, завтра, как и всегда, он осмотрит город жадным, испытующим, непредвзятым журналистским взглядом.

    А сегодня вечером все, словно нарочно его ворившись, разочаровывало его. Отель оказался дорогим, комфортабельным, но сулил неспокойную ночь. Вот уже час, как он приехал, а чемоданы все еще не принесли в номер, а он по привычке уже вытащил блокнот, чтобы хоть чем-то занять себя. Он даже фразу написал, и она-то навела его на все эти смехотворные мысли. Теперь он без толку сидел в номере, сам не зная, спуститься поужинать или нет. Он ненавидел ресторанные залы в отелях американского стиля, но, пересекая город, не сумел заметить, в какой именно его части находится это унылое здание. Да и какой сам город? Старинный или современный? Плохо он подготовился к встрече с ним. Верно, плохо. Чего ради он читал в самолете детективный роман, когда полагалось бы… Конечно, полагалось бы, но после двух с половиной тяжелых месяцев это было, в сущности, первым отвлечением. Не следует преувеличивать, он имел на это право… Он уже и так, чтобы не слишком рассеиваться, захватил с собой только несколько книжек. Том Пруста — издание «Плеяды», — с которым он никогда не расставался, и кое-какие новинки, первые, что попались под руку перед самым отъездом. Он взял себе за правило ничем не мешать процессу отрыва от родной почвы и соблюдал это правило строго и добросовестно. Только этот метод полного отрыва соответствовал тому представлению о бегстве, какое он себе создал.

    А чемоданов все нет. И так из-за этих отелей путешествие теряет добрую половину своей прелести, можно же наконец хоть приличнее обслуживать несчастных туристов. А почему бы не заглянуть в какую-нибудь харчевню, где еще сохранился местный колорит? Уже с появлением самолетов окончательно спуталось представление о расстояниях, смешалось понятие времени, но выбора не было, так как на большие расстояния годился только этот вид транспорта. В детстве Марк слышал рассказы, как один его родственник примерно в двадцатых годах предпринял дальнее путешествие. Какой тщательной подготовки требовало подобное предприятие! Приходилось предусматривать все — неприкосновенный запас продовольствия, лекарства, мази и порошки против различных паразитов, не говоря уже о необходимых знакомствах. Несколько месяцев родственник прожил в Персии. Десять лет спустя семья все еще восхищалась им… В Персии! А Марк никогда не бывал в Персии, он был в Иране. И разница именно в этих двух названиях. Нет, определенно родился он в недобрую эпоху. Ему куда больше подошли бы старые обычаи, иной образ мыслей. Но к чему этот пересмотр и собственной жизни и всего мира? Особенно сегодня вечером в Катманду. Катманду? Абстракция! Неужели его и впрямь занесло в Катманду? Однако билет на самолет подтверждал это. А во всем прочем отель такой же, как вообще все отели мира, и все то же желание заняться любовью. И неизменна только слабость считать себя верным любимой женщине. Все ерунда, все как обычно.


    «Моя участь — ждать. Возможно, это неумение жить без него и поддерживает любовь. Где-то сейчас Марк? Должно быть, уже прилетел в Катманду. Возможно, даже прочел мое письмо, оно, очевидно, ждет его там… Но то письмо я сейчас не написала бы; это смещение во времени, которому подвластны даже слова — и те, что я пишу сейчас, и те, что он скоро прочтет, — превращает каждую фразу чуть ли не в ложь. Нет, нет, я вовсе не чувствую себя несчастной без него, просто я какая-то ненастоящая. Не я, а кто-то другой, и этот другой способен сказать или сделать то, что никак не вяжется с моим истинным „я“. А стоит ему вернуться, и я снова я. Но я не ощущаю этой зависимости как стеснительных пут. Такая потребность в другом человеке, возможно, и благотворна, если по-настоящему смириться с ней. Конечно, я вышла замуж очень рано. Может, слишком рано? И с, тех пор жила применительно к другим. Отдавать себя — награда, и немалая. Вполне объяснимый эгоизм. Тогда чего же жаловаться?.. Я и не жалуюсь. Я счастлива».

    Эти последние слова Дельфина произнесла вслух, как бы желая убедить себя в том, что была и будет счастлива.

    Рубеж пятого десятка перейден — вероятно, тревога именно отсюда. Никаких оснований быть недовольной близкими не было; конечно, оставались заботы. Да и то иногда. Ее четверо мужчин… такие разные, и каждый давал свой повод для раздумий. А стоило убедить себя, что желать ей нечего, как сразу приходило ощущение счастья.

    «Вспомни о женщинах, которые вообще ничего не ждут. Никого не ждут. Ничего от других, ничего от завтрашнего дня».

    И тут же охватывал леденящий холод. Одни только женщины знают подлинную цену одиночества; мужчине оно неведомо, у них всегда под рукой верное средство исцеления. Не слишком, пожалуй, надежное, но все-таки…


    Потеряв терпение, Марк распахнул дверь в коридор; все три его чемодана были составлены горкой. Может, в номер стучались, а он, копаясь в собственных чувствах, не расслышал? Может, по здешнему обычаю не принято беспокоить постояльцев? Поди разберись с этими загадочными туземцами! И быть может, завтра воздух… толпа…

    Глава вторая

    «Надо бы уйти из номера. Да поскорее. Тоже мне номер. Гроб какой-то. А ведь не настал час еще заснуть навеки в деревянном ящике. Выйти из номера… делать вполне определенное дело — писать так, как подскажет фантазия. Ни при каких обстоятельствах не задержать статьи в газету. „Катманду. От нашего специального корреспондента Марка Н.“ Смехотища! А что, если попросить путеводитель, а самому спокойно остаться в постели, за закрытыми ставнями… все равно никто не заметит».

    Он понаслаждался с минуту этой мыслью, хотя отлично знал, что на такой цинизм не пойдет. Просто из глупейшей добросовестности. Он испытывал священный ужас перед разбазариванием денег и отлично знал, сколько стоит билет на самолет. Конечно, платит не он, и газета, как известно, вообще сорит деньгами, но в данном случае именно на него была потрачена известная сумма. Чужие деньги — тоже деньги. Остатки буржуазного воспитания — уверяли сыновья. Они-то считали себя свободными от подобных предрассудков. Потому что носили шерстяные пуловеры, которые покупали в Лондоне, где шерсть дешевле. Так по крайней мере они утверждали. И они правы, раз папа оплачивает их поездки в Англию.

    Поднявшись наконец с постели, Марк вяло проделал несколько гимнастических упражнений. Ночь… именно такую ночь он и предвидел: разве все не получается так, как он предвидел? Проклятье какое-то. Видимо, такова его судьба — ничего неожиданного, ни хорошего, ни плохого. Он знал, угадывал, чуял. Чисто женская интуиция. А почему женская? Почему, в сущности? Короче, ночь… шум, скотство — правда, безобидное, но надоедливое, — всего будет в избытке. Заснул он только на заре.

    Накануне он так и не поужинал. Только выпил в баре виски и поднялся к себе в номер, где, как он надеялся, почему неизвестно, сразу же забудется сном. Но, как он и предвидел… Теперь ему следовало бы уже пуститься на поиски новых открытий, да-да, следовало бы, однако все получалось наоборот. Надо мужественно в этом признаться.

    Он снова лег. Свернулся калачиком и заснул.


    Он проснулся через час. Совсем другим человеком. Стал собой, вернулась яростная жажда узнавать, действовать, снова жить. Не мешкая ни минуты, соприкоснуться с городом. Он наспех принял душ, но так и не смог управиться с кранами, — то ледяные, то горячие струи окончательно привели его в чувство. Надел рубашку. Внизу плотно позавтракал. Чтобы до вечера не думать ни о своем теле, ни о предъявляемых им требованиях. Быть свободным, открытым для восприятия.


    Город — это как бы незнакомый человек, и открывается он лишь опытному или обходительному гостю, умеющему прибегнуть к мелким хитростям. Лучше и обходительному и опытному разом. Надо угадать, действовать ли силой личного обаяния или же можно, напротив, ему нахамить, самое главное — понять, что больше подходит. Причем методы меняются в зависимости от географических широт и даже от часа дня. А ночь — так та вовсе иное дело. Чтобы застращать незнакомца, требуется особый талант, а также известная доля донжуанства. Некоторые слишком форсируют события или же тонут в куче подробностей, а подробности потом помешают синтезу. Город… Необходимо еще уметь бережно, как с самим собой, обращаться с ним, а то, чего доброго, испортишь первую встречу — беда непоправимая! По собственной неловкости можешь безнадежно все погубить. От этого первого знакомства зависит ваша будущая близость, ваша взаимная радость.

    Вот для деревни годны совсем иные методы. Не требуется той тонкости. Пейзажем начинаешь восхищаться сразу же, без задних мыслей, без оговорок. Он отдается вам гораздо скорее, без всяких штучек, без кокетства, без чего не обходится ни один город. Пейзаж или принимаешь или нет… При вторичном посещении он ведет себя полукавее, зато обогащает, и знакомство идет как по нотам; ты, как старый любовник, ведешь с ним бесконечный монолог, где только подробности — зато какие важные — имеют значение. А в случае с городом определяет интуиция. Вроде как с девственницами. В самом слове «открытие» таится какой-то особый смак, что-то волнующее, вот оно-то и погнало Марка на улицу.


    Короткий разговор с портье. Просто узнать, не лежат ли на его имя письма. Увы, не лежат. А также попросить план города. Ему тут же предложили гида, а так как роль гида могла сыграть и книга, Марк отверг это предложение. Обойдемся планом. Главное — попасть в старый город, где Марк надеялся затеряться. Ему уже виделось, как его захватывает, точно осьминог, некое чудовище. Читатели, без сомнения, считают, что журналист путешествует не так, как они, а как-то по-другому. Рискованные приключения, но лишь для избранных. Возможно, это и верно в отношении кое-кого из его коллег, сам же он предпочитал импровизацию. Разве не мечталось ему, и не раз мечталось, быть настоящим путешественником без багажа? А для этого необходимо покупать и бросать. Роскошь высшего класса. В кармане только чековая книжка и ничего больше. Беда в том, что книжка должна быть по-царски неисчерпаема. А ведь и впрямь блестящая идея, особенно для репортера: путешественник без багажа. А кто платить будет, газета? Если вдуматься хорошенько, не следует особенно на это рассчитывать. Разглядывая план, Марк пытался составить маршрут… Внезапное озарение… вдруг ему вспомнился его первый приезд в Нью-Йорк. Ужасно глупо, что в голову лезут ненужные воспоминания, однако их не так-то легко отогнать… Ну ладно, от багажа еще можно отделаться, ну а как быть с воспоминаниями? Полностью отдаться настоящему. А его сегодняшнее настоящее — это пыльная дорога. Иное дело Нью-Йорк. Привез с собой десятка два рекомендательных писем. Адресов! Адресов! Адреса корреспондентов, коллег, старых забытых друзей, обосновавшихся в Америке. А друзья подняли по тревоге своих друзей. Таких оказалось большинство. Огромная паутина, и он в зависимости от настроения то соглашался запутаться в ней, то поглядывал на нее с опаской. Первую неделю с утра до вечера он слонялся по городу. А подчас и с вечера до утра. Один. Вкушая то подлинное одиночество, которое человек познает в гуще толпы. Только там. Его влекла за собой людская волна, он был счастлив, напряженно живя чужой жизнью, обогащавшей его неожиданными дарами. Так постепенно, без усилий, даже сам того не желая, он овладел тайной города, как овладевают любимой женщиной, только бы, ради всего святого, не оскорбить ее, ждать, когда она разделит твое наслаждение, вести себя так, чтобы наслаждение это не кончалось, не кончалось никогда.

    Он заговаривал с незнакомыми людьми, нелюбопытными, но болтливыми, не особенно стеснявшимися в разговоре с иностранцем. В ту ночь рухнули все барьеры. После стаканчика в «Виллдж», или где-нибудь на Сорок второй авеню, или на разноцветной от огней реклам Тайм-сквер. Каждый рассказывал ему свою историю. Все одну и ту же, но совсем особую. Даже не слишком внимательно вслушиваясь, можно было найти все то же убожество человеческое, те же страхи и у жалкого бродяги и на шикарной Парк-авеню: менялась только одежда.

    И хоть он это уже знал, все равно удивлялся. А какие статьи посылал он тогда в газету! О них до сих пор говорили в редакции и каждому новичку-журналисту показывали как образец «Заметки Марка Н. о Нью-Йорке». И при этом уважительно понижали голос.

    А потом в один прекрасный день он вынырнул на поверхность. Поиски были закончены. Тогда он разослал письма, звонил по телефону, вошел в роль, как влезают во фрак. Друзья друзей устраивали встречи, женщины к нему льнули: холостой француз — а любой женатый мужчина все равно что холостяк, если при нем нет жены, — и Марк широко пользовался этим преимуществом, тем более что оно было ему на руку; репутация соблазнителя облетела континенты и упрочилась вопреки хмурой физиономии Марка. Короче, началась привычная жизнь.

    Ясно, здесь его ничего подобного не ждет.

    Он широко шагал, упрекая себя за то, что позволил мыслям отклониться от прямой цели: быть там, где есть. Но мало-помалу в нем проснулась страсть охотника, и Нью-Йорк заволокло туманом. Чего ради пережевывать былые подвиги? Таланта он не растерял, сейчас главное подтвердить это делом. Особенно если он собрался поменять должность. Кончить мастерским ударом! Отказаться от того, чем владеешь. Потускнел ли за двадцать лет его талант? Нет, скорее выиграл в силе. Значит, стоит присмотреться к Катманду. Чтобы подглядеть, что скрывается за мифом о Катманду. Все воспринять, все вобрать в себя. Особенно то, что покоробит. Не старик же он в конце концов. Они увидят, каков он. Даже сыновья признают это, конечно в те дни, когда в семье царит мир, а это значит, когда они, образующие втроем некий паровой каток, не крушат все напропалую, даже не догадываясь о причиняемом ими ущербе. Иной раз ущерб был столь велик, что Дельфина с Марком теряли терпение. В наши дни кое-кто склонен видеть в этом конфликт поколений, по крайней мере в так называемых передовых кругах. Впрочем, обычно такие столкновения вменяют в вину родителям. Но Дельфина… Сыновья… Сейчас не время и не место о них беспокоиться. До возвращения домой это бессмысленно. Надеюсь, там у них все должно быть в порядке.


    Уже четвертый раз ему попадался этот высоченный парень с лицом Христа. Долговязый, разболтанный, бродящий явно без цели, как и сам Марк, он кружил по городу, но, похоже, уже обжился здесь! Это сразу угадывалось по его усталой походке, по вежливо-равнодушным, но меланхолическим повадкам.

    Зато Марк был начеку, настороже. Он и сам не знал, что собирается взять в полон, просто был готов к любому случаю, если…

    Лихорадочный блеск в глазах долговязого тревожил и в то же время влек его — хотя сам Марк в этом себе не признался бы, уж очень ему не приглянулся внешний вид незнакомца. Сказать «неухоженный» — значит ничего не сказать. А слово «нищий» как-то не подходило. «Грязный»… Марку не хотелось прибегать к таким вульгарным эпитетам, тем более что этот мальчик — очевидно, ровесник его младшего сына — чем-то завораживал. Если быть вполне откровенным… ему чудилось в мальчике что-то близкое, и, кроме того, он испытывал к нему чуть ли не отцовскую нежность… Людей, разделенных рвом поколений, может связывать дружба, а мешают близости узы крови, та мера ответственности, рубежи которой человек сам себе намечает и верит, что придерживается их. А вот возраст не мешает. Марку хотелось бы помочь этому мальчику, но тот, конечно, откажется от всякой помощи. Молодые желают чувствовать себя свободными. И так как они мудрее Марка, они знают — никто не может никому помочь. Ни при каких обстоятельствах. Очевидно, этот мальчик «из хорошей семьи», но ясно, он оскорбился бы, услышав такое определение. Француз? Похоже… А может, бельгиец или швейцарец? Как он здесь живет? Один? Очевидно, ушел от семьи. Хиппи? Мальчик не подходил ни под какую категорию. В дни юности Марка любили потолковать о поэтах-бунтарях. Теперь мода на них прошла. Разве сейчас все таланты не идут в дело? Двусмысленное выражение, подходит и к политическим деятелям и к старой железяке. Так или иначе, Марк был заинтригован.


    Может, взять такси? Только не сразу после приезда он решился бы на это — тут были свои причины, и немаловажные. Расстояние, климат… А сейчас о таком и речи быть не могло. Все равно что ласкать женщину, не сняв перчаток.

    Ходить. Вот он и будет ходить до вечера. А если сдуру забредет слишком далеко, наймет рикшу, коляску, остановит грузовик, уж как-нибудь найдет способ добраться до города не пешком. Конечно, проще всего взять такси; воображение уже разыгралось, он забыл, что туристов сейчас немного. К счастью, сезон еще не начался, о чем ему с грустью сообщил портье, выходец из Европы, который жил от одной волны туристов до другой, в дни великой суеты, когда клиенты суют огромные чаевые, лишь бы устроиться в номере, хоть и заказанном заранее, но по восточной беспечности отданном другому. Таково было наиболее надежное средство округлить капиталец, собрать требуемую для покупки загородного домика сумму: «Ведь каждый к этому стремится, разве нет?»

    Еще десять лет назад страна не была связана с остальным миром ни одним способом сообщения, без которых люди теперь уже не могут обходиться. Так что при удачном стечении обстоятельств Марк мог бы еще увидеть, как трясется на муле какой-нибудь посол, направляясь во дворец вручать королю свои верительные грамоты. Но сейчас Марк словно бы находился в Китае, в Чили или еще где-нибудь. Возможно, даже в самом Париже.


    Теперь Марк, зоркий, внимательный, настороженный, как щупальцами, вбирал и себя окружающее. Наконец-то Катманду ожил для него. Молчаливо и сосредоточенно он вступал в близость с его домами, его храмами. Каждый из этих памятников старины был подлинным произведением искусства. Любой такой памятник, перенесенный на чужую землю, стал бы центром паломничества, объектом изучения. А здесь, когда их такое множество, не знаешь, которому отдать предпочтение. Они стоят чуть ли не впритык друг к другу, так что порой трудно, а то и просто невозможно, обойти какой-нибудь один кругом. Марк глядел во все глаза, как будто перед ним открылся ларец, откуда струей полились драгоценные каменья. На Западе их бы в оправу вставили, а здесь — черпай полными пригоршнями.

    Сказочно-бряцающий сплав камней, дерева, меди, куда подмешаны люди и звери. Впрочем, любой дом с забранными решеткой окнами тоже заслуживал подобного осмотра. Нищета оставляла на милость природы и непогоды даже свои жилища. Возможно, нищета теряла смысл из-за этого обилия богатства. Высеченные из камня львы, слоны, черепахи окружали Марка, и он совсем растерялся среди этих серых, застывших навеки джунглей. Хаос великолепия подавлял.

    Однако время от времени городские власти спохватывались. Что-то срабатывало, и вдруг начинали реставрировать. Плохо. В кричащих тонах. Кто дал им право выступать в роли знатоков искусства? Но в большинстве случаев оставляли с миром гнить эти деревянные серо-черные скульптуры, выделявшиеся на фоне ярко-красного кирпича, куда краснее, чем на Западе. Марк даже расстроился.

    На священных ступах были намалеваны гигантские глаза, следившие за ним, видевшие его насквозь, и, конечно, когда он придет к себе в номер, они и там от него не отстанут. Как бы от них скрыться? Куда бы вы ни пошли, они подсматривали за вами. Марк зашагал дальше. Сегодня он еще не собирался отправляться за город, полюбоваться охряными полями, изрезанными нежно-зелеными рисовыми плантациями. И только завтра, при вторичном посещении этого своеобразного квартала, он узнает, изменится ли его самый первый взгляд.

    А сейчас, смешавшись с пестрой толпой, он приобщался к жизни храма. Что изменилось в этом уголке земли за пять столетий? Извечное братство людей и животных. Козы, козлы, коровы, куры мирно расхаживали под благожелательными взглядами людей: вот оно ежедневное зрелище. Ремесленники, устроившись прямо на земле, тачали, пели, занимались своей коммерцией. Портные, продавцы жемчуга, головных уборов — словом, сплошной базар.

    У фонтана смеялись и стрекотали женщины. Наполнив доверху медный кувшин, они с библейским достоинством, горделиво вышагивая, несли его на голове.

    А эти эротические изваяния — да сколько, оказывается, их! — вроде как водосточные трубы по углам храма, ими, по-видимому, никто особенно не интересовался. Еще не так давно дети за мелочь показывали их туристам. Даже доныне деньги для них оставались некоей тайной, в которой они и не пытаются разобраться.

    Вдруг Марк чуть не наткнулся на корзину, стоявшую тут же на тротуаре и полную каких-то непонятных вещиц из обожженной глины. Когда он взял одну такую вещицу в руки, торговец жестами объяснил ему, что эту штуку нужно вставить в чубук и получится трубка. Трубка? Ах, да. Он совсем забыл о наркотиках. Он шел и пытался разобраться в памятниках старины. Так густо здесь перемешаны религии, что трудно отнести к какой-нибудь определенной тот или иной храм. Перед этим мирком разбегаются глаза, становится в тупик житель Запада, мучимый смехотворной претензией: все понимать. А к чему тут понимать? Жить, жить, как живется, и тебя осенит. Чудо, имеющее ответ; а может, никакого ответа и не будет, и нечего о нем печалиться. Сесть вот так, скрестив ноги, глядеть на небо, курить и ждать, слушая песни, и сам рано или поздно тоже начнешь подпевать. Учиться мудрости…

    Однако с такой мудростью материала в газету не напишешь, тем, в Париже, подавай факты, пережитое — на худой конец сойдет и так называемое пережитое, — и в заключение несколько выводов. Но ведь для выводов годы потребовались бы. Как им это втолковать? «Катманду. От нашего специального корреспондента». «Знаменитый репортер». В последний раз?.. Теперь разговор с патроном уже не казался столь срочным. Пока-то он здесь, в Катманду, а не в Париже. Следовательно, срочно или не срочно…

    Марк все шел и шел. Шел, принюхиваясь к воздуху, который возле иных храмов приобретал странный запах незнакомой сладости. Наркотики?.. Так или иначе, воздух не был «расцвечен всеми цветами радуги», не был он и прозрачным, и толпа… толпа просто была толпой. Его обгоняли, его толкали с неизменно равнодушной улыбкой. Священные коровы, подлинные владычицы улиц, с подчеркнутым презрением распихивали боками прохожих а, толкнув, шли дальше, сжевывая на ходу то газету, то горстку салата, разложенного на лотке, и купец ни разу не выразил ни негодования, ни даже удивления.

    Тот незнакомый мальчик с растревожившим Марка лицом не появлялся. Проходили хиппи — уже, очевидно, привычное для здешних мест зрелище. Пока еще их маловато, а вот когда начнется жара, они нахлынут. Пока что они в Индии; подобно скоту, перегоняемому на летние пастбища, они стараются пользоваться солнечным светом в течение всего года.

    Хиппи… Не затем Марк сюда приехал, чтобы ими заниматься. Пусть над этим вопросом ломают голову другие журналисты. Его задача разгадать тайну этой древней страны, открытой для мира всего какой-нибудь десяток лет назад.

    «Ограниченная демократия»… Вот Марку и следует совлечь покровы с этого термина, угадать, что под ним скрывается. Десять миллионов жителей, зажатые между двумя гигантами. Страна, опоясанная цепью высочайших гор, без морских границ, ведущая политику, в которой предстоит разобраться.

    И все-таки Марк дал себе день побродяжничать. А там за работу.

    Глава третья

    «Если я его встречу… Ну просто игры ради… ну как дотрагиваются до чего-нибудь деревянного. Из самого низкопробного суеверия. Конечно же, я еще встречу его. Центр Катманду или, во всяком случае, то, что считается здесь центром, просто квадрат довольно скромных размеров, где и затеряться-то невозможно. Может, мальчик уже уехал? Нет, непохоже, чтобы он куда-то отсюда двинулся. Я делаю заключения, я все подстраиваю по мерке своего собственного мирка, где главное — это складывать чемоданы и брать билеты на самолет. А вдруг он — тот, настоящий пассажир без багажа… А если тот просто не желает выходить из дома? Но почему бы ему и не выйти? Если судить по одежде, то вряд ли живет он в таком доме, где хочется посидеть и помечтать. Достаточно посмотреть, как он шляется по улицам, чтобы задать себе вполне уместный вопрос, что же именно влечет его из дома? Определить его легче всего так: отсутствующий. Не смотрит, не видит ничего вокруг. Что ему город, когда он обращен внутрь себя, ищет себя самого? Была минута, когда я почувствовал на себе его взгляд. И…»

    Странный взгляд, одновременно и нежный и жесткий, взгляд этот до сих пор преследовал Марка, мешал ему уснуть после сумасшедшего дня, окончившегося предусмотренным расписанием взбрыком.

    Если завтра он опять встретит этого мальчика, он к нему подойдет. Вот еще одно отвратительное словечко, в нем заключено что-то неуловимо-двусмысленное, и не следует примешивать его к, возможно, уже зарождающейся симпатии.

    Мало-помалу Катманду со своими храмами, животными и пестрой толпой заволокло туманом. Красные кирпичи полиловели, и вскоре весь город сжался до размеров таинственного кадра, необходимого, чтобы вызвать к жизни того юношу с грустным лицом и шкиперской бородкой. Когда сознание Марка уже перестало бороться с дремотой, лицо это вдруг непомерно увеличилось. Нечто вроде Эль Греко, почти фантастического. Краски, наложенные живописцем, превратили одежонку мальчика в сказочно богатый наряд. Получилось нечто пышно разукрашенное, призрачное, но взгляд, преследовавший Марка даже на грани сна, оставался все тем же.


    Проснувшись, Марк уже знал, что сегодняшний день будет не похож на все прочие.

    Совсем особый. Образ, хотя он уже ждал его, еще не вынырнул из потемок сна. И вот вновь возникло лицо того мальчика. Марк понял, что они встретятся. Именно сегодня. С ощущением счастья он потянулся в постели, позвонил, заказал завтрак. Незачем торопить события. Лицу этому нечего делать в утренние часы. Безделье не терпит раннего вставания. Марк уже подчинялся ритму того незнакомца, проснувшись позднее обычного: до заката ему не о чем беспокоиться. Нет сомнения, что этот юноша — ночная птица, чей прихотливый полет подчинен пока еще неведомым для Марка законам, а сам Марк тем временем, пытаясь обмануть нетерпение, торопился повидать нужных людей. И совесть у него была чиста, так как существует все-таки их газета, статьи, которые придется туда послать. Не забыть бы написать сыну. Но почему это его вдруг разобрала охота поболтать с сыном — подразумевалось с младшим, а не двумя старшими? Даже больше того, именно с ним, а не с Дельфиной, хотя обычно переписывался он только с женой… Что бы то ни было, главное — это она. Сколько раз его упрекали в том, что он-де муж, а не отец. Вот-то обрадовалась бы Дельфина: наконец он вспомнил о мальчиках. О самом молодом. Вообще-то он отвергал общепринятую концепцию молодости. Будто молодежь представляет собой какой-то особый класс, класс привилегированный. Неужели сам он никогда не был молодым? Был, но совсем по-другому. Сначала просто ничем не примечательный мальчишка, а потом вдруг сразу взрослый мужчина. В маки. Разве в то время говорили о власти молодых, о власти студентов? Глупость какая. Еще совсем недавно он утверждал, что все это выдумки нашего общества, склонного к различным неврозам. А теперь мнение его изменилось. Скоро он заговорит с тем, с юным рыцарем. Где? Как? Что ему скажет? Он старался прогнать из головы такие вопросы. Тут важна импровизация. Пусть все решит случай, и Марк не сомневался, что случай будет удачным.


    После более чем скромного завтрака он скрепя сердце решил устроить настоящую сиесту. Разделся и лег в постель. Берег силы для будущей встречи, которая обещала быть забавной. Впервые в жизни с ним случилось такое. Не из тех он мужчин, которые преследуют на улице женщин, пристают к ним. А уж тем паче к мальчикам… Даже не то чтобы это его отталкивало, а просто было чуждо. Да и не имело никакого отношения к сегодняшнему свиданию. Встреча с судьбой. А это совсем другое дело.

    В пять часов Марк вышел из отеля и удивился, что в Катманду так рано темнеет. Скоро спустится настоящая ночь.

    Некоторое время он кружил по лабиринту улочек — вряд ли даже улочек, — немощеных, с коровьими лепешками. Возможно, и тот, другой, кружил в том же направлении, и едва ли им удастся встретиться при этой дурацкой карусели.

    Марк повернул обратно и наткнулся на юношу. Показалось ли ему, или впрямь по печальному лицу незнакомца проскользнула улыбка, и оно на мгновение стало совсем ребяческим. И каждый зашагал своей дорогой. Той дорогой, что разведет их до новой встречи, но что они непременно встретятся, Марк не сомневался. Между ними словно бы установилось какое-то сообщничество.

    И вот, когда они встретились снова, Марк чуть было не упустил его. Последний шанс. Мальчик поглядел на него довольно насмешливо. Он тоже выжидал, но первого шага ни за что не сделает. Марк знал это так точно, как будто в книге прочел. Поэтому-то приходилось начинать самому Марку. Ведь тот еще совсем ребенок. Вот он опять появился, под длинным до земли плащом — светлое одеяние, как у туземцев.

    — Добрый вечер…

    Наконец-то Марку удалось победить робость. Мальчик выглядел еще моложе, чем казалось поначалу.

    — Добрый вечер…

    — Прогуливаетесь?

    — Как видите…

    Француз, даже парижанин, судя по тому, как он насмешливо растягивал слова.

    — Вы здесь живете?

    — Ясно…

    — И давно?

    — А вас это очень интересует?

    — Простите, пожалуйста, я, очевидно, задал нескромный вопрос.

    — Да нет, я просто так сказал…

    — Выпьем по стаканчику?

    — Здесь? Где мы, по-вашему, находимся?

    — Неужели во всем городе не найдется где выпить?

    — А по-вашему, это город?

    — Не знаю, но…

    Марк в замешательстве взглянул на мальчика, тот улыбался.

    — Разве что в отеле. Если не ошибаюсь, вы остановились в нашем дворце?

    Они шагали бок о бок. В молчании. Марк был смущен, ужасно смущен.

    В отеле он сразу направился в бар. Портье кинул на мальчика явно неодобрительный взгляд. Будь он один, его, разумеется, просто не впустили бы.

    — Виски?

    — Нет, я спиртного не пью.

    — Соку?

    — Не знаю…

    Бармен ждал, а Марк нервничал.

    — Что же вам тогда?

    — Видите ли, обычно я, — голос прозвучал неуверенно, — я пью только молоко. А здесь, по-моему… но если вам угодно… я просто подумал, — голос его перешел в несвязное бормотание, — вот если бы сандвич.

    — Ну конечно же.

    У Марка сжалось сердце. Оказывается, мальчик голоден.

    Через минуту бармен нодал виски для Марка, стакан молока и тарелку с сандвичами.

    Мальчик обвел взглядом бар.

    — Странно, что я здесь!

    — Вы никогда в баре не были?

    — Не в том дело… Словно я вернулся к прежней жизни.

    — Вы жили в отеле?

    — Да, в родительском отеле.

    — Они держали отель?

    — Нет. Не поэтому…

    Тарелка опустела.

    — Хотите еще сандвичей?

    — Нет, спасибо.

    Марк позвал гарсона.

    — Еще сандвичей.

    — Мне ужасно неприятно… что вы обо мне можете подумать?

    — Ничего, кроме того, что вы голодны. Я, знаете ли, привык. У меня три сына.

    — A-а, у вас сыновья… И вы женаты?

    — Ясно, женат.

    — И не разведены?

    Марк вздрогнул.

    — А почему это я должен разводиться?

    — Не знаю, просто подумал…

    — Что подумали?

    — Вы здесь один… И потом, все, кого я знал раньше, обязательно разводятся.

    — Как видите, я не развелся.

    — Тогда почему же вы так со мной милы? — Потом вдруг выпалил одним духом: — Вы, очевидно, хотите, чтобы я поднялся к вам в номер?

    Марк удивился:

    — Ко мне в номер? Это еще зачем?

    — Ну, я думал…

    Марк побагровел и, не сдержавшись, крикнул:

    — Что вы думали?

    — Сам не знаю, но раз вы заказали мне столько сандвичей, ну я и подумал…

    Оказывается, всего лишь юный педерастик! Мальчик безусловно красивый. Как Марк не сообразил раньше. Надо же быть таким дураком.

    — Старичков заманиваешь?

    Ответ прозвучал почти как крик:

    — Никогда в жизни!..

    Сомневаться в его искренности не приходилось.

    — Тогда почему же?

    — Сегодня я ничего не ел. Нет ни гроша. А парни мне говорили…

    — Что тебе твои парни говорили?

    — Что бывают такие типы… В сущности, это ни к чему не обязывает. Плоть — дело последнее… Лучше тело продавить, чем душу, разве не так? Буржуи — они ничего не понимают. — И устало добавил: — И ничего-то это не меняет. Мир полон слов. Только слов. И всегда одних и тех же: деньги, секс. А здесь по крайней мере молчишь. Это же гораздо лучше.

    …Разочарованный? Рассерженный? Марк продолжал:

    — Значит, ты решил… И ты бы согласился?

    При этой мысли ему стало не по себе.

    — Я же вам объяснил. Большое вам спасибо, скажите, что я могу для вас сделать?

    — Дружки у тебя есть?

    — А как же…

    — Можно с ними повидаться?

    Мальчик сразу окаменел.

    — У нас не зоопарк, чего вы от них хотите? По всему видно, что вам они вовсе не интересны.

    — А просто поговорить с ними нельзя?

    — Вот именно нельзя. Мы и приехали сюда, чтобы быть подальше от таких типов, как вы. Поэтому, сами понимаете…

    — А что ты подразумеваешь под такими типами, как я?

    — Ну… буржуа… Кстати, что вы здесь делаете? Чем занимаетесь? Шпионите за кем?

    — Нет, я не шпион, я журналист.

    — Будто журналист лучше шпиона. Хороша же ваша пресса. Только за деньги пишут… Сами понимаете, что парни, которые автостопом прибыли сюда из Берлина, Парижа, Стокгольма… а то и откуда подальше, приехали не для того, чтобы с журналистами встречаться! От журналистов мы в первую очередь и бежим. Сплошная сволочь!

    Он поднялся с места.

    — Но мы-то вдвоем все-таки можем поговорить…

    — Нет, я приехал сюда молчать и не собираюсь нарушать молчание ради беседы с магнитофоном.

    — У меня никакого магнитофона нет.

    — Есть, только в голове. Впрочем, так оно и должно быть, ведь вам за это платят.

    — Значит, больше не увидимся? Так?

    — Ну, если встретимся, тогда, пожалуй… Ладно! Чао! И спасибо вам. С виду вы человек порядочный, но, если таким делом занимаетесь, вы, конечно, не лучше всех прочих.

    Мальчик ушел, и Марк остался в одиночестве. Он кликнул бармена и потребовал счет.


    Человек порядочный… Который не лучше всех прочих. Но, если вдуматься… Разумеется, если бы он мог, он выбрал бы себе иной путь. В молодости, как и все юноши, он тоже мечтал… Конечно, мечталось и о славе… но он взял и женился. Молодым. В те времена брак в буржуазных условиях требовал немедленной оседлости; пошли дети, и, значит, нужны стали деньги, потянуло на семейный уют, а там и пошло… Словом, попал в зубчатую передачу… Разве этого избежишь и как? Дельфина… вечно на нее ссылаться, вечно ею себя оправдывать. Зубчатая передача и ловушка, откуда не выберешься. Слава… Правда, оставался талант. Как журналист он бы еще мог сбежать, но как человеку это ему не подходило. Еще вчера ему мерещилась в воображении тихая домашняя заводь, новая жизнь у семейного очага, куда нет доступа посторонним. А сейчас ему хотелось иного — убежать куда глаза глядят, начать все сначала. Неужели он уступит этому бредовому порыву? Где же его правда? Как до нее докопаться? Почему он — человек взрослый — с трудом разбирается в собственных потаенных желаниях? В силу непостоянства? Он даже поморщился: до того неприятно прозвучало это слово. Однако не может же человек хотеть сегодня одного, а завтра совсем другого? Кто возьмется это утверждать? Ясно, он обязан сделать выбор, упорствовать в своем выборе, но, как видно, выдержка не самая сильная его сторона.

    «Неужели меня так возмутили слова этого мальчишки? Ведь должен же я был понять, что все это говорилось только ради денег. А почему, в сущности, я так вознегодовал? Впервые я настолько растерялся в присутствии щенка. И даже это мое возмущение… Разобраться в противоречиях. Выбрать. Все вообще сводится к этому.

    До сих пор мальчики были для меня, так сказать, абстракцией. И вдруг в один прекрасный день тебя берет соблазн, ну не совсем соблазн, скажем мягче, ты допускаешь возможность… Наверно, на одно мгновение я понял, что такое вполне может произойти — конечно, с другими, — и не возмутился. Такой же акт, как и все прочие, ни хуже, ни лучше. Просто-напросто человеческий! Всякая любовь заслуживает уважения: тот, кто любит, — господин, а равнодушный — вассал».

    На помощь ему пришли разрозненные воспоминания из классической литературы: уж на что была высока цивилизация, скажем, в древней Греции, и там чтили подобные союзы. Так почему сразу же и пугаться? Разве нуждается в оправдании любое влечение?

    В памяти снова всплыло лицо, черты которого выражали презрение, вызов.

    «Я с этим мальчиком? Ну и что? Вдруг обнаружить, что в пятьдесят лет ты, оказывается, не такой уж бронированный. Не будем преувеличивать, во-первых, пятидесяти мне еще нет, и, во-вторых, не такое уж это было неодолимое влечение… Обыкновенная игра. Мальчик-то еще не в моей постели. И если быть до конца искренним, никогда и не будет».

    Глава четвертая

    Целый час он бегал по городу. Может быть, мальчик с лицом Христа уже смылся. Катманду и его пустячные тайны. Вдруг он заметил, что за ним все время следует какой-то подросток. А что если этот незнакомый мальчишка сведет его к тому, в черном плаще? Теперь уж Марк не поддастся, как вчера, на все эти идиотские предложения, он теперь знает — а раньше что ли не знал? — что хиппи, добывая себе средства к существованию, в основном пользуются своим телом. Он сам читал об этом и в газетах и в журналах, но как-то не вдавался в смысл прочитанного, просто читал и читал. Но быть главным персонажем в этой комедии — совсем иное. Пока еще он не главный.

    Читал он также, что эти молодые люди продают свою кровь для переливания, продают свои паспорта, короче, продают все, чем владеют, но слово «проституция» в словаре Марка не вязалось с субъектами мужского пола. Журналист — и такая наивность! Да нет. Зритель и актер смотрят на вещи по-разному.

    Незнакомый подросток догнал Марка и сразу перешел к делу. Внешность вульгарная, ни на грош обаяния, если говорить начистоту, физиономия неприятная, и тоже насмешливо-тягуче растягивает слова.

    — Может, я могу вам чем-нибудь быть полезен?

    Опять француз! Неужели все они из Франции?

    Марк насторожился, но все-таки вслушался в этот хрипловатый голос, так непохожий на голос его вчерашнего сурового собеседника.

    — Я у вас, кажется, ничего не просил.

    — Точно, но, по-моему, вы кого-то ищите.

    — Ничего я не ищу. Просто гуляю.

    Почему он так ответил? Будто он обязан давать объяснения, в чем-то оправдываться. В конце концов, что ему этот незнакомый мальчишка?..

    — Покурить есть?

    — Есть…

    Марк вынул пачку сигарет, нашарил зажигалку.

    — Спасибо… зажигалка при мне. Все, что у меня осталось. Впрочем, и она у меня не надолго.

    Вдруг Марк всполошился. А что, если этот попросит у него денег, как тогда себя вести? И он насмешливо подчеркнул:

    — К сожалению, это обыкновенный табак.

    — Понятно, на что вы намекаете. Но я только табак курю. — И не без ехидства добавил: — В отличие от вашего вчерашнего дружка…

    — Какого еще дружка?

    — Алена. Уже забыли? Только не вздумайте меня уверять, что вы не рассчитывали его здесь встретить. Красивый малый… Ясно, покрасивее меня. И более утонченный. Это сразу в глаза бросается, вопреки всему прочему.

    Марку захотелось хватить кулаком по этой противной роже или хотя бы отшвырнуть его от себя подальше, однако он сдержался и совсем было отошел, но новый знакомый придержал его за рукав.

    — Простите, пожалуйста, я вовсе не хотел вас обидеть. Может, девочек предпочитаете? Я многих девочек знаю. И тех, которые с нами, и здешних.

    — Ничего я не предпочитаю, а хочу только одного, чтобы вы смотались отсюда. И по-быстрому. Иначе не могу поручиться, что сдержусь и не съезжу вам по физиономии.

    — Ладно, ладно, ухожу… А ведь Ален говорил, что вы славный малый.

    Вопрос сам собой сорвался с губ Марка:

    — Он говорил вам обо мне?

    Слова эти были произнесены таким многозначительным тоном, что мальчишка прыснул.

    — А как вы думаете? Что же это, по-вашему, тайна? Любовное приключение, что ли? Это не наш стиль. У нас все общее — деньги, секс, чувства. Мы не буржуа.

    — А кто такой этот Ален?

    — Что значит: кто такой этот Ален? Анкетные данные нужны? Да, видно, здорово он вас наколол.

    Говорил он теперь уже совсем дерзко.

    — Нет, просто интересно… И только… Но…

    — Уж не помочь ли ему хотите? Все старики уверяют, что хотят нам помочь, знаем, тыщу раз слыхали. Начинается с помощи, а кончается в постели или в полиции. Теперь-то мы ученые. Я Алена очень люблю, он мой дружок. Только он глупо себя ведет, и вряд ли вы сегодня его увидите. Придется вам ждать до завтра… а то и до послезавтра. Ну так слушайте, раз уж вы с ним знакомы, раз им интересуетесь — каждую ночь марихуана и ЛСД. Сейчас он совсем раскис.

    Марку захотелось поскорее отделаться от мальчишки. И он развязно спросил:

    — И часто это с ним?

    — Частенько. Даже слишком. Впрочем, все парни такие. Вот я отстал. А ведь еще хуже был, чем они, но теперь точка, все! Раз навсегда с этой гадостью покончил.

    — Еще хуже? А что значит хуже?

    — Настоящим наркоманом был… кололся. А от уколов этих ничего не стоит загнуться, я, слава богу, вовремя сообразил и бросил.

    После мгновенного колебания он добавил:

    — Ну, прощайте, раз вам ничего не требуется… — И любезно переспросил: — Действительно ничего? — Потом снова тоном сводника: — Даже не интересуетесь узнать, где его хибара?

    Казалось, парень готов на любые услуги.

    — Если он захочет меня видеть, он знает, где я живу.

    — Простите, мы здесь совсем одичали, я и забыл, что для вас главное, чтобы все было по форме.

    И он ушел.

    «Значит, Ален наркоман… Что же могло погнать мальчика из обеспеченной семьи в такую даль? Родители разведены. Он на это намекнул, но ведь это, в конце концов, ничего не объясняет. Наркоман, голодный. Вчера не на что было хлеба купить, а на то, чтобы забыться, уйти от действительности, на это хватило. Вот сегодня он совсем раскис, как выразился тот малый».

    Марк не прочь был бы повидать Алена, выяснить причины его падения. Марк до сих пор верил в такие понятия, как причина и следствие. Внезапно ему показалось, что он в силах еще спасти это гибнущее дитя. Ну разве не смешно было разыгрывать перед сегодняшним мерзким мальчишкой комедию благородства? Кичиться благородством, когда речь идет о тонущем ребенке, совсем как у нашего дедушки Лафонтена. Дойти до такого убожества! А еще считает себя передовым. Во всяком случае, до приезда сюда, в Катманду, он в этом не сомневался, но сейчас в здешнем мире, так ни на что не похожем, все прежние ценности полетели с чертям. Возможно, родители Алена тоже люди весьма порядочные. Марк вдруг ужасно запрезирал этих буржуа, окопавшихся на островке удовлетворенного эгоизма.

    А он-то сам? Он, не посмевший выманить адрес Алена хотя бы хитростью! Потому что это, видите ли, неприлично! А теперь адреса он так и не узнает, только потому что не пожелал расстаться с идиотским предрассудком.

    За работу! Раз его заверили, что Ален сегодня не покажется, для Марка день все равно что кончился. Разумеется, солнце сияло вовсю, но сияло оно для других.

    Нужно, ему позарез нужно написать эту проклятую статью. Статью, где он ни словом не обмолвился о том, что его действительно занимает. Снова экономические проблемы, снова — этнология плюс археология, встречи с людьми, так как в статье следует затронуть вопрос об искусной и умеренной внешней политике этой маленькой страны, вставшей на путь развития, — вот какова его задача.

    Хиппи… не раз обыгранная тема, да и не за тем он сюда явился. Ален со своими наркотиками, сам он мишень для насмешек собственных сыновей. У каждого свои заботы.

    Он вернулся в отель. Поднялся в номер, разложил бумаги и велел соединить себя с дворцом.


    Он работал уже часа два, когда зазвонил телефон; писал он так усердно, что сумел даже вставить в статью две-три идейки и остался доволен стилем.

    — Вас вызывают, не кладите трубку.

    И сразу послышался робкий голос:

    — Алло!.. Я тут внизу… Можно к вам подняться?

    — Кто говорит?

    Вопрос был задан лишь затем, чтобы подавить нелепое волнение, Марк отлично знал, что говорят не из дворца, хотя звонить должны были именно оттуда, и не из французского посольства.

    — Я тот самый, что съел вчера все сандвичи… Помните?

    Еще бы он не помнил! Слишком хорошо помнил!

    — Ладно, сейчас спущусь.

    — А может, мне подняться?

    Марк поколебался с секунду, недоставало еще, чтобы у того создалось впечатление, будто он испугался. Но не набросится же на него этот мальчишка, этого-то он не допустит. Значит, право выбора за ним. И если он предпочтет бар…

    — Нет, я спущусь. Подождите меня в баре.

    И повесил трубку.

    Закончить начатую фразу, ополоснуть лицо. Так или иначе, он вовсе не намерен бросаться по первому зову посетителя.

    Однако вскоре он уже любовался безукоризненным овалом лица юноши. А тот со вчерашнего дня вроде бы даже постарел. Еще бледнее, чем накануне, глаза ввалились, лицо осунулось, похудело. И все то же детское выражение, пленившее вчера Марка, но на сей раз даже ни тени улыбки на губах.

    Мальчик сидел, но при появлении Марка поднялся с табурета. От вчерашнего вызывающего поведения ничего не осталось.

    — Здравствуйте.

    Повадки вежливые, чуть ли не униженные.

    Марк удержался и не спросил: «Голодны?»

    Про себя-то он подумал: «Жрать хочешь?»

    А вслух проговорил:

    — Каким добрым ветром тебя сюда занесло?

    Сам не зная почему, он обратился к мальчику на «ты». Ведь он еще ребенок.

    Юноша попытался улыбнуться, но лицо его исказилось гримасой.

    — Добрым ветром… Это как сказать…

    — Ну, значит, плохим? Если так лучше звучит.

    Подошел бармен.

    Марк повернулся к своему гостю:

    — То же, что вчера?

    Легкое движение головой, даже не согласие, опередило слова Марка.

    Повернувшись к своему гостю, Марк произнес:

    — Значит, мы говорили… Ладно, будем считать, что ничего не говорили. Начнем-ка лучше сначала… Как тебя звать?

    — Пьер.

    — Вот как, а я думал Ален.

    — Если вы знаете, то зачем спрашиваете?

    — Так все-таки — Ален или Пьер?

    — Как хотите… Здесь меня называют Ален.

    — Ну, а в Париже?

    — В Париже тоже Ален.

    — Тогда зачем же ты говоришь Пьер?

    — По-моему, это мое право. Я делаю, что хочу. Насколько мне известно, я вам ничем не обязан… разве вот только сандвичи.

    — Ладно, ладно, не заводись, просто мне хотелось понять.

    — Понять, понять. Только одно и твердите. Будто самое главное понимать. Будто можно понимать. Я сам не знаю, почему сказал «Пьер». Сказал потому, что я свободен, потому что говорю, что хочу говорить.

    И устало добавил: — Но какое все это имеет значение — имена, слова.

    — Возможно, и не имеет, но любая ложь — это не пустяки, даже совсем не пустяки.

    — Вы-то вот знаете разницу между ложью и правдой?

    — Конечно, и очень точно знаю.

    — Выходит, вам повезло! Я никогда не знал, да и в нашей семье тоже никто не знал.

    Он зашел дальше, чем хотел, фраза сама сорвалась с его губ. Помолчав немного, он добавил:

    — Не знаю, почему я так сказал, у меня семьи нет…

    — А ты же говорил, что у вас отель?

    — Ах, верно, я вам так сказал… И все равно семьи у меня нет. Ни здесь, ни там. С этим покончено. Отрезано, да, да… А я и забыл, что я вам об этом сказал.

    Такой у него был печальный, такой усталый вид, что Марку захотелось его утешить, приласкать как ребенка, заставить его разговориться, пусть поделится своими горестями и печалями, а вдруг легче станет. Только вот этого и нельзя. Если бы мальчику вчера не пришли в голову грязные мысли — от которых Марк даже покраснел, возможно, впервые со дней своего отрочества, — он пригласил бы его к себе в номер, уговорил бы принять ванну… Но после того недоразумения, замаравшего их только что зародившиеся отношения, об этом и речи быть не может.

    Бармен притащил блюдо сандвичей, и они исчезли в одну минуту. Ясно, мальчик ничего не ел со вчерашнего дня.

    — Я хочу перед вами извиниться. Конечно, я не из-за еды пришел… — и вдруг умоляюще добавил: — Вы верите мне, да?

    Сказал так, будто вся его жизнь зависела от ответа или молчания Марка.

    — Ну конечно, верю. А по правде-то, почему ты пришел?

    На лице мальчика снова застыла маска растерянности.

    — Не знаю… Хоть бы я сам знал. Просто потянуло к вам что-то непонятное, потянуло ужасно. Как будто вы спасете мне жизнь. Но ведь мне ничего не грозит. Такая вся это глупость, со мной это впервые.

    — Понимаю, отлично понимаю.

    — Понимаете! Ничего вы понять не можете. Это очень сложно.

    Неожиданно для Марка он уронил голову на стол, спрятав лицо в ладонях.

    — До того сложно…

    Марка охватил нелепый страх: а что, если мальчик сейчас начнет реветь? К счастью, кроме них двоих, в баре никого не было, в эти часы сюда не заглядывали посетители.

    А мальчик продолжал:

    — Надо бы вам все-таки объяснить… вы со мной так ласково говорили, я и забыл, что так вообще говорят. Наши парни тоже милые, но это совсем другое. Видите ли, я здесь уже шесть месяцев… — Он снова весь окаменел: — Впрочем, я не собираюсь рассказывать вам свою историю… Потому что истории-то никакой нет.

    Молчать. Если Марк промолчит, мальчику легче будет разговориться. Главное, не понукать его, стушеваться, не перебивать.

    И в самом деле, после долгой паузы Ален заговорил снова:

    — Шесть месяцев, даже трудно поверить.

    Говорил он словно бы для себя самого.

    — Все равно: шесть лет или шесть часов. Видите ли, здесь времени не существует. Оно обесценено. Если прибавить еще три месяца на путешествие, то вот уже девять месяцев, как я ушел из…

    Фразе так и не суждено было быть оконченной. И вдруг, словно очнувшись, юноша добавил серьезным тоном:

    — Вот почему я сюда приехал.

    Интересно, какой предлог он изобретет?

    — У меня есть один дружок, он живет здесь уже много лет. Хороший малый, хоть и другого поколения. Уже за тридцать. Таких здесь немного.

    Марк догадался, что Ален хотел сказать «стариков».

    — Он работает, и, как у нас принято, все идет в один котел. Он делает гравюры по дереву, по-моему, он просто гений. Если вам интересно, можно пойти посмотреть. Просто потрясно. Может, заинтересует вас или вашу газету… Конечно, вы не обязаны покупать. Просто он покажет вам свои штучки, ему это самому приятно. Но он берет дешево: доллар за гравюру, а ведь у него большие расходы, прекрасная бумага, они под номерами и все такое прочее. Даже меньше доллара берет, если купить сразу несколько.

    — Да здравствует твой друг гравер.

    — Он живет с одной девушкой. Они вдвоем живут, а это в Катманду редкость. Правда, бывает, иногда приютят какого-нибудь приезжего. Она славная девочка, датчанка. Она беременна, и оба радуются, что скоро их будет трое. Я за них ужасно беспокоюсь, а они хоть бы что. Я все время беспокоюсь, как-то они извернутся. Но в конце концов нас здесь небольшая группка, мы займемся младенцем. Ведь тут много чего нужно, разные штуковины, молоко… бесконечные стирки…

    — Ален, сколько тебе лет?

    Мальчик выпрямился, словно его оскорбили, пожал плечами и дерзко бросил:

    — Восемнадцать… А вам-то что?

    И подозрительно замолчал.

    Марк, поняв, что дальнейшего разговора не получится, поднялся.

    — Ну что ж, пойдем, поглядим твоего дружка. И он, и его гравюры меня заинтересовали.

    Опять пришлось проходить мимо портье. Марк даже расстроился, поймав его презрительный взгляд. Когда они прошли, портье подчеркнуто громко кликнул грума и велел ему немедленно подмести пол, потому что после «этих людей» на циновке остались подозрительные, хотя еле заметные, следы пыли.

    Грум бросился выполнять приказ, и через минуту все было приведено в порядок.

    Глава пятая

    «Можно ли утверждать, что все рухнуло в этот вечер? Именно в этот, а не в предыдущий? Если бы я не был внутренне готов слушать, я, разумеется, ничего бы и не услышал. И вообще мог быть где-нибудь совсем в другом месте. Значит, случай — подлинный властитель человеческих судеб? Но с такою же легкостью можно доказать, что случая не существует. Любой на моем месте не стал бы пересматривать все и вся. Его даже не коснулось бы сомнение, и завтрашний день был бы продолжением вчерашнего. Да и знаем ли мы сами, чем мы отмечены? Бросил в воду камень и поднял со дна муть».

    Марк шел с Аленом. Вечер был холодный. Если в Катманду полуденное солнце хищно впивается в вас, то с наступлением сумерек вы словно бы оказываетесь в парной бане, только ледяной. А уж если подует ветер, то вообще не рекомендуется выходить из дома. Впрочем, обычно… Они шагали крупно, в ногу. Марк представления не имел, куда они идут, но с легкой душой согласен был на все. Воскресло вновь то лихорадочное возбуждение, как в самом начале его журналистской карьеры, когда он еще верил в ценность открытий. Но с годами первоначальный пыл угас.

    Никогда еще Марк не был в этом квартале, где-то на самом рубеже города — дальше уже начинались поля. Однако он добросовестно изучал окрестности — правда, не вкладывая в это дело страсти, — а ведь только страсть…

    Вскоре они очутились на маленькой площади, куда сбегали две улочки. На четырехэтажном здании красовалась надпись «Отель». Ниже какое-то длинное название, но половина букв уже стерлась.

    Ален остановился, пропустил Марка вперед. Темный коридор упирался в лестницу. Тут уж посторонился Марк, пусть дорогу ему показывает Ален. Четыре этажа, лестничная площадка. Вправо шел еще один коридор, но они направились к балкону, похожему скорее на капитанский мостик, куда смотрело с десяток дверей. Вторая была открыта, хотя температура воздуха сейчас была явно неподходящая — сильно посвежело. На пороге Ален скинул сандалии. Удивляясь в душе, Марк последовал его примеру, не спросив, почему это надо.

    Квадратная комнатка, примерно метров в шестнадцать. Пол покрыт циновкой. С потолка свисала электрическая лампочка слабого накала; свет ее терялся в волнах лунного сияния, затопившего полутемную комнату.

    Две кровати, две небольшие полки, прибитые над одной из них. Вот и вся мебель. Прямо на циновке лежал на бумаге сыр, полуочищенный банан, стояли три неполные бутылки молока. В углу, у балконной двери, керосинка и на ней кофейник.

    В комнате находились трое, все лежали.

    Ален представил гостя:

    — Тот друг, о котором я вам говорил. — Потом, повернувшись к Марку, показал ему на одну из кроватей: — Серж и Ингрид.

    Серж, даже не шелохнувшись, ткнул рукой в сторону другой кровати:

    — Один приезжий.

    Ален куда-то исчез и вернулся, неся деревянную табуретку, подставил ее Марку, а сам уселся на полу, скрестив по-турецки ноги.

    Все трое, находившиеся в комнате, были одеты в голубоватые джинсы и в свитера — оба мужчины в черных, девушка в зеленом. Поверх свитера она еще накинула индийскую шаль и зябко в нее куталась. По обе стороны усталого личика свисали длинные русые волосы, и, когда она резко вскидывала головой, пряди их скользили по выпуклому, туго обтянутому джинсами животу. Двадцать, от силы двадцать пять, пожалуй, никак не больше. Пока Марк и Ален сидели у них, она ни на минуту не выпустила из рук черный рваный носок и старательно перебирала его как четки, а на пальцах ее мелодично позвякивали кольца с поддельными жемчужинками, свисавшими наподобие брелоков.

    А Сержу действительно было лет тридцать пять. Это и был тот «старик», о котором рассказывал Ален.

    Разочарованный видом этой унылой комнаты, где ничто не свидетельствовало о работе, Марк поискал глазами хотя бы признаков того, что здесь работают над гравюрами.

    Серж и Ингрид так и не пошевелились, равно как и «приезжий». Было ясно, что Сержа и Ингрид связывает настоящая любовь. Повернувшись к Ингрид, Серж вдруг проговорил:

    — Я ее ждал. Знал, что она рано или поздно придет, потому что видел ее в мечтах. — И, помолчав, добавил: — И ребенка тоже ждал.

    Ален первым решился приступить к делу.

    — Можешь что-нибудь свое показать?

    — Сейчас у меня ничего нет.

    — Но ты же сам говорил…

    — Не знаю, что я тебе говорил, зато знаю, что показывать мне сейчас нечего.

    Эту фразу он проговорил упрямым тоном, как-то даже свысока.

    Ален явно нервничал:

    — Значит, все продал?

    — Конечно.

    Тут в разговор вступил Марк:

    — Вы здесь работаете?

    Ален движением головы указал на стенной шкаф.

    — Представь себе, я и сам могу ответить.

    С этими словами Серж внезапно поднялся с постели.

    Что это, приглашение? Марк растерялся. Оставаться? Молчать? Уходить?

    — Не хочу вас беспокоить… Если у вас сейчас ничего под рукой нет…

    — Можете остаться.

    Это прозвучало более чем естественно. Было ясно, уйдут гости или останутся, никакого значения это не имеет.

    Ингрид оперлась на локоть и не без труда тоже поднялась с постели. Потом взяла бутылку, перелила остатки молока в другую, так что получилась полная, и поставила на циновку; с пустой бутылкой она вышла на балкон, где находился водопроводный кран. Там она ее тщательно ополоснула и налила туда воды. Потом все с тем же равнодушным видом улеглась на постель. Подобрав с полу соломинку, она жадно сделала несколько глотков. Как раз в эту минуту в комнату вошел новый посетитель.

    — Привет!

    — Привет. Матье!

    Даже Ингрид, казалось, очнулась от своей полудремы.

    Просветлев от радости, Ален проговорил:

    — А я и не знал, что ты вернулся.

    — Я вернулся? Да я никуда и не уезжал.

    — Ах, вот как!

    В каждом слове Марку чудилась какая-то тайна.

    Новый гость… Благородное лицо, длинные волосы, гибкое тело, кошачьи повадки.

    Все в этом юноше говорило о врожденном благородстве, вопреки рваным бумажным штанам и столь же рваному свитеру.

    Ален не спускал с него восторженных глаз.

    — К тебе пойдем?

    — Как угодно.

    Великолепный и безразличный, он указал глазами на Марка.

    — Это наш друг, — ответил Ален на его безмолвный вопрос.

    — Друг…

    — А можно мы к тебе вдвоем?

    — Если друг, можно.

    В голосе прозвучала нескрываемая ирония.

    Все трое они спустились этажом ниже, но на этот раз пошли не по балкону, а темным коридором.

    Впереди шагал Матье. Открыв дверь, он посторонился с изяществом, какое, видно, никогда и нигде ему не изменяло. Первым вошел Марк, за ним Ален и Матье.

    Почти всю комнату занимала широкая кровать. Они уселись прямо на нее.

    — Молока хотите?

    — Нет, спасибо.

    — А другого у меня ничего нет.

    — Я ничего не хочу.

    — Тем лучше! Вы, если не ошибаюсь, из Парижа?

    — Да, а вы тоже парижанин?

    — Конечно.

    Впрочем, это было и так очевидно. Высшая уступка… Задал вопрос тому, кто «приехал из Парижа», и больше не задает. Болтлив-то болтлив, но другими не интересуется. Очевидно, считает, так скромнее.

    А Матье уже разошелся:

    — Париж… Странный город… Сжирает вас. Здесь хоть по крайней мере живешь.

    — Без этих штучек, пожалуйста!

    — Если тебе надоело, возьми и уходи. А я хочу говорить. Нет, верно, в Париже я совсем замкнулся, чувствовал себя одиноким, смотрел на людей с завистью. Разумеется, они были так же одиноки, как и я, но я-то считал, что они счастливые, что они бросают меня одного в моем одиночестве. Здесь хоть я знаю, как живут люди. И поэтому могу размышлять, сравнивать, надеяться на внутреннее самоусовершенствование.

    — Катись ты со своим самоусовершенствованием.

    — В Париже вокруг меня всегда было полно людей, но между нами никогда не возникало электрической искры.

    Марк не удержался:

    — А ваши родители?

    Матье пожал плечами.

    — Родители? Они люди неплохие. Нет, неплохие. Даже напротив, хорошие. Отец — просто славный малый. А главное мамино достоинство — это добросовестность. Все, что она делала, она делала хорошо. По крайней мере считала, что хорошо, и внешне так оно и было. Но никакими вопросами она не задавалась, — Матье задумался. — Мама у нас прелесть. Настоящий перл, только не в самом главном. — Слово «мама» было произнесено с огромной нежностью.

    Он снова помолчал и вдруг расхохотался от души, разглядывая свои дырявые штаны. Потом засунул палец в дыру.

    — При маме ни одной оторванной пуговки, ни одной даже самой крохотной дырочки — разве что в душе. Мама, видите ли, пеклась обо всем, по крайней мере обо всем внешнем. В определенный день нас водили к терапевту, в определенный — к дантисту. И притом точность, порядок, экономия, но вовсе над грошами не тряслись, особенно когда дело касалось нас, детей. И не глупая, в конце концов. Словом, надо признать, высший класс, но вот людей-то она знает только с физической стороны, что ее вполне устраивает. Ну, само собой, при таких обстоятельствах в один прекрасный день сын смывается из дома. Иначе и быть не может, а как, по-вашему?

    Ален прервал этот монолог.

    — Слушай, Матье, ты уже в сотый раз нам об этом рассказываешь. Надоело.

    Не отвечая, Матье повернулся к Марку:

    — А вот он еще не знает, а я хочу, чтобы он знал.

    — Да что знал-то?

    — Все, кто знакомится со мной, обязаны знать. Такова моя миссия. У каждого своя. Я ведь других не осуждаю, никому вопросов не задаю. Просто стараюсь объяснить. В конце концов, Ален, ты сам его ко мне притащил. И я сразу подумал: «Раз он его привел, значит, я могу ему доверять». Ты меня знаешь? Знаешь ведь, что я говорю? Что я приехал сюда говорить?

    Тут он снова повернулся к Марку:

    — И здесь тоже иногда чувствуешь себя одиноким, но длится это всего лишь день, от силы два. Вроде приступа малярии. А потом сразу проходит. Впрочем, одиночество, когда ты один, не так тяжко, даже естественно. А вот с родными… Мой отец добился, как у нас говорится, хорошего положения. Ну вроде вас, что ли… — Он задумчиво оглядел Марка: — Нет, он больше буржуа, вечно галстук, воротничок, и так далее и тому подобное. И тоже добросовестный. Сотни раз мы слышали, что ради нас он себя во всем урезывает. А теперь вполне доволен Обществом, где работает. Он-то всем доволен. Доволен Обществом с большой буквы, этим все сказано. Понимаете, доволен всей этой гнилью! И еще обожает председателя своего Общества. Даже не собирается спихнуть его с места, чтобы самому сесть в председательское кресло. Ну скажите сами, как я могу ладить с таким типом? Типичный чинуша. И кроме того, обзавелся еще каким-то суперпредседателем. И любит его. Отец живет так, словно все время смотрит только в зеркало заднего обзора; упрется в него глазами и ничего не видит, что вокруг делается, нарочно не замечает. Прошлое, одно лишь прошлое.

    — Послушай, Матье, хватит. Наизусть все твои истории знаем.

    — А он не знает. Можешь катиться к чертовой бабушке.

    И снова повернулся к Марку:

    — Нет, правда? У вас есть свободное время? Если я вам надоел, можете тоже уходить. Чего же проще!

    — И впрямь нет ничего проще. Остаюсь.

    — Вот видишь, а ему интересно.

    — Я же тебя предупреждал, Матье, он журналист.

    — Если бы даже не предупреждал, я все равно бы догадался. Что я дурак, что ли? Но мне это безразлично. Пусть он журналист, разжурналист, я говорю то, что хочу говорить. Мне скрывать нечего.

    Он снова обратился к Марку:

    — Разве родители… да и все прочие… достаточно подкованы, чтобы нас судить, критиковать, именно они, которые довели нас своей трусостью до бунта?

    — Ну ладно… Болтаешь, болтаешь…

    — Дай договорить! Что они предлагают нам в качестве идеала? Монету, вечно монету. А про любовь к ближнему они и не слыхали. Не понимают, что это такое. Общность интересов… Вроде бы думают об этом. Только они, видите ли, не готовы… А когда они будут готовы? Да никогда. От них только одного можно ждать — материальной заботы. А ведь я о лучших говорю! Впрочем, заметьте, что не одни только старики сволочь. Возьмите хотя бы моего брата или сестру. Ведь это они подговорили меня уехать. Строили разные планы, меня вовлекали… «Чтобы тебя не засосало», по их собственному выражению. Я в семье самый младший. Сначала я кобенился. Но потом они меня уговорили. А сами остались в Париже. Преспокойно. Трусы. Заметьте, я вовсе их ни в чем не упрекаю, но презираю за то, что они меня предали. Впрочем, это в конце концов их дело.

    — А что же вас окончательно подвигнуло?

    — Вы удивитесь: разговор с одним другом.

    Нет, Марк отнюдь не удивился. А мальчик заговорил снова:

    — В свое время я весьма и весьма интересовался чужим мнением, а теперь мне безразлично. Мне на все плевать. Единственно важно, что я думаю. Вот она настоящая свобода, разве нет?

    Его простодушный взгляд восхищал Марка, однако он был не так уверен, что свобода веет оттуда, откуда ждет ее Матье. С каким-то странным волнением он смотрел на этого пылкого юношу, взыскующего невозможного. И совсем забыл, что журналисту при таких обстоятельствах следовало бы… Но сейчас он начисто не чувствовал себя журналистом. Он даже, не отдавая себе в этом отчета, просто входил в чужую жизнь.

    Наконец он рискнул спросить:

    — А как наркотики?

    — Наркотики? Все только одно и заладили. И сами не знают, что это такое. Даже вы, господин журналист. Чего вы на меня так уставились? Я правду говорю, все-то вы путаете. Да и другие тоже. Одни курят, а другие колются. Это совершенно различные вещи.

    — А разве курить — это не значит прибегать к наркотикам?

    — Нет…

    В голосе его прозвучала даже нотка жалости. Вот уж подлинно невинен, как младенец.

    — Прибегать к наркотикам — это значит колоться: вот это уже серьезно. А курить опиум или марихуану вполне нормально.

    Было ясно, что он сам презирает «наркоманов», хотя не признается себе в этом даже в душе.

    — С наркоманами мне не по пути, вот и все, — добавил он. — Хотя я их не осуждаю.

    Марк решил переменить тему разговора.

    — А вы здесь работаете?

    Матье удивленно уставился на гостя, как будто тот задал ему дурацкий вопрос.

    — Работаю? Конечно, нет… Да и что бы я стал делать? Профессии у меня нет, да если бы и была, это ничего бы не изменило. Я ведь студент. Я готовлюсь… вернее — готовился получить диплом по психологии.

    — Как же вы тогда живете?

    — Как видите.

    — Я имел в виду деньги…

    Тут же Марку показалось, что он затронул опасную или, во всяком случае, щекотливую тему.

    — В точку попали. Сижу без единого гроша… Да это неважно.

    Много позже, в Париже, когда Марк рассказал приятелю всю эту историю, на его вопрос, почему он тут же не вынул из кармана портмоне, Марк ответил: «Да пойми ты, это было просто невозможно! Мальчишка гордился своей нищетой: дать ему деньги было все равно что дать пощечину. Он непременно так бы это расценил».

    А пока что Матье продолжал:

    — На той неделе я продал спальный мешок. Больше у меня ничего не осталось. — И повторил с видимым удовлетворением: — Да, да, больше ничего не осталось.

    — А как же теперь?

    — Ну это пустяки, я помогал ребятам, теперь они мне помогут. Теперь их очередь. Один мой приятель вчера уехал. Обещал прислать монету.

    Отвернувшись к стене, Ален всем своим видом показывал, что не одобряет таких разговоров.

    Марк отважился задать еще вопрос.

    — А каковы ваши планы?

    — Планы? Странно как вы говорите! — И устало добавил: — Хотя, правда, есть у меня один «план». Я рассчитываю вернуться во Францию. И обязательно полечу самолетом. Добираться так, как я сюда добирался, — ни за что на свете. Уж больно трудно. Когда уходишь из дома, поддерживает энтузиазм, и ждешь неведомого, и находишься в состоянии восторга, но возвращаться таким образом домой — нет, покорно благодарю.

    — А как вы сюда добирались?

    — Если хотите, расскажу как-нибудь в следующий раз, это уж совсем иная история.

    — Словом, вы со всем порвали?

    — Нет, почему же? Я вернусь. Буду работать, накоплю денег и вернусь.

    Марк невольно подивился про себя этому чисто буржуазному идеалу; мелкие чиновники тоже мечтают прикопить денег, чтобы провести остаток своих дней на Лазурном берегу.

    Он поднялся, собираясь уйти, но тут отворилась дверь и размеренной походкой вошел еще один мальчик. Невысокий, жирноватый, жестковолосый, он, напоминавший своими повадками сытого мужичка, резко отличался от товарищей.

    — Ну как, очухался?

    — Иди ты к черту! — Потом указал глазами на Марка: — А это еще кто?

    — Свой.

    Матье обернулся к Марку.

    — Это Альберик, поклонник сильных наркотиков.

    — Заткнись… — И помолчав, спросил Марка: — А ты пробовал?

    — Нет, не пробовал.

    — Каждый по-своему с ума сходит, разве нет?

    И, видимо, ради собственного удовольствия заговорил:

    — Вообрази, звуки превращаются в цвет, все колышется, сливается, распадается… настоящий калейдоскоп. — И потише добавил: — Это только начальная фаза, в сущности, так, пустяки. А потом… Потом я вижу бога. — И ело слышным, но размеренным шепотом подтвердил: — Да, вижу.

    — Ах вот как! Неужто видишь?

    Пренебрегши этим замечанием, Альберик продолжал:

    — Следы божества повсюду, надо только внимательнее присмотреться, как можно сильнее развить все свои чувства: слух, зрение, обоняние, воображение, а главное — надо любить… да, да, любить ближнего. Только так человек может полностью проявить себя, — И после паузы: — Земной рай — это не утопия. Со дня сотворения мира люди надеялись узреть лик божий. А нам, когда мы доводим наши мистические способности до состояния экстаза, это удается. И рай мы тоже построим.

    Кольцо молчания окружало его, куда входило уважение не без примеси ласковой насмешки.

    — Может, ты и видишь бога, но с твоими наркотиками тебе не долго придется его созерцать, потому что ты не сегодня-завтра окачуришься.

    Марк воздержался вмешиваться, осуждать, а особенно сравнивать. Ему достаточно было наблюдать эту новую форму внутренних поисков.

    «Если бы мы умели сделать реальность более привлекательной, они не убегали бы, не стремились бы к берегам, которых нельзя достичь. Отказ от этого материалистического общества, возврат к природе… Мы за все в ответе».

    Он сказал только:

    — До свидания.

    Видимо, они окончательно забыли о присутствии своего случайного гостя, которому никогда не стоять в их рядах.

    Глава шестая

    «Выходит, молодежь видит нас такими! Искалеченными. А почему искалеченными? Хотя, возможно, они и правы. Правы… Что значит, правы? Кто мы такие в глазах человека, заклеймившего нас с точки зрения неоспоримой истины? Если он видит нас такими, — такова наша реальность. Единственная. Которая посильнее всех защитников, всех оправданий. И всякий мятеж, с этой точки зрения, становится легковесным.

    Почему „нас“? Чем я, в сущности, похож на этого всем довольного папашу, коего столь красочно описал Матье? Но видят ли другие этого-то папашу именно таким, каким его описал сын? Столько на нас устремлено различных взглядов. Взгляд сына — безусловно, самый беспощадный, однако не самый справедливый. Самый справедливый — тоже мне еще одно устарелое понятие! Взгляд или справедливое суждение — вот только что именно брать за критерий?»

    Марку хотелось бы послушать, что о нем говорят сыновья. Хотелось? Да уж не так сильно. Он предпочел бы, чтобы сыновья видели его таким, каким он старался быть в те вечера, когда находился в приподнятом настроении. И если он пожалел папочку Матье, то только лишь из солидарности поколений; он боялся, как бы сыновья не посмотрели на него так же и не увидели бы его в кривом зеркале, он и сам понимал, что зеркало кривое.

    А жена? Хоть раз в жизни поинтересовался он по-настоящему, что она о нем думает? Каков он в ее глазах? И сомнений быть не может, что Дельфинин Марк ничуть не похож на того Марка, о котором судачат сыновья. И даже для каждого из сыновей он совсем другой.

    Вдруг он растерялся.

    Ну, а Марк глазами Марка? Единственно истинный, пытался он убедить себя, но это убеждение противоречило тому удовольствию, с которым он выслушивал о себе чужое мнение. Не думать о себе. Не пытаться отождествлять себя с самим собой. Это, конечно, наиболее мудрое решение.

    «А как определить, скажем, семьи этих мальчиков? Алена? Матье? И этого все презирающего Сержа? Что скрывается за „отказом“, за неприятием этих юношей? Чего они ищут? Только уж не счастья. И не легкости. Не богатства. Более того, даже не наслаждений. Возможно, ищут веру, истину, силу, которой могли бы покориться. Или просто бога, как этот Альберик.

    Откуда такое презрение к счастью. Они уверяют, что это, мол, буржуазное понятие, но как можно не желать счастья?

    А ведь эти ребятишки отнюдь не святые. Тогда значит…»

    Марк искренне страдал от того, что его с новыми знакомцами разделяет глухая стена. С новыми знакомцами, которые завтра, пожалуй, и знать его не захотят.

    «В них трудно разобраться. Матье говорит и говорит много. Альберик тоже, но вот Ален и Серж ревниво и свирепо охраняют свою тайну, которая в их представлении и есть их свобода».

    Разумеется, для журналиста такие вот мальчики немалое искушение. Отторгнутое прошлое… еще не совсем потерянное будущее. Марк сам не знал, чего ищет. Как же было ему понять, что он нашел?


    В дверь постучали. Посыльный принес два письма. Одно из газеты: «Ждем Вашу новую статью. Предыдущие прошли с успехом и были встречены очень тепло. Но не следует делать между статьями перерыва». Ну так, эти господа могут быть спокойны, статья уже написана, отослана. Заметки об атмосфере, царящей в городе, ни слова о хиппи. В сущности, довольно легковесная. И что из того? Марк был совершенно спокоен. Следующую статью он пошлет после встречи с министром иностранных дел. Свидание должно состояться завтра.

    Второе письмо было от Дельфины. Странное какое-то, тревожное… Один из сыновей (Давид — самый младший), по ее словам, попал в дурную компанию. Как-то вечером его задержали под мостом вместе с бродягами. Дельфине позвонили ночью. Утром, после того как была удостоверена личность Давида, его выпустили. Упрекать его не за что. По возвращении домой у него с матерью произошла бурная сцена. Он не желал ничего слушать, бунтовал, угрожал уйти из дома, если его будут принуждать выполнять то, что Дельфина считала нормой поведения, которую следует чтить. Например, предупреждать, что не вернешься к обеду, не водить домой ночевать незнакомых людей; однажды мать обнаружила в его спальне какого-то парня и женщину с грудным ребенком. Она была бы не так расстроена, если бы застала там девушку… хотя сурово осуждала своих друзей, которые поощряли такое. «Вот во что превратилась семья в отсутствии главы дома». Упрек был более чем прозрачен.

    Дальше она писала о своей любимой подруге Катрин, чей сын взял и уехал в США. Вез денег, ничего ни у кого не попросив. И вот уже три месяца о нем ни слуху ни духу. Такие славные люди! Такая дружная семья! Дельфина боялась, как бы и у них не произошло нечто подобное. Не сегодня, так завтра. Не встречал ли Марк кого-нибудь из этих заблудших ребят? В Париже о них рассказывают просто ужасы какие-то. Говорят, будто одна девушка, сдававшая кровь бессчетное количество раз, еле доползла до английского посольства. Да, да, Дельфина напугана. Два старших сына как-то загадочно говорят о предстоящих каникулах. Все время строят какие-то планы и никому ни слова.

    Марк перечитал письмо, оно и встревожило его и развеселило. Бедняжка… Сам-то он многому здесь научился. Однако сейчас речь шла о его собственных сыновьях. Старший вроде бы в смысле будущего стоит на правильном пути. Самого младшего ждет, очевидно, карьера литератора. Господи боже мой, до чего же все это сложно! Раньше он отнесся бы к таким вестям по-иному. Раньше… Даже не раньше, а всего неделю назад. А сейчас, хотя он и сильно продвинулся в изучении современной действительности, он все-таки расстроился. Не разделяя полностью страхов Дельфины, он тем не менее считал недопустимой излишнюю легкость. Ему представилась Дельфина, сыновья, их квартира на набережной Флёр… Картина уже почти нереальная, с каждым днем все больше стушевывавшаяся. И потом, у него не было сейчас прежней уверенности ни в том, что подлинная его жизнь именно там, ни в том, что она где-то еще.


    Марк вышел из отеля и отправился прямо к министру иностранных дел брать интервью. Политическим деятелям этой маленькой страны лишь с трудом удавалось поддерживать равновесие. И Китай и Индия наперебой старались осыпать ее благодеяниями, ясно, каждая страна преследовала свои цели. Взять хотя бы шоссе, соединяющее Непал с Китаем, это, конечно, дар, но одновременно и угроза безопасности, национальной независимости. И кроме того, вопреки заботам короля об улучшении материального благосостояния: например, санитарное обслуживание, аэродромы, прокладка шоссейных дорог, — в гуще населения росло глухое недовольство.

    Короче, полученных сведений вполне хватает на четыре странички.

    Сразу же после беседы с министром Марка принял король. Так сказать, неофициальная аудиенция. За мощной оградой дворца король жил в довольно незатейливом бунгало.

    Король, человек, видимо, скромный, явно чувствительный, старался держаться в тени и долго расспрашивал Марка о Европе и о Франции, которую он в свое время посетил. Он внимательно слушал собеседника, но за темными стеклами очков глаз его не было видно. Наконец Марку удалось прорваться со своими вопросами. И снова потекли те же самые слова: независимость, освобождение, отравленные дары — читай: путь через Тибет.

    Потом не без гордости было упомянуто, что в стране сейчас насчитывается семь тысяч студентов.

    Марк почувствовал живейшую симпатию к этому еще не старому человеку, по-видимому его ровеснику, ведущему свое происхождение прямо от Будды и весьма умело играющему в труднейшую игру — удерживать равновесие.

    Аудиенция длилась целый час.

    Вернувшись в отель, Марк тут же накатал статью. Он вдруг почувствовал какой-то подъем. Хиппи — бог с ними совсем! — с ними покончено, а вот король — действительно интереснейшая фигура. Сквозь оболочку государственного мужа Марк сумел разглядеть человека достойного.


    Марк взял напрокат автомобиль. Стоит, и очень стоит, ознакомиться с окрестностями. Еще накануне он твердо решил совершить загородную прогулку, уехать из Катманду на несколько часов. Что влекло его — любопытство или желание не ждать впустую новых встреч? Так или иначе, он наметил себе на карте маршрут. Неужели это бегство? Ничего подобного, просто он, как и обычно, делает свое журналистское дело, и делает его уже без малого двадцать лет.


    Целый час он катил по мерзкой дороге. А от Катманду его отделяло всего тридцать километров. Стоило свернуть с шоссе, и езда практически становилась невозможной. Когда он изучал карту, он по наивности решил, что все указанные там дороги годны для автомобильных прогулок. Глупейшее заблуждение, только европеец мог попасться на эту удочку.

    И как раз в эту минуту Марк заметил, что справа от дороги раскинулось чье-то владение, а в центре его — розовый дом, он резко выделялся на фоне окружающей зелени. Туда вела узенькая дорожка. Шла она почти отвесно, так как дом стоял на горке.

    Кто живет в этом роскошном доме? Марк остановил машину, опустил стекла, надеясь, что его обвеет ветерком. Выходить из машины не хотелось. Впрочем, к чему выходить? И тут он услышал позади чьи-то шаги. Повернувшись, увидел в заднее стекло машины женщину в индийском сари. На ногах у нее были сандалии на толстой деревянной подошве, и именно на их звонкий стук по булыжнику он и оглянулся. Длинные каштановые волосы доходили незнакомке почти до пояса.

    — Хэлло, что вы здесь делаете?

    Фраза эта была произнесена по-английски, но с резким американским акцентом.

    — Ничего… просто смотрю…

    Марк ответил по-английски, но, видимо, тоже с сильным акцентом, потому что незнакомка тут же сказала:

    — A-а, вы француз?

    — Да.

    Она оглядела его, даже не скрывая своего любопытства. И, очевидно, осталась довольна внешностью незнакомца.

    — Хотите чего-нибудь выпить?

    — А этот прелестный дом ваш?

    — Да, мне здесь его построили… Скоро уже пять лет. Поставьте машину в сторону, все равно дальше не проедете. Я вас подожду.

    Она начала подыматься по каменистой тропке. Через минуту Марк догнал ее. На середине пути она остановилась, оглянулась, указала рукой на раскинувшийся вокруг пейзаж.

    — Все-таки сказочная красота.

    — Совершенно с вами согласен.

    — Самое красивое место в окрестностях города. А главное — действительно уединенное.

    — Что правда, то правда…

    — Мне здесь так нравится… — В голосе ее прозвучала какая-то чувственная нотка. — Пошли быстрее. Через две минуты сможете освежиться.

    — Я не хочу пить.

    — Все всегда хотят пить.

    Марку она показалась чересчур властной. «Впрочем, американки часто такие бывают», — заключил он про себя.

    Красива классической чистой красотой. Тридцать? Тридцать пять? Примерно, что-то около этого. Но какого черта она живет в этом доме, который велела возвести здесь? Да еще уточнила — пять лет назад.

    Наконец они вступили на площадку метрах в пяти от дома. Бар, достаточно щедро снабженный всем необходимым, два кресла, два дивана, шезлонги. На одном из этих шезлонгов спал юноша, укрытый от солнца огромным зонтом. Он приоткрыл было глаза, потом снова опустил веки, видимо, равнодушный к появлению как хозяйки дома, так и незнакомца.

    — Мишель, проснитесь, пожалуйста.

    Ответом был долгий вздох.

    Но она раздраженно повторила:

    — Да встаньте же наконец.

    Юноша сладко потянулся и неохотно поднялся с шезлонга.

    — Принесите нам льду.

    Юноша ушел.

    Хозяйка, улыбаясь, повернулась к Марку:

    — Вот они, нынешние молодые люди… воображают, что все им позволено. — Потом крикнула: — Да пошевеливайтесь вы!

    — По-моему, сейчас самое время представиться: Марк Н.

    — А я Надин Форстер. Я американка, но моя бабка была француженка, поэтому меня так и назвали.

    Вернулся Мишель с ведерком льда. На юноше была только набедренная повязка и темные очки. Высокий, тонкий, с широким разворотом плеч, лет двадцати. Из-за дымчатых очков лица его разглядеть не удавалось. А так как длинные волосы лежали по плечам, то трудно было определить с первого взгляда пол этого эфеба.

    Хозяйка обратилась к Марку:

    — Недавно приехали?

    — Да, всего несколько дней назад.

    — А долго еще пробудете?

    — Возможно, с неделю.

    — Понятно…

    Марк подумал, что же это ей такое «понятно».

    — Турист?

    — Нет, журналист.

    Она наградила его улыбкой.

    — Журналист, понятно.

    Какая-то мания. Почему это ей все понятно?

    — А вы?

    — Я просто живу здесь, — Она указала на дом. — Уже пять лет! Даже почти шесть. Эта штука чуть ли не целый год строилась… Они здесь ужасные лентяи. Конечно, с деньгами всего добиться можно. Постепенно они приобщаются к цивилизации.

    Юноша, не глядя на нее, пожал плечами и неожиданно вломился в разговор:

    — Деньги! И вы называете это цивилизацией?

    — Хватит, Мишель. Ради бога, без проповедей.

    Он снова пожал плечами и удалился.

    Кто этот мальчик? Что он здесь делает? Родственник? В этом Марк почему-то усомнился.

    Наступило молчание. Надин приготовила коктейль.

    — Позавтракаете с нами?

    — Дело в том…

    — Позавтракайте, а потом катайтесь с богом. Никаких разносолов не ждите, но вряд ли вам удастся поесть Где-нибудь поблизости. Кроме как у нас…

    — На всякий случай, в предвидении я захватил еды, и в машине у меня…

    — Бросьте… Значит, остаетесь. За домом бассейн. Я сейчас велю принести вам в кабинку плавки.

    Не дожидаясь ответа, Надин пошла к дому.

    Вот уж действительно сюрприз этот островок роскоши среди холмистой и пустынной равнины, опоясанной цепью синеющих гор.

    Американцы вообще как никто умеют расселяться по белому свету, и на всем пути их странствований рассыпаны такие вот новые поселения.

    Забавная эта Надин Форстер. А мальчишка тоже странный.

    Со стаканом в руке Марк обошел дом, куда его, в сущности, войти не пригласили. В окна он видел английскую мебель XVIII века и кресла в стиле модерн, заваленные подушками диваны, ковры тонкой шерсти.

    На кромке бассейна лежала женщина, лицо ее было прикрыто соломенной шляпой, зато тело только наполовину — обыкновенным мохнатым полотенцем. Услышав шаги Марка, она спросила по-английски:

    — Кто это?

    — Я в отчаянии, мадам, что я вот так нахрапом, но я не знал… Я случайный гость. Мадам Форстер…

    — A-а! Так это вы. Надин меня предупредила.

    — Я не хотел вас беспокоить.

    — Как видите, я и не беспокоюсь… Купайтесь. Пейте. Вон в той кабине можете переодеться, если еще не переоделись.

    Она приподняла край шляпы.

    — Так идите же… — И все тем же властным тоном: — Завтракать будем через час.

    Чего это ему вздумалось зря терять время с этой нелепой троицей? Троицей? А может, здесь обнаружатся и еще какие-нибудь жильцы… Он зашел в кабинку. В конце концов выкупаться всегда приятно.

    Тут появился юноша, он подкатил к бассейну столик на колесиках, уставленный бутылками.


    И в самом деле их оказалось только трое обитателей этого розового дома. Завтрак кончился, но Марк выпил слишком много шампанского и побоялся немедленно пускаться в обратный путь.

    — Уедете в четыре, к тому же в эти часы можно наблюдать прекраснейший закат в горах. Хотите пройти в спальню? По-моему, хороший отдых вам не помешает.

    Надин улыбнулась.

    — Мне просто совестно навязываться… поверьте, я смущен.

    Он и впрямь был смущен.

    Завтракали они здесь же на площадке. Мадам Форстер отвела его в маленький павильончик, состоящий из одной комнаты и душевой. Действительно нелегко было попасть в их розовый дом. Марка все это уже начинало интриговать.

    — Надеюсь, вам будет здесь спокойно. — Она проверила, все ли на месте: полотенца, мыло. — И вы поспите.

    Марк разделся догола, вытянулся на постели и сразу же его сморил глубокий сон.


    Когда он проснулся, уже почти стемнело. Выходит, проспал целых три часа. Он ощущал такое блаженное состояние раскованности, что даже не обозлился на себя.

    «Еще один потерянный день… Ну и черт с ним!»

    Он принял теплый душ, оделся и вышел на площадку. Там в одиночестве сидела Надин Форстер, а рядом, прямо на земле, лежала открытая книга… понятно, рядом со стаканом.

    — По-моему, вы славно поспали.

    — Мне просто стыдно…

    — Да бросьте вы стыдиться. Что будете пить?

    — Ничего.

    — Ну, если это входит в ваши принципы… Хочу обратить, ваше внимание, что солнце уже село.

    — Если разрешите, я выпил бы стакан воды.

    — Как угодно.

    — Значит, так тут и живете втроем?

    — Да… Втроем…

    Пауза.

    — Мишель, моя тетка Эльсенер и я.

    — Эта дама — ваша тетка?

    — Да, и зовут ее Эльсенер. Тут уж ничего не попишешь. Семейные чудачества.

    — Она сестра вашей матери?

    — Нет, отца… Она красивая, верно?

    — Очень, очень.

    — Ей ее лет не дашь.

    — То есть?

    — Ей уже за сорок пять.

    — Да что вы…

    Марку начал надоедать этот разговор.

    — А вы?

    — Вы спрашиваете, сколько мне лет?

    — Нет. Просто я предпочитаю говорить о вас, а не о вашей тете Эльсенер.

    — И очень жаль. Говорить о ней куда интереснее, чем обо мне.

    — Вот как?

    Надин поднялась, налила два стакана виски. И протянула один Марку.

    — Я-то здесь из-за нее. Шесть лет назад я приехала сюда за ней. Чтобы отвезти ее в Штаты. И, как видите, сама здесь застряла. Странный край…

    — Вернее, странные люди.

    — Хотите, пройдемся? — Она поднялась, допила виски. — Только пойду свитер надену.

    Марк смотрел ей вслед. Ничего не скажешь, весьма соблазнительная в своих джинсах. Но не в этом было дело.

    Глава седьмая

    Довольно долго шли молча. Ветер стих, воздух вдруг потеплел.

    — Должно быть, я кажусь вам странной: ни с того ни с сего раскрываю душу перед совершенно незнакомым человеком. Но когда живешь в такой глуши, невольно теряешь всякое представление о том, что прилично и что нет. Уже не сдерживаешься, поддаешься дикому желанию говорить, рассказывать, и ничего с собой поделать не можешь.

    И она добавила устало:

    — Все это, видите ли, очень сложно. До Мишеля у нас жил другой мальчик: и точно такой же равнодушный, спокойный. Вот мы и живем все трое в молчании. Пустыня без оазиса. И вдруг являетесь вы…

    Она улыбнулась.

    — Вернее сказать, я вас похитила. Вы принесли с собой дыхание внешнего мира, а я, я уже от этого отвыкла. Откровенно говоря… я сама не берусь объяснить, словом, вы внушаете доверие, с вами как-то спокойно…

    — А о чем вы беспокоитесь?

    — Ни о чем не беспокоюсь, просто хочу себя понять… И безусловно, потребность высказаться… Только это. У нас в Америке для таких целей существуют психоаналитики: ты говоришь, они слушают. А здесь единственный твой собеседник — эхо, шепнул ли ты слово или прокричал во весь голос.

    Она оперлась на руку Марка.

    — Так вот, первой сюда явилась другая моя тетка — Вирсавия. Приехала в качестве обыкновенной туристки. Но прервала свое путешествие на полдороге. Больше года от нее не было никаких вестей. Потом написала, что больна. Тогда к ней поехала ее младшая сестра Эльсенер. Чтобы привезти ее домой. А тут уж мы ничего не знали о них обеих, только изредка доходили кое-какие неопределенные слухи. Потом нам сообщили о смерти Вирсавии. Тогда поехала я. Полная решимости, как я вам уже говорила, доставить Эльсенер в отчий дом. С тех пор прошло шесть лет… и мы обе все еще здесь. Заблудшие.

    Жалкая печальная улыбка.

    — Знаете, ваша тетя все-таки странная… — И Марк добавил: — То есть я хочу сказать…

    — Нет, не надо… Она именно такая, как вы сказали, — странная, — Надин помолчала. — Даже более чем странная. Сегодня вы видели ее еще в хороший день. Она оправляется на редкость быстро… Просто невероятно быстро… Так как всего только месяц назад… К счастью, она испугалась, она слишком далеко зашла. Ее спасло редкостное напряжение воли. Очевидно, просто инстинкт самосохранения. Но не будем строить иллюзий… все начнется сначала. Пройдет день, два, возможно, даже неделя, и она рухнет.

    — А что начнется?

    — Как что? Опять наркотики.

    — Она курит?

    — Это бы еще полбеды, нет, она делает себе уколы. Она все перепробовала. Как говорится, шла по восходящей линии.

    — И вы ничего не можете поделать?

    — Пыталась… но все бессмысленно. А ведь она человек сильный. По собственной воле взять и перестать колоться — этому никто даже не поверит. Небывалый случай И все-таки она снова начнет. Иной раз я думаю, что она сознательно хочет себя доканать. Как Вирсавия.

    Говорила она обо всем этом совсем просто, Марк смотрел на нее.

    А она продолжала:

    — У нас три года жил один мальчик, швед. Так вот благодаря ему и с ним Эльсенер открыла для себя любовь… Она уверяет, что до того не знала наслаждения. И не огорчалась, что не знает. Она вечно чего-то искала… в литературе и искусстве, жизнь для нее была именно поисками этого.

    — А какова ваша роль?

    — Моя? Да никакая. Я наркотиков не употребляю, я пью… немного.

    — Почему вы остались здесь жить?

    — А почему я должна куда-то ехать? Когда я сюда явилась, Эльсенер жила в какой-то хибаре. Хорошо еще, что попались честные мальчики… Ей опять-таки повезло! Я хочу сказать, — честные в отношении крупных сумм. Брали у нее один доллар, другой, ровно столько, сколько нужно на ежедневную порцию наркотика. Тетя хранила все свои драгоценности в обыкновенной обувной коробке, и, как я обнаружила, все они оказались целы. Никто к ним даже не притронулся. А ведь их было там больше чем на сто тысяч долларов. Зато все носильные вещи исчезли бесследно. Ходила она буквально в каком-то тряпье, которое ей соблаговолили оставить. Зато уверяла, что спаслась, возродилась, счастлива. И добавляла, что наконец-то очистилась. Мне удалось ее оттуда вытащить. И мы поселились в отеле. А я, поняв, что она Катманду ни за что не покинет, выстроила этот дом.

    Все это Надин выпалила залпом, как бы желая облегчить душу.

    — Да, но вы-то, вы?

    — Я? Теперь я тоже не хочу уезжать.

    — А почему?

    — Не могу ее бросить… Но это только одна сторона правды, так сказать, внешняя. А настоящая правда в том, что… я тоже отвыкла.

    — От чего отвыкли?

    — От тамошней жизни… Даже представить ее себе не могу… Если случайно вспомнится Нью-Йорк, мне сразу тошно делается и страшно. Опять нацепить на себя все эти оковы… А здесь я свободна.

    — От чего свободны? В чем? Это же бессмыслица.

    — Видите ли, Эльсенер колется, а кроме того, еще и занимается любовью. Теперь она познала всю гамму чувств, связующих плоть и дух. И прекрасно их описывает. Когда она, к примеру, находится в состоянии экстаза, партнер ее тоже обязан прибегать к наркотикам, так как, чтобы ее удовлетворить, он должен уметь продлить наслаждение.

    — То, что касается, если так можно выразиться, случая Эльсенер, я понимаю. Но вы-то, вы?

    — Я? Почти то же самое. Скинув с себя бремя цивилизации, я тоже познала минуты экстаза.

    — С мужчиной?

    — Ну, не обязательно.

    — А вы убедите Эльсенер, что если в Катманду ее удерживают только наркотики, то с тех пор времена сильно изменились, и в Нью-Йорке она найдет их сколько угодно.

    — Так она меня и послушает, она же отлично понимает, что всему придет конец. В нашем кругу такие авантюры не проходят.

    — Вы думаете?

    — Не думаю, уверена. А потом ведь не забывайте… мужчины. Когда у нас жил тот молодой швед, все кое-как еще шло, но год назад он уехал. Эльсенер чуть не рехнулась. Искала его повсюду. Ночью, днем. Но, конечно, не нашла ни его, ни — увы! — достойного ему заместителя. После его отъезда мальчики у нас долго не задерживаются. Кто продержится неделю, кто две. Правда, один итальянец просидел три месяца… Но ни один не мог ее удовлетворить. Возьмите Мишеля… Сколько это продлится, одному богу известно.

    — А вы? Думаете вы хоть изредка о будущем? О вашем собственном будущем?

    — Никогда. А что такое, в сущности, будущее? Хватит и того, что над нами довлеет настоящее.

    — Но ведь собственная жизнь, жизнь для себя — совсем иное дело.

    Он взглянул на нее… такая красавица и говорит так спокойно, без всякого наигрыша.

    — Сейчас я вам расскажу последнюю историю и кончу. Три года назад, когда швед был еще с нами, в один прекрасный день явился муж Эльсенер. Без предупреждения. Как будто с того света. Вы этого, Марк, не поймете, но для нас… Штаты — это действительно «тот свет».

    — Почему для вас?

    — Потому что и я такая же, к чему скрывать? Итак, супруг является за ней, просто взял и приехал по душевной невинности. Бедняга! Он-то вообразил, что достаточно ему предстать перед Эльсенер, и она сразу размякнет. Но для нее он как бы уже умер, словом, не существовал полностью. Она уверяла даже, что его не узнает. А на самом-то деле — это он ее не узнал. Они принадлежали двум различным мирам, отныне непримиримым. Он попытался взять нежностью, думаю, даже говорил всякие пошлости… вроде: «Бедная моя крошка».

    Марк и Надин присели отдохнуть. Положив голову ему на плечо, Надин тихонько заплакала.

    Потом снова заговорила.

    — Вот тогда-то произошло нечто страшное, мерзкое, вам этого все равно не понять.

    — Да не волнуйтесь так…

    — Я сейчас кончу. Услышав эту пошленькую фразу, Эльсенер начала хохотать; до сих пор у меня в ушах стоит ее пронзительный, неудержимый смех. И вот именно этот смех помог нам измерить всю глубину разделяющей нас бездны. Он уехал. Потом уже я узнала, что, возвратившись в Нью-Йорк, он всем стал говорить, что Эльсенер умерла. И, очевидно, говорил вполне искренне.

    Марк не посмел нарушить наступившее молчание, Надин утерла слезы.

    — А теперь вернемся, мы с вами сделали порядочный крюк, хотя от дома далеко не отошли.

    Потом вдруг улыбнулась.

    — Теперь мне легче, но за мной еще один стаканчик. Немногие умеют слушать. А вы принадлежите к этим немногим.

    И даже как-то робко шепнула:

    — Спасибо вам.

    Он поднялся за Надин по крутой тропке, согласился выпить последний стакан виски и даже нарочно немножко позамешкался, в надежде увидеть Эльсенер; теперь бы он пригляделся к ней повнимательнее. Но на площадке никого не было, и в окнах розового дома не блеснул ни один огонек. Мишель тоже куда-то исчез.

    Наконец Марк решил, что самое время отправляться восвояси. Надин не пыталась его удержать. Рассеянно бросила «до свиданья» и даже не упомянула о будущей встрече. Видно, и впрямь будущее для нее не существовало.


    Марк подъехал к отелю, чувствуя, что в голове у него перепутались все впечатления этого странного дня. Хиппи… американки… Нелегко вжиться во что бы то ни было, если сам причастен к событиям. Описывал же он тюрьму, трущобы, скажем Гонконга, Калькутты, но описывал как бы со стороны, как человек непричастный. Ни к тамошним драмам, ни к тамошним законам.

    Когда он поднялся к себе, зазвонил телефон.

    — Вас в холле ждет какой-то молодой человек.

    — Позовите его к телефону.

    — Не кладите трубку, он сейчас подойдет.

    Чей-то робкий голос:

    — Алло… Добрый вечер.

    — Добрый вечер.

    — Правда, уже поздно, но я знаю, что вы только что вернулись.

    — Вот как!

    — Можно вас видеть?

    — Хорошо… я сейчас спущусь.

    — Я буду ждать на улице, потому что, когда я без вас, они на меня здорово косятся.

    — Как тебе угодно.

    Марк нарочно медлил, стараясь обрести утраченное за день спокойствие, хотя не желал признаваться даже себе, что взволнован.

    Минут через десять он вышел к подъезду отеля, и сразу к нему как-то боязливо приблизился Ален. Но очутившись в обществе Марка, он тут же стал прежним самоуверенным юнцом.

    — Я несколько раз в отель заходил… А знаете, как туда неприятно заходить Смотрят на тебя, как на вора какого-нибудь.

    — Весьма сожалею. — И улыбаясь, добавил: — Со мной ты ничем не рискуешь, пойдем посидим в баре.

    — Хорошо провели день?

    — То есть…

    — Надин красавица, да?

    Марк тупо уставился на Алена.

    — Что это вы? Прямо смех берет.

    — Значит, за мной установлена слежка?

    — Как будто здесь нужна слежка. Здесь все знают обо всем, что происходит в округе на тридцать километров.

    — Ты знаком с Надин?

    — Само собой.

    — А как ты узнал?

    — Подумаешь, тайна, Эльсенер приезжала сюда после завтрака.

    — Значит, ты и Эльсенер знаешь?

    — Как же не знать.

    — Почему — как не знать?

    — Она в нас нужду имеет…

    — Ага!

    — Мишель… Он ведь из наших. Все, кто при ней состоит, из наших.

    Подошел бармен. Марк осведомился у Алена, что ему заказать.

    — Сандвичи?

    — Нет, сегодня не хочется.

    — Тогда что же тебе?

    — Апельсиновый сок.

    — Два апельсиновых сока, пожалуйста, — Потом обернулся к Алену: — Ты говорил, что…

    — Ну так вот, сегодня Эльсенер решила дать Мишелю отставку. Бросила колоться и прямо озверела, решила, значит, прогнать Мишеля и прикатила к нам. Осмотрела все комнаты и все такое прочее. А так как никто не согласился — одни вообще против, а другие, чтобы взвинтить цену, — она опять уволокла к себе Мишеля. Он на все согласен. Потому что деньги копит. Накопит четыреста долларов и прости-прощай. Но старуха догадывается и стала прижимистой. Чего это вы так удивляетесь? По-моему, у вас за целый день было достаточно времени, чтобы самому все понять.

    Еще немного, и начнется настоящая сцена ревности. Марк даже застыл от изумления.

    — А Надин Форстер?

    — Ах да, я и забыл, что вас интересует она… По правде говоря, я мало что о ней знаю, но, по-моему, она не лучше старухи.

    Марку стало как-то не по себе; неприятно ощущать, что ты попал в паутину, запутался в ней. Ален сразу потерял в его глазах все свое обаяние.

    — В сущности, ты зачем сюда пришел?

    Ему ужасно хотелось добавить: «Раз ты не голоден». Но он вовремя спохватился. Зачем зря унижать мальчишку.

    Тут удивился Ален:

    — Я думал, что я вам не помешаю…

    И он тоже не посмел добавить: «Думал, что вам будет приятно».

    — Я и не говорю, что ты мне помешал.

    — Допустим, я просто пришел с вами поболтать…

    — О том, как я провел сегодняшний день?

    — И об этом и о многом другом.

    — Например?

    — Сам не знаю. Ну обо мне, о наших парнях, которых вы тогда видели. Как они вам?

    — Занятные люди.

    — А что значит «занятные»?

    — Ладно тебе… Я и сам не знаю. — Он пожал плечами. — А что вот они думают о таком старикашке, как я?

    — Говорят, что вы очень милый… Матье заявил, что вы можете снова к нему прийти. А Серж в следующий раз покажет свои гравюры.

    — Почему же он тогда не показал?

    — Вот он такой. Не желает, по его словам, продаваться. Если вы еще раз придете, тогда иное дело.

    — Весьма польщен.

    — Не надо издеваться. Он вполне заслуживает уважения. Ингрид и еще младенец. Ох, как же я о них тревожусь.

    Марк тоже начал тревожиться. Но его вдруг пробудившаяся жалость обратилась если не на все человечество, то, во всяком случае, на людей, мало знакомых с их горестями. Ален с его лицом Христа. Серж с его будущим младенчиком. Надин с ее теткой. Сколько же нелепостей разом, и нужно поскорее выбросить их из головы.

    — Ну что ж, как-нибудь на днях.

    Ален поднял на него разочарованный взгляд.

    — Ты уж извини меня, но я еле на ногах держусь. Не привык, очевидно, к климату.

    Внезапно ему стало скучно с Аленом.

    — Спокойной ночи.

    Ален допил апельсиновый сок и уже поднялся, когда к Марку подошел портье и сказал, что его зовут к телефону.

    Здесь Марк никого не знал… Значит, Париж… Какая-нибудь неприятность… И серьезная… Может, и больше. Несчастье. Ему сразу же представилась вереница автомобилей, окровавленное лицо. Он поднял трубку, его била дрожь.

    — Алло! Марк.

    Он едва нашел в себе силы ответить… Мыслями он был так далеко… Надин… Оказывается, Надин!

    В трубке повторили:

    — Это вы, Марк?.. Ничего не слышу.

    — Да, я. Простите, пожалуйста.

    — Я вас потревожила?

    — Нет…

    — Может, разбудила? Да, да, наверняка разбудила. По голосу слышно.

    — Нет, не разбудили. Я даже не у себя в номере.

    — А где же вы тогда?

    Сразу же этот инквизиторский тон!

    — Я говорю из холла.

    — А что вы там делаете?

    — Спустился выпить.

    — Как так, в одиночестве?

    — Да.

    Теперь он уже напропалую врет этой милой даме. А ведь он ей, как говорится, ничем не обязан. Даже не обязан ей врать.

    — Ну ладно, я позвонила просто, чтобы пожелать вам доброй ночи. И спросить, не слишком ли я вам надоела.

    Все они одним миром мазаны. Даже в пустыне и то кокетничают. Кокетничают и любопытствуют.

    — Вы же сами отлично знаете, что это не так.

    Господи, до чего же хочется спать! Да еще в этой кабинке можно задохнуться. А если приоткрыть двери, тут же бросится портье, решив, что разговор кончен.

    — Ну… до скорого.

    — До скорого…

    Следовало добавить еще что-то, но не хватило сил. Выйдя из кабинки, он был неприятно поражен, увидев Алена, который с вызывающим видом шагал по холлу.

    — Еще не ушел?

    — Я с вами не успел попрощаться. А когда вас позвали к телефону, у вас такое испуганное лицо сделалось, что я не мог… а вдруг какое-нибудь плохое известие. — Потом добавил, дерзко улыбнувшись: — Но, я вижу, все в порядке. Чао!

    Взбешенный, еле волоча ноги, Марк, ничего не ответив, поплелся к лифту.

    Очутившись один в номере, он успокоился. В конце концов что ему до всего этого?.. Никогда больше он этих людей не увидит. И не дастся им. Завтра все забудется. И хотя нужно признаться, что была минута, когда он поддался чарам Алена, но сейчас все уже позади, и мальчик скорее даже ему не нравится. И он не сомневался, что та же участь ждет и Надин.

    «Подумать только, что люди говорят о Париже, о Нью-Йорке, как о каких-то проклятых богом городах. Смешно, ей-богу! Именно здесь попадаешься в их вонючие силки, запутываешься в их сплетнях, тем более что у них, видимо, существует свой телеграф, как в пустыне, так называемое „длинное ухо“, и свирепствуют наркотики. В больших городах хоть существует свобода быть самим собой, быть тем, кем хочешь быть. Затеряешься в толпе и свободен. А Катманду — это провинциальный городок, где все болтают, болтают. Оставьте меня ради бога в покое с чистотой хиппи, с их бунтом… Они бегут из дома, все разрушают, а потом преспокойно восстановят то, что, по их словам, яро ненавидят. Очевидно, остается денежный вопрос… А те две американки просто распутницы. Нанимают себе альфонсов. Чтобы те доставляли им в постели удовольствие. А еще говорят об экстазе и лиризме.

    Пожалуй, лишь Надин не коснулись здешние пересуды. Конечно, если приглядеться получше, то и у нее можно обнаружить какое-нибудь извращение, только она его ловко скрывает».

    Он уже задремывал, когда перед ним возник образ Дельфины, что-то хрупкое, наплывающее на него; тут он заснул окончательно…

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ


    Глава первая

    — Дарлинг! Нет, нет, не снимайте перчаток! Мы еще не вошли в дом.

    Мадемуазель и Доротея возвращались с прогулки в Булонском лесу и как раз проходили мимо сторожки привратника. Гувернантка даже нарочно ускорила шаги, потому что ее маленькая воспитанница имела малопохвальную склонность болтать с прислугой.

    Перед домом лежал мощеный двор, в середине которого шла дорога, выложенная плитами поменьше, по обе стороны ее торчали тумбы, соединенные между собой тяжелыми черными цепями.

    На крыльце гувернантку с девочкой встретил старик метрдотель.

    Отель Демезонов, огромное строение, без претензий на какой-нибудь определенный стиль, был построен в конце прошлого века семейством госпожи Демезон, урожденной Эдвиг де Ла Сер. Колоннаду приделали попозже, чтобы, по словам владельцев, «походило на Белый дом», но, откровенно говоря, никакого сходства не получилось. Впрочем, отель производил впечатление величественное, хотя и слегка пошловатое, но в целом выглядел скорее благопристойно. Вечером дом подсвечивался прожекторами, искусно размещенными во дворе, и пятна света и тени эффектно ложились на фасад. Правда, злые языки утверждали, что во всей этой роскоши все-таки чувствуется что-то купеческое, но основные владельцы с полным правом могли гордиться своим дворянским «де», той самой частицей, с которой, к великой своей досаде, пришлось после брака расстаться Эдвиг.

    Первое время она еще не теряла надежды, что из новой ее фамилии можно будет выкроить это самое «де». Фамилия Демезон вполне это позволяла. Но муж ничего и слышать не желал. Такое с ним бывало — упрется без всякой причины в каком-нибудь второстепенном вопросе. Раз он родился Демезоном в одно слово, так Демезоном в одно слово и умрет. Будучи от природы человеком одновременно скромным и гордым, он не слишком-то разбирался в таких тонкостях. Из Политехнического училища он вышел пятым и вынес оттуда вкус к пунктуальности, любовь к деталям, что создавало ему, к великому его удовольствию, известный престиж в глазах родни. Но престиж этот ценился только в его семейном кругу и не мог даже равняться с престижем де Ла Серов. Впрочем, Эдвиг и Шарлю Демезонам не представлялось случая вступать в споры ни по поводу злополучной дворянской приставки, ни вообще по какому-либо другому поводу, поскольку супруги не разговаривали добрых двенадцать лет. Хоть и жили они под одним кровом, их вряд ли можно было бы назвать супружеской четой.

    Особняк был трехэтажным, не считая антресолей, где ютилась прислуга, та самая прислуга, которая, по едкому замечанию Эдвиг, вообще скоро перестанет работать, ссылаясь на новые «возмутительные» законы.

    В нижнем этаже по фасаду шли парадные комнаты. Две гостиные, кабинет, музыкальный салон занимали одно крыло. В другом помещались: столовая, буфетная, кухня и различные службы. Себе Эдвиг оставила ту часть нижнего этажа, что выходила окнами в сад. Получилась как бы отдельная квартирка, правда, всего в несколько комнат, но зато просторных, обставленных с изысканным вкусом, что особенно подчеркивала прочая меблировка особняка, которая так и не изменилась со времен его первых владельцев. Эдвиг считала, что это, так сказать, ее святой долг. Недаром же она родилась в семье, где каждое поколение подымалось одной иерархической ступенькой выше, значит, и она тоже обязана положить свой камень в стены дедовского дома. Правда, не обошлось без специального декоратора, но ни о нем, ни о его помощи никогда не упоминалось. Ведь заплатила же она ему? Значит, они квиты. Она искренне считала, что все дело в ее личных талантах, и весьма ими гордилась.

    Второй этаж отвели детям. Там свободно можно было разместить если не коллеж, то, во всяком случае, несколько семей. А занимали все это помещение только трое: Ален, Доротея и их гувернантка. В последнее же время, после того как старший, Ален, ушел из семьи, там осталось всего двое. Доротея с гувернанткой совсем затерялись в этих хоромах, не слишком приспособленных для нужд ребенка. К великому ужасу мадемуазель, отец разрешил дочке использовать не по назначению этот блестящий паркет, и, несмотря на свои двенадцать лет, Доротея носилась по комнатам на роликах, на автомобильчике с яркими фарами, даже на самокате. Кроме того, раз в месяц ей позволяли приглашать своих друзей — причем в неограниченном количестве.

    На третьем этаже жил господин Демезон и его матушка. Каждый занимал свое крыло. Но на разделявшей оба крыла лестничной площадке шла непрерывная ходьба и вечерами, и даже поздней ночью.

    Конечно, было бы куда естественней поселить детей в третьем этаже и таким образом освободить для взрослых роскошные апартаменты второго. Но предположить это — значило бы недооценить силу воли и независимость господина Демезона. Он желал быть начисто отрезанным от супруги; поселись он во втором этаже, он мучился бы от этой непозволительной близости.

    Так оно и шло в течение десяти с лишним лет.

    Сразу же после свадьбы между мужем и женой — которые добровольно соединили свои жизни для радости и горя, — воцарилась ненависть. Поначалу ненависть безмолвная, удобная, ненависть людей светских. Если уж говорить начистоту, ненависть, которая в известном смысле сродни любви. В иные минуты оба эти чувства порой сливаются в одно. Выпадали вечера, когда Шарль искренне считал, что влюблен в жену. А если он верил… На самом же деле она импонировала ему своей красотой, суровостью, нескрываемым к нему презрением. И когда он брал ее, ему чудилось, будто он некий сверхчеловек, поваливший богиню. Даже холодность ее привлекала. Если бы Эдвиг захотела, возможно, между ними и установилось бы согласие, близость, но она этого не хотела. Ее ненависти требовалась каждодневная пища.

    Зато приемы, которые они время от времени устраивали, равно как и воспитание сына, не давали никаких поводов для споров.

    Более того, Демезоны иной раз решались на рискованный шаг. Ведь попытались же они установить демократические контакты между их Аленом и сыном привратника. Предполагалось, что дружба, отвечающая требованиям хорошего тона, избавит Алена от скуки одиночества. Жозеф приходил к ним играть, учился вместе с Аленом, и его даже сажали с господскими детьми за стол. Эдвиг охотно поверяла друзьям, что все-таки пошла на этот рискованный шаг. Детская дружба, особенно дорогая Алену, крепла с каждым днем, но ей пришел конец, когда привратнику надоело выслушивать критические замечания собственного сына, воротившего нос от их скромной пищи и недовольного обслугой в их домике. Привратник попросил аудиенции у господина Демезона и разъяснил последнему, что, хотя дружба с барчуком великая для них честь, но мальчишка дерет нос и он, отец, отнюдь не желает, чтобы ребенок, которого ждет скромное существование, привыкал к подобной роскоши. По правде-то говоря, он был не так уж убежден, что его сынка действительно ждет такое скромное существование, но не собирался терпеть, чтобы пащенок — пусть даже собственная его кровь и плоть — глядел на него свысока. Скоро все забылось. Страдал один лишь Ален, огорченный тем, что нынче ему запрещается то, что еще вчера всячески поощрялось.

    Через шесть лет после брака родилась дочь. Супружеское согласие, видимо, упрочилось. Теперь чету Демезонов видели там, где положено видеть: в театрах, на концертах и вернисажах.

    Так могло бы идти и дальше: ведь сколько супружеских пар вполне довольствуется такой видимостью близости…

    Будничный ход этой жизни, где на поверхности ничего не происходит, был в один прекрасный день нарушен госпожой Демезон-старшей — в девичестве Жанна Лалуа. В приливе злобы, она полунамеками высказала правду, отлично известную всем главным участникам драмы. Но когда эта правда была ни с того ни с сего выражена словами — причем злобными, — и без того непрочное супружеское равновесие разлетелось в прах.

    Вот о чем шла речь:

    Лет двадцать назад, вернее, чуть меньше двадцати, заботливые друзья из тех, кто желает счастья другим, вбили себе в голову выдать Эдвиг замуж. Она только улыбалась и отказывала всем претендентам: свобода казалась ей милее супружеских уз. И все-таки в один прекрасный день она вдруг переменила мнение и согласилась выйти за Шарля Демезона, молодого человека, не имевшего, правда, крупного состояния, единственным богатством которого было блестящее будущее, что подтверждало начало его карьеры. Лично Эдвиг де Ла Сер не слишком интересовали материальные вопросы. И тем легче ей было разыгрывать роль бескорыстия, что ее родители, деревенские дворянчики, уже давно обосновавшиеся в столице, сумели приумножить свои капиталы, и без того довольно крупные. Откровенно говоря, это обстоятельство не помешало бы иной девице мечтать об округлении капиталов, но Эдвиг была не из таких. Во всяком случае, — тогда не из таких.

    Мадемуазель де Ла Сер была красива, считала себя интеллектуалкой, человеком высокой культуры, что было отчасти и справедливо, особенно в той среде, где она вращалась.

    Щеголяя своей интеллектуальной независимостью, — которую она путала с распущенностью, — Эдвиг проводила ночи в Сен-Жермен-де-Пре, что давало ей прекрасный повод поболтать о Сартре. Да и впрямь она не раз его там встречала.

    Эта бурная духовная жизнь закончилась тем, что через несколько месяцев Эдвиг, к великому своему горю, обнаружила, что беременна.

    Сделать аборт? Об этом и речи быть не могло, она ведь верующая. В действительности же она боялась, но скрывала это даже от самой себя: в пятидесятых годах такое не легко сходило с рук. Выйти за виновника несчастья? Да, но как решиться на мезальянс? Какой-то музыкантишка из ночного ресторана! Быть девушкой-матерью казалось ей более заманчиво, тут есть хотя бы шик. Однако она сообразила, что подвергать родителей такому унижению будет жестоко с ее стороны.

    Оставался единственный выход: сочетаться браком с кем-нибудь вообще. Чего-чего, а женихов было предостаточно.

    Так-то и появилась на свет чета Демезон, а через несколько месяцев — Ален.

    Эдвиг была достаточно честной, чтобы при первой же встрече с Шарлем не признаться в своем положении. А он достаточно простодушным, чтобы не сообщить об этом своей матушке. Но при таком приданом можно было согласиться и на ребенка. Имя настоящего отца никогда не упоминалось. Так было решено с общего согласия, и договор свято соблюдался.

    Шарль привязался к ребенку; когда родилась Доротея, он настоял, чтобы ее крестным отцом стал Ален. Все, что могло способствовать укреплению семейных уз, Шарль считал полезным. Мало-помалу прошлое стушевалось, и можно было надеяться, что в будущем воцарится более или менее прочное согласие.

    Гроза разразилась как-то утром за первым завтраком. Обычно семья собиралась для этой трапезы в одной из комнат нижнего этажа, именуемой «малой столовой». Эдвиг, по обыкновению, запаздывала, а Ален заупрямился и не желал идти учиться прежде, чем не поцелует маму. Госпожа Демезон, в девичестве Жанна Лалуа, взорвалась:

    — Экая шлюха!

    Шарль выразительно взглянул на мать и с беспокойством оглянулся на мальчика. А тот совсем разошелся, топал ножонками и вопил:

    — Не пойду! Сначала маму поцелую.

    Гувернантка ждала в холле.

    Вот тут-то бабушка окончательно сорвалась с цепи. Словно вызов, бросила она фразу, хотя годами сдерживалась, но почему, почему именно эти слова вырвались как раз в эту минуту, в присутствии ребенка?

    — Хоть бы знать, кто его отец… Эта шлюха никогда о нем словом не обмолвилась. Купила себе за деньги мужа и рада!

    Тут и вошла Эдвиг. Она все слышала.

    Непоправимое свершилось.

    Ален бросился к матери, расцеловал ее, потом спокойно и тихо отправился за мадемуазель.

    Если он и не понял бабушкиных намеков, он никогда ни у кого не спросил — что означали ее слова. Поэтому все с легким сердцем решили, что он вообще ничего не слышал. Слова эти ничего для него не означали, во всяком случае ничего доступного его детскому пониманию. Но тем не менее эта фраза врезалась ему в память, и с каждым годом она все больше высветлялась, так что однажды и не осталось ни одного темного уголка. Именно в этот день — без объяснений и без денег — он покинул родительский дом. Ему только что исполнилось восемнадцать.

    Ну а взрослые? Для них эта злосчастная фраза не открыла ничего нового; просто на какой-то миг направила луч прожектора на всем известные факты. А жизнь с тех пор стала окончательно непереносимой, как для тех заключенных, которых день и ночь держат под ослепительно яркой лампой.

    Пока царило молчание, как-то еще можно было мириться с этими фактами. Или делать вид, что ты ничего не знаешь, или что ты все забыл. Истину пробудили к жизни произнесенные вслух слова. Истину унизительную, как в отношении себя, так и в отношении других. Ложь еще как-то помогала найти форму совместного существования, но истина, выраженная в слове, сделала его невозможным.

    Через несколько месяцев после разыгравшейся сцены Эдвиг потребовала развода. Получить вновь свободу, воспитывать детей, не зная материальных забот — ведь особняк в Нейи останется, надо полагать, ей, — что может быть завиднее такой участи. Но Шарль рассудил иначе. Он наотрез отказался от сенсационного развода до совершеннолетия Доротеи. А ведь Доротея еще только-только появилась на свет! Шарль — этот предусмотрительный отец — утверждал, что для девушки развод родителей — прямое бедствие. Он еще верил в то, что на таких детей неодобрительно смотрит свет. А вот о том, какой моральный ущерб наносят тем же самым детям семейные раздоры, он и не подумал.

    Он потребовал только одного, чтобы после громового удара, вызванного его же матушкой, весь уклад жизни в их доме переменился. Отныне любое общение с Эдвиг, даже словесное, стало ему непереносимым. Вот тогда-то между ними и залегло молчание.

    «Скажи маме… Спросите мадам… Хочешь видеть Эдвиг?» Только такие фразы и можно было от него услышать. Однако к обеду сходилась вся семья. Долгое время Ален и Доротея считали, что так оно и полагается в хороших домах; в их детских головенках смешались понятия аристократизма и богатства. Но когда дети стали кое в чем разбираться, их охотно просветила прислуга.

    Когда супруги Демезон принимали у себя или отправлялись на званый вечер, им требовалась известная изворотливость, чтобы продержаться на теперешнем уровне отношений, но с годами они понаторели и в этом искусстве.

    Заказывая себе меха, кольца или платья, во время бесконечных вечеров в Опере, где Эдвиг считала нужным появляться, она любила поговорить о потерянном времени: еще столько лет отделяют ее от того блаженного дня, когда она наконец обретет свободу.

    Вполне можно понять, какой удар был нанесен Шарлю вспышкой, от которой не смогла удержаться его матушка. Бывало, в иные вечера ему удавалось убедить себя, что он был по-настоящему влюблен в Эдвиг и женился на ней, «хотя она и была беременна», забывая, что именно «потому, что она была беременна», она согласилась на их брак, в ее глазах не слишком-то блестящий. Муж, по ее мнению, не принадлежал даже к числу тех, что числят себя интеллектуалами.

    Шарль не желал признавать, что единственной их связью с Эдвиг была ненависть, и безропотно выносил дерзости и презрение жены вплоть до того дня, когда все разлетелось после легкого толчка. Его податливая до этого события воля тут уж взяла верх. Позже, когда Ален исчез, он был буквально сражен, а главное опечален тем, чего никак не мог взять в толк — такой легкий, такой одаренный ребенок… Бабушка и здесь нашла случай вставить словечко: «Кровь, она всегда скажется! Успокойся, в конце концов ведь это не твой сын».

    Вопреки суровым мерам, принятым в отношении Эдвиг, Шарль как-то даже забыл — силою воли или просто забыл, коль скоро результат получился один, — что сын не его. Для него существовали лишь следствия, а не причины. И тут снова матушка постаралась спустить его с небес. Неизвестно, в кого уродился Ален… Но Шарль привык любить сына и беспокоился о нем.

    А Эдвиг, когда сын ушел, никого не предупредив, из дома, Эдвиг очень огорчилась. Впрочем, после событий 1968 года разве мы не вправе ждать от молодежи самого худшего? И она пришла к выводу, что бунт в конце концов — это довольно мило. Ей нравилось на светских приемах распространяться на эту тему.

    Считалось хорошим тоном провозглашать свободу и в то же время утирать слезы, потому что «одно дело одобрять в принципе, но когда речь идет о собственном сыне…» Она все понимала, со всем смирилась. Кругом восхищались ее мужеством, широтой взглядов. В сущности, роль матери, которой приходится выбирать между любовью к сыну и идеалом, очень ей шла. Она играла ее превосходно и с каждым днем все больше совершенствовалась; а тем временем госпожа Демезон-старшая, ворча, поносила «сына какого-то музыкантишки» и требовала, чтобы никто не смел и пальцем тронуть ее обожаемую внучку Доротею.

    Такова была семья Алена, прах которой он с гневом отряхнул с ног своих.

    Глава вторая

    Рассеянно глядя на витрины, за которыми были выставлены безделушки, именуемые «местными», Марк без толку болтался по холлу, пока наконец его не перехватил какой-то словоохотливый американец, вообще-то, видно, славный малый. Обычно Марк остерегался таких знакомств, но сегодня даже обрадовался. Вполне нормальный тип. Марк уже успел забыть, что такие существуют. Человек ездил по делам, а разделавшись с делами, решил махнуть в Катманду и дать себе передышку, поболтаться здесь двое суток на свободе. И притом совсем один. Словом, нечто самое банальное. Вот это-то и подействовало на Марка успокоительно. Американец старался не пропустить ни одного исторического памятника и, не выпуская из рук путеводителя, все спрашивал советов и объяснений у Марка, в каменной уверенности, что французы по части культуры дадут всем сто очков вперед, а также свято веря в их непогрешимый инстинкт, позволяющий с первого взгляда отличать произведение искусства от подделки.

    Сначала Марк держался настороже, но потом его совсем покорил этот сорокалетний дядюшка, рыжеватый, доверчиво улыбающийся, который, подходя к кассе, беззаботно вытаскивал из кармана весьма внушительную пачку долларов.

    — Зовите меня просто Ник, — предложил он уже через десять минут и, подхватив Марка под руку, пригласил его распить бутылочку. А после двух стаканов виски потребовал, чтобы «его новый дружок» пообедал с ним, рассчитывая во всех подробностях рассказать свою биографию. В качестве друга Марк уже удостоился чести полюбоваться фотографиями супруги, деток, собак и ранчо. Поначалу Марк отказался от предложенных ему на вечер развлечений, но когда от безделья решил уже согласиться, в бар вошел Ален.

    Увидев Марка в обществе какого-то незнакомца, он явно удивился и растерялся и, когда Марк окликнул его, сделал вид, что уходит.

    — Вы ко мне?

    — Да… но… то есть…

    Тут вмешался Ник:

    — Присядьте с нами. Что будем пить?

    Ален и не подумал присесть, на лице его застыло высокомерно-замкнутое выражение.

    — Спасибо, не пью.

    Марк решил, что сама судьба посылает ему счастливый случай.

    — К сожалению, мне нужно идти…

    Американца как будто подменили.

    — Не смею настаивать… Если у вас свидание… Перенесем на завтра.

    В голосе его определенно звучал холодок.

    — До свидания… Спасибо за виски.

    Проходя через бар бок о бок с Аленом, Марк чувствовал, даже спиной чувствовал, провожавший его неодобрительный взгляд Ника.


    Когда они пересекли холл, Марк бросил свысока:

    — Ну?

    — Что ну?

    — Ну, чего тебе надо?

    Какого черта он так грубит этому несчастному Алену, который, в сущности, спас его от скучнейшего ужина?

    — Ничего не надо. — Очевидно, его задел тон Марка. — Просто пришел к вам с поручением. — И уже более уверенным голосом добавил: — Вам вовсе не обязательно было тащиться за мной.

    — Да брось ты… какое поручение?

    — А вот какое, сейчас я видел Надин.

    — Где видел?

    По какому праву он допрашивает мальчишку, словно инквизитор.

    — Неважно где. — И пожал плечами. — Короче, она заходила в отель. Ваше любопытство удовлетворено?

    — Ну и что же? А поручение?

    — Она поручила мне узнать, не придете ли вы к ней нынче вечером ужинать, и велела, чтобы я вас привел.

    Марк стоял в нерешительности. Ален добавил:

    — Конечно, если вам неохота… или если вы предпочитаете ехать без меня… я-то могу к ней в любой другой вечер прийти.

    Поехать к Надин, а почему бы и нет? Ведь всего пять минут назад он чуть было не сел ужинать с этим незнакомым американцем. Марк не переносил одиночества, особенно за столом. Одно он отлично понимал, какая, в сущности, гадость предпочесть любого сотрапезника, даже зануду, честному одиночеству с глазу на глаз с самим собой. Но одно дело понимать, другое поступать…

    Взять с собой Алена? Конечно, взять. Совершенно ни к чему хамить мальчишке.

    — Ладно, согласен. Позвонить ей?

    — Не нужно, она просила позвонить только в том случае, если мы не приедем.

    «Здорово уверена в себе…» Однако Марк сдержался и не докончил мысли.

    — Решено… Едем!

    — Она ждет нас к девяти, а ехать туда всего час.

    — Верно, верно, а сейчас только семь. Здесь так рано темнеет, что трудно сообразить… Хочешь, покатаемся по городу?

    — По-моему, лучше сразу поехать к ней и остановиться где-нибудь по дороге. Я хорошо знаю здешние окрестности… Но понятно, если вы предпочитаете мотаться по городу… впрочем, последнее слово за вами.

    Марк приглядывался к длинной фигуре Алена, к тонкому, нежному лицу, которое даже сейчас, при общей его запущенности, не потеряло своей привлекательности. Светлые, совсем еще ребяческие глаза временами излучали какую-то удивительную нежность. А как изящны все его повадки, хотя бы эта манера вызывающе вскидывать голову. Марк невольно твердил про себя избитые слова, которые вдруг вспомнились ему, но они как нельзя лучше подходили к этому мальчику: «заблудшее дитя». Да, да, Ален был именно таким — несчастным заблудшим ребенком. Колючим, молчаливо замкнувшимся в чувстве собственного достоинства, такого ничего не стоит задеть. Нет, просто глупо отрицать силу его обаяния. Может быть, как раз молодость и не дала еще проявиться его мужскому началу? Поистине он — существо неопределенного пола, но до чего же привлекательное. Марка вполне устраивало это определение.

    — Пойду за машиной.

    В глазах Алена зажегся странный огонек.

    — А вам интересно у них обедать?

    — Н-да… пожалуй, не так уж интересно, но и не так уж неприятно.

    К чему выставлять напоказ свои слабости, свое отвращение к ресторанным залам, где сидишь один? Никто не дождется от него такого признания. И тем более Ален.

    — Я-то лично предпочитаю быть вдвоем. И, по-моему, вам тоже приятнее обедать вдвоем с Надин или вдвоем со мной. Хотя меня вы даже не пригласили, — добавил он со смехом.

    — Остается еще одна комбинация: Надин и ты, без меня.

    — Нет уж, увольте.

    — Почему?

    — Потому что нам вдвоем с ней делать нечего. Слишком мы хорошо друг друга знаем или недостаточно хорошо, и мы знаем также, что на этой точке и замерзли. Нам нечего открыть друг другу, нам все друг о друге известно. Так что неинтересно. А самое главное, у нас еще впереди есть время… уйма времени… слишком много времени… А вы, вы ведь скоро уедете.

    На самом ли деле или это только почудилось Марку, что в голосе Алена прозвучали грустные нотки?

    — Кстати, когда вы уезжаете?

    — Дня через два-три.

    — Ах, так…

    На сей раз ошибиться было нельзя, в голосе действительно слышалось разочарование.

    — И вы в Париж вернетесь?

    — Само собой… А ты?

    — Вообразите, и я тоже… Только не знаю когда. Не исключено, что поступлю по примеру Матье. Он вам объяснил. И речи быть не может, чтобы возвращаться так же, как приехал сюда, — Подумав, он добавил: — Для меня это еще сложнее… потому что…

    — Почему?

    — Не почему.

    — Поверь, я не хочу быть нескромным, но если я могу хоть в чем-то…

    — Вы ничего не можете… ни вы, никто на свете не может. Моя личная трудность — это наша семья, ну, словом, то, что семьей называется. А у Матье семья не такая. Ему много легче. У них зарабатывать деньги — это в порядке вещей. И кроме того, он не окончательно порвал. Говорит, не хватило мужества. И кто знает, может, он и прав?

    — Если ты вернешься в Париж, мы с тобой увидимся.

    Ален сразу как-то напрягся.

    — Было бы странно…

    — Почему странно? Так же, как и здесь…

    — В Париже все будет иначе. И для вас и для меня. Здесь мы живем вне времени, в стороне от установленных ценностей. А в Париже вы и разговаривать не станете с каким-то бродягой. А я ведь в известной мере настоящий бродяга.

    Марк улыбнулся.

    — Бродяга… это уж ты чересчур.

    — Сотни бродяг богаче меня и лучше меня живут. Так или иначе, у них больше потребностей, и они не считают нужным их подавлять или контролировать.

    — Ладно, ладно… Допустим… Но почему это ты так уверен, что, вернувшись в Париж, я сразу же напялю вместе со старым пиджаком все те предрассудки, от которых здесь вроде бы избавился. Это уж чистое мальчишество.

    — Нет, не мальчишество, а правда. По крайней мере для огромного большинства.

    — Ну и что?

    — Как что? Каждый вновь займет свое место, погрузится в свои заботы, дела, соответственно своему возрасту.

    — Возможно, ты и прав.

    Марк вел машину не торопясь, дорога была каменистая, спешить им было некуда, и они могли спокойно говорить.

    — Если вы свернете вправо, прямо за поворотом можно будет оставить машину. И мы немного побродим.

    При лунном свете расстилавшееся перед ними плато, казалось, не имело ни конца ни края и лишь вдали его окаймляла цепь гор с размытыми вершинами. От деревьев на каменистую почву падали широкие пятна тени, временами поблескивавшие.

    — Какой дьявольский пейзаж…

    — Да, я так и знал, что вы почувствуете, сами вы вряд ли сумели бы его обнаружить. — И лукаво добавил: — Надо знать, не так-то легко быть посвященным.

    — Весьма тебе благодарен за это посвящение.

    Помолчав, Марк проговорил:

    — А тебе временами не надоедают все эти эстетические восторги, вся эта пустота? Неужели ты удовлетворен такой жизнью ото дня ко дню, без планов и в какой-то мере даже без будущего? — И так как Ален не ответил, Марк закончил: — К тому же ничему не учась.

    Следовало бы уточнить: «Зря теряя время», но он сдержался. Еще немного, и он заговорит тоном классного наставника. Нет, не так-то легко отодрать от себя застывшие представления. А он ведь считает себя «передовым». Да бросьте! Он, конечно, за реформы — но только на бумаге.

    Ален даже не пытался скрыть свое изумление.

    — Ничему не учась… Да как вы можете так говорить? Я здесь научился, если хотите знать, множеству вещей. Научился существовать. Опыт одиночества — тяжкий опыт. Опыт общины — тоже не легче. И еще научился отрешаться от всего, жить ничем, без ничего… А разве это не важно?

    Когда он снова заговорил, его слова прозвучали скорее как вызов, чем как признание.

    — Особенно для мальчика, которому в детстве разрешалось играть в песочек только в перчатках! — Он посмотрел на свои руки. — И не разрешалось в Булонском лесу заговаривать с незнакомыми детьми… — Он спросил задумчиво, но не без гордости: — Разве я не преуспел, как, по-вашему?

    Тут пришел черед задуматься Марку: если хорошенько разобраться, не лишен ли он идеалов, не говоря уж о простом мужестве.

    «Дорожу своей хорошо налаженной жизнью, приличным заработком — особенно если учесть расходы, — дорожу своими чемоданами английской кожи, ручкой с вечным золотым пером. Фетишист. Именно фетишист. И к тому же еще кичусь различными предрассудками, отвергаю любые опыты, кроме самых поверхностных, — вот каков я, должно быть, в глазах и Алена и Надин. И почему это вечное неприятие? Легче всего ссылаться на семью, детей. Да что там! Хоть бы быть искренним с самим собой. А все прочее — пустые отговорки. Моя жизнь — сплошное бегство. От обязанностей, от горя. Сыновья уже совсем взрослые и, должно быть, презирают меня не меньше, чем Ален. Еще бы, буржуа-склеротик, вообразивший себя свободным, малый неплохой, но погубивший свою жизнь. Ради комфорта. Короче, просто-напросто трус. И эта вечная оглядка на прошлое. Жалкий тип, не принимающий великих сдвигов, происходящих в мире. Неудачник! Вот оно единственно применимое ко мне определение. Иногда, правда, удается видеть вещи в их истинном свете».

    — Что это вы сегодня такой молчаливый, даже странно.

    — Прости, пожалуйста, я задумался… заплутался в лабиринте мыслей, если только так можно выразиться.

    — Судя по выражению вашего лица, не такие уж веселые у вас мысли.

    — Правильно, какое уж тут веселье… да и жизнь, как тебе известно, тоже не всегда веселая.

    — Сама жизнь нет, все зависит от того, как на нее глядеть. Можно ржать надо всем, отказываться принимать всерьез даже собственную свою личность. Право же, самые несчастные не всегда самые грустные.

    — Возможно…

    — А вы все-таки чудной человек…

    — Чем же это?

    — А тем, что ставите разные вопросы, и вид у вас при этом… Однако в жизни вы хорошо устроились: жена, дети, профессия. Словом, все, что требуется.

    — И тем не менее «все» — это не так-то просто.

    Ален пристально поглядел на Марка. Нет сомнения, что для него до сих пор взрослые — это взрослые. И он, очевидно, размышляет, почему это они вечно лезут из кожи вон, чтобы стать другими.

    — Ну так вот, сейчас я возвращаюсь в город, а вы пойдете к Надин без меня.

    Марк запротестовал было.

    — Да, да, так надо…

    — Что за капризы такие? С чего это ты вдруг?

    — Сам не знаю, но чувствую, что так будет лучше. Вдвоем всегда легче. А когда трое, разговор получается идиотский. Пойдем к машине, а то опоздаете.

    — Но как же ты вернешься в город?

    Ален расхохотался совсем по-детски. Марк впервые слышал его смех и был приятно поражен.

    — Неужели, по-вашему, меня еще беспокоят такие пустяки. Ей-богу, чудак-человек! Проедет же грузовик, повозка, а то, как знать, может, и легковая машина. Я из Парижа удрал, не зная, на чем сюда доберусь, и тут вдруг стану волноваться, как доеду до Катманду. Все-таки забавный вы!

    — Поступай как знаешь, — сухо ответил Марк. — В конце концов это твое дело.

    — Если ночью вы встретите меня на дороге, разве вы меня не подхватите?

    Они подошли к автомобилю.

    — Значит, решено, ты не поедешь?

    — Не поеду, поверьте, так будет лучше. — Он улыбнулся: — И поторопитесь, а то к девяти не поспеете. Нельзя же заставлять дам ждать, — насмешливо добавил он.

    Марк окончательно не знал, что и думать, — это смесь иронии и серьезности, высокомерия, а подчас и прямой вульгарности.

    Он завел мотор.

    Высокий силуэт уже поглотили сумерки.

    «Хоть бы он не простудился, хоть бы ему машина попалась». И если бы Марк отдавал себе отчет во всей нелепости происшедшего, он все равно волновался бы не меньше.


    — Вы один?

    Марк так и не понял, чего больше в ее тоне — разочарования или радости.

    — Как видите! — произнес он наигранно весело.

    С чего это он станет отчитываться, рассказывать, как они выехали вместе и как потом мальчишка вдруг передумал и удрал. А может, это загодя расставленная ловушка? Заманили его в капкан — почему бы и нет? Но кто же из них зачинщик? Надин? Ален?

    Впрочем, не так-то уж существенно: сегодня эти люди его интересуют, а через неделю он о них и думать забудет. В этом одна из главных прелестей путешествия: тому, что кажется сегодня важным, суждено раствориться, и возрождается оно в ином, новом качестве на следующем «этапе» пути.

    В длинном платье из прозрачного газа, напоминавшем и индийское сари и модное на Западе платье, Надин с высоко уложенным затейливым пучком уже не казалась молоденькой дикаркой, и была бы вполне уместна на своей родимой Парк-авеню, а то и в романском замке в качестве хозяйки, принимающей к обеду гостей. Рядом с ней Марк в пуловере выглядел деревенским увальнем. Но просить извинения за свой туалет было бы еще глупее.

    — Виски?

    — Спасибо, я уже выпил стаканчик.

    Она рассмеялась.

    — Ну, второй — это не страшно. По-моему, вы такую нагрузку выдержите. Зато я буду пить не одна. Вот чего я как раз боюсь. Когда случается пить в одиночестве, я тут же решаю, что я алкоголичка. А это не так-то приятно.

    — Выходит, алкоголик это тот, кто пьет в одиночестве?

    — Совершенно верно. И такое определение алкоголизма ничуть не хуже других.

    — Как-то об этом не думал.

    — Пить в одиночку — значит хотеть пить, значит признать свое поражение… В компании можно сослаться на то, что тебя, мол, уговорили… Разница существенная.

    — Возможно, вы и правы. Пью за существенную разницу. — Он поднял стакан, который подала ему Надин. — Я лично пью только в компании. Хотя, откровенно говоря, ал коголя не терплю. Опьянение, видите ли, это своего рода замена.

    Надин беспокойно поглядывала на дом.

    — Простите, но я должна на минутку уйти, распорядиться…

    — Может, я пришел слишком рано?

    — Да что вы, напротив, я вас ждала, но при здешней прислуге за всем приходится следить самой.

    Она ушла.

    Вдруг Марк представил себе Дельфину в Катманду.

    «Как бы она здесь себя вела? Как бы все воспринимала? Алена? Надин? Я привык считаться с ее суждениями, и, пожалуй, так всегда бывало… Ну, а сейчас? То и дело приходится пересматривать то, что с незапамятных времен представлялось мне незыблемым, даже священным. Да, да, докатился даже до того, что начинаю подумывать, все ли у нас с Дельфиной шло именно так, как мне казалось. Можно или нет в нашем личном случае говорить об общности? Что я знаю об ее идеале? Да и есть ли он у нее? Задумался ли я хоть раз о смысле ее жизни? О ее потаенных желаниях? Мы об этом даже никогда не говорили. И счастлива ли она?»

    Ему стало стыдно. Все двадцать лет он не задавал себе такого вопроса. А все потому, что она была веселая, казалась всем довольной. Но разве не пыталась она завести с ним серьезный разговор? Поразмыслив, он вспомнил, что в иные вечера… Но он тогда слушал ее вполуха. Он терпеть не мог рассуждений на отвлеченные основополагающие темы, потому что всякий раз они приводили к вопросу о смерти. «Глупо говорить о том, с чем ничего нельзя поделать». И в то же время он отказывался числить себя в ряду тех, кто смертен. Он просто отклонял такие вопросы. Зачем зря тратить силы, когда им можно найти лучшее применение. Он вспомнил прежнюю Дельфину… Ту провинциальную мещаночку, какой она была, когда он ее встретил впервые. Хорошенькая, это бесспорно, чуточку неловкая, наивная, и порой взгляд ее был вопросительный, но Марку удалось быстро превратить его в восхищенный.

    «Не умела одеваться: впрочем, тогда она многое не умела. Теперь она вполне элегантная дама, но в Париже это достигается легко, особенно когда не слишком стеснен в расходах. Так ли уж она с тех пор переменилась? Разве не взяла она на себя, и притом добровольно, роль вещи, необходимой в моей жизни? Спору нет, вещь прелестная, но все-таки вещь. И никогда она не пыталась выразить себя, заняться чем-нибудь, кроме дома».

    Ему даже подумалось, что она как была, так и осталась мещаночкой, конформисткой без воображения, без тяги к подлинной свободе. Когда его уже начала мучить совесть, явилась Надин.

    — Простите… Но эти туземцы ужасно тупые… Впрочем, вряд ли вас интересуют такие мелочи.

    Они сидели вдвоем на террасе. Дом по-прежнему выглядел необитаемым. Марк надеялся, что они не станут ужинать на свежем воздухе, температура для этого была мало подходящая. Но Надин в дом не приглашала и, видимо, была чем-то озабочена. Марк охотно смотался бы, не будь это прямой невежливостью; он заскучал, а главное, ему хотелось поразмышлять о своем, о Дельфине, которая внезапно заполнила все его помыслы. Конечно, за все эти годы у него было время подумать о ней по-настоящему. Но сейчас ему вдруг показалось, что откладывать больше нельзя. Пусть даже он не может объяснить себе этого толком, что ж тут такого?

    Внезапно дом осветился. Словно витрина магазина в сочельник. В столовой был накрыт стол красного дерева. Серебро, розовые свечи. Это праздничное убранство казалось чудом. И вскоре появилась Эльсенер, всклокоченная, спотыкающаяся. Теперь понятно, почему Надин так нервничала.

    — A-а, вот он гость, из-за которого ты так суетишься, милая? Он, по-моему, даже не приготовился к такому торжеству… К чему же переворачивать весь дом вверх ногами?

    — Эльсенер, ну прошу тебя…

    — О чем это ты? Разве ты ему не сообщила, что я заядлая наркоманка? Тогда зачем напускать такую таинственность? — Потом, обернувшись к Марку, проговорила: — Верно ведь? Поскольку мне известно, что мы с вами не в Нью-Йорке и, к счастью, не в Вашингтоне. Но уж такова моя племянница, не умеет пользоваться жизнью. Впрочем, никогда не умела…

    — Вы говорите по-французски без малейшего акцента.

    — Единственно, что осталось от хорошего воспитания…

    Она воздела руки к небу.

    — Зато здесь я многому научилась. И самому главному. Значит, мальчик не пришел? Как же его звать? Ах, да, Ален… ужасные капризули эти мальчишки. По-моему, они меня побаиваются.

    Ее резкий короткий смешок неприятно поразил Марка.

    — Какой прекрасный вечер! И какой прекрасный дом! В таком безлюдье — просто настоящее чудо!

    Это единственное, что ему удалось выдавить из себя.

    — Уж таковы мы, американки. Два-три второстепенных достоинства. Скажи, Надин, скоро подадут? — Потом снова обратилась к Марку: — Серебро, посуда… все в порядке. Но я отнюдь не уверена, что еда будет на высоте. И хотя малютка старается изо всех сил, все-таки не слишком обольщайтесь заранее.

    Слуга в национальном костюме распахнул стеклянные двери, ведущие в столовую, и подошел к хозяйке. Надин махнула ему рукой, как бы говоря, что все в порядке. И все трое поднялись с места.

    Глава третья

    И хотя Марк проснулся рядом с Эльсенер, он так никогда и не узнал, каким чудом его занесло к ней в постель.

    Когда он открыл глаза, она уже успела причесаться, чуть подмазаться. В элегантном розовом утреннем туалете, свежая, отдохнувшая, она казалась дочерью той дамы, с которой Марк ужинал накануне, или по крайней мере ее младшей сестрой. Закинув руки за голову, она насмешливо глядела на Марка. Тут только он заметил, что лежит совсем голый.

    — Не расстраивайтесь, Марк, и ничего не говорите. Просто забудьте. Успокойтесь, это ни к чему никого не обязывает! Совершенно безобидный случай!

    Он не сразу осознал то, что про себя именовал «размерами катастрофы». Ситуация была ясна, увы, слишком ясна, что еще подчеркивал тон Эльсенер.

    Почему вдруг в эту минуту перед ним возникло лицо Алена? И сразу его заслонило другое лицо — лицо Надин. Неужели же он обязан отдавать отчет в своих действиях этому тощему парнишке или этой вечно трепещущей незнакомой даме?

    Не стоит даже думать об этом; остается единственный выход — бежать. И как можно скорее. Немыслимо выдержать тяжесть их взглядов, а то и насмешки.

    Мало-помалу всплывали воспоминания об этой ночи, воспоминания раздерганные… С чего все началось… полный провал памяти. Как они очутились здесь, где находятся сейчас? Огромное облако тени прикрыло весь промежуток времени между концом ужина и этой смятой постелью, на которую он сейчас тупо взирал. И нет никакой возможности высветлить эти этапы. И, конечно же, потому, что он сознательно отгонял прочь слишком четкие картины. Ведь предчувствовал же он, что ему готовится западня. Но тогда он другой западни опасался. Наркотики? Нет, голова была свежая, и чувствовал он себя отлично, во всяком случае физически отлично. Порча? Он упорно искал причины, готов был принять любую, кроме одной, — что в объятия Эльсенер его бросило желание. Ибо он овладел ею, достаточно посмотреть на торжествующий вид его «жертвы».

    Его провели… Да, да, вот оно объяснение. Единственное приемлемое. В ответе ли он? Нет. Значит, его просто провели? Безусловно. Лишь постепенно в памяти всплывали кое-какие маневры его партнерши, вспомнилось даже, что он не остался к ним равнодушен. Ночь была темная… но не в том дело. Магия слов… и не без того тоже. Но слова были лишь подстрекательством, уже пройденным этапом. Значит, ясно, порча…

    Эльсенер встала с постели.

    — Что тебе подать на завтрак — кофе, как у французов, или хороший бифштекс, как у нас?

    Еще чего! Он должен пить кофе в этой спальне?

    Она догадалась о его терзаниях.

    — Успокойся, будем завтракать на террасе. И по-американски, если ты не возражаешь.

    Он по-прежнему не произнес ни слова, даже рукой не пошевелил. Не может же он вечно валяться здесь, как какая-то идиотская мумия; но о чем говорить с этой незнакомой женщиной после мимолетной близости, вернее, галлюцинации?

    — А теперь одевайся, твои вещи в ванной.

    Каким чудом их туда занесло… вот этого уж ему наверняка не вспомнить. Необъяснимая потеря памяти.

    Она рассмеялась.

    — Пока ты спал, я здесь немножко прибрала. Незачем тебе видеть, в каком беспорядке была спальня.

    Сказав это, она чмокнула его в нос и потащила за руку с постели.

    — Давай быстрее, я есть хочу.

    Неуклюжий в своей наготе, он тщетно искал уголка, где бы спрятаться, или хотя бы куска материи, чтобы прикрыться. Он чувствовал, что смешон до ужаса.

    А главное — никак не удавалось справиться с этой чертовой немотой.

    К счастью, Эльсенер упорхнула из спальни. И он тут же кинулся под душ.


    Наконец он выбрался на террасу. Эльсенер с наигранно жизнерадостным видом уписывала яичницу с беконом.

    — Простите, я вас не дождалась.

    — Да, пожалуйста. — И хмуро добавил: — А в чем я должен и должен ли просить у вас прощения?..

    Она расхохоталась; казалось, каждое слово Марка вызывало у нее смех.

    — Господи, до чего же смешной! Надеюсь, вы хоть проголодались?

    — Если можно, я охотно выпил бы чашку крепкого кофе.

    — Конечно, можно. А еще что?

    — Больше ничего… Пока ничего.

    — Как угодно.

    Он огляделся. Нет сомнения, они одни в доме. Ясно, заговор. Раз это так, то он попался… Какое все-таки облегчение, что тех двоих здесь нет. Так все сойдет проще. Он немедленно уедет. Но перед отъездом он обязан сказать хоть что-то. Из памяти выскочили все слова. Как если бы он затерялся в чужой стране, языка которой не знал.

    — Какое чудесное утро!

    Это все, что ему удалось выдавить из себя, и то с трудом.

    — Да, но скоро начнется жара.

    — Поэтому мне лучше уехать…

    Он допил кофе.

    Эльсенер поморщилась.

    — Конечно, если вы так торопитесь…

    — То есть?

    — Значит, вам здесь надоело. Не пойму почему. Но если вы хотите уехать, я вас не задерживаю.

    Право же, он ведет себя как последний хам.

    — Эльсенер…

    — Да?

    — Мне хотелось бы снова с вами увидеться.

    Слова эти произнес кто-то другой. Только не он, не Марк.

    — Это зависит… Я вас не гоню.

    Нежность? Ирония?

    — Что это в конце концов с вами? Подумаешь, катастрофа!

    Еще немножко, и он бы заревел.

    — Да кто говорит о катастрофе?!! Напротив, я счастлив.

    Опять за него говорит кто-то другой!

    По вашему виду этого не скажешь!

    — Ну, по виду… по-моему, было бы просто неприлично сидеть с горделивой физиономией…

    Эта женщина дьяволица, наверняка дьяволица. Он поднялся, обошел кресло, на котором она сидела, нагнулся, поцеловал ее в шею.

    Нет, конечно же, не он, а кто-то другой.

    — Марк, вы прелесть… И вели себя как прелесть.

    Он покраснел, словно школьник. Откровенно говоря, он был бы не прочь послушать ее рассказ об их ночи. Но спрашивать об этом было неловко, особенно здесь, на террасе, при ярком свете. В иных условиях, возможно… Сейчас возбудителем было любопытство.

    Они вернулись в спальню. На сей раз Марк удовольствовался самым простым объяснением.


    Но и через два часа, садясь в машину, Марк знал не больше, чем накануне. В глубине души он не отвергал даже возможности приворотного зелья. Все эти козни были ему столь чужды, что он не мог провести рубеж между вымыслом и правдой.

    «Во всяком случае, приворотное зелье или нет, пора покидать Катманду. Я и так здесь засиделся. Приеду в отель, тут же справлюсь, когда вылетает ближайший самолет, закажу билет, на худой конец в любом направлении. Главное — заказать».

    В отеле его поджидал недобрый сюрприз. В холле он увидел Надин, рассеянно листавшую журнал. Два пустых стакана, пепельница полная окурков, и смятая пачка сигарет — все говорило, что сидит она здесь уже давно.

    При виде Марка она принужденно улыбнулась.

    — Добрый день.

    — Добрый день.

    Стоя перед ней, он снова почувствовал себя в дурацком положении. Безусловно, эти женщины — дьяволицы. Ну и что с того? Важно выйти с достоинством из этой ситуации.

    Надин указала на кресло рядом с собой.

    — Садитесь и выпьем чего-нибудь.

    Никак он не мог привыкнуть к ее властному тону.

    — Тогда пойдем лучше в бар.

    В это время дня в бар почти никто не заглядывал.

    — Как вам угодно.

    В голосе ее прозвучала бесконечная усталость. Сразу пропала куда-то напористость, ураган сменился легким ветерком…

    Марку даже стало ее жаль. Поэтому он первым прервал тягостное, чреватое угрозами молчание, он вовсе не собирался выступить в роли преступника перед неким судилищем, измышленным собственной фантазией.

    — Так вот, очевидно, завтра я уезжаю.

    — Как так? Но ведь вы рассчитывали побыть здесь подольше.

    — Нет… я просто ждал билета на самолет.

    Во она не отставала:

    — Я думала, вы задержитесь здесь по делам еще на некоторое время.

    — Вовсе нет.

    — Значит, вы нас бросаете…

    — Бросаю?

    Слова ее прозвучали как крик утопающего.

    — Ох, я отлично понимаю, что говорю глупости. Еще бы. Такая неразбериха…

    — Какая неразбериха?

    — Эльсенер… Я…

    — Но ведь и вы тоже не навек останетесь здесь.

    — Здесь ли, там ли. Разница невелика! Ведь вожу-то я с места на место самое себя.

    — В конце концов, Надин, вы молоды, красивы.

    — Возможно, но спали-то вы с ней, а не со мной!

    Чуть ли не крик ярости. Ошеломленный Марк поглядел на Надин. Сцена ревности… Ей-богу, ни в жизнь не угадаешь, что через минуту учинят эти дамочки!

    Она продолжала тоном ниже, улыбаясь вымученной улыбкой:

    — Должно быть, мы вам кажемся нелепыми, и вы совершенно правы… Две сумасшедшие бабы — вот как вы будете вспоминать о нас через несколько дней.

    — Поверьте, я не понимаю…

    — А чего тут понимать? Эльсенер сыграла с вами крупную игру, и вы поддались.

    Он рискнул робко спросить:

    — А много я вчера выпил?

    Надин удивленно взглянула на него.

    — Нет. А почему вы спрашиваете?

    — Да так, думал…

    Не будет же он, в самом деле, выпытывать у нее, почему он провел ночь с другой.

    Но незаданный вопрос, очевидно, дошел до сознания Надин, потому что она улыбнулась уже гораздо непринужденнее.

    — Вы потому спрашиваете… Вы решили, что она вас напоила… Почему бы тогда ей и наркотиков вам не дать? Нет, дорогой, нет, вы были в полном порядке, когда я от вас ушла. И весьма предприимчивы. Во всяком случае, в отношении Эльсенер. Вот я и предпочла скрыться. Обаяние этой женщины неотразимо для мужчин.

    — Совершенно верно.

    — Я лично считаю, что она так любит любовь, что в ее присутствии невозможно остаться равнодушным. Между телами сразу устанавливается некое сообщество…

    — Любопытная мысль… Именно любопытная.

    — А чем именно?

    — Тем, что вы воспринимаете плотское влечение, независимое от духа.

    — Знаете, это не по моей части. Но я наблюдаю за Эльсенер. Редко кто может против нее устоять, хотя в иные дни она просто развалина.

    — А вы?

    — Что я?

    — Ну, вы… По-моему, вы тоже не из святых.

    — Смотря по тому, как понимать слово святость.

    — Простите, если я был нескромен…

    — Нескромен… Мне нечего скрывать, коль скоро я ничем не владею. Я пустая. Я открою вам свою тайну всего в трех словах. Завтра вы уезжаете, значит, вас как бы уже не существует. Мы с вами никогда не увидимся. И вот они эти три слова, составляющие мою тайну: одиночество, невроз, фригидность. Слова до того уж банальные, что и надеяться-то не на что. У многих такая же участь, только не все себе в этом признаются. Между мной и ими единственная разница: я ни на что не закрываю глаза.

    Она встала.

    — Ну, прощайте…

    — Неужели мы так вот расстанемся?

    — Как так? Вы, очевидно, рассчитываете заполнить мою жизнь, научить меня любви. И вдобавок еще сделать объектом психоанализа. Программа обширная, особенно если учесть, что самолет улетает завтра.

    — Ей-богу, Надин, вы хоть кого обескуражите.

    — Просто я реалистка.

    И она исчезла в проеме двери.


    Марк поднялся к себе в номер. Тысячи вопросов теснились в голове. И в первую очередь, можно ли рассматривать эти признаки явно заразительного желания как некий недуг? В какой-то мере можно. Конечно, он выпил лишнего, но ведь он привычный, и его уменье не пьянеть вошло чуть ли не в легенду.

    Нет, дело тут в ином — он просто поддался заразе чужого желания.

    А Надин? Как ни ломал он голову, он не мог понять, зачем она сюда приходила, потому что беседа их была несомненной импровизацией; он был твердо убежден, что любая ее фраза сама срывалась с губ. Но если хорошенько вдуматься, какое это имеет значение? Единственно, что действительно надо сделать, это как можно скорее удрать из Катманду, из этого города, от его мальчишек, — неважно, наркоманы они или нет; от его дамочек, пускай они истеричны или фригидны; от его приключений, в которых он запутался как дурак. Добраться до родимой земли, где он появился на свет божий; там он мирно будет ждать наступления старости и смерти. Но в том-то и беда, что все пойдет теперь иначе. Он был в этом уверен. Отныне он знал, что существует вселенная, где все — и желания, и радости, и горе — совсем другое. Не то чтобы он никогда об этом не слыхал, но, только когда сам окунулся в эту жизнь, понял, что новая реальность — непреложный факт. Катманду наградил его сомнениями, и сомнения эти навечно останутся при нем, мало того — они ставят под вопрос все его почти пятидесятилетнее благополучное существование. Он как бы приобрел второе зрение, и от этого уже не удастся отделаться; все его критерии и суждения не будут впредь столь категоричными, столь непреклонными. Все это необратимо. И тут он бессилен. Общество, брак, семья, деньги… «Владеть» — бессмысленное понятие, коль скоро тобою самим всегда что-нибудь владеет. Нужно хорошенько подумать. Пройденный путь вдруг показался ему необъятно огромным. Всего несколько чуть ли не случайных слов — и все изменилось. Он уже не позволял себе смелых сопоставлений, неожиданных гипотез. Одно лишь чудо может спасти его от этой душевной сумятицы, раз он готов восхищаться тем, что отвергал еще накануне.

    Быть свободным… Сбросить все путы… Оставить все Дельфине, сыновьям. Но и их тоже оставить. Зарабатывать себе на жизнь поденным трудом… или вообще не зарабатывать. Ганди, воздержание, вот он, смысл жизни… или смерти. Ален… искушение в облике Алена.


    Марку плохо спалось эту ночь. Сны? Кошмары? В Катманду почему-то приезжает Дельфина. Без предупреждения. С тремя сыновьями. И начинается какой-то хоровод с участием Алена, Матье и всех прочих.

    Проснулся он весь разбитый. Надо кончать. А все это не так-то просто.

    Вернуться в Париж… Но есть и иное решение: в Париж не возвращаться. Зачем нужны связи, которые прочно держат вас на приколе? Привычки, чувства, все их можно заменить иными. Покончить с этой безумной гонкой… в никуда. Отныне у него будет цель. Перед ним откроется новая молодость с новыми своими требованиями. Если человека внезапно осенила вера, его, очевидно, ждут также и искушения. И кто осмелится сказать, что это, мол, шуточки?.. Его призвание — создать себе идеал, посвятить себя служению этому идеалу. Он напишет Дельфине, объяснит ей, что его зовет иная жизнь: она поймет, смирится.

    Он уже шагнул было к письменному столу, но решил посидеть, подумать. Чтобы избежать недомолвок, в которых потом придется раскаиваться. Не может же он вот так с маху изменить весь строй своей жизни, особенно сейчас, когда его смяло, несет куда-то, или хотя бы наметить дальнейшие пути. Прежде чем пуститься на великую авантюру, надо написать письмо поубедительнее. И главное, чтобы не получилось, будто его толкают на этот шаг низменные, мелкие или вульгарные побуждения. Чтобы не оставалось никаких недомолвок. Надо растолковать родным существам, что в его жизнь вошло нечто новое — воображение и дух. Слишком долго он не знал элементарных форм действия. Он отвергает это общество компьютеров, где любому грозит опасность, отвергает это запрограммированное чьей-то неведомой волей существование. Отныне он принимает иррациональное, теперь оно будет его заслоном, его спасением. Молодые раньше его разглядели ловушку… По крайней мере те, которых считают отщепенцами.

    Прожить почти полвека и не оставить ни уголка для воображения! Даже не догадываться, что рассуждающий разум просто великолепная мистификация. Ему стало стыдно. Он убьет этих лжебогов, коим верно служил доныне, а ведь они и привели его к теперешнему его состоянию посредственности, которую он сейчас не желает принимать.

    Все скоро переменится, если он будет упорно следовать по новому пути. Упорно, страстно… Его путь… Остается только одно — окончательно этот путь определить.

    Глава четвертая

    Он позвонил Надин: «Не могу же я так с ней расстаться»… Но верил ли он сам в этот предлог?

    Услышав его голос, она ничуть не удивилась. Чувствовалось, что ей это безразлично. Однако тут же предложила:

    — Приезжайте обедать.

    Приглашение было сделано почти машинально, светским тоном.

    — Спасибо, давайте лучше пообедаем у меня в отеле.

    — Боитесь встретиться с Эльсенер? — Она продолжала, и он догадался, что она улыбается. — Я одна… Если это, конечно, может вас успокоить.

    — Мне нечего беспокоиться.

    — Ладно, не сердитесь. Я не из упрямых. Буду к восьми.

    Так снова встретились два чужака.

    А потом за обедом Надин вдруг разговорилась.

    Марк не был даже особенно уверен, что обращается она именно к нему. Она говорила потому, что не могла не говорить, как не могут не бродить лунатики. И смотрела на него, его не видя.

    — Я еще не рассказала вам, Марк, ничего о том, как жила раньше…

    Верно, не говорила, но какое это имеет значение?

    — Я и без того мог заметить.

    Профессиональная любезность.

    — Не перебивайте меня. Впрочем, вы вообще ничего не замечаете. Так вот, я была замужем.

    Казалось, каждое слово вызывало в ее памяти картину прошлого.

    — Замужем… Но у меня не могло быть детей. Муж не придавал бы этому никакого значения, если бы я сама не считала свою неспособность рожать чуть ли не небесной карой. Я чувствовала, что проклята. И муж тоже потерял покой, потому что считал, что успех — это добродетель. Я и замуж-то выходила только для того, чтобы народить кучу детей. Во всяком случае, я начала в это верить, когда убедилась в своей неполноценности. Мой муж был красивый, очаровательный человек и к тому же легкий. А вдобавок и очень богатый. Все женщины по нем с ума сходили. Кроме его собственной жены. Я вообще не любила мужчин… но поняла это только много позже.

    Помолчав, она спросила:

    — Ну, что скажете?

    — Я слушаю, вы же сами не велели вас перебивать.

    — Только не подумайте, что меня влекло к женщинам.

    — Я и не думаю.

    В голосе его прозвучала нескрываемая насмешка.

    — Я имею в виду — активно не влекло. Может, у меня и были какие-то не проявившиеся скрытые желания, но не в этом суть…

    И впрямь не в этом. Марк воздержался и не высказал своего мнения вслух.

    — До замужества у меня был любовник. Одно время мне даже казалось, что я его люблю. На самом-то деле все было иначе. У него была жена, к которой меня безумно влекло; очевидно, сходясь с ним, я как-то пыталась приблизиться к ней. Не смея открыться ей, я отдалась ему. С ее, кстати, согласия, потому что она видела меня насквозь, лучше, чем я сама себя видела, и веселилась от души, ожидая эпилога… которого не последовало. Все это так по-детски, так горестно.

    — И верно, достаточно горестно.

    — Потом я вышла замуж, как вам уже говорила, и вскоре осознала свою женскую неполноценность. Как-то, уж не помню в какой книге или журнале, я прочла, что женщине дано выбирать только между двумя путями: материнством и проституцией… Поскольку один путь был мне закрыт, оставался второй. Но к этому я призвания не чувствовала…

    — Слава богу!

    — Мало-помалу, я, к великому своему удивлению, начала ненавидеть мужа, который считал, что жизнь при всех обстоятельствах легка, и отнюдь не разделял моих тревог, напротив, высмеивал их.

    — Бедненькая Надин!

    Она продолжала, видимо, совсем забыв о своем собеседнике.

    — И вдруг он умер. Скоропостижно, без всяких предысторий. Умер как и жил. С улыбкой на губах. Ему только что исполнилось сорок. В первые минуты меня охватило чувство несказанного облегчения: я свободна! Но почему, почему? Муж был против любого принуждения и в отношении себя самого и в отношении других. И очень скоро на смену этой мимолетной радости пришло раскаяние. Да, признаюсь, я чувствовала себя виноватой в его смерти. Разве я в какой-то мере не желала ее? Я казалась себе преступницей, словно сама собственными руками убила мужа. Понимаете?

    — Н-да… словом… понимаю…

    Обед подходил к концу, но Марк побоялся прервать свою собеседницу.

    А Надин снова заговорила:

    — Я создала о себе самой слишком высокое представление, которое не допускало ничего низменного. Я могла принимать себя только как некое совершенное существо. Долгое время это ощущение собственного превосходства было единственным моим сокровищем. И я его утратила.

    — Вы в этом уверены?

    — Да, уверена… Знаю. Еще в ранней юности я считала, что отмечена особой печатью. Девушкой я любила одерживать победы, привыкла к триумфам. Я даже ощущала, что кровь как-то иначе обращалась в моих жилах. Мне почему-то казалось, будто она струится быстрее что ли, чем у всех прочих смертных, будто она ярче, краснее, богаче.

    «При первой встрече Надин меня взволновала. А сейчас хватит ее историй. Когда она замолчит, нужно мне вставить какое-нибудь замечание или нет?»

    — Я вас слушаю…

    — Я никогда не знала удовлетворения. Для меня никогда не было ничего законченного. Я всегда надеялась на большее. Каждый день, я подолгу рассматривала в зеркале свое лицо: не проступил ли на нем за ночь какой-нибудь порок? И если проступил, то надо как можно быстрее сделать так, чтобы он исчез. И всякий раз я заново сводила знакомство с этой незнакомкой и требовала, чтобы она всякий раз была совсем новой, великолепной. Я рассматривала свое тело, изучала движения. Я смотрела на женщину, отражавшуюся в зеркале, как на кого-то чужого, за кем требуется непрерывно следить.

    Надин вздохнула:

    — Вот вам и все!

    «Где сейчас Дельфина? Конечно, в постели. Ворочается, протягивает руку и ощущает ладонью холодную гладкую поверхность простыни.

    Скоро встанут мальчики, и в ванной с шумом будет литься вода, а за завтраком начнутся крики. Каждый боится опоздать к началу занятий и каждый старается первым схватить кофейник.

    Ох, до чего же хорошо, по-настоящему здорово, так успокаивает. Иной раз бывает, что одного из мальчиков недостает на утренней перекличке, он приходит чуть попозже, развязный, с трубкой в зубах, с газетой под мышкой, и нам приходится делать вид, что мы верим, будто он поднялся раньше других и бегал за газетой в киоск, так ему не терпелось узнать последние новости.

    В такие дни Дельфина останавливает меня в передней, когда я надеваю пальто, и шепчет мне, брезгливо кривя губы, но, в сущности, гордясь сыном: „Как по-твоему, пахнет от него женщиной?“

    Примерная супруга, трое сыновей в полном здравии там, на берегах Сены, а я сижу здесь и слушаю болтовню чужих людей.

    Там меня любят, и все там мое: и люди и вещи. Начиная с Никола де Сталь, съевшего все наши сбережения за один час, и кончая таксой, до того шкодливой, что и не перечесть, чего она только не натворила.

    А я сижу здесь, в Катманду, и болтаю с Надин».

    — Вы, должно быть, очень себя любите?

    — Нет, не люблю. И обычно ничего никому не рассказываю. Меня и без того упрекают, что я скрытная. Я ни разу не согласилась пойти к психоаналитику после смерти мужа. Вы, Марк, первый, кому я доверилась, я вам уже об этом говорила. В известной степени вы никто. Вы завтра уезжаете. А я буду только знать, что где-то там, в другой части света, вы существуете со всеми моими тайнами. Шкатулка, брошенная на дно океана…

    — Простите, но пока я еще жив.

    — Да, но не для меня.

    К двери, как раз за спиной Надин, была приделана ручка в виде медной кисти руки, и с нее-то Марк не спускал глаз.

    Почему ему должна быть интереснее биография этой самовлюбленной дамочки, чем дверная ручка, на диво сработанная умелым мастером. Чтобы открыть дверь, нужно нажать на это кольцо, зажатое в медной пятерне — сначала поднять, потом опустить, ручка куда занимательнее и заслуживает куда больше внимания, чем человеческое существо, обреченное на скорое исчезновение, даже не пожив по-настоящему.

    Почему она выбрала себе в поверенные именно его, Марка? Чем уж он так заслужил доверие Надин? Но вряд ли она сама может объяснить, чем; он для нее уже не существует, раз завтра улетает. В глазах Надин он был просто стеной, и об эту стену разбивались ее слова, которые, как она надеялась, облегчат ей душу. Она говорит — «шкатулка», он — «стена». Словом, в обоих случаях не человек, а вещь.

    Поскорее увидеть Дельфину. Для нее он по крайней мере человек. Она любит его такого, каков он есть, а не того, каким он представляется в ее глазах.

    «Когда я собирался уезжать, Дельфина решила подыскать себе какую-нибудь работу. „Мальчики выросли, во мне уже не нуждаются“, сказала она. А я… как отнесся я к ее словам? Вместо ответа что-то буркнул. Но ведь в этом желании работать должен, видимо, быть свой смысл. Восполнить пробел? Вполне вероятно. А сейчас я сижу и слушаю незнакомых женщин. А свою жену не выслушал. Что это — закон? Может, и у других супружеских пар — то же самое?»

    — А если я не уеду?

    Надин даже вздрогнула, так испугали ее эти слова.

    — Не нужно так говорить. Это нечестно с вашей стороны. Зачем тогда вы уверяли…

    — Но может же человек переменить мнение.

    Ясно, шутит.

    Она ответила ему тоже шутливо:

    — Уж не чары ли Эльсенер…

    — Почему бы и нет? Кто знает, что нас влечет, что отталкивает? Омерзение — конечно, к Эльсенер это не относится, — уродство может действовать так же, как и красота. По крайней мере на некоторых. Где она — норма? Поди знай…

    — Ну ладно, уезжаете вы или нет… Прощайте.

    Она поднялась.

    Марк не собирался ее удерживать, проводил до подъезда отеля, потом вернулся в ресторан уплатить по счету.

    Когда он проходил через холл, к нему приблизился портье.

    — Мсье, вы справлялись о самолете.

    — Поговорим завтра, я еще окончательно не решил.

    — Но там только одно место есть… Я обещал дать ответ нынче вечером.

    — Ничего не поделаешь, откажитесь. Возьмем на другой рейс…

    — Следующий рейс будет только послезавтра.

    — Ничего не поделаешь…

    — Значит, аннулировать заказ?

    До чего назойливый малый. Видно было, что ему до чертиков не хочется отказываться от места на самолете, добытого, видимо, с трудом.

    — Да, аннулируйте.

    — Хорошо, мсье. Это наверняка?

    — Вполне.

    Следовало бы уточнить. Но ведь он сам еще не знает… ничего еще окончательно не решил. Марк уже шагнул было к лифту, но тут портье снова окликнул его.

    — Мсье!

    — Да?

    — Молодой человек здесь.

    — Какой молодой человек?

    — Ну, вы знаете… тот ваш знакомый.

    «Этого еще только недоставало. Должно быть, явился тоже исповедаться передо мной. Лучше уж сразу открыть врачебный кабинет по психоанализу.

    А моя личная жизнь! Хочешь не хочешь, а как-нибудь придется повнимательнее в ней разобраться. Сделать выбор. Не могу же я находиться в состоянии вечной нерешительности. Я ведь не мальчик. Только вот в чем загвоздка, для того чтобы существовать, мне необходимо, чтобы кто-то на меня глядел, хотя бы даже недоброжелательно. Чтобы ощущать полноту жизни, мне нужны слова. Лучше признать сразу: я человек слабый. Сильные не оглядываются на других, это же факт».

    Навстречу Марку взволнованно шагнул Ален, робкий, даже какой-то неловкий.

    — Уже поздно, а я вас беспокою…

    — Да нет, пустяки… Что случилось?

    — Я звонил в Париж… к своим… Я давно об этом подумывал.

    Звонил так звонил, Марку-то что до этого?

    — Говорил с мамой, а потом с младшей сестренкой. Ей сегодня исполнилось тринадцать. Но я-то позвонил совсем случайно именно в этот день. Если бы вы спросили, когда день ее рождения, я бы не ответил. И все-таки это не случайно.

    — Они рады были?

    Он тут же поставил себя на место родителей.

    — Мама сказала, чтобы я немедленно возвращался домой, чтобы дал им свой адрес, и они вышлют мне денег. Доротея, та только одно твердила: «Когда вернешься? Без тебя в доме ужасно скучно стало». Чувствуете разницу: с одной стороны власть, которая тут же берет свои права, а с другой — нежность, призыв.

    — А ваш отец? Как он к этому отнесся?

    Почему-то сейчас он не мог говорить Алену «ты».

    — Ну, мой отец, как вы выражаетесь…

    — Что, его не было дома?

    — Нет, был, но я не хочу о нем говорить.

    — Почему же?

    — Во-первых, он мне не отец. Правда, он меня воспитал, но, по-моему, просто из чувства долга.

    — О чем это вы?

    — Я дитя любви, неужели не поняли? Заметьте, что само по себе это не так уж плохо, но все-таки как-то неприятно не знать, какая физиономия у твоего родного папаши… Ломаешь себе голову, и все зря.

    — Это вам ваша мать рассказала?

    — Еще чего… если бы вы ее знали… Мать была беременна. По моему мнению, здесь ничего позорного нет, наоборот, но тот, должно быть, ее бросил… При таком характере, как у нее, — не удивительно, что тот тип смылся. А так как ей не хватило мужества скрыть или взять на себя последствия своей «ошибки» — кажется, это так называется, — она вышла за первого попавшегося зануду, который согласился идти к венцу. Было ему что известно или нет, я не знаю. Как всегда и везде, вопрос был улажен с помощью монеты. Таким образом, я, еще не появившись на свет божий, был продан или куплен. Словом, стал объектом торговой сделки.

    — Откуда вы это узнали? И так ли еще это на самом деле. Надо сначала убедиться…

    — Головоломка была решена путем умозаключения.

    — … убедиться в том, что это правда. Обычно все это очень непросто.

    — Такова истина, и это моя истина. Обе они совпадают. А папаша Демезон может хоть загнуться, плакать о нем не собираюсь.

    — Какой папаша Демезон?

    — Да так называемый мой отец, тот, кто дал мне свое имя.

    — Зачем же так говорить о человеке, который вас вырастил, даже если он вам и не родной отец?

    Ален пожал плечами.

    — Ага! Классовая и возрастная солидарность, считайте как хотите.

    Помолчав, Марк снова заговорил:

    — И вы вернетесь?

    — Подумывал. К чему скрывать, я разволновался, услышав голос мамы, но именно это-то и отбило у меня всякую охоту возвращаться домой. Заранее знаю, как все будет: пир по поводу возвращения блудного сына, потом нравоучения, завинчивание гаек и полное молчание… Покорно благодарю. Вот разве только чтобы спасти Доротею, пока они ее еще окончательно не испортили.

    — Не надо преувеличивать!

    — Если даже закрывать глаза на опасность, она все равно никуда не денется. Вот теперь все время твердят о загрязнении атмосферы. А в загрязнение человеческого «я» вы, значит, не верите? Здесь мы живем сообща, не желаем ничем владеть, никого уничтожать. Не сумасшедшие ли мы в самом деле, счастья мы не ищем. И ищем мы только возможности не делать зла, не отягощать свою совесть. А главное не иметь чистой совести, наделав зла. Хотим быть честными.

    — Но при случае вы и поворовываете.

    — Да, воруем, но только вещи… Мы этого не скрываем, это же пустяки, зато мы никогда не лжем, а это самое, самое основное…

    — Вы как-то мне сами сказали, что не отличаете ложь от правды.

    — Я говорил о вашей так называемой правде, а она сплошное надувательство, утаивание, но вам этого не понять, вы утратили чувство реального. В вашем мире дети…

    — Это и ваш мир тоже.

    — Нет, я ушел от него. В вашем мире детей считают неодушевленными предметами. Иногда их балуют, но они лишены возможности выразить себя, сделать выбор. Все им навязывается.

    — А куда вас доведет ваша здешняя жизнь?

    — Там увидим, впереди еще много времени.

    «Что правда, то правда, впереди у него еще много времени. А у меня нет. Я обязан принять решение. Лететь завтра или нет?»

    Если бы Марк хотел быть искренним с самим собой, он признал бы, что по-настоящему не думает об отъезде. Играет с самим собой в прятки. Обыкновенная комедия. А ведь сейчас время ему отсчитано уже скупо.

    Трагедия в том, что родился он в тот самый день, когда мир зашатался. Теперь-то он понимал, что его вечность уже почата. Начинаешь считать… да, да, подсчитывать годы, которые осталось прожить и при этом непременно еще сохранять оптимизм.

    Иной раз он отдавался на волю этого наваждения, с каким-то неслыханным ожесточением копался в нем. Привыкнув издавна считать будущее неким сокровищем, которого ничто не может коснуться, он приучил себя наглядно представлять разрушительную работу дней, не без удовольствия срывая каждое утро, словно совершая некий тайный обряд, листок календаря, явно всученный ему злым гением. Марк, в обыденной жизни сторонившийся всяческих «знамений», теперь именно ими питал свою манию разрушения. Он верил, что эти «знамения» подчинены некоей закономерности: просто законы эти пока еще не сформулированы, даже не открыты.

    «Остаться на несколько дней в Катманду… Под каким-нибудь предлогом… По отношению к шефу это не важно. А вот по отношению к Дельфине… Вот тут-то и начинается подлинная трудность. Она меня ждет, считает дни. Уже целых двадцать лет. Лгать? Отчитываться, оправдываться?.. Это в мои-то годы. Нет, не выдержу. Но как же иначе… объяснить? Ведь для выражения самых различных чувств употребляют одни и те же слова. Рассказать о Надин… Об Алене, который похож на собственный портрет, написанный талантливым художником…

    Ален, в его поведении нет фальшивых нот… как и в языке. Объяснить все это Дельфине, не оскорбив ее, не нарушив общепринятых условностей. И шефу тоже. Почему бы и нет? Каждый из них, безусловно, поймет маленькую частицу правды, если только хорошо рассказать. И каждый поймет именно свою частицу. Если я должен остаться, я должен пойти на ложь. Вынужден пойти на ложь».

    Ален заговорил, оторвав Марка от его мыслей, вернув в Катманду.

    — А вы действительно не уедете завтра?

    — Нет, пока еще подожду.

    Вот оно — слово произнесено.

    И опять-таки Марк не жил, а смотрел как бы со стороны на свою жизнь; странное явление — постепенное раздвоение личности. Остаться… не то, чтобы он этого хотел. Просто не мог уехать… вот так… сразу. Увозя, как вор, все их тайны.

    Глава пятая

    — Мам, ну готова?

    — Сейчас приду… начинайте без меня.

    — Ни за что на свете. Будем ждать тебя все трое.

    Встали навытяжку, по стойке «смирно».

    За дверью раздался хохот.

    — Не дурите… а то как бы гренки не подгорели.

    Дельфина в ярко-лимонной пижаме пригладила волосы и только потом вышла из спальни.

    — Теперь понятно, почему ты так долго морочила нам голову, — бросил старший.

    — И не зря морочила! — подхватил средний.

    А третий только восхищенно присвистнул.

    — Не понимаю, почему вы не можете без меня напиться кофе, пьете же всегда.

    — Папа уехал, значит, теперь ты наша, и мы обращаемся с тобой, как с дамой. Надеюсь, ты нас за это упрекать не станешь? Сама учила нас быть вежливыми… И все такое прочее.

    — Конечно, учила.

    — Когда ты под властью супруга, это другое дело, тогда ты не наша.

    — Короче говоря, я сменила одного тихого мужа на трех тиранов.

    — Ну если ты так смотришь… — возразил старший.

    — В каком-то смысле это верно, мадам Дельфина, — уточнил самый младший.

    Столик для завтрака подтянули к окну.

    — Туман все никак не рассеется, значит, будет ясно.

    — Будем надеяться… — Помолчав, Дельфина спросила: — Кто сегодня придет ко второму завтраку?

    — Никто, — хором ответили Дени с Давидом.

    — Может… — пробормотал старший Даниэль.

    Двое младших запротестовали:

    — Не смей приходить к завтраку, только маму побеспокоишь. Она решит, что обязана сидеть дома, а ты сам знаешь, что сидеть дома ей неохота.

    Дельфина обернулась к Даниэлю:

    — Если, дорогой, ты хочешь позавтракать дома…

    — Нет, нет, и речи быть не может.

    — А кто обедает?

    — Никто. Даже ты не будешь дома обедать. Мы решили тебя пригласить. Нашли чудесное бистро. Ты прямо обомлеешь. А ты хоть свободна сегодня?

    — Для вас всегда.

    — Так только говорится…

    — И вы меня приглашаете? Или приглашаете для того, чтобы я вас пригласила?

    Давид возмущенно взглянул на мать.

    — За кого это ты нас принимаешь? Мы тебя по-настоящему приглашаем… но только там более уместны джинсы, чем норка. Ну как, идет, а?

    — Еще бы…

    Она уже видела, как входит в бистро с этими тремя гигантами.

    — Заметано. Итак, будь готова к половине девятого… Сможешь?

    — Конечно, смогу.

    «Особенно, если нечего делать дома», — подумала она, как говорится на театре «про себя».

    За разговором незаметно опустели тарелки.

    Мальчики поднялись.

    — Ну ладно, до вечера.

    Проходя мимо Дельфины, каждый по очереди наклонился поцеловать ее и шепнуть что-нибудь нежное.

    Почти тут же хлопнула входная дверь и через несколько минут дверца лифта.

    «Ну вот! До вечера все равно нечего делать, но зря я жалуюсь».

    Дельфина вернулась в спальню и растянулась в том самом шезлонге, где на ее глазах, тогда еще молодой девушки, отдыхала покойная мать. А теперь в нем отдыхает она, Дельфина. Стоит над этим задуматься.

    Разве в юности не осуждала она сурово мать, которая, по-видимому, свыклась с вечным ничегонеделанием? А она-то сама сейчас? Разве не лежит перед ней бесконечно длинный день, свободный от всяких обязательств? Правда, пока еще это почти исключение. День, когда ей нечего делать, а ведь когда-то давно об этом столько мечталось. Трое непоседливых мальчишек, которых нужно было кормить, одевать, учить. А денег не хватало. Иной раз приходилось туго. Мальчики подросли, положение Марка улучшилось. А потом после смерти ее родителей в дом пришел достаток. Дельфина была потрясена. Мучительно было мириться с тем, что такое страшное событие устроило их благополучие, все их дела. Это никак не соответствовало ее представлению о ходе вещей. Долгое время она вообще не касалась этих денег. Но проходили дни и нельзя же вечно строить из себя дурочку. Тем не менее она решила не трогать основной капитал, оставить его полностью сыновьям.

    Старший Даниэль, она была в этом убеждена, отнесется к деньгам с должным уважением. Этот уже и сейчас буржуа, а буржуа уважает деньги. Такой не сожжет пятидесятифранковую бумажку, чтобы пустить пыль в глаза приятелям, так как в этой бумажке для него заключены символы: труд, пот человеческий. Так раньше относились к хлебу. Подобно Дельфине, Даниэль вел счет деньгам. Расходовал умеренно, сообразно своим средствам, — ни скупости, ни расточительства.

    Зато два других мальчика совсем иные. Малыш, хорош малыш, настоящий гигант, назовем его лучше младший, Давид ищет отвлечения. Но разве каждый из нас его не ищет? Одни в наркотиках — это легко, другие в науке, литературе или искусстве. Есть еще магия, амулеты, игра. Для Давида это, возможно, поэзия… А вот Дени она знала хуже. Про таких женщины обычно говорят: «Да это же само обаяние». Только забывают при том добавить: «Но он-то здесь ни при чем». Даже мысль о любом усилии не вязалась с его обликом, стоило ему появиться, и это чувствовалось сразу. Зато слова: «легкость», «непринужденность», «беспечность» сами приходят в голову. Каждый его жест точен, верен, целенаправлен. Глядя на это правильное лицо, на эти длинные шелковистые кудри, вспоминаешь портреты художников Возрождения. Ничего не стоит представить себе Дени за столом в стиле ренессанс, рядом лежит гусиное перо, а он запечатывает красным воском послание и вручает его почтительно дожидающемуся слуге.

    Иной раз порывы гнева нарушали обычное равновесие; в таких случаях Дени нельзя было узнать. Норовистый, упрямый зверек. Лицо искажалось, оставаясь таким же красивым. Из мальчика он как-то сразу становился взрослым мужчиной. Но всякий раз при любом принуждении впадал в ярость. К примеру, когда что-нибудь казалось ему несправедливым. Или если он считал себя оскорбленным.

    А в остальное время просто тихоня… Какая-то ждет его участь и как выдержит он нелегкое обучение свободе?

    Дельфина не будет ни во что вмешиваться, хватит того, что она сумела дать каждому из сыновей прочный моральный и интеллектуальный костяк. «А теперь пусть себе живут… и при случае сами расплачиваются за то, что натворили».

    «Как-то все-таки я странно живу, когда Марка нет. Хотя он и так не часто сидит дома, но когда он в Париже, вся атмосфера меняется — я знаю, что он где-то здесь. Как бы получше выразиться? Здесь или там — он все равно занимает вполне определенное место. Если даже он исчезает на заре и возвращается в полночь, я высчитываю, приноравливаю каждый свой поступок к его. Почему он написал, что я слишком тревожусь о детях? Сегодня, возможно, это и правильно… А возможно, я просто считаю необходимым приобщить его к тому смутному беспокойству, которое никогда меня не покидает… Носятся по городу трое мальчиков… Разве бывает так, чтобы не было тревог? Нет, было бы слишком несправедливо упрекать Марка в недостатке доброй воли».

    А сейчас, даже сама себе не признаваясь, она чувствовала себя так, будто наступили каникулы, хотя не было к тому никаких объективных причин, и это было скорее внутреннее ощущение, ни на чем, в сущности, не основанное. Между ней и сыновьями благодаря отсутствию отца установился совсем новый тон. Конечно, она по-прежнему мечтала, чтобы Марк побыстрее вернулся домой. Быть может, это говорила в ней косность, а не подлинное желание, потому что она уже сжилась с его вечными отлучками, с его отсутствием, даже в иные минуты испытывала какую-то приятную легкость. Вот здесь-то и таится опасность разлуки. Сначала пугаешься, а потом все, что себе навоображал, вся эта пытка разлуки оказывается куда легче. Не так мучительна. А иногда и совсем не мучительна.

    Каждый отъезд Марка Дельфина ощущала как разрыв. Даже годы тут ничем не могли помочь. Но постепенно привыкаешь к отсутствию. Пожалуй, даже слишком.

    «Приобретаются дурные привычки… привыкаешь, например, к независимости. А потом снова приходится входить в супружеский ритм, снова превращаться в дружную пару, обязанную ходить в ногу.

    По правде говоря, в основе этой легкости, этих „каникул“ лежит мысль о том, что он вернется, что свобода эта лишь временная.

    Вот из этой-то временности и рождается очарование таких дней, а не из дарованной самому себе свободы. Если бы он совсем не вернулся… Жизнь без Марка — этого себе и представить нельзя. Ну ладно, предположим, что это так, — сразу же вступают в действие иные правила игры, и прощай беспечность!»

    Все это Дельфина сознавала, отлично сознавала.

    Какой прекрасный день! Как легко ладить с сыновьями. Правда, иногда случаются неприятности, но не следует превращать их в драму. И как же щедро вознаграждена она за все свои труды! Жизнь справедливая штука. Она это всегда знала. Многие ее подружки сетовали на то, что между двумя поколениями лежит пропасть. А вот она ни разу этой пропасти не замечала. Конечно, в иные дни она чуяла, что между ними залегла некая тайна. Они часто говорят о путешествиях. Ей не нравились такие разговоры, и она не поддавалась на обман установившихся между ними товарищеских отношений. Ничто никогда не окончательно. Надо быть начеку каждую минуту. Пока они здесь, рядом, она делает свое трудное дело, но когда она далеко, она бессильна, и вот тогда-то может произойти беда. И все-таки она верит в них… По крайней мере пытается верить.

    На что убить сегодняшний день? Она и не собиралась его ни на что убивать, быть здесь — уже радость, если, конечно, день будет заполнен до краев, как и все прочие.

    Сегодня она проживет его так, как ей хотелось бы прожить. С утра до вечера. Захочется почитать, она без угрызений совести может читать хоть до вечера. Явится фантазия пойти в кино, скажем на пятичасовой сеанс, она тут же пойдет. Выставка? Отправится и на выставку, в полном одиночестве… Потому что встреча с любым человеком испортила бы ей восхитительную свободу, которую так редко ощущаешь. Да впрямь, нынче праздник. А после все заполняющей и от всего освобождающей пустоты, она встретится с сыновьями; они пригласили ее на обед, и это будет самый веселый обед на свете.

    В ее женском существовании, временно свободном существовании, час обеда был самый уязвимый: сильнее всего давало себя чувствовать одиночество. Конечно, она могла бы сделать так, чтобы с ней пообедал кто-нибудь из сыновей, но не хотела. Пусть они не узнают об этой материнской слабости…

    Ведь на прошлой неделе согласилась же она поужинать с одним так называемым другом Марка, который вел себя не слишком благородно в отношении его. И вчера тоже какой-то идиотский вечер.

    «Ужинать с Луи… С какой стати? Я же знала, что он в тысячный раз будет рассказывать о своей несчастливой семейной жизни и изливать свои чувства. Говорит обо мне, как о святыне какой. Если уж за двадцать лет ему не удалось внушить мне ответное чувство, чему поможет еще один ужин? Не скрою, приятно слушать, когда превозносят твои добродетели, которые приписывают тебе не без основания. Все-таки лестно, когда в тебя безнадежно влюблены. Мальчишки подсмеиваются над этой любовью и уверяют, что я не могу с ней расстаться, как со старым плащом, о котором, по их выражению, вспоминают, „когда на сердце холодно“».

    То, что сыновья так безжалостно издевались над их «романом» с Луи, ей было даже приятно, но если бы действительно кто-нибудь понравился ей, они тут же учуяли бы опасность и, позволь она себе всерьез пококетничать, бросились бы в атаку. Они вечно держались начеку.

    «Им чужда великолепная отвлеченность Марка. В его глазах я существо неземное, над которым не властны ни соблазны легкости, ни вообще соблазны. И которое к тому же лишено всякой привлекательности для других. Если бы он застал меня в постели с мужчиной, он не усомнился бы, что раз я на это пошла, то из самых благородных побуждений. До чего же, в сущности, унижает такое доверие! Так и хочется им злоупотребить. „Чтобы посмотреть…“

    Точно так же я веду себя в отношении сыновей. И безусловно, Марк совершенно справедливо доверяет мне, как я доверяю им.

    Потому у нас в доме так тепло от любви, от нежности. Через две недели, а может, чуть попозже, вернется Марк. И вопреки всем моим философствованиям о свободе, о привычках и прочей дребедени все-таки ужасно приятно будет почувствовать с собой рядом в постели мужчину. Никак не привыкну спать одна».

    От обеда, каждый получил то, чего ждал. Дельфина в весьма лестных выражениях хвалила здешнюю превосходную кухню. Сидела она на деревянном высоком табурете и высмеивала комфортабельные рестораны, рассчитанные специально на дельцов, ушедших на покой. Но когда она почувствовала боль в каждом позвонке, она решила, что спасти ее от страданий могут только танцы.

    Часов в одиннадцать она, стараясь не обидеть своих мальчиков, выразила желание отправиться домой.

    — И не думай, мы тебя сейчас еще в одно место сводим. В некое ночное заведение, больше ничего не скажу.

    Давид подкрепил свою фразу соответствующей мимикой.

    Ночное заведение и впрямь оказалось «фантастическим». На сей раз Дельфину усадили на диван, еле возвышавшийся над полом. Диван… в конце концов… но конечно… она «обожает» такие диваны.

    Она промучилась еще час и лишь тогда проявила свою родительскую волю.

    — Ну, дорогие, ухожу.

    — Не можешь же ты одна уйти.

    — Возьму такси.

    — Тогда ладно, если ты действительно решила.

    — До завтра, не возвращайтесь все-таки очень поздно.

    Она сама понимала, что не нужно было добавлять последнее слово, но поди удержись.

    — Ладно, мам, не волнуйся.

    «Вечно одно и то же… как будто хоть на день, хоть на час можно перестать о них волноваться».

    Даниэль тоже поднялся с места.

    — Я с тобой поеду. Мне еще нужно записи разобрать.

    С ним никогда ничего точно не знаешь. В конце концов, может, и действительно нужно. А может, он счел, что не по-джентльменски, даже непристойно отпустить мать домой одну.


    На следующий день на набережную Флёр пришло письмо. Объяснение ничего, в сущности, не объясняющее: «Мне пора бы уезжать, работу кончил, но я хочу побыть здесь еще немного. Необходимо кое в чем разобраться. Не волнуйся».

    «Разобраться!» В чем, в сущности, там разбираться? И эта коротенькая зловещая фразочка: «Не волнуйся». Именно от нее еще больше волнуешься. Ему бы следовало это знать.

    Дельфина не сказала сыновьям о письме. Тяжело было скрывать от них хоть что-то. Но сначала она сама должна хорошенько подумать. Одна.

    К концу дня она, тоже стараясь «разобраться», нашла лишь две причины, по которым откладывался отъезд и было написано такое нелепое письмо: или Марк заболел и действительно не желает ее беспокоить — чисто мужская выдумка — или его там удерживает какая-нибудь романтическая история. Дельфина никогда не придавала значения его случайным встречам под тропиками. Разве не был Марк идеальным мужем, отлично вписывающимся в схему жизни, начертанной самой Дельфиной? К чему же тогда доискиваться, допытываться? Домой он всегда возвращался таким, каким уехал, и нельзя было обнаружить в нем даже следов чужого влияния. Ни разу в жизни ни одной мелочи, заметив которую, спрашиваешь себя: «Кто мог ему такое сказать? Ведь раньше он думал иначе». Нет, ничего она не припомнила, сколько ни рылась в прошлом, даже в самом отдаленном. И гармония физической близости — всегда одинаковая — без всяких новшеств в ласках, которые могли бы свидетельствовать о новом опыте партнера: «Откуда он этому научился?..» Марк, неукоснительно соблюдающий распорядок дня… И вдруг сегодня впервые эта бомба.

    Вошел Даниэль.

    — От папы ничего нет?

    — Нет, родной.

    — По-моему, он должен скоро прилететь.

    — Да, очевидно.

    Дельфина старалась говорить непринужденным тоном. Даниэль пристально посмотрел на мать. Между ней и сыном существовало удивительное сродство душ. Следовало как можно быстрее перевести разговор на другую тему, но, как на грех, в голову ничего не приходило.

    — Тебе не слишком жарко в этом свитере?

    — Сразу видно, что ты сегодня не выходила. Погода обманчивая. Солнце, а морозит.

    Разговор иссяк.

    — Ну хорошо… Так значит…

    — У тебя неприятности?

    — Нет, почему ты решил?

    — Какой-то у тебя странный вид.

    — Откровенно говоря, я плохо спала… Пойду прилягу.

    — Ладно. До вечера.


    Оставшись в квартире одна, Дельфина позвонила в газету.

    — Соедините меня с редактором.

    Уже двадцать лет она знала редакционную телефонистку.

    — Алло, Жан?

    — А я как раз собирался вам звонить.

    — Вы получили письмо от Марка?

    — Да.

    — И ваше тоже странное?

    — Никак не разберусь. Он прислал нам несколько хороших статей. Читали?

    — Конечно. И даже перечла их сегодня еще раз, но они не помогли мне понять его письмо.

    — Мне он пишет, что не возвратится к условленному сроку. Раз он кончил работу, мне это безразлично. Меня сам тон письма беспокоит. Складывается впечатление, будто он хочет что-то сказать… но не решается. — Помолчав, он добавил: — Скажите-ка, Дельфина, не могли бы вы ко мне заглянуть, если у вас есть время?

    — Когда?

    — Минуточку… Так вот… Если хотите, приезжайте прямо сейчас, я буду вас ждать.


    Редактор вел себя очень мило, старался во все вникнуть, понять. Но, в сущности, что он мог понять? Он, как и сама Дельфина, терялся в догадках. Болезнь? Девочки?

    Дельфина, честная в отношении себя, ни на что не закрывающая глаза, вынуждена была признать, что, если бы Марк заболел, ей было бы легче. Призналась из гордости…

    Догадавшись о ее растерянности, Жан улыбнулся и предложил:

    — А что если вы слетаете туда посмотреть, что он там начудил? Конечно, это не так уж обязательно, потому что, по моему мнению, тревожиться нам не стоит. Но мы столько лет работаем вместе, а я никогда ничего для него не делал… Вот и представился случай… Пускай это даже мой каприз… и кончим на этом разговор.

    Дельфина согласилась на предложение только после просьб редактора, так казалось ей пристойнее.


    В тот же самый день Марк проснулся очень рано, еще накануне он решил добраться до границы Тибета по построенному китайцами недавно открытому для движения шоссе.

    Трястись три часа в машине среди ослепительно прекрасного пейзажа — нет лучшего лекарства для души. И в самом деле, он все сильнее поддавался власти чуда, совсем забыл свои заботы, которые с каждым новым поворотом казались ему чуть ли не смехотворными.

    Сей «дар данайцев», позволявший китайцам в любой момент обрушиться на Катманду, являл взору путника картины редчайшей красоты, упорядоченной, как на эстампе: спускающаяся террасами земля цвета охры, нежно-зеленые рисовые плантации, живописно разбросанные деревушки с домиками, крытыми соломой. А там — дальше — величественная гряда Гималаев владычествовала над этим пейзажем, к которому вопреки его великолепию быстро привыкал глаз.

    Извилистое шоссе подымалось все стремительнее и наконец, словно запыхавшись, останавливалось у пограничного поста.

    Здесь стоял на страже пограничник, в чьи обязанности входила охрана моста, по которому запрещалось ездить, — во всяком случае, запрещалось в одном направлении. Над мостом возвышалась деревянная триумфальная, изукрашенная иероглифами арка, отделявшая эту крошечную страну от необъятно огромного Китая. Чуть подальше стоял высеченный из камня слон, сам дивящийся своему одиночеству.

    «Фотографировать запрещается». И здесь лучше не шутить с такими предупреждениями. Нацелишь объектив фотоаппарата, а на тебя тут же нацелят винтовку. Как ни обидно журналисту, влюбленному в свое ремесло, не дай ему бог зажечь в этом тупом взгляде искорку гнева. Или рассмеяться в лицо часовому.

    Едешь на поиски в такую даль, ничего не находишь, впрочем, заведомо знаешь, что не найдешь, и все-таки поддаешься соблазну. И потом всегда может произойти чудо, а ведь именно чудеса позволяют жить.

    Тем не менее Марк уже через минуту катил обратно по тому же шоссе. И несомненно, благодаря переменчивой игре света ему повезло: он вторично, как незнакомые, открыл для себя эти пейзажи, словно бы и не видел их на пути туда.

    Глава шестая

    Все трое мальчиков собрались к завтраку, но только один Даниэль был уже одет для выхода. Оба младшие, Дени и Давид, явились в халатах, босоногие и сразу начали спор.

    На полу валялись газеты; те номера газет, где были помещены отцовские статьи. Каждая строка была изучена чуть ли не под микроскопом — включая пробелы между строчками, — но ничего, что могло бы объяснить происшедшее, обнаружено не было. Прочитанная газета превращается в нечто полое, ничего не содержащее, становится обычным отбросом.

    — А ты понимаешь, почему она уехала вот так… прямо-таки словно что-то стряслось страшное, и нам хоть бы слово сказала?

    Дени не мог перенести отсутствия матери, хотя обычно держался подчеркнуто независимо, что могло со стороны показаться даже равнодушием.

    Даниэль хмуро вмешался в разговор и заявил:

    — Она от нас что-то скрывает.

    — Это-то ясно, но вот что скрывает?

    — Может, заболел…

    — Она бы сказала.

    Теперь вмешался уже Давид:

    — Очевидно, что-нибудь посерьезнее.

    Двое старших воскликнули хором:

    — Посерьезнее?

    — Существует же все-таки что-то посерьезнее болезни.

    — Конечно… смерть.

    — Да я вовсе не то хотел сказать.

    На какую такую тайну намекает Давид?

    А он продолжал:

    — Да, да, что-то случилось.

    — Папе грозит опасность…

    — Она бы тогда от нас не скрыла.

    Давид оглядел братьев. Старший, равно как и средний, нетерпеливо ждал дальнейших объяснений.

    — Если хотите знать мое мнение, у них случилась какая-нибудь история личного характера.

    Снова братья воскликнули хором:

    — История у них? Что ты имеешь в виду?

    — Драма что ли произошла?

    — Драма? Да какая драма-то?

    — Ну, допустим, появился кто-то третий? Ну и кретины же вы… Что вам по десять лет, что ли? Никогда не слыхали о сердечных делах?

    — Третье лицо между папой и мамой!

    — Они же не старики! И нечего так удивляться! Такие вещи каждый день происходят.

    — Ты имеешь в виду, что у папы или у мамы появился кто-то?

    — Точно.

    Дени поднялся, он даже побледнел от негодования.

    — Уж во всяком случае, не у мамы!

    — Я тоже так думаю.

    Даниэль молчал.

    — Значит, папа? — спросил Дени.

    — Если не мама, то выходит, что он.

    — По-твоему, папа связался с какой-нибудь девкой?

    — А что тут такого невозможного?

    — Но это же ужасно!

    — Каждую минуту происходят такие ужасы.

    Миф рухнул.

    Даниэль заметил наставительным тоном:

    — Теперь припоминаю, я тут как-то совсем недавно вернулся домой и увидел, что мама какая-то странная…

    — Странная?

    — Да, только не могу объяснить чем… Я ее спросил, а она ответила, что плохо спала ночь. И сразу же ушла к себе в спальню. Сказала, что хочет лечь. Теперь уж я не уверен, что она действительно пошла и легла. По-моему, просто отговорилась, чтобы к ней не приставали с вопросами.

    Помолчали. Потом Даниэль задумчиво добавил:

    — Мама еще молодая. Да и папа тоже в конце концов.

    Даже мысли такой им никогда в голову не приходило. Родители? Это нечто неприкосновенное. Без возраста, без пола. Иногда подшучивали на эту тему. Мальчики любили похвастать своим свободомыслием. Ничто их не коробило, но лишь потому, что такие истории происходили с другими, не у них, а в каком-то ином мире.

    Давид тупо глядел в пространство. Когда он впервые выразил словами то, о чем раньше даже не смел помыслить, показалось, вот-вот рухнут стены.

    — Впрочем, я ничего не утверждаю! — добавил он.

    — Слава богу!

    — Но все-таки… Я всю ночь размышлял. И никакой иной гипотезы не вижу.

    — Всегда бывают такие, о которых не подумал.

    — Да, но мама сообщила бы нам обо всем, кроме того, что касается их личной жизни.

    — Иди ты, знаешь куда, с их личной жизнью!

    Дени даже слов таких не желал слушать. У родителей нет личной жизни. Во всяком случае, у их родителей.

    Вдруг посерьезнев, Даниэль произнес:

    — Хорошо, допустим, что Давид прав хотя бы частично. До мамы, скажем, дошли какие-то сплетни, она расстроилась, а может, услышала какую-нибудь фразу и не так ее истолковала. На таком расстоянии… Но нам-то что делать?

    — Ничего, — отрезал Давид.

    Это слово как ножом ударило Дени.

    — Ничего? А ведь у мамы неприятности!

    Никто из троих даже не подумал, что занятия начались уже давно. Положение было так серьезно, что требовалось незамедлительно принять меры.

    Дени пробормотал вполголоса, как будто для себя самого:

    — Нельзя оставлять маму одну в такой беде. Это подлость. Тогда зачем же мы твердим, что, мол, любим ее?

    Даниэль подошел, положил руку на плечо брата:

    — Знаешь, я считаю, что Давид прав, надо ждать. Мама все равно уехала. Скоро они будут вместе. И все выяснится.

    Откровенно говоря, он не был так уж в этом уверен, но не хотел брать на себя ответственность, хотел в какой-то мере подбодрить Дени.

    Когда старушка прислуга вошла в столовую, братья сидели молча, задумавшись.

    — А ну, мальчики, кто придет к завтраку? Кто к обеду? И чего вам повкуснее сготовить?

    — Делай что хочешь, решай сама. А завтракать и обедать мы будем все трое.

    Даниэль, не спросив мнения братьев, сам ответил за них; сегодня и речи быть не могло о том, чтобы разлучаться.

    — Должно быть, ребятки, без гроша сидите…

    Она кинула на них удивленный взгляд, вышла, но тут же вернулась:

    — Гостей тоже не будет?

    — Никаких гостей.

    — Ладно, ладно…

    От нее явно что-то скрывают. И пусть сидят сиднем дома, но вот что никого к себе не приглашали, когда родители в отъезде, тут что-то неладно. И мадам умчалась, словно ей зад припекло. Селина быстро смекнула бы, отчего все в доме полетело к чертям. Только ей ничего не рассказывают. И кто? Мальчишки, которым она носы вытирала.

    А мальчишки в соседней комнате размышляли каждый о своем.

    Первым очнулся Дени.

    — А что если им позвонить?

    — Рехнулся, что ли? Ждать… Хотя бы несколько дней, но ждать. Мы должны как можно меньше лезть в это дело… если только есть дело, и вести себя так, словно ничего не замечаем.

    Даниэль уже вошел в роль главы дома, но Дени твердил свое:

    — А я не желаю, чтобы мама была несчастлива. Мы должны ей помочь. Когда хиханьки да хаханьки, мы здесь… Все-таки, дорогие мои братцы, вы изрядные сволочи.

    — Прежде чем соваться, узнай хоть, что случилось. Иначе ей не поможешь.

    Дени вздохнул.

    — Ладно, пусть будет по-вашему, если вы считаете, что… — И, помолчав, добавил: — Не нравится мне это.

    Они совсем забыли о занятиях, и каждый углубился в решение проблемы, не имевшей для них исходных данных… возможно, даже трагедии, так внезапно налетевшей.

    Даниэль, Дени, Давид… Они не принадлежали к тому числу молодых, для кого молодость является как бы профессией, неким состоянием, которое они считают окончательным, и охотно отодвигают на дальние времена ее рубежи. Никто из них не входил ни в какую группу: они презирали эти содружества, где мальчики и девочки кичились, словно титулом, этим преходящим преимуществом… Презирали они также лицейскую солидарность, которая была им чужда, и даже этот этап они старались пройти как можно скорее, чтобы стать настоящими людьми. С родителями они спорили, подчас бунтовали против них, но никогда не считали их врагами.

    И сегодня они охотно бросились бы на их защиту против них же самих.


    В самолете, направлявшемся в Катманду, Дельфине так и не удалось заснуть. Даже задремать не удалось.

    Будь она похрабрее, она не стала бы предупреждать Марка о своем приезде.

    Явиться неожиданно, чтобы узнать… Да, только так! Но вся-то беда в том, что она не храбрая. А так ли уж ей хочется все знать? Обычная трусость перед докучливой реальностью. Боязнь боли перед неприятностями. Боязнь перед непоправимым. Инстинктивная потребность укрыться; а стоит ли щадить, и столь усердно, такую ничем не примечательную особу. Ложь тоже имеет свои достоинства. Да, да, она трусиха, спорить тут не приходится. От природы близорукая, она никогда не носила очков. И вдруг стала носить: расплывчатый мир сразу стал четким, высветлился. Не слишком приятное ощущение. Рухнули иллюзии, появилось иное видение мира. Короче, она увидела то, что видят, а не воображают люди. На измученных лицах проступила сетка морщин. «Все оказалось несовершенным, каждое существо словно состоит из множества частиц, плохо прилаженных одна к другой. В человеке столько всего двойственного, но он этого не замечает. К счастью. Господи, боже мой, чего они так суетятся? Очевидно, заполненная до краев жизнь позволяет не думать о смерти. Оглушить себя работой, вот их цель, но они в этом не признаются.

    И вся жизнь сплошной беспорядок. Но можно ли всерьез говорить о беспорядке? Наверно, некий порядок, который мы неспособны разглядеть, в какой-то мере оркеструет какофонию».

    Дельфина только что поставила под сомнение все свое былое счастье: двадцать пять лет совместной жизни. Из-за одного только подозрения. Прочтя письмо.

    «А вдруг Марк устал от счастья? Если, конечно, он вообще был счастлив… Брак… А почему, в сущности? Удачные браки редкость. Раньше, когда речь шла о безоговорочных уступках одного из партнеров другому, тогда, возможно, и да. Но в наших условиях стоит ли говорить об удаче? Теперь сплошной каскад срывов, которые портят жизнь, от них никогда не оправиться. Себя почему-то считаешь исключением, а в один прекрасный день обнаруживаешь, что это пресловутое исключение ничем не подкреплено, раз оно вообще не существует, и что вовсе не нужно его подкреплять, дабы править миром. Брак… просто детям нужны отец и мать… Скоро и этот предлог отпадет, равно как слово „семья“ превратится в устарелое понятие. Хорошо еще, что пока дети имеют на нас право».

    Самолет окутала непроглядная мгла. Пассажиры спали, кроме одного, сидевшего впереди и записывающего что-то левой рукой, и это почему-то неприятно действовало на Дельфину. «Только я ворошу печальные мысли, все прочие, счастливцы, спят».

    Стюардесса, бронзовая от загара, плотно сбитая девушка, заметив, что пассажирке, видимо, не по себе, подошла спросить не нужно ли ей чего. Но Дельфине ничего не было нужно. Во всяком случае того, что входило в круг обязанностей стюардессы.

    «Да, люди разобщены. Ну и что же? Человек одинок… К чему переливать из пустого в порожнее? Надо просто умерять свои требования и к себе и к другим, так как нет более горькой, более жестокой кары, чем та, какой подвергаешь себя. Вот, скажем, зачем я себя сейчас так терзаю. Что это, отсутствие чувства собственного достоинства? В чем, разрешите узнать? И при чем тут достоинство, лишь без толку себя тираню».

    Дельфина прикрыла глаза, но мысли по-прежнему кружились в голове.

    «Марк слабый, а иной раз может быть и жестоким. Будь он храбрее, он объяснил бы мне, уточнил, так нет — какая-то невнятица: „не волнуйся“, — самая что ни на есть страшная фраза».

    Сейчас, поддавшись печали, Дельфина обнаруживала уже давно забытые за годы ничем не омрачаемого спокойствия ревность, страхи. Итак, при первом же признаке тревоги их супружеская жизнь, вся нежность, вся любовь потеряла реальность. Страсть, тлевшая под пеплом мирных будней, вдруг пробудилась, принесла тревогу.

    Временами как бы мимолетный луч высветлял перед Дельфиной всю нелепость ее сетований.

    «Пересечь чуть ли не половину земного шара, чтобы вернуть себе мужа. Даже перейти для этой цели гостиную и то смешно. Но что мне до мнения людей? Любые насмешки ничто по сравнению со счастьем или отчаянием».

    Дельфине припомнилась их первая встреча с Марком. Ее тогдашняя нерешительность: «Он слишком для меня хорош!»

    И долгий период жениховства, потому что, уже дав согласие на его предложение, она все тянула и тянула. А потом последовали эти годы счастья, которые, как вдруг оказалось, немногого стоили. Сметены первым же налетевшим порывом ветра. Если только все это счастье не существовало лишь в ее воображении, подобно миражу путника, пробирающегося через пустыню, но ведь их мираж длился уже четверть века? Ну да хватит! Как можно теперь отрицать чудесное счастье, воскресавшее с каждым возвращением Марка домой?

    Днем каждый жил своей жизнью, другими словами, он носился где-то, а она ждала. Вечерами они встречались. Вот тогда-то и начинался праздник настоящий, почти неправдоподобный своей потаенной правдой. В такие часы пробуждалось тело, в такие часы их поглощал мрак вселенной. Туда не было ходу ни недоразумению, ни сомнениям, тогда Дельфина и Марк становились единым существом. Так они и засыпали, а утром вновь пробуждались разделенные. Принадлежать только одному мужчине вовсе не стыдно. Но и гордиться тут нечем. Такова ее участь, вот и все.

    А как же мальчики? Прощаясь с ними, она ограничилась скупым объяснением: «Папа просил меня приехать, я лечу». Чек Даниэлю. Ну и что! Плохая мать? Они уже не дети, как-нибудь проживут. В конечном счете им это только на пользу.

    Тот ужин с ними в бистро, потом ночное заведение. Всего лишь несколько дней назад… и счастье уже уступило место несчастью, вошедшему в их жизнь. Несчастье?.. И все-таки надо убедиться… Ведь и летит-то она туда, чтобы узнать. И в случае необходимости себя защитить.

    При первых лучах солнца Дельфина наконец заснула.


    Он вертел в пальцах эту телеграмму, свернутую сначала веером, потом гармошкой, перекладывал ее из руки в руку и наконец, положив на стол, аккуратно расправил, чтобы прочесть снова, все еще надеясь в душе на чудо. Но нет! Текст оставался прежним, таким, каким он прочел его в первый раз, потом в десятый, в двадцатый.

    Итак, она прилетает! Завтра. В Катманду. Зачем? Трудно ответить на этот вопрос, но что она потребует с него отчета, это яснее ясного. А ему нечего ей открывать. И тем паче в чем-то признаваться. Единственная его вина: Эльсенер. Курам на смех. В этой истории он скорее уж жертва, чем виновник. Какие найти слова? Надин… Объяснить то, что не поддается выражению… Это же бессмысленно. Ален. И все прочие там, в их общежитии. Он должен бы был сказать этим ребятам: «Неужели вы верите, что нашли правильный путь, объединившись в общину? Но ведь человек не тогда обретает свободу, когда отказывается от собственной индивидуальности. Неужели вы не понимаете, что под вашим бунтом скрывается рабское повиновение именно тому порядку, который вы, по вашим словам, отвергаете?» Да почему бы и не выступить с такой проповедью? Но с приездом Дельфины это никак не связано… Что он, черт побери, мог написать ей такого, что она вдруг переполошилась? Упрекнуть себя ему было не в чем — во всяком случае, в серьезных грехах, — и поэтому-то в письме он старался быть как можно более искренним, передать свою растерянность. Конечно, не в явной форме. Конечно, он мог бы сослаться на работу, на необходимость новых бесед, но он не желал. И вот к чему привела его честность! К ее злосчастному приезду. Почему это Дельфина вдруг сорвалась с места? Может, решила, что он болен? Но это же легко было проверить? Заподозрила связь? Хуже того, любовь? Ей-богу, смешно! Но теперь, хочешь не хочешь, она летит в Непал. И он бессилен что-либо изменить.

    Безумный от ярости… Да, да, ему именно полагалось обезуметь от ярости. Он злился на Дельфину, которая считает, что существуют только перенумерованные, условные и, если уж говорить до конца, логически последовательные случаи. И на себя самого, — зачем накликал, глупец, беду на свою голову. Разве не было предопределено это заранее?

    Утверждать, что мы свободны, — значит разыгрывать фарс; бесись сколько душе угодно, все твои усилия доказать, что ты свободен, — смешны. И кроме того, бесполезны. Он не решался даже представить себе завтрашнюю встречу в аэропорту. Потому что он обязан ехать ее встречать. Как себя вести? Радоваться? Упрекать? Все будет зависеть от ее поведения, а как она себя поведет в таком необычном случае, Марк представить себе не мог. Полный туман… Да, да, полный туман. Завтра он встретится с незнакомкой, коль скоро он не понимает, какие именно причины заставили ее пуститься в это идиотское путешествие. И к тому же недешевое.

    Выходит, любой пустяк может превратить самых близких, самых дорогих нам людей в опасных чужаков? Целая жизнь в одну минуту летит к черту. Трудно принять такую мысль. Но разве он сам не подумывал пересмотреть эту жизнь? Подумывал? Нет, он был далек от этой мысли, когда писал то злосчастное письмо, на которое получил ответный удар. До встречи остается еще полсуток. Забыться сном, если только ему не отказано и в этой последней милости.


    Дени не вернулся домой. Даниэль с Давидом не знали, как объяснить его отсутствие, пока еще они не смели открыто говорить о бегстве. И однако… ведь целых две ночи! Правда, всегда возможен несчастный случай. Тогда они бросились бы наводить справки: в комиссариатах, в госпиталях, но дело тут не в несчастном случае, а в случае совсем другом, о смысле которого они смутно догадывались, хоть и не знали точно, что произошло.

    Раз мама уехала, Дени, возможно, счел необходимым выразить свое неодобрение и свою боль каким-нибудь поступком, чисто рассудочным. Очевидно, не мог принять то, что считает предательством. Ну, а они? Плевать ему на них, раз он вообразил, что все направлено против него лично. Значит, он не мог оставаться с ними… Даниэль… Давид… их тревога. Ему-то что до этого?

    Братья совсем растерялись. И не к кому обратиться за помощью, раз первое их прибежище стало отныне главной причиной зла. Внезапно открылся перед ними совсем новый мир, где родители тебе уже не подмога. И этот мир они принять не желали.


    В особняке Демезонов атмосфера накалилась. После разговора с Аленом, Доротея словно очнулась от глубокого оцепенения. За одну ночь из девочки она превратилась в девушку-подростка, узнавшую вкус бунта.

    — Почему Ален не возвращается?

    Ответом ей было молчание, тяжелое, гнетущее.

    — Меня ваши дела не интересуют, вы взрослые. А у меня есть брат. И он ушел из дому. Почему? Я люблю Алена.

    — Но, дорогая, мы ведь тоже его любим.

    Впервые за всю свою недолгую жизнь Доротея позволила себе в присутствии матери презрительно передернуть плечом и, уходя из гостиной, громко хлопнула дверью.

    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


    Глава первая

    Сейчас самолет пойдет на посадку. Неужели же можно упрекнуть ее в легкомыслии только за то, что она поправила прическу, подкрасилась? Вряд ли стоит появляться перед Марком растрепой. Он будет встречать ее в аэропорту. Впрочем, она не так-то в этом уверена. Во-первых, могла не дойти телеграмма. Во-вторых, неизвестно, живет ли он здесь… Один бог знает, где он сейчас. Но что бы то ни было он, конечно, наведывается в отель за своей корреспонденцией. А что если он так обозлился, узнав об ее приезде — наверно, даже упомянул «об ее штучках», — что не захочет ее встретить? Ну, это маловероятно.

    По просьбе стюардессы она подняла спинку кресла, застегнула пояс, потушила сигарету, — должно быть, уже тридцатую после вылета… Усталости она не чувствовала, хотя не спала всю ночь. Почему по-французски бессонная ночь называется «белой»? Напротив, ночь была густо-черная, и в черноте этой носились призраки. Однако сейчас Дельфина была в форме, даже почти развеселилась. Вот это-то ее отчасти и беспокоило. Она пригнулась к иллюминатору. Золотистый песок, прозрачный свет.

    Вдруг ее охватило волнение. Через минуту она очутится лицом к лицу с Марком. Что бы такое выдумать, лишь бы оправдать свое появление? Лучше пока об этом не думать. Не может она подобрать подходящих слов, раз не знает, в каком настроении он ее встретит. По правде говоря, странная получилась история…

    Самолет коснулся колесами посадочной полосы. Пассажиры стали собирать вещи. В спокойствии некоторых чувствовалась давняя привычка к продолжительным полетам по всему белому свету. Но куда больше было таких, для кого двадцать часов в самолете — целое приключение. Дельфина с удовольствием отметила, что среди пассажирок она, пожалуй, в числе наиболее элегантных. В руке только дорожная сумка, потому что и речи быть не могло о том, чтобы выходить из самолета, волоча все свои пожитки на манер туристов. Своим внешним видом она осталась довольна: а это не последний козырь, чтобы держаться уверенно. А возможно, и выиграть трудный бой.

    Наконец самолет остановился, подвезли трап. Дельфина разглядела густую толпу встречающих. Интересно, был ли среди них Марк?

    Из самолета она вышла первой. И сразу же к трапу бросились фотографы, две какие-то женщины с охапками цветов. Нет, это не в ее честь… А без сомнения, в честь того индийца с седыми волосами, который еще в самолете, когда она поднялась с кресла, попросил ее пройти первой. Цветы! Ей цветов и не надо. Ей и улыбки было бы более чем достаточно.

    Проверка паспортов. Марк ждал ее по ту сторону барьера, морща лицо. Она бросилась ему на шею. И тут же разжала руки, глаза ей застилали слезы.

    — Где у тебя багажные квитанции?

    За материальными заботами можно спрятаться, как за стеной. Не будь их, как решить те или иные сложности?

    Она нервно порылась в сумочке.

    — Не торопись… Спешить нам некуда.

    И впрямь спешить было некуда.

    — Вот!

    Она протянула ему билет, к которому были пришпилены багажные квитанции.

    — У тебя два чемодана?

    — Да.

    — Какие?

    — Белые.

    — Жди меня здесь, я сейчас вернусь.

    Они были на одной земле. Вернее говоря, нигде… Они еще ни о чем не поговорили. У Марка вид был не особенно недовольный. Хуже: вежливо-равнодушный.

    Стоя среди шумной толпы, Дельфина приглядывалась к этим ярким краскам, пестрым одеяниям. Почему она не пошла с Марком? Но он же велел ей ждать. И она ждала. Хорошенькое начало! Ее со всех сторон осаждали рассыльные из отелей, все в золотом шитье. Нет, номера она не заказывала. И такси ей тоже не нужно. Она стояла здесь, на том самом месте, где ее оставил Марк.

    Гораздо скорее, чем она надеялась, он вернулся с двумя чемоданами.

    — Что это ты в них насовала?

    — Ничего особенного, поверь.

    — Ладно, ладно…

    Не заводить же тут ссоры из-за тяжелого багажа. Впрочем, Дельфина могла бы уточнить, что весят ее вещи не больше положенных тридцати килограммов… Но стоит ли? Марк зашагал к автомобилю. Он был американской марки с открытым верхом, но в довольно-таки жалком состоянии.

    — Садись…

    Марк сел за руль, небрежно швырнув оба чемодана на заднее сиденье. Дельфине хотелось поправить их, чтобы они не свалились, да она побоялась, что Марк увидит в этом вызов. И не время сейчас такими пустяками осложнять и без того нелегкое положение.

    Несколько минут они ехали в молчании.

    Наконец Дельфина не выдержала:

    — Ты сердишься?

    — Сержусь? Почему?

    На нее он даже не взглянул, упорно глядя на ровно расстилавшуюся перед ними дорогу.

    Вел он машину осторожно. Изредка их обгоняли грузовики, еще более дряхлые, чем их автомобиль. До чего же далеко их отель! Когда машина наконец остановилась, ей показалось, будто ехали они несколько часов. Так вот, оказывается… это здание в современном стиле и есть его отель. Она ничуть не удивилась бы, если бы Марк привез ее к какой-нибудь крепости, переоборудованной под тюрьму.

    Портье торопливо бросился к ним. Дельфина пересекла холл. Перед дверью лифта она остановилась, чтобы подождать Марка, который ставил на стоянку машину. Она не знала, в каком номере он живет, и не собиралась ни у кого спрашивать. Он нагнал ее.

    — Четыреста двадцать четвертый.

    Осталось еще несколько секунд, чтобы выработать план действия, но она вдруг почувствовала себя усталой, слишком усталой, чтобы размышлять и что-то предпринимать.

    Что будет делать она в Катманду? Она уже сама ничего не понимала. Так, в каком-то отупении, она вошла в номер и бросилась на постель.

    Портье внес чемоданы. Марк пошарил в кармане, ища мелочь; запер дверь.

    Потом уселся в кресло и стал ждать. Да, он явно ждал объяснений.

    А никаких объяснений у нее и не было. Единственно правильное решение: самой перейти в атаку. Но она чересчур устала… Ее неодолимо клонило ко сну. Казалось, к каждой реснице привешена гиря, и они неудержимо тянут веки книзу.

    И ничего поделать с этим она не могла.


    Где это она? Ах, да! Стоя у постели, Марк пристально смотрел на нее. Притвориться спящей? К чему? Она слабо улыбнулась.

    «Я должна ему хоть что-то сказать… Ведь самое главное, он здесь, рядом со мною… Значит, ничего страшного не случилось… А если я протяну ему руки?.. Чего я хочу на самом деле? Чтобы он лег рядом, и мы потихоньку поговорили бы… Забыв обо всем, что встало между нами. Реально ли оно существует, выдумала ли я сама, какая разница?»

    — Проснулась?

    — А долго я спала?

    Руки так и остались тихонько лежать на одеяле.

    — Почти два часа. Ну как, отошла?

    — Теперь хорошо, совсем хорошо.

    — Тем лучше… тем лучше. — Помолчав, он спросил: — А теперь, может, объяснишь мне?

    — Что объяснить?

    Инстинктивно она избирала орудие простодушия.

    — Как что? Разреши спросить, зачем ты сюда явилась?

    — Чтобы тебя повидать, раз ты, как я поняла, не собирался возвращаться домой.

    — Не собирался… не собирался… Кто это тебе сказал?

    — Ты.

    — Я?!

    — Да, ты.

    — Ничего подобного я не говорил, разве что намекнул, но иногда желание побыть одному…

    — Ты говорил еще, что хочешь разобраться…

    — Возможно…

    — Поразмыслить хорошенько…

    — Неужели это преступление?

    — До сих пор мы прекрасно размышляли вместе.

    До каких пределов можно вести эту не совсем честную игру?

    — Я решила, что ты меня зовешь…

    Он ошалело взглянул на Дельфину, но видно было, что ни на минуту не усомнился в ее искренности. Значит, с успехом можно продолжать в том же духе… С каждым произнесенным ею словом рождалась истина.

    — Да, да, мы ведь привыкли с тобой вместе принимать решения, значит, ты нуждаешься в моем присутствии. Возможно, даже подсознательно. Ну я и приехала.

    Неотразимо милая улыбка.

    — Ты доволен?

    «Доволен ли я? В конце концов, пожалуй, доволен. Как знать? Доволен? А что это означает? Удовлетворен, счастлив — это совсем другое. В течение нескольких последних дней я действительно пытался разобраться. Приезд Дельфины, разве это в какой-то мере не ответ? Как эта женщина умеет повсюду легко приспособиться, все приводить в ясность. Пожалуй, попытаюсь ей объяснить, раз она уверяет, что приехала только ради того, чтобы выслушать мои объяснения. Хотя поди знай! Ох, как трудно разговаривать с ней об Алене, Надин и всех прочих… Так с бухты барахты. Особенно об Алене!»

    Он отлично знал, но не желал признаваться в этом даже себе самому, что один лишь Ален оставит в его жизни неизгладимый след. И задумался о том, что могло бы быть…

    — Будем завтракать вдвоем?

    Марк как с неба свалился.

    — Конечно. — И добавил, помолчав: — А ты как думала?

    — Не знаю… Может, у тебя здесь есть друзья…

    — Да, есть.

    — А я их увижу?

    — Конечно.

    — А какие это друзья?

    — Как какие? Что ты имеешь в виду?

    — Ну, я хочу сказать, европейцы, американцы или туземцы.

    — Нет, не туземцы.

    — Однако ты не слишком красноречив.

    — Если уж говорить начистоту, я до сих пор не могу опомниться от удивления.

    — Ты считаешь, что я не впишусь в здешний пейзаж? Ну так успокойся, я переоденусь.

    Она так и не сняла дорожного костюма, уже достаточно помятого после сна.

    — Не в этом дело.

    — А в чем же тогда дело?

    Сама не заметив, Дельфина заговорила резким тоном.

    — По-моему, это я должен задать тебе такой вопрос, — отрезал Марк. — Хватит ломать комедию, ну прошу тебя, скажи, пожалуйста, зачем ты сюда приехала?

    Никогда еще в спорах он не заходил так далеко.

    — Я же тебе сказала — зачем… А может, теперь ты мне объяснишь, почему ты не возвратился домой?

    — Ах, вот оно что…

    — Вот именно.

    — Успеем еще об этом поговорить.

    — Я и не тороплю тебя.

    — Ты хочешь здесь побыть?

    — Это уж тебе решать. Полагаю все-таки, что мы вернемся вместе. Мне не так-то уж часто предоставлялась возможность путешествовать, так почему бы не воспользоваться удачной оказией?

    А почему бы ей не воспользоваться услугами какой-нибудь туристской фирмы?

    Зазвонил телефон. Марк нерешительно поднялся с кресла.

    — Ты не снимешь трубку?

    — Нет, почему же. Сейчас.

    Голос Алена. Слава богу, звонит он. Будь это Надин, не избежать бы ему обычных в таком случае объяснений: «Одна женщина…» и т. д. и т. п. А раз звонит мальчик, она ничего не заподозрит.

    — Слушаю… Нет, не сегодня… Ко мне жена приехала. Конечно, ждал… Ну да, точно, позвоните завтра. Не знаю… Там видно будет.

    Повесив трубку, он повернулся к Дельфине.

    — Один приятель.

    — A-а… — Она улыбнулась, — Какой приятель? Расскажи…

    — Что тут рассказывать?

    — Ну, что хочешь. Сколько ему лет?

    Марк почувствовал, что краснеет.

    — Лет двадцать, должно быть.

    — Ты уж с двадцатилетними начал дружить.

    Тут же последовал резкий отпор.

    — Ну и что?

    — По-моему, несколько странно…

    — Странно? Чем странно?

    — Ведь в Париже ты…

    — Ах, в Париже…

    — Париж все еще существует.

    — Я и не собираюсь этого отрицать.

    — А как зовут твоего приятеля?

    — Ален.

    — Чем он занимается?

    — Ничем, а чем он, по-твоему, должен заниматься?

    — По мне, хоть пусть ничего не делает. Значит, у него никакой профессии нет?

    — Ну, знаешь, хватит. Ты никогда о хиппи не слыхала, что ли?

    — Вот оно в чем дело! У тебя друг хиппи. Так бы сразу и сказал. А ты мне его покажешь?

    — Что же это, по-твоему, цирк?

    — Я и не говорю, что цирк. Ты сказал, что у тебя есть друг, вот я и хочу просто на него посмотреть.

    — Успокойся, посмотришь.

    — Я в этом и не сомневаюсь, но почему такой грозный вид? — Потом добавила: — Значит, на ближайшее время у тебя никаких определенных планов нет?

    — Нет.

    — И у меня тоже, как и всегда, впрочем. Я так давно мечтала о каникулах… настоящих каникулах. — Нет, игра определенно шла нечестная. Диалог никак не получался. Одни слова и ничего больше. Слова, которые лишь мимоходом касались друг друга, вместо того, чтобы сливаться воедино, да и каждый, произносивший очередную реплику, старательно разыгрывал комедию. Но рано или поздно он придет, час правды. — Мне нужно с тобой поговорить.

    Она произнесла эти слова, сама в них не веря, и он снова ответил ей, как и прежде:

    — Еще успеется.

    — Конечно, дорогой, конечно успеется.

    Дельфина отперла чемодан, кинула в ванну, уже наполненную водой, щепотку мыльного порошка.

    Марк заметил, что она, влезая в ванну, брезгливо сморщилась. Даже под хлопьями мыльной пены вода сохраняла коричневатый оттенок.

    Он был взволнован зрелищем этой наготы, которая на мгновение стала вновь его личным достоянием. Нахлынули воспоминания, но он догадывался, что его незваная гостья смущена, да и сам он не узнавал ее по-настоящему.

    Купанье длилось недолго, и Дельфина, закутавшись в огромное махровое полотенце, вошла в комнату и снова прилегла на постель.

    — А в котором часу здесь завтракают?

    — Да хоть сейчас, если угодно.

    Он взглянул на часы.

    — Уже половина третьего!

    — Я совсем запуталась, то вперед часы, то назад переводишь… В одном я уверена — хочу есть. И даже охотно выпью.

    — Тогда одевайся.

    Каждое произнесенное слово разводило их дальше друг от друга. Может, с помощью виски наладится близость? Жалкие средства! Но как же иначе победить инстинктивный ужас Марка перед грядущим объяснением, его желание избежать правды, уже обесцененной в его глазах? Марка не очень беспокоило то, что скрывалось за этой видимостью, особенно если его партнерше удается делать хорошую мину при плохой игре.

    «Сегодня она мирится с моим молчанием, а в прежние дни давно бы уже взорвалась».

    Он не слишком волновался по этому поводу, но не смел и радоваться.

    А Дельфина тем временем машинально раскладывала вещи, вынутые из чемоданов.

    «Ведь любящие пары верят, будто с ними никогда не может случиться никакая неприятная история. Их удел банальность, будничность, и вдруг в один прекрасный день все летит к черту. Какая-нибудь бессмыслица, пустяк, и вдруг обнаруживаешь, что ты уже не часть целого, а обособленная единица. Вместе с подозрением рождается незнакомый тебе персонаж: садист, изменник, пьяница или игрок. И приходится отождествлять это новое существо, уже воплотившееся в жизни, с прежним. Привычка притупляет зоркость взгляда. И видно, мы последние трусы, раз лжем самим себе? А, да ладно, там увидим!»

    В баре они уселись рядом. И внезапно Дельфину затопила какая-то удивительная радость. Казалось, откуда бы ей взяться? Радость обрушилась на нее неожиданно, как обрушивается на человека несчастье. Что тому причиной? Просто Марк здесь, рядом. Достаточно ей было чуть подвинуть руку и близость восстановилась бы. Но жест этот все равно ни к чему не приведет. Она смотрела на него, больше того, физически касалась его взглядом. И от этого касания, словно бы рождалась какая-то зыбь, обволокла ее с головы до ног, вынесла на берег счастья. В висках отдавались звуки фанфар. Как назвать этот праздник? Страсть?

    Блаженство? Быть снова вместе — значит забыть о всех сомнениях, считать все тревоги ерундой. Дельфина уже не знала, почему она очутилась здесь, и именно потому не знала, что была здесь.


    Наконец-то Дени нашелся. И братья успокоились. Во всяком случае, в главном. Дени был жив и невредим… А вот все прочее… Он угнал машину. Просто взял и угнал. Звонок из полиции, вызывали Марка Н. Даниэль ответил, что родители в отсутствии. Он сам отправился к полицейскому комиссару: «Мать и отец путешествуют, адрес их неизвестен». Комиссар, видимо, не слишком поверил, но настаивать не стал: «Дело пойдет своим чередом…» Дени вернулся на набережную Флёр.

    Очутившись дома, он заперся у себя в комнате, никуда не выходил, ни с кем не виделся. Все отскакивало от него, и мольбы и уговоры.

    А тем временем Даниэль с Давидом то совещались, то спорили, то вели нескончаемые беседы. В конце концов было решено: родителей предупреждать не следует. Во всяком случае, пока не следует.

    А старая Селина упорно ставила перед дверью Дени что-нибудь горяченькое и через несколько часов забирала тарелки. К еде не притрагивались. «Что это такое у нас в доме творится? — сокрушалась она. — Но что бы ни стряслось, должен же ребенок кушать».

    Глава вторая

    Миновала ночь.

    Они снова нашли друг друга. На краткий миг. А теперь, проснувшись, удивленно друг на друга глядели. Вместе? Разве сразу разберешься?

    Впервые в жизни Дельфина вмешалась в профессиональную жизнь Марка. Но как же можно было считать эту пусть нелепую спешку поскорее быть с ним вмешательством?

    — Значит, он оплатил твою поездку? Интересно, почему это он вдруг так расщедрился?

    — Жан вообще человек великодушный, он не только понял мою тревогу, но и сам встревожился.

    — Ох уж эти мне громкие слова с большой буквы.

    — Если они применимы к большому горю, они вполне уместны.

    — Короче, это он тебя сюда послал?

    — В какой-то мере да.

    — Чтобы следить за обследователем?

    — Марк, прошу тебя. Вовсе я не затем приехала, чтобы за тобой следить, а чтобы понять, успокоиться — если я вообще могу быть спокойной, — и наконец, чтобы все узнать.

    — Да что узнать-то?

    — Твои, скажем, планы.

    — Я же тебе говорил: нет у меня никаких планов.

    — Хорошо, тогда отсутствие планов. И разделить с тобой эту незанятость.

    — А как к этому относятся твои дети?

    — Кстати, они и твои тоже. И двое уже совершеннолетние. Я им доверяю.

    — По-моему, даже больше, чем их отцу.

    — Этого нельзя сравнивать… Они скоро уйдут от нас…

    — А я? Боишься, что я тоже уйду? Или, вернее, что не вернусь под родимый кров?

    Дельфина сразу словно окаменела.

    — Не совсем так, но, если ты не хочешь возвращаться в ближайшее время, я предпочитаю быть в курсе дела. Чтобы устроить свою жизнь.

    — То есть?

    — Я еще тоже не знаю, как и ты. Ну, например, буду путешествовать.

    — Путешествовать!

    — А почему бы и нет? Разве я тоже не свободна? Не болтаться возле аэропорта всего один час на очередной остановке, а остаться на неделю, может, на две, пожить в каком-то городе, предпочтительно портовом.

    Даже само слово «порт» всегда ее околдовывало.

    — Одна?

    — Ну и что?

    Вдруг Марка потянуло к ней, к ее телу, такому сейчас близкому. Дельфина сопротивлялась. Немножко, для проформы. Но Марк не забыл, какие ласки особенно на нее действуют. И вскоре она тоже стала участницей этого утреннего празднества. «Ну и ладно! Поговорим потом! Времени у нас впереди еще уйма!»


    — А что мне надеть?

    — Неважно, что хочешь.

    — Я говорю о температуре.

    — Днем жара, а после заката холодно.

    Углубившись в чтение, он даже не поднял на нее глаз. «По-моему, он уже объявления читает».

    — Могла бы захватить еще и другие газеты.

    — Благословляю судьбу, что не захватила еще других, ты и от одной-то оторваться не можешь. По правде говоря, перед отъездом из Парижа у меня были другие заботы.

    — Не будем ничего преувеличивать.

    Она заканчивала свой туалет.

    — Брюки надеть?

    — Как хочешь.

    — А как же в храмы?..

    — Неважно.

    — Что ты делаешь?

    — Жду, когда ты оденешься.

    — А потом что мы будем делать?

    — Спустимся вниз.

    — А потом?

    — Поедем, куда ты захочешь.

    Побить бы его, на душе бы полегчало, но ничего бы не упростило. Хотя, как знать…

    Казалось, он сердит на нее за то, что желал ее, что овладел ею. Возможно, он считал это поражением, потому что вышел из взятой на себя роли холодности. Провалом воли, ведь в другом смысле…

    — Хотелось бы побродить по городу, но если у тебя иные планы, могу и одна пойти. У тебя же есть путеводитель.

    — Есть, но я пойду с тобой.

    — Я готова.

    — Чудесно.

    Он поднялся и наконец-то отложил в сторону газету. Словно бы даже нехотя. В эту самую минуту зазвонил телефон. Дельфина уже вышла из номера. Марк последовал за ней и запер дверь.

    — Не подойдешь?

    — Нет. Обойдутся.

    Внезапно Дельфине стало не по себе. Марк, очевидно, был в бешенстве, но сдерживался. Теперь уже нет никакого сомнения, что замешана женщина…

    В холле к ним бросился портье.

    — Я сейчас звонил вам в номер. Никто не ответил. Понятно… — И после минутного колебания добавил: — Молодой человек пришел.

    Марк обернулся, к ним подходил Ален.

    — Надеюсь, я не помешал, я ведь говорил, что приду.

    — Конечно. Дельфина, разреши тебе представить Алена.

    — Очень рад, — Ален склонился в вежливом поклоне.

    Марк готов был поклясться, что еще немного — и он приложился бы Дельфине к ручке. Полы плаща взметнулись. Как, должно быть, жарко ему в этой тяжелой хламиде.

    Дельфина весело проговорила:

    — Добрый день… Вы с нами?

    Ален бросил на Марка вопросительный взгляд. Ему ответили неопределенным пожатием плеч.

    — Раз Дельфина вас приглашает, решайте сами.

    — Тогда с удовольствием.

    — Сейчас пойду пригоню машину.

    Дельфина и Ален остались одни.

    — Так вы и есть тот самый Ален?

    — Он вам уже обо мне говорил?

    Откуда эта насмешливая улыбка?

    — Вы вчера при мне звонили. Марк сказал, что вы его друг. — И, помолчав, добавила: — Возможно, вы и моим другом станете.

    Дельфина знала твердо: ни под каким видом нельзя ни о чем расспрашивать этого мальчика.

    — Очевидно, здесь есть на что поглядеть.

    — Возможно, и есть, но, знаете ли, я не турист.

    Он продолжал, и в голосе его она уловила легкий оттенок презрительной иронии.

    — Я гляжу на все эти памятники, только когда они попадаются мне на пути. Когда сами на меня лезут. А так как я здесь кручусь уже полгода, поневоле создается, хоть и неполное, представление о городе. Ночью, когда песни словно из-под земли пробиваются, — это что-то даже неправдоподобное.

    Тысячи вопросов теснились в голове Дельфины, но она решила не поддаваться любопытству.

    Сидя за рулем автомобиля, Марк ждал их у подъезда отеля. Дельфина села рядом с ним, Ален плюхнулся на заднее сиденье.

    — Познакомились?

    — Конечно… а куда мы едем?


    Марк недоверчиво приглядывался к Дельфине, сидевшей, поджав ноги, прямо на циновке. Будто она век здесь жила. Решительно, эта женщина — собственная его жена — никогда не перестанет его удивлять. Уже почти битый час она серьезно и страстно обсуждала вопросы, большинство которых было ей до сегодняшнего дня просто незнакомо, но, казалось, что она ломала себе над ними голову месяцы, если не годы. Оживленная, разговорчивая, а Марка вроде здесь и нет. Ему было досадно, что его оттеснили.

    «Я по-прежнему вижу, как никчемны такие споры. Эти мальчики мне надоели. Равно как и Надин, как Эльсенер. А я торчу здесь, прирос, словно раковина к утесу. Чтобы очутиться в глупейшем положении. Чета буржуа спорит с этими наркоманами. Матье, Алея тоже в конце концов буржуа. Девушки нашего круга преспокойно делают аборты, а этого новорожденного усыновит вся их община. Просто игра. На сколько времени их хватит? Как им втолковать, что это уж на всю жизнь, по меньшей мере на двадцать лет?

    Вечные поиски… чего? Никто не знает. И подумать только, я готов был пересмотреть свой образ жизни, хотя до сих пор он вполне мне подходил. Всегда подходил!»

    Ораторствовал Ален.

    — В Бенаресе жизнь фактически ничего не стоит, это единственный город в Азии, где мы можем жить. Потому что повсюду начинаются вопросы, вечные вопросы, и конца им нет.

    — А вам не претит бенаресская грязь?

    — Вовсе в Бенаресе не грязно. Только там часто бывают дожди, и тогда действительно дороги развозит. Но ведь и во Франции, в маленьких провинциальных городках то же самое.

    Дельфина повернулась к Матье:

    — Вы живете один?

    — Что значит один? Сегодня один. А завтра нас собирается целая группа на неделю, на месяц. Потом разъезжаются. Потом возвращаются.

    — Вы ничего не знаете… о ваших родителях? А о себе им сообщаете?

    — Пишу иногда… От них получил, к счастью, только одно письмо. Если бы я совсем бросил им писать, они наверняка писали бы мне чаще, и пришлось бы отвечать им пространно. Надо уметь сразу перерезать пуповину, а вот я не умею.

    — Или не хочешь! — воскликнул кто-то из мальчиков.

    — Иногда меня подмывает позвонить им, вот было бы чудесно… если бы, конечно, деньги были…

    — Поверь мне, лучше даже не пробуй, — бросил Ален.

    — Телефонный разговор я берегу про черный день, — заметил Матье.

    Получалось, будто Дельфина ведет допрос и это почему-то злило Марка.

    — Во Франции вы тоже курили марихуану?

    — Я никогда, а братья и сестры еще как курили… но сами-то дома остались. Предали меня. Здесь все по-другому. Рассаживаются вокруг стола — знакомые, незнакомые, неважно. Курение развязывает язык, можно говорить с другими, с самим собой. Поначалу куришь много. Даже слишком… Потом как-то остываешь. Я, понятно, о себе говорю.

    — Но не все так благоразумны, как вы.

    — Конечно. Некоторые отвыкают от наркотиков, только уехав отсюда. Зато другие — это уже на всю жизнь. И самые несчастные те, у кого нет денег. Приходится нам их защищать и от торговцев наркотиками и от них самих. А кроме всего, здесь есть еще музыка. Только тут, в Катманду, я по-настоящему понял индийскую музыку. Когда куришь, воспринимаешь ее еще острее. Послушаешь концерт в храме и воспаришь духом.

    Дельфина покачала головой. Марк хихикнул.

    — Что бы возвратиться в общину, где снова привыкаешь курить?

    Марк подумал со злостью, что Дельфине следовало бы сначала хорошенько собраться с мыслями и не лезть к этим мальчишкам с уже давным-давно приевшимися разговорчиками. Но мальчики охотно ввязались в игру.

    — Да, кое с кем это случается. Здесь ведь действует странная смесь — принуждение и взаимопомощь. Ты не один, и этим все окупается, потому что это освобождение. Несмотря на то, что тебя принуждают, — задумчиво протянул Матье.

    А Ален подхватил:

    — В один прекрасный день, как вы говорили, пускаешься в дорогу… Вот тут-то и исчезают все различия: такие слова, как студент, рабочий, богач, бедняк, теряют всякий смысл. Пустые ракушки.

    — А почему вы так одеты?

    — А вы почему?

    Дельфина заговорила не сразу:

    — В вашей группе, если не ошибаюсь, работает только один Серж.

    «Уже по именам их зовет. Завтра они, чего доброго, на „ты“ перейдут».

    — Ну, знаете, работаю я немного. Но дело в том, что Ингрид сохранила кое-какие предрассудки, хотя их Дания и считается в этом отношении свободной. Ей как-то спокойнее, когда человек работает. Да я сам люблю свое дело. Те гравюры, которые мне не нравятся, я продаю. Такая пакость деньги.

    — Но они же вам нужны.

    — Очень мало, как можно меньше. Как-то выкручиваемся. Главное — никогда не иметь их на завтрашний день.

    — А как вы их добываете, когда в них нужда?

    — Продаем наше барахлишко.

    — Но в один прекрасный день и продавать нечего будет.

    — Для меня лично такой день уже настал и давно настал, — заметил Матье.

    — Ну и как же вы?

    — Живу, как видите. — И добавил с легким оттенком презрения в голосе: — Вам этого никогда не понять.

    Дельфина воздержалась от дальнейших расспросов. Что это — всесветная мистификация или же подлинная философия нищеты? Псевдоинтеллектуальные поиски? Гимнастика духа? Желание взять реванш у общества, когда рухнули все старые мифы о семье? Автостоп, продажа случайных машин, паспортов, собственной крови, тела — обо всем этом она уже знала, но сегодня впервые очутилась лицом к лицу с реальностью, которая при ближайшем рассмотрении оказалась совсем иной.

    «Вот эти ребятишки утверждают, будто верят в природную доброту человека, во всеобщую любовь, но верят ли действительно?»

    В разговор вмешалась Ингрид.

    — Поверьте, вполне можно жить без денег и даже объехать без копейки весь земной шар. Сюда я добиралась целых семь месяцев. Ничего с собой не взяла. Увлеклась наркотиками, все перепробовала. И вдруг в один прекрасный день — как отрезала. Вот так. Поняла, что так нужно. И точка. Правда, я еще не сильно втянулась. Самоизлечение от наркотиков почти невозможно; пожалуй, лишь одной Эльсенер удалось.

    — Какой Эльсенер?

    — Вы ее разве не знаете? Ах да, вы ведь только что приехали.

    Дельфина искоса взглянула на Марка. Почудилось ей или нет, будто лицо его на миг выразило смущение.

    — Смотрите-ка, Пьер! Откуда ты взялся?

    Высокий парень с длинными белокурыми волосами незаметно вошел в комнату. Ален поспешил объяснить:

    — Он целых две недели пропадал.

    — Я бродил, пас коров, еще дома, в Испании, навострился в пастушечьем ремесле.

    — Вы испанец? — спросила Дельфина, очень уж ее поразил нордический тип юноши.

    — Да, а зовут меня Пьер, потому что я родился в Париже, но по-настоящему-то я Педро. — И он с вызовом добавил: — Мои родители служили там прислугой в богатых кварталах, может, и у вас тоже.

    — А вот на это, старик, плевать мы хотели. Все это относится к тому обществу, которое мы отрицаем. Слуга, хозяин теперь для нас одно и то же. Вот у Ингрид свой замок есть.

    — У нас во Франции тоже пока еще есть замки, но прислуга давно исчезла. Сейчас весь мир сам моет посуду.

    — Только не здесь, — весело вмешался Ален, — потому что здесь посуды нет. Но нам известно, что Дания является образцом общественного устройства.

    — Я это и не собираюсь отрицать. Просто взяла и уехала оттуда и не намерена возвращаться обратно.

    Теперь Дельфина уже не так напряженно следила за ходом разговора. Одно имя то и дело выплывало в памяти: Эльсенер.

    Наконец она спросила тоном светской дамы:

    — А каковы же ваши дальнейшие планы?

    Ответом ей был дружный хохот присутствующих. И она рассмеялась тоже, поняв свой промах.

    — Я имела в виду младенца.

    — Не беспокойтесь, наркотиками его кормить не будут.

    Марк счел, что ему пора вмешаться в разговор.

    — По-моему, Дельфина, нам пора оставить наших друзей в покое.

    Дельфина быстро поднялась, взглянула на часики.

    — Ой, простите, что мы так безбожно у вас засиделись.

    — А что ж тут плохого? Все равно мы ничего не делаем.


    Марк с Дельфиной снова остались наедине.

    «Сейчас важнее всего выбрать подходящую минуту и поговорить об Эльсенер».

    Неужели она наконец-то научилась благоразумию? Даже удивительно.

    — А друзья у тебя интересные.

    — Ну-у, друзья…

    — Хотя, правда, с ними ты был не слишком красноречив.

    — Зато ты за двоих говорила.

    — Неужели так разболталась?

    — Нет… в конце концов. Ты была просто великолепна. Как и всегда, впрочем.

    Они сели в машину.

    — Что ты собираешься делать?

    — Может, позавтракаем?

    — О’кей.

    — А где?

    — В отеле, конечно. Здесь ни на что другое рассчитывать не приходится. Ты, очевидно, забыла, где мы находимся.

    — Прекрасно. Позавтракаем, отдохнем. А там видно будет.

    Казалось, она была в чудесном настроении.

    Только все еще никак не рассеивалась между ними завеса тумана. Оба разыгрывали комедию и даже не пытались отказаться от роли, которая каждому из них была не по силам. Они продолжали перебрасываться словами, как мячиками, хотя не знали правил игры. Еще не притершись друг к другу, они боялись молчания, потому что оно сразу становилось враждебным.

    Подъехали к отелю.

    — Ресторан или грилль? Выбирай.

    — Грилль.

    Откуда у нее этот непререкаемый тон? Пустяк, конечно, но раньше она наверняка бы ответила: «Как хочешь, милый» или:

    «Решай сам».

    А теперь, когда ей «оплатили» путешествие, она чувствует себя независимой, если не самой главной. Впервые за двадцать пять лет она могла ничего у него не спрашивать… Конечно, он не тиран какой-нибудь, по крайней мере он на это надеялся, — но как знать?

    Заказав завтрак, Дельфина первая начала разговор:

    — Они ищут рай, эти ребятишки, но они об одном забывают, что в конце пути — смерть. В раю или без него.

    Марк с удивлением посмотрел на жену. Он, именно он, должен и мог бы произнести эти слова, а вовсе не Дельфина. Но так уж всегда: расстаешься всего на несколько недель, а потом удивляешься, какой путь был пройден за время разлуки. Какой путь, куда? Только не задавать себе таких вопросов.

    А Дельфина продолжала:

    — При общинной жизни забываешь об эгоизме…

    Она запнулась, покраснела; чуть было не добавила: «об эгоизме супружеских пар». Но для этого надо, чтобы существовали пары, а это не каждый день встречается.

    — Все мы мечтаем об иных формах общественного устройства, но вот будут ли они лучше, как бы реалистически ни мыслили эти мальчики?

    — Реалистически? — возмутилась Дельфина. — Требовать от обездоленных детишек, чтобы они были реалистами, значит, ничего не понимать в их жизни. Они просто напуганы, эти мальчики, они ищут устойчивости. Уверена, что у каждого в прошлом были нелады в семье. Но ты же сам слышал, вопросов об этом я не задавала.

    — То есть…

    — Я говорю о личном… Видишь ли, для них родители уже перестали быть прибежищем, и дети устраиваются теперь как могут. Человек страшится одиночества… Его задача — найти ближнего. — Она вздрогнула. — А в семье они, должно быть, чувствовали себя одинокими.

    Она вдруг замолчала, словно запыхалась от такой длинной речи, Марк скривил губы в снисходительной улыбке.

    — Ну знаешь ли, бегство в наркотики — куда проще, чем борьба с трудностями.

    — Для них вопрос так не стоит. И потом, что бы ни случилось, в ответе за все мы, взрослые. Их бунт — это бунт обманутой любви. Мы уже потеряли доверие к самим себе. Тогда как же требовать от них доверия к нам? Кто мы такие — спекулянты, ловкие потребители?

    — Скажи, пожалуйста, вот что: тебя начали заботить судьбы человека, только когда ты приехала сюда?

    — Представь себе, нет. Но разговор не всегда получается. Во всяком случае, с тобой. — Помолчав, она добавила: — А эти ребятишки правы: гораздо важнее любить, чем работать. Ничего не делать, размышлять, это, возможно, обогащает, если рассматривать идею обогащения под известным углом зрения. Подлинная реальность от нас скрывается. А кроме того, и у нас полно разных мифов.

    — Кто ж спорит!

    — Возьми, например, работу! Вся эта суетня, все эти жалобы на то, что надо приноравливаться к ее ритму, что невозможно жить так, как хочется. Но разве это не облегчает жизнь, скажи сам? А разве не слабость наша неспособность оставаться в одиночестве? Я не говорю уже об одурманивании себя чтением. Когда я подумаю, сколько часов жизни я отдала книгам… Ведь это же обыкновенное бегство от самой себя!

    — Я, знаешь, не слишком-то верю ни во все эти блага созерцательности, ни в добрых дикарей, равно как и в ремесленничество при наличии индустрии.

    — Это уже второстепенный вопрос. Все упирается в то, что родители сдают свои позиции.

    Она не решилась выразиться более точно: «сдают отцы».


    Марк ушел, так и не объяснив, куда идет. А Дельфина, сидя одна в номере, думала свое.

    «Любопытная страна, пожалуй, даже завораживающая. Может быть, объяснения надо искать именно здесь? Однако Марк вовсе не кажется ни довольным, ни особенно захваченным. Очевидно, мой приезд ему не по душе, хотя он и старается этого не показать. Эльсенер… Кто она такая? Ладно, не будем торопить события… Если она действительно существует, рано или поздно она появится на сцене».

    Глава третья

    Марк ушел из номера еще на рассвете.

    Лежа на циновке, Дельфина заглянула наудачу, как заглядывают наудачу к другу, не предупредив его предварительно, в томик Пруста с пометками Марка. Ее не так заинтересовал знакомый текст, как эти разбросанные на полях иероглифы; и она попыталась расшифровать каждую надпись, сделанную карандашом, как будто это могло помочь ей лучше понять того, кого она знала так давно и думала, что тайн для нее здесь уже не существует. Иной раз она нарочно старалась не делать кое-каких сопоставлений, казавшихся ей опасными. Но зато другие, не менее опасные, сами лезли в глаза.

    Она дивилась своему единоборству с этими не ей адресованными закорючками. Вдруг раздался звонок. Дельфина, погруженная в свои мысли, не сразу поняла, что звонит телефон.

    — Алло.

    — Позовите, пожалуйста, Марка Н.

    Голос сразу не понравился Дельфине.

    — А кто его просит?

    — Надин Форстер.

    — К сожалению, его нет.

    — А кто говорит?

    — Дельфина Н.

    — Простите, я вас, очевидно, побеспокоила.

    — Да нет, пожалуйста.

    — Я не знала, что вы приехали.

    Врет или нет? Дельфина строила самые малоприятные предположения: «Допустим, эта мадам Форстер говорит правду, то есть она, не дождавшись ежедневного звонка, сама ищет Марка или же, напротив, прекрасно знает, что я здесь, и считает почему-то более ловким разыгрывать из себя ничего не знающую?»

    — Я действительно недавно приехала.

    — Надеюсь скоро вас увидеть. Парижский воздух здесь огромная редкость.

    — О Париж… ну это как сказать.

    Молчание.

    — Не заедете ли вы к нам как-нибудь поужинать?

    — Но… Может, вы позвоните попозже, когда муж вернется. Он скоро.

    — Не могу, сейчас уезжаю. А не могли бы вы заглянуть сегодня вечером?

    — Сегодня?

    Дельфина была в нерешительности. Имя Эльсенер она уже слышала, а вот Надин! Ее разбирало любопытство.

    — Не знаю, какие планы у мужа. Мы еще с ним об этом не говорили.

    — Светская жизнь у нас в Катманду не очень-то бурная.

    Легкий оттенок иронии в голосе.

    — Хорошо, когда он вернется, я спрошу.

    — Давайте лучше условимся так, приезжайте к ужину. И пусть он меня предупредит, если не сможет.

    — Большое спасибо.

    — Девять часов вас устраивает?

    — Вполне.

    — Значит, до вечера.

    — До вечера.

    Повинуясь рефлексу, Дельфина чуть было не спросила: «А в каком туалете?» Но, слава богу, вовремя спохватилась.

    Повесив трубку, Дельфина вновь вступила в свою вселенную страхов. Мало-помалу границы ее обозначились, даже еще раздвинулись. Кто такая эта Надин, сумевшая втереться в дружбу к Марку? И без особого труда, надо полагать. Существует какая-либо связь между нею и Эльсенер? Ох, и опасные, должно быть, особы, что та, что другая. Да, но в какой мере? Дельфина ломала себе голову, не зная, из-за какой из них следует забить тревогу. Видимость, в сущности, ничего не стоит… Сначала перед ней маячило имя Эльсенер, но и имя Надин тоже ничего ей не говорило. А этот ужин? С кем? Почему вдруг? И куда это делся Марк? Не в его привычках исчезать вот так, без предупреждения. На безоблачном небосводе Дельфины появились первые темные тучки. Прежде нужно хоть как-то во всем разобраться. А тут еще этот голос по телефону, голос явно наигранный. Как не запутаться в таком лабиринте, имея на руках столь жалкие исходные данные.

    Возможно, впервые в жизни она увидела Марка как «другого». Как «другого» — отчужденного, чуть ли не настоящего врага. Дельфина совсем растерялась перед тем, что казалось ей очевидной несправедливостью, если только не коварством судьбы, и, копаясь в своей теперешней драме, она ловко, на зло себе, громоздила подробности. Что именно спасать примчалась она сюда, в эти дальние края? И если для того, чтобы удержать при себе мужчину… любовь… нужно что-то предпринимать, что-то делать, то стоит ли вообще бороться за нее тогда. Ей дорог был дар — дар бесплатный, а не вырванный у кого-то силой. Любые усилия всегда казались ей никчемными. Особенно в известном плане. Все должно делаться непроизвольно, в этом-то и заключается подлинное изящество, а ей как раз его и не хватает, чертовски не хватает, надо это признать. Она вдруг почувствовала себя тяжеловесной. Тяжеловесной буржуазкой, цепляющейся за свое добро, на которое никто не смей покуситься.

    Наконец-то вернулся Марк. Дельфина быстро схватила томик Пруста. Но достаточно ли быстро, чтобы он не заметил еще и этой уловки? Как сказать!

    — Добрый день!

    — Добрый день, — ответила она равнодушным тоном, не подымая от книги глаз.

    — Спала?

    — Спала, но не все же время…

    — Удобно устроилась?

    — Я не привередлива. И не слишком требовательна.

    Все это по-прежнему не подымая глаз.

    — Надеюсь, ничего особенного не произошло?

    Не стоит подгонять события.

    — По-моему, нет.

    Помолчав, она бросила с вежливым полувниманием, как будто только что сейчас вспомнила:

    — Ах да, тебе звонили.

    — Кто звонил?

    — Какая-то дама, Форстер. Не перепутала фамилии?

    Он досадливо поморщился.

    — Чего ей надо?

    — Хотела поговорить с тобой. И очень удивилась, услышав мой голос…

    — …

    — Она уверяет, будто не знала, что я здесь.

    — Очень возможно. А еще ничего не говорила?

    — Приглашала нас ужинать.

    — Ты отказалась?

    — Нет, согласилась… В принципе, конечно.

    — Ах так, согласилась…

    — Можешь ей перезвонить. Вдруг у тебя какие-нибудь другие планы.

    — А когда ужин?

    Дельфина ответила спокойно, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся:

    — Сегодня вечером…

    — А если я не желаю идти, что ж, по-твоему, извиняться перед ней?

    — Я этого не сказала.

    — Нет, как раз сказала: «Вдруг у тебя другие планы». Так вот, никаких других планов у меня нет, значит, едем к ней на ужин. И должен тебе заметить, что ты не теряешься.

    — Не теряешься… что ты имеешь в виду? — Она скривила губы. — Ты же меня знаешь, все будет так, как тебе хочется. Позвони этой мадам Форстер и отклони ее приглашение. Лично мне это будет только приятно.

    — Тогда зачем же было давать согласие? Чего проще было взять и отказаться.

    — Она явно дала мне понять, что нам с тобой все равно нечего делать сегодня вечером. По-моему, она права.

    — Мало ли на что можно было сослаться: длительное путешествие, путаница со временем, наконец, сказала бы, что ты устала.

    Дельфина подняла на мужа простодушный взгляд.

    — Но я же как раз ничуть не устала. А главное, у меня, видно, недостает воображения.

    — Ладно, тогда поедем.

    — Тебе неприятно?

    — Ничуть.

    Он открыл дверь на балкон. Солнце уже клонилось к закату.

    «Должен я дать ей хоть какое-то объяснение или нет? Если да, то какое? Любое слово будет ложью, ничего общего с действительностью не имеющей. Мне нечего ей сказать, потому что ничего и нет. Есть еще одна возможность уточнить. Но она не примет этого уточнения. Во всяком случае, легко не примет. Пойдут вопросы, вопросы!»

    Ему казалось, что он уже слышит их, целый каскад вопросов. Он струсил.

    «К чему все эти тревоги? К черту!»


    Они вчетвером сидели вокруг круглого стола, поставленного у бассейна: Эльсенер, Надин, Марк и Дельфина. Вечер выдался на редкость мягкий, о чем не преминул сообщить поочередно каждый из сотрапезников, кроме Дельфины, не имевшей по этому поводу особого мнения. К тому же ее меньше всего сейчас заботила погода. Перед отъездом она пережила минуту острого счастья, любуясь с балкона отеля на закат. На лиловом небе что-то желтое, что-то и оранжевое. Обычно ее не слишком трогали красоты природы, так как все это она уже видела на картинах, и солнечный закат сразу же превращался в пошлейшую хромолитографию. А сегодня вечером от нее отошло куда-то все наносное, и ее до того захватило это полыхание несочетающихся красок, что она даже не подумала, что на картине, верно скопированной с натуры, они бы просто резали глаз. А сейчас солнце уже село, и недавнее ее волнение, казалось, отступает куда-то далеко. Теперь она стала совсем другой женщиной, с ней произошло что-то неприятное, ничему, в сущности, не соответствующее, что-то, что невозможно ни с чем соотнести. Через месяц, через полгода, а может быть, через несколько лет, вспоминая этот ужин, она подумает: «Как раз в тот вечер все рухнуло, а я-то тогда не отдавала себе в этом отчета». Совсем так, как Марк несколькими днями раньше.

    Но нет, она как раз отдавала себе отчет. И все-таки в этом тумане не сумела распознать причин бившей ее злокачественной лихорадки. Знала только, что она злокачественная. И понимала, что ее обвели вокруг пальца. Но с какой целью, чего хотят от нее добиться? Обе эти американки ее тревожили. Сумасшедшие, что одна, что другая. Достаточно уж того, что они вдруг взяли и поселились в Катманду. Но безумие — это уж их дело, а никак не Дельфины. Однако существует еще что-то. И это что-то имеет к ней непосредственное отношение. С каждой минутой ей становилось все больше не по себе.

    Кружевная скатерть на розовом чехле не могла скрасить убожества застольной беседы, которая каждую минуту грозила прерваться. Каждый чувствовал себя неловко. С какой стати Надин решила, что она обязана с маху устроить этот печальный пир? Не из-за любопытства ли отчасти?

    «Может, это я порчу всем настроение? Но приехала-то я сюда, чтобы услышать что угодно, только не это молчание. А как было бы, не будь меня здесь?»

    Вот если бы некий радар указал ей, каких подводных камней следует избегать. Какая из этих двух женщин по-настоящему опасна? Нет сомнения, Надин вероломнее, зато Эльсенер безумнее. Впрочем, их достоинства и добродетели — а может, и отсутствие таковых — не так уж интересовали Дельфину. Она приехала сюда не затем, чтобы судить, не затем, чтобы отсеивать добро от зла. Обе эти женщины существовали для нее лишь применительно к Марку. Которая из двух? А еще говорят — конечно, просто по привычке — о пресловутой женской интуиции.

    Откровенно говоря, будь Марк по-прежнему таким, каким он ей казался, каким она знала его наизусть, будь он ее спутником, останься он верным самому себе — раз он уже не верен другим, — Дельфина расхохоталась бы при мысли о том, что одна из этих чокнутых могла его соблазнить. Ну а сейчас… Налетел смерч, все смял, вряд ли даже уцелеет самая основа их счастья.

    Дельфина совсем растерялась, а в голове все быстрее и быстрее кружился хоровод вопросов: «Которая из двух? С какой стороны мне ждать удара?»

    Беседа за столом все чаще и чаще прерывалась провалами молчания.

    Дельфина даже не расслышала, что к ней обратились с вопросом. Марк, повысив голос, проворчал:

    — Что с тобой, Дельфина? Мадам Форстер с тобой говорит…

    — Простите, пожалуйста.

    — Вы, должно быть, устали… Такое длинное путешествие. Вы хоть поспали немного?

    — Да… Я отдохнула.

    — Ваш муж познакомил вас с достопримечательностями нашего города?

    — Меня особенно потрясли мальчики.

    — Мальчики?

    Надин подняла брови, бросила на Дельфину вопросительный взгляд.

    — Я имела в виду, что они меня очень заинтересовали.

    — А кого же вы видели?

    — Алена, Сержа, Матье и еще кое-кого.

    — И они действительно вас заинтересовали?

    В ее вопросе явно слышалась ирония.

    — А почему это вас удивляет?

    Тут в разговор вмешалась упорно молчавшая Эльсенер:

    — Да не так уж удивляет. И все-таки, что вы в них нашли?

    После минутного раздумья Дельфина уточнила:

    — Мужество, их стремление достичь идеала. Да их взгляды тоже.

    Обе женщины насмешливо расхохотались.

    Без сомнения, в нормальной обстановке ни одна из них не должна была бы понравиться Марку. Но мы уже вышли из рамок нормального, тому доказательством сегодняшний ужин. Эльсенер… развалина и, однако, свежа — хорошо, допустим, даже слишком свежа. А Надин, очевидно, неплохая, но уж до того ломается. Возможно, что, в конце концов, мой дурачок Марк — все мужчины дурачки — попался на эту удочку. А Эльсенер мне, пожалуй, жаль — сколько ей приходится тратить усилий в борьбе со временем…

    Выбор был сделан. Теперь уж Дельфину не собьешь с толку. Враг налицо. Теперь лишь против одной Надин и будут направлены все стрелы. Но та, ни о чем не подозревая, спокойно заметила:

    — Вы действительно считаете, что эти мальчики мужественно себя ведут? Болтаются без толку целый день, валяются на циновках, бездельничают.

    — Безделье, это еще не…

    — Могли бы работать.

    — Ах так… Благодетельное влияние работы…

    — То есть?

    — Да это просто оправдание, что ли, миф, ценность, весьма спорная и позволяющая не думать. А для некоторых она даже нечто вроде наркотика, который ничуть не лучше всех прочих наркотических средств.

    — Но в конце концов без работы общество не сможет развиваться…

    — Развиваться… а что это значит? Единственно подлинный прогресс — это прогресс внутренний. Покуда будут происходить войны, имеем ли мы право говорить о прогрессе? И пока хоть один человек будет осужден на голодную смерть…

    — Так оно и будет, раз эти не желают работать.

    — Нет, причина иная: они живут в беспощадном мире. Где нет уважения к отдельной личности. К чему летать на Луну, не лучше ли сначала навести хоть какой-то порядок на Земле? Мир движется людским тщеславием. И злом.

    — У нас в Америке…

    — Но живете-то вы здесь, а не в Америке, вы сами выбрали эту страну. Так в чем же дело?

    Марк вмешался, желая положить конец спору:

    — Скажи, дорогая, а не пора ли нам домой? Уже поздно, и ты еще не привыкла…

    — Да, да, конечно, ты прав.

    Все четверо поднялись.

    Эльсенер попрощалась с гостями, а Надин пошла проводить их до машины. Тут они обменялись весьма вялыми словами благодарности.

    Через несколько минут Марк и Дельфина уже катили в город.

    Каждый ждал, чтобы другой нарушил это почти физически ощущаемое молчание, плотное, несокрушимое. А потом они сдались, думая о своем, и мысли их, не совпадая, шли своей дорогой. Через час они добрались до отеля. Стена, разделявшая их, стала теперь окончательно неодолимой. Дельфина охотно вызвала бы Марка на самую бурную сцену — просто чтобы хоть что-нибудь произошло. Но она так устала от тщетных своих усилий, что отказалась от этой мысли, даже не попытавшись ее осуществить. Вдруг ей подумалось, зачем она здесь. Сегодня вечером ее путешествие, сродни авантюре, показалось ей нелепым, смехотворным. Но разве можно говорить в данном случае об авантюре?

    Вернуться домой, занять свое место при детях, разве не такова ее участь? Если она будет противиться, ничего от этого она не выиграет. Странная все-таки была затея — ехать сюда. А почему, например, она час назад так горячо взяла под защиту этих мальчиков? Говорила она искренне, но в каждом слове прорывалась ее неприязнь к тем двум американкам; пришлось также признать, что ее слова, которые час назад прозвучали бы странно, теперь, четко выраженные, стали неоспоримой очевидностью.

    Войдя в номер, Марк запечатлел на лбу Дельфины рассеянный поцелуй. Без сомнения, чтобы показать, жизнь, мол, продолжается, никакого разрыва нет, но это-то и было самое худшее. Они даже не ссорились.

    Вошли, не поостерегшись, в каждодневную враждебность. Вот этого она принять не могла. И никогда не примет.


    На остатки завтрака налетели мухи. Дельфина поднялась и открыла дверь в коридор. Никого. Она поставила поднос у порога номера.

    — Кончила хозяйничать?

    — Если бы я не вынесла сейчас поднос, за ним бы зашли, и это внесло бы еще больше беспокойства, чем мое хозяйничанье.

    Марк не ответил. Он хмурился.

    Дельфина ласково спросила:

    — Хорошо спал?

    — Нет… плохо.

    — А я чудесно. — Она потянулась, как бы желая доказать, как ей на самом деле хорошо. — Здешний климат мне очень подходит.

    — Тем лучше. — Помолчав, он насмешливо добавил: — Вчера вечером ты просто блистала.

    — Возможно, но тебе, по-моему, это все равно.

    — И ты действительно веришь во всю эту чепуху?

    — Какую чепуху?

    — Ну, о которой ты вчера говорила…

    — Не понимаю, почему ты-то издеваешься? Эти мальчики твои друзья. Если мне было приятно их общество, уж никак не тебе строить удивленную мину и тем более сетовать на это.

    — Ясно… с этой точки зрения. — Он озадаченно взглянул на Дельфину, — Но ты так серьезно о них говорила, с такой страстью.

    — Я всегда одинаковая. Разве ты забыл? Отдаюсь вся целиком… любому занятию. А уж о людях нечего и говорить…

    — Но скажи, Дельфина, если бы твои сыновья?..

    — Они «наши» сыновья, у тебя прямо мания какая-то называть их моими. — Подумав, она добавила: — Впрочем, это не случайно. Ты даже слова такие подбираешь, чтобы сразу чувствовалось, что ты отбрасываешь от себя… ну хотя бы ответственность.

    — Ладно. Допустим, наши сыновья. Нечего из-за таких пустяков устраивать истории…

    — Зря добавил «наши», в твоих устах прозвучало как уступка.

    — Согласен. Покончим с этим. А если бы наши сыновья или даже один из них поселился здесь и жил бы наподобие твоих новых друзей, что бы ты тогда сказала?

    После мгновенного колебания Дельфина прибегла к недозволенному в спорах приему:

    — Знаешь, такие бессмысленные вопросы обычно задают убежденному борцу с расизмом, надеясь поставить его в тупик: «А что, если ваша дочка выйдет замуж за негра?» Можно иметь объективную точку зрения, хотя она иной раз противоречит личным чувствам.

    — Для того чтобы жить в согласии с самим собой, надо уметь сочетать принципы как таковые с принципами, применяемыми на практике.

    — Неужели ты действительно веришь, что многие люди живут в согласии с самими собой?

    — Большинство не задается такими вопросами. У них нет таких притязаний. Но разве это довод? Ну скажи-ка, а что, если Даниэль очутился бы здесь?

    — Это уж чересчур нелепо… особенно в отношении Даниэля.

    — Ну ладно, пусть будет Давид или Дени, как тебе угодно.

    — Отвечу тебе совершенно искренне: об этом и речи быть не может.

    — Итак, то, что, по твоим же словам, является благом, более того, блаженством для других, не годится для них, потому что у них иной путь. Разные там экзамены, высшие учебные заведения, положение в обществе и так далее и тому подобное.

    — Меня занимает не благо и не зло. Просто то, о чем ты говоришь, не может произойти. И все тут.

    — Стало быть, другие — пусть, только не наши, так я тебя понял?

    — А как ты, Марк, какого ты придерживаешься на этот счет мнения?

    — Я ведь не восторгался, как ты, этими мальчиками.

    — На словах да, но, по-моему, об Алене ты говорил как о своем друге.

    — Ну… в моем возрасте иметь друга хиппи не опасно. Я умею смотреть на вещи с известной дистанции.

    — Значит, ты тоже не хотел бы встретить здесь одного из наших сыновей?

    — И речи быть не может.

    — Тогда нам не о чем спорить.

    — Да не я разглагольствую о них с таким ПЫЛОМ.

    Голос Дельфины на сей раз прозвучал серьезно:

    — Ты, Марк, засел в Непале, и я до сих пор не знаю, что тебя здесь удерживает. А это тревожно.

    — Я… что я здесь делаю… — Он глухо пробормотал: — Ну так вот! Это мои последние годы…

    — Последние?

    — Да, последние, которые мне осталось прожить, прежде чем стать стариком. — Эти слова он произнес с отвращением и повторил: — Короче, прежде чем я окончательно не постарею.

    — Значит, ты рассчитываешь провести свои последние годы именно здесь?

    — Я этого не сказал.

    И вправду он этого не сказал, потому что сам еще ничего толком не решил. Ничто его не удерживает, думалось ему. Ни здесь, ни в любом другом месте. Вдруг ему захотелось быть свободным, как юнцу. Но свобода эта оборачивалась обманом, потому что не дано человеку тащить за собой через всю жизнь собственную молодость. Кто же удерживает его в Катманду? Конечно, не Ален, которого он скорее жалеет, — весьма удобное оправдание. И тем более не Надин, которая болтает, болтает без конца… А Эльсенер, так ее он боялся, как чумы. Просто он не мог отсюда уехать. Потому что не желал вновь становиться неким персонажем. Не так уж для него важно оставаться в Катманду, но возвратиться в Париж — трагедия. Париж представлялся ему кольчугой, которая сжимается все туже, тут наступает конец всему.

    — Марк, объясни мне…

    — Нечего мне объяснять. Дельфина. — Потом мягче добавил: — Видишь ли, никогда ничего нельзя объяснить.

    А про себя он думал: «Ну как объяснишь, в чем обаяние Эльсенер? Ведь я разгадал тайну ее чар: она любит любовь. Но не в этом дело. А в чем тайна Алена?..»

    Но Дельфина не отставала.

    — Я бы еще поняла, если бы тебе вдруг пришло желание в последние годы, как ты выражаешься, пережить какое-нибудь великое приключение… Значит, причина в этом?

    — Нет. — И он устало добавил: — Неужели ты считаешь, что необходимо всегда делать выбор? Иной раз можно иметь все, разве нет? Даже несовместимое.

    — Что же, в конце концов, удерживает тебя здесь?

    Типичная для нее любовь к ясности.

    — Ничто… Поверь мне, ничто и никто. Просто здесь я начал думать. Вырвался из рутины, как из зубчатой передачи. У меня такое впечатление, будто все еще может начаться заново.

    Трудно было уловить, каким тоном были произнесены эти слова, но в них прозвучало столько надежды, что Дельфина замолчала.

    Глава четвертая

    Город словно бы застыл вокруг них. Обычный шум сменился безмолвием, суетня — пустотой. Они ждали, вдруг потеряв вкус к действию, не зная, на что убить время, забыв о прежних обязанностях. Так иной раз стихии приноравливаются к биению человеческого сердца.

    Звонили друзья, и девочки и мальчики. Но общего языка не стало. Прошло всего несколько дней, а любые слова утратили свой смысл. И ничего не обозначали, лишившись заключенного в них образа. Дружки, кино, ночные заведения — все это, конечно, существовало, но где-то в другом мире, в иные времена. Друзья, набивавшиеся на встречу, не могли понять их молчания; но ведь друзья напоминали факультет, профессоров, семинары, каникулы, давку в коридорах… Просто смехота. Весь мир продолжал суетиться, а их личный мир застыл, затих. Их точило горе, тусклое, бесшумное, ничего не шепчущее, горе медленно зреющее, скрытое. Они очутились в той среде, где заботы неустранимы. Словно земля затряслась под их ногами, и тут кончилась их юность. Само собой разумеется, все любимые и близкие были живы. Умер только некий образ мира, и с ним та самая устойчивость, которая до сего времени не подвергалась сомнению, ибо была основана на незыблемом фундаменте. Никто не умер…

    Но идея смерти проникла в их столь надежно защищенную вселенную. Смерть… они знали, что она существует, но для других, не для них. И вот внезапно они почувствовали себя сиротами. Сиротами на пороге бунта. Если бы кто-нибудь попытался им внушить, что не стоит устраивать такого тарарама, в сущности, из-за ребячества, что причина их терзаний не заслуживает отчаяния, они искренне удивились бы подобному непониманию.

    Они снова взялись за учебу, приходили к самому началу лекций, срывались с места, прежде чем профессор успевал докончить последнюю фразу, так как им чудилось, будто заклеймивший их проступок явственно виден другим. Юридический факультет, Сорбонна… Все, чему обучали в этих древних стенах, с тех пор как мальчики повзрослели, казалось им ненужным. Дени, студент медицинского факультета, вроде бы ближе к действительной жизни. Во всяком случае, так принято было думать, а ведь сорвался именно он… тот, кто должен был быть наиболее стойким, тот, кто сталкивался с настоящей нищетой, тот, кто видел агонию людей, именно он не вынес того, что счел предательством. Так по крайней мере решили Даниэль с Давидом после долгих утомительных разговоров, где в сотый, тысячный раз повторялось все одно и то же. На эти диалоги уходили целые вечера.

    «Да, конечно, Дени считал своим долгом выразить себя в каком-нибудь акте отказа от стеснявшей его действительности, а по существу, выразил свою тоску. Поэтому он и угнал машину. Мог бы так же легко затеять драку, убить, покончить с собой. Для него главное было действовать».

    Разве важно, какая именно догадка была правильной!


    Как-то утром Дени наконец решился выйти из своей комнаты. На рассвете. Оставив дверь широко открытой, чтобы братья, проснувшись, знали, что его нет дома. Вернулся он поздно вечером и снова заперся до утра… Назавтра то же самое. Он отказывался вступать с братьями в разговоры, несомненно боясь, что они окончатся ссорой. После угона машины он не перемолвился ни словом ни с Даниэлем, ни с Давидом.

    Однажды вечером Даниэль, совсем потерявшийся, не помня себя от тревоги, попытался силой взломать эту проклятую дверь. Но тщетно. Дени замкнулся. В различных значениях этого слова. На следующее утро Давид обнаружил в столовой на обеденном столе записочку: «Не можешь ли ты положить ко мне в комнату двести франков? Не можешь, неважно. Спасибо». Подпись: «Дени». Другими словами: «И не пытайся обложить меня как зверя, лучше я без денег обойдусь».

    Само собой разумеется, деньги были положены на указанное место.

    Шли дни. Мало-помалу к новому положению даже привыкли. Произносили все те же будничные слова, но главное — таились в молчании. Установился какой-то своеобразный график. Даже Селина больше не ругалась. Обычно она обслуживала пять человек, вернее сказать — чаще всего — четверых. А сейчас — двоих. Даниэль страдал от теперешней их жизни, как от несправедливости: «Когда дети бегут из дома, это нормально. Но родители… Очутиться в один прекрасный день с глазу на глаз с судьбой, которая, в сущности, дело взрослых…»

    Тем не менее Даниэлю с Давидом приходилось жить, но они считали, что это не жизнь, а Голгофа.

    Наконец пришло письмо: «Мы не решили окончательно, когда вернемся. Возможно, на обратном пути мы еще куда-нибудь завернем…» Засим следовало подробнейшее описание Катманду. «В наигранно-веселом тоне», — определил Давид. Четыре странички, исписанные мелким почерком, были прочитаны, затем перечитаны раз пять и положены на комод в прихожей. Без всяких комментариев.

    Даниэлю тоже тон письма показался каким-то неестественным. Пытающимся что-то скрыть. Но что? Во всяком случае, родители детям так не пишут. Конечно, они не в курсе того, что произошло в Париже, но это не довод… К тому же письмо было только от Дельфины. Правда, она употребляла местоимение «мы», но за этим «мы» проступало «я», которое никого не могло обмануть. Что-то произошло в Непале у родителей, как произошло что-то у детей в Париже. Их вселенная, укрытая от бурь, вселенная тепла и нежности, расползалась по всем швам. Что останется от нее после таких потрясений? Какими-то они выйдут из этой бури? Суждено ли им когда-либо обрести друг друга вновь?..

    «Ну хорошо, семья развалилась, почему непременно видеть в этом драму? Самая обычная история. Да, но одно дело слышать о таком, а другое — пережить самому».

    Просто какое-то наваждение, какая-то цепная реакция: отец, который не желает возвращаться домой, мать, которая из дома убежала, угон машины, это равнодушие.

    А они со всеми их обязанностями и проблемами не доросли еще до семейных трудностей, лежавших на плечах взрослых. Дети не привыкли видеть в таком свете своих родителей. Согласие, веселье, сплоченность. Неужели только фасад? Кто без зазрения совести осмелился разрушить миф, за которым до сегодняшнего дня так уютно укрывался каждый? Нет, и впрямь слишком они были доверчивы. Верили старшим. Те, кто выбрал бунт, выбрали правильный путь. Бывало, что у этих троих мальчиков тоже случались свои часы бунта, но никогда случайный бунт не переходил в постоянный.

    «Конечно, родителей любишь, но верить в то, что близость с ними возможна, значит, обманывать себя. Мы разные — что бы мы ни делали, как бы ни старались. И теперь они уже не могут нам помочь. В былые времена родители передавали детям свой жизненный опыт, а сейчас — чему сейчас могут они нас научить, разве что ужасу, который сами испытывают перед миром, ставшим им чужим? Знания их устарели, а того, что нам следовало бы от них перенять, у них самих нет. Они, бедняги, полностью безоружны, не надо пенять им за то, что они уже больше не способны вести нас за собой».

    Даниэль предпочел бы жить в более упорядоченном мире, где каждому нашлось бы подходящее место.

    «А ведь это не шутки перестать уважать родителей, таких, какие они есть в действительности, то есть людей слабых, еще более слабых, чем молодежь, потому что ей хоть позволено надеяться на будущее».

    Даниэль не мог отделаться от смутного чувства стыда. Как бы ему хотелось безоглядно уважать тех, кого он любил.

    «У старших поколений тоже было свое старшее поколение. Как же им повезло! Наши родители, подобно иммигрантам, живут в сегодняшнем времени, как в чужой стране. И подумать только, еще находятся такие, что смеют утверждать, будто нам все дается слишком легко. Действительно легко… Особенно теперь, когда мы предоставлены сами себе и не у кого попросить защиты. Общение… но на него и надеяться нечего! Мы отреклись. Но пусть тогда нам предоставят возможность жить, существовать, пусть взрослые не вмешиваются в наши дела, коль скоро они сами безоружны. Нам их опыт ни к чему — нам приходится начинать все с нуля».

    Давид, казалось, услышал мысли старшего брата, потому что заговорил как раз в эту минуту.

    — Я лично вполне понимаю хиппи. Тех, кто пускается в путь. Тех, что говорят: «Нет!»

    — Хиппи — порождение прошлого. Больше того, они устарели, так как отрицают прогресс. Называют себя революционерами, а сами воскресили легенду о прирожденной доброте. Но я не верю, что общество — это «плотоядный цветок».

    — Ты, Даниэль, типичный буржуа, правда, буржуа просвещенный, но все-таки настоящий буржуа. Ты дорожишь своим добром, вот почему ты веришь в общество.

    — Скажи уж прямо, что я скупец.

    — Ну не совсем, однако тебе нравится владеть чем-либо.

    — Просто мне нравится известная форма перманентности.

    — Тебе необходима прочность.

    — Какая прочность? Что ты под этим подразумеваешь?

    — Ты боишься будущего, ну и ищешь защиты. Надежного окружения.

    — Эфемерное действительно меня не влечет.

    — К чему в этом мире, где все беспрерывно обновляется, иметь любые ценности, которые завтра же будут обесценены, выйдут из моды?..

    — Да брось ты свою моду. Я лично за качество, против новинок.

    — А я вот не желаю быть пленником вещей, они должны мне служить — в этом их единственное назначение.

    — Ты за цивилизацию. А твои друзья хиппи как раз такую и отрицают.

    — Во-первых, хиппи не мои друзья, а во-вторых, я нахожу в их рассуждениях зерно мудрости.

    — Давай поговорим серьезно. Скажи, Давид, что мы можем сделать для Дени? Стоит сообщить родителям?

    — Родителям… на них мы рассчитывать не можем. Они далеко…

    — Папа работает, это вполне нормально.

    — Пускай, а она? — В голосе его прозвучала злоба. Он продолжал: — Они ничего не знают, ничего нам не дают. Почему мы обязаны их уважать? Им плевать на наше уважение.

    Даниэль задумался.

    — Авторитет — это не так-то плохо, прочное устройство.

    — Может, о наследстве поговоришь?

    — Конечно, о наследстве интеллектуальном, моральном. Впрочем, и о другом тоже… Что за лжестыдливость.

    — Чудесно! Тебе бы следовало родиться при Луи-Филиппе, там бы ты был на месте.

    — А пока, что мы можем сделать для Дени?

    — Дени и без нас выкрутится. Его сегодня вызывали к следователю. Я видел повестку. А нам он ничего не сказал.

    — Я имею в виду родителей: сообщить им или нет?

    — А к чему? Они далеко… Все пошло прахом… Пусть догнивает, — И добавил оскорбленным тоном: — Они там небось с хиппи встречались.

    — Вот привязался со своими хиппи. Ей-богу, совсем на них помешан. Все они наркоманы. Ты твердишь об их идеалах, а они рабы. Доброта, бескорыстие, солидарность — все это напускное. Порядок, поверь мне, — главное условие прогресса.

    — А я не верю в твой прогресс. Не верю в воспитание. Подумай-ка вот над чем: есть такое весьма двусмысленное словечко «испорченный», оно в равной мере применимо и к детям и к фруктам.

    — Но ведь счастье…

    — Ты окончательно спятил, Даниэль… счастье! Не смеши ты меня. Единственная реальность — это горе людское. — И, помолчав, добавил: — А что нам все-таки делать с Дени?

    — Избежать любой ценой скандала и ждать. Вчера я кое с кем встречался, дело можно уладить миром, та женщина, видно, хорошая, она взяла обратно свою жалобу.

    — Возможно, и так, но факт остается фактом, совершил же Дени кражу. И с этим я никогда не примирюсь.

    Даниэль повторил все тот же приевшийся аргумент:

    — Ему необходимо было самовыражение. Все-таки лучше украсть, чем покончить жизнь самоубийством? А примиришься ты, нет ли, это уж…

    — И ты… ты оправдываешь воровство!

    — Я воровства не оправдываю. Просто ищу объяснения, какое оно ни на есть. И потом, не будем раздувать, ведь в конце концов он бросил эту колымагу, а не себе взял.

    — Тем не менее родители-то все-таки живы. Рано или поздно они должны узнать.

    — Ты же сам соглашался, что лучше ждать.

    — Но ведь дело Дени… Это же серьезно.

    — Посмотрим, будет ли еще «дело Дени».

    — «Дело Дени» уже существует, и существуют на сей счет определенные законы… И потом, ты уверен, что только этим все и ограничится?

    И так без конца. Даже во сне продолжался диалог, только ночью он сгущался до образов… то мелькала Дельфина, то Дени.


    Город словно поклялся вырвать их из этого заколдованного круга. Друзья, родные, друзья родителей — десятки щупалец, готовых их захватить. Братья ни к кому не чувствовали неприязни, но ведь пришлось бы давать объяснения. А вот от этого они отказывались наотрез. Тем более что не знали — какие, в сущности, объяснения давать.

    Но был еще шеф. До сих пор, как и в детстве, редактор оставался для мальчиков неким сказочным персонажем, наделенным правом казнить и миловать. И облик его, в зависимости от обстоятельств, резко менялся — то грозный, то доброжелательный. Еще очень нескоро персонаж этот превратится для мальчиков просто в редактора газеты, властно правящего многочисленной командой ближайших сотрудников и целым племенем служащих.

    Будет ли он им прибежищем в эти смутные дни? Стоит ли с ним посоветоваться? Братья снова поспорили. Наконец решено было, что с ним они поговорят только о Дельфине, об ее странной эскападе, но и словом не упомянут о деле Дени.

    Нужно ли идти к шефу вдвоем или лучше одному Даниэлю?

    — А может, ты сходишь, Давид?

    — Один не пойду.

    — Тогда как же?

    — Если пойдем вместе, получится более официально, вроде бы делегация явилась.

    — Ладно, пойду один.

    Созвонились с редакцией. Шеф говорил с Даниэлем сердечно, по-отцовски и назначил встречу на следующий день.


    Разговор был окончен. Жан — все звали его почему-то по имени — вел себя несколько уклончиво: он сам не знал, как объяснила Дельфина ребятам свой поспешный отъезд, и никаких вестей от нее не получал. Лично он считал, что это довольно-таки плохой знак.

    Когда Даниэль уже поднялся, он запинаясь пробормотал:

    — Да, вот еще что… Мне хочется спросить вашего совета. Я пришел поговорить с вами о родителях, но, очевидно, вы о них не больше нашего знаете. Согласитесь, что это весьма странно… Однако у нас с Давидом есть еще одна неприятность…

    И словно против воли он рассказал об угоне автомобиля. Шеф принял дело всерьез, хотя заметил, что не следует его драматизировать. Он наведет справки. Когда Даниэль уходил из редакции, на сердце у него полегчало, теперь это бремя несут не только они вдвоем с братом.


    Сидя в номере, Дельфина не отрываясь глядела на чугунные завитки балконной решетки. В самой середине затейливого кованого переплетения образовалось кольцо, и чугунное это кольцо смотрело на нее словно чей-то огромный глаз. Будто под властью гипноза она видела только это кольцо. А ведь за решеткой открывался поистине сказочный пейзаж.

    «Эти мальчики не для того прибегают к наркотикам, чтобы побудить себя к действию, а потому что к действию неспособны. Они отрицают знания. Но ведь только с помощью знания мэжно разоблачить обман. Можно отказаться лишь от того, что имеешь. А они ничего не имеют… Единственное, чего они хотят, — это убежать, бежать от пустоты, бежать от того мира, в котором мы живем. Они твердят: „Путешествовать“. Не путешествовать… а разрушать, лишь бы почувствовать себя в любом другом месте, не там, где находишься! Грех против разума, только и всего».

    Странный край, да и люди тоже странные. А Марк? Даже его она не узнает. Между ними все шло так просто, так гармонично, без особых осложнений. И вдруг незаметно просочился яд недуга. В одно прекрасное утро оба проснулись пораженные этим недугом.

    От вчерашнего ужина у нее осталось чувство какой-то неловкости, до сих пор она ощущала на себе взгляд Эльсенер. Она знала, что впервые в жизни ее рассматривают с точки зрения сексуальной ценности, в отрыве от всех прочих качеств, хотя личность человека неделима. И кто же, какая-то баба, чуть ли не ведьма! Как далеко теперь казались те времена, когда она не задавалась никакими вопросами! Кто она в глазах этих незнакомых людей, окружающих ее здесь? Но другую Дельфину, какой они ее видят, сама она никогда не узнает. А в этой Надин есть что-то бредовое, какая-то агрессивная неудовлетворенность. Дельфина с удовольствием подбирала именно такие слова, которые наверняка пришлись бы тем не по душе. Но Дельфина сумеет выдержать борьбу; напрасно они так полагаются на ее кажущуюся беспомощность. Не все еще нити, связывающие их с Марком, порваны, еще остались те, что соединяют их ночами. Вот здесь-то и заключена вся правда супружества, и эту правду она будет защищать до последнего. И все-таки будущее тревожило ее.

    «На самом-то деле так ли уж он меня любит? Кто установит разницу между понятиями: любить, считать, что любишь, и притворяться, что любишь? Любовь… случайность, предопределение? Ясно и то и другое. Эльсенер… Надин… Не обращать внимания на их ядовитые словечки. Прежде всего собрать все свои силы. Единственно настоящую победу одерживаешь в одиночестве перед зеркалом. Верно, мне не хватает интуиции, но…»

    Дверь с грохотом распахнулась.

    — Что это ты делаешь в темноте?

    Марк шагнул к ней.

    — Ох, и правда уже стемнело. Но только совсем недавно.

    — А ты и не заметила?

    — Представь, не заметила… Замечталась.

    — О детях думала?

    — И о них тоже.

    — Знаешь, о чем я сейчас, идя в отель, размышлял: раньше сыновья хотели походить на своего отца и как можно раньше стать такими, как он. У них перед глазами был образец, с которым они себя отождествляли. А теперь они кромсают этот самый образец только из желания не походить на отца. Единственное, что их заботит, — быть не такими.

    — Странное открытие… и не слишком оригинальное. Раньше, как ты говоришь, вы заслуживали того, чтобы стать образцом. А сейчас мужчины растерялись. Сами хотят походить на сыновей. Вот, например, ты…

    — Возможно, ты и права.

    Дельфина подошла к мужу.

    — Марк?

    — Да?

    — А ведь есть еще мы с тобой…

    Разговор зашел в тупик.

    — Да, да… Ох, как же все это трудно… Так трудно!

    Он рассеянно погладил ее по голове, как гладят послушную собачонку. Образ этот напрашивался сам собой.

    Они запутались в сетях недоговоренности, еще немного — и сеть опутает их окончательно, и тогда им уже не пошевелиться, не выбраться.

    Дельфина тревожно спросила:

    — Что трудно?

    — Жить… Стариться… Не иметь будущего. Для того чтобы существовать, надо чем-то владеть. А если ничем не владеешь, если будущее…

    — Значит, Марк, ты рассчитывал найти здесь это самое будущее, это нетронутое, девственное завтра? Вот мы и опять вернулись к тому же: чего ты хочешь? Куда ты идешь?

    — Ничего не хочу: ни уезжать, ни возвращаться, ни думать.

    — Не можешь же ты жить в полной пустоте.

    — Безусловно, я не желаю так жить, но меня несет. — И добавил: — Давай-ка оденься, спустимся чего-нибудь выпить.

    Подымаясь, она прошептала про себя: «Поговорим завтра».

    Но, как бы подслушав ее мысль, он протянул:

    — А к чему говорить? Человек всегда слышит только себя.

    Глава пятая

    Они не собирались вот так, каждый в одиночку, снова и снова проделывать все тот же путь, который никуда, в сущности, не вел. Тянулись дни, не принося ни радости, ни подлинных огорчений. Временами им открывалась нелепость теперешнего положения, но не они его выбрали.

    Как-то вечером Марк решился поговорить с Дельфиной. Втолковать ей то, в чем он сам не слишком-то разбирался, да разве такая жалкая попытка поможет ей понять? Но, быть может, слова дадут ему ключ к некой пока еще не разгаданной тайне? «Чтобы жить дальше, я должен вновь обрести свободу». Да, да, именно так. Так он и скажет Дельфине, и она вынуждена будет покориться силе этого аргумента. Но что означает «вновь обрести свободу»? Разве он ее потерял? Где, когда? При каких обстоятельствах? В суете будней, постепенно, по собственному недосмотру? Но речь шла не о потерянной вещи, на карту была поставлена его жизнь. И если фраза эта будет произнесена, как и в чем изменится его существование? Вернется Дельфина в Париж или не вернется? Возможно, но не наверняка. А после… А после он сможет жить как ему заблагорассудится… Но в том-то и дело, что ничто его не привлекало. Неужели произнесенная вслух фраза снимает с человека всякую ответственность. А несет ли он сейчас какую-нибудь ответственность? От любых пут он свободен. Безусловно, будет куда честнее так и сказать. Подходящим к случаю тоном. Значительным, но в то же время и естественным. Ничто не изменится, но между ними все станет яснее, все пройдет гладко и мирно. «Вновь обрести свободу, чтобы жить дальше». Вот она, чудесная формула. Дельфина, конечно, не захочет мешать ему жить. Она неплохая женщина. Она смирится. И к тому же неглупая. Поймет.

    Он скажет ей это, хотя, в общем-то, это не совсем правда, но станет правдой, уже стало, как только он представил себе дальнейшее. Мало-помалу он снова войдет в жизнь; мужества ему не занимать стать.

    — Все-таки, Дельфина, нам надо поговорить.

    Она только что вышла из ванны.

    — Садись, пожалуйста.

    Но она спокойно растянулась на постели. Ему бы хотелось, чтобы Дельфина приняла какую-нибудь более торжественную позу, более соответствующую важности момента.

    — Слушаю.

    — Я не собираюсь скрывать от тебя многих мучительных сторон… Но все-таки стоит взглянуть в лицо реальности.

    Вдруг он смутился, запнулся. Что-то уж слишком спокойна была Дельфина. Даже не взволновалась. Неужели двадцать пять лет совместной жизни прошли, не оставив в ней следа? А он как последний дурак еще волновался, что нанесет ей такую рану. Но, возможно, она просто не представляет себе размеров драмы — да, да, слово «драма» звучит вполне уместно, и драма эта разыграется через минуту!

    Но, опередив мужа, Дельфина спокойно заговорила:

    — Позволь лучше, я сама скажу тебе то, что ты боишься сказать. Примерно следующее: ты хочешь вновь обрести свободу, не возвращаться во Францию, так ведь? Во всяком случае, в ближайшее время… Угадала?

    Он утвердительно мотнул головой, как школьник, пойманный с поличным.

    — Чего ты так волнуешься? Я сама собиралась тебе это предложить.

    — Значит, ты догадалась?

    В его голосе прозвучало восхищение.

    — Конечно, догадалась, и, видимо, потому, что мне хочется того же. Я тоже мечтала сбежать, мечтала о свободе.

    — Ты?

    Она удивленно взглянула на Марка.

    — Да, я! Почему это ты так изумился?

    — Ты? Ты хочешь быть свободной?

    — Да.

    — А для чего?

    — Сама не знаю… чтобы жить так, как мне хочется, в зависимости от настроения.

    — Настроения?

    — Ты… и не понимаешь? Ведь сам ты…

    — Но, Дельфина, это же совершенно разные вещи.

    — Вот он вечный аргумент! Естественно, все всегда совершенно разное. И потом, зачем нам начинать спор, раз мы полностью согласны. Все получилось к лучшему.

    — К лучшему… ну это как сказать.

    — Ничего не понимаю.

    — Да, это верно, ты угадала: я хочу вновь обрести свободу. И тем не менее я не могу не удивляться, что и ты того же захотела, — И добавил вполголоса: — Свобода, чтобы дальше жить. У меня такое чувство, будто я иду ко дну.

    Эту фразу он и не подготовил в уме, но образ получился правильным: именно утопающий.

    Он продолжал:

    — Только не подумай, пожалуйста, что тут кто-то замешан. В моей жизни никого нет. Но среди людей равнодушных, среди незнакомцев, возможно, я постепенно вновь найду себя. А там посмотрим.

    — Да… посмотрим. Возможно, наши пути пойдут параллельно. Мне тоже необходима свобода. Эти мальчики навели меня на разные мысли.

    — Что-то уж слишком быстро.

    — Нет, скорее, они просто сыграли роль катализатора. Такие мысли у меня были, но в скрытом состоянии. — Она не сразу заговорила снова. — Возможно, я поеду в Индию. Это будет для меня опытом, безусловно целительным опытом.

    — Ты, в Индию! Одна!

    Он что-то восклицал, о чем-то спрашивал. Внезапно в нем пробудился интерес к Дельфине. Как к незнакомой женщине. Но поздно; она была уже не здесь, она шла вслед за своей мечтой, она не слушала, а слышала только неясный звук его голоса. Да, почему бы ей и не поехать в Индию? Оказывается, ее осенила великолепная мысль.

    В воображении она уже все распределила: жизнь там дешевая, в монастырях охотно привечают иностранцев. А что касается сыновей… Селина легко обеспечит им бытовую сторону жизни… Уже привыкла, недаром поступила к ним, когда родился старший, Даниэль. А во всем прочем мальчикам самим пора устраивать свою жизнь.

    Марк приставал к ней с вопросами, нарушал ход ее мыслей.

    — Потрудись объяснить…

    — Я же тебе говорила: объяснять нечего…

    И, осложнив все окончательно, она бросила, как бы против воли:

    — Впрочем, лучше, чтобы ты все знал, у меня любовник…

    Марк окаменел. Любовник! У Дельфины! То, что казалось немыслимым, вдруг обрело плоть. Вот так вот, в мгновение ока. Из-за одной фразы.

    — Неправда!

    Дельфина только что собиралась добавить именно это слово, но, услышав его из уст Марка, еще больше запуталась. Минуту назад она готова была все ему объяснить, но сейчас уперлась. Почему бы ей не иметь любовника? Как и любой другой женщине! Почти у всех женщин есть любовники!

    — Нет, правда! — И добавила: — Он очень хороший человек.

    В голове у нее уже складывался образ этого мифического любовника. Марк молчал.

    — Представь, мы познакомились в метро.

    — Ты никогда в метро не ездишь.

    Единственное возражение, пришедшее ему на ум.

    — А в тот день поехала: теперь уж и не помню почему. Ты совершенно прав, в метро я езжу редко, но для этого достаточно и раза.

    — Прошу тебя без глупых шуток.

    Переведя дух, Дельфина договорила:

    — Мне тоже, как и тебе, необходимо найти себя, а в Париже это невозможно, потому что там сильно его влияние. Когда я с ним, у меня не хватает мужества порвать… бросить его. Я ведь еще ничего окончательно не решила. Мне требуется взять разгон. Пойми, он хочет на мне жениться. Тут есть над чем подумать.

    Марк совсем опешил: какой-то мужчина хочет жениться на его жене.

    А она продолжала рассказ, почти так же, как Марк, дивясь своим плавно льющимся словам, каждой фразе, за которой послушно шла следующая. Мало-помалу образ любовника приобрел живые очертания, но Дельфина то и дело подправляла его. Так под пальцами скульптора рождается из глины человеческая плоть.

    Марк слушал, не перебивая, только время от времени качал головой и бормотал не так для Дельфины, как для самого себя: «У тебя любовник».

    — Надо и его понять, он вдовец, но молодой еще, у него трое детей. Я ему нужна, но тем не менее я не хочу поддаваться вот так сразу. Должна решить на свободе, сообразно со своими желаниями. А не с его.

    Вдруг ей припомнилось, с каким удовольствием рассказывала она своим тогда еще маленьким сыновьям разные истории, которые выдумывала тут же на ходу. И сегодня снова она испытала точно такое же удовольствие. Действовала она без всякой задней мысли. Не лукавила. Просто на нее накатил стих «сочинительства».

    И она добавила вызывающим тоном:

    — Он меня обожает… Но это еще не причина. И к тому же трое детей…

    — У тебя тоже трое детей.

    — У меня детей уже нет. Есть трое взрослых мужчин, которым тоже не терпится стать свободными. А там малыши… Я отлично понимаю, что это не так-то легко. К счастью, он довольно богат.

    На последней фразе она замялась, потому что не знала — сделать его бедным или богатым, но потом решила, что богатым — интереснее. Хватит и так, чтобы растрогаться, — вдовец, трое ребятишек; необходимо добавить контрастные краски, чтобы не получился условный персонаж. Ей не пристало сходить с ума по какому-нибудь жалкому субъекту, с которым ей придется вести скромное существование. Совершенно незачем, чтобы ее жалели.

    Во внезапном порыве вдохновения она добавила:

    — В Париже он не живет, у него замок в Солони. В тот день, когда мы познакомились, в центре города образовались ужасные заторы, проехать было невозможно. Он бросил машину с шофером на улице Риволи, а сам спустился в метро. Он ужасно требовательный. Вообще человек нелегкий.

    Последние слова были произнесены тоном восхищения.

    Упавшим голосом Марк спросил:

    — Он хочет на тебе жениться… следовательно, он не знает, что ты замужем.

    — Знает. Конечно, знает, но ведь мы можем развестись. Ты же сам все время твердишь: надо быть свободным, значит…

    — Свободным, не спорю, но… разводиться!

    — А какая, в сущности, разница?

    Он ответил, словно отрубил:

    — О разводе не может быть и речи. Надеюсь, двадцать пять лет совместной жизни что-нибудь да стоят.

    — Но ведь десять минут назад ты и думать забыл об этих двадцати пяти годах.

    — Я, кажется, никогда не пренебрегал своими обязанностями. В чем же ты меня можешь упрекнуть?

    — Не хлебом единым жив человек.

    — У нас семья. У нас дети. Как отнесутся они к нашему разводу. Ты хоть подумала об этом?

    — Они все равно скоро от нас уйдут. Так что незачем на них ссылаться. Это даже нечестно.

    — Стало быть, ты уверена, Дельфина, что нас с тобой больше ничего не связывает?

    Она устало бросила:

    — Ни в чем я не уверена.

    — А… а это длится уже давно?

    Дельфина прикинула в уме:

    — Около полугода.

    — Около полугода! Полгода ты мне лгала. Полгода преспокойно жила двойной жизнью. И это ты, ты?

    Дельфина отвернулась. Какой демон-подстрекатель подучал ее преспокойно рассказывать об этом банальном и пагубном романе? Она сама готова была поверить в свои выдумки. Да… она вполне могла бы иметь любовника, как и все прочие, как и те, которыми Марк так восхищается. Но беда в том, что всю жизнь она считала это невозможным. Но почему? Почему же? Куда завели ее ненужные добродетели? На пятом десятке ее бросают, как отслужившую свой срок вещь. А ведь существуют мужчины, которые могут даже и сейчас ее оценить! Она-то знает. Ни разу за все это время она не придавала особого значения этим ухаживаниям. А сейчас из тени выплыли силуэты тех, кто объяснялся ей в любви, тех, кто решился объясниться. Были еще и другие, робкие или женатые, ждавшие от нее первого знака. Те, что говорят: «Пускай женщины сами действуют». Но видно, она была не из таких. Дельфине требовалось, чтобы за ней ухаживали, так как без внешних и вполне определенных проявлений она не верила, что может нравиться. Никогда она не могла разобраться в этих любовных играх, и все-таки сейчас ей припомнились кое-какие шаги со стороны поклонников, взгляды, хотя она делала вид, что ничего не замечает.

    И если сегодня она выдумала всю эту историю, то случайно, без определенного расчета. В этой истории был свой тайный смысл, и отныне она станет «ее личной историей». Вроде бы второй жизнью, вынесенной за рубеж первой, раз рухнула любовь, на которой держалось все ее существование.

    Ей не терпелось внести кое-какие последние, завершающие штрихи в свое творение.

    — А знаешь, он знатного происхождения, австрийский граф. Старинного рода.

    — Австрийский граф, только настоящий ли?

    В голосе Марка прозвучала печаль и насмешка.

    — Я провела уик-энд у него в замке.

    — В замке?

    — Да, в Австрии.

    — Ты и в Австрию успела съездить?

    — Да в конце концов, Австрия ближе, чем Непал… И в Солони я тоже была. Ты как раз находился в отъезде.

    — Чтобы работать, зарабатывать на жизнь себе, тебе, мальчикам. — И Марк устало добавил: — По-моему, всю жизнь я только это и делал.

    — Даже сейчас?

    — Могу же я дать себе неделю передышки, тем паче что у тебя уже полгода есть… — И вдруг рассвирепел: — Это твой первый?

    — Ты бы еще с Адама начал.

    Марк схватил ее за руку, грубо дернул к себе.

    — Отвечай сейчас же! При теперешних наших отношениях я должен знать всю правду.

    «Сейчас он меня наверняка побьет». Дельфина была даже не прочь, пожалуй, забавно получится.

    — Ну, отвечай же!

    Она нерешительно молчала. Переигрывать тоже не стоит.

    — Да, первый.

    Гнев его сразу упал.

    «Значит, для него важен только вопрос количества. Один любовник — это еще полбеды, а вот десяток… Странная все-таки штука мужская честь!»

    Ясно, он еще соглашался на страстную любовь, но не допускал, чтобы она вступала в случайные связи.

    «Никогда не угадаешь их реакции, в жизни не угадаешь».

    — А как же наш семейный очаг?

    — Очаг! Его уже нет. Неужели ты забыл, что хочешь быть свободным? Ты первый запросил свободы.

    — Долг женщины — охранять семейный очаг…

    Вот он весь арсенал буржуазных условностей: брак, дети, семья. Даже любовь. Все мифы воскресли, были оправлены в золотые ризы, хоть молись на них.

    Дельфина выдумала свой роман вовсе не в надежде подогреть уснувшую ревность. Уж что-что, а расчет никак не вписывался в ее характер. Ее вдруг подхватило воображение. Поначалу просто игры ради.

    Спокойным голоском она продолжала свои небылицы:

    — Ребятишки прелесть. Они меня очень любят, по крайней мере, пока любят. Вот если я поселюсь вместе с ними, тут уж не знаю, что будет. Я иллюзий себе не строю.

    — Потому, что изучила характер его детей?

    Она изумленно взглянула на мужа.

    — Ну, конечно. Ладить с ними мне просто необходимо. Отец не желает их травмировать.

    «Мы куем наше прошлое так же умело, если только не лучше, чем будущее». Внезапно она наткнулась на эту истину.

    Марк чуть не опустил глаза под ее прямодушным взглядом.

    — Что же, в сущности, ты намерена делать?

    — Я сказала: подумать. Как ты, так и я.

    — И для этих самых раздумий ты и приехала сюда?

    — Нет. Хотела узнать, на каком мы с тобой свете.

    — И официально сообщить, что наставила мне рога!

    — Нельзя ли без вульгарных выражений?

    — Я просто выражаю словами то, что ты так красноречиво, но беспощадно описывала. — И, помолчав, сказал: — Неужели ты не понимаешь, какой жестокий удар ты мне нанесла?

    Дельфина недоверчиво слушала мужа.

    — Короче, ты готов был бросить верную жену, но не жену изменившую… тут еще нужно подумать. Я-то об этом не подумала. Напротив, хотела облегчить тебе разрыв. А раз так проще, то пусть тебя не мучает совесть.

    — Прошу тебя, без этих шуток. Дело идет о нашей жизни. А это серьезно. С чувствами не играют.

    — А кто тебе предлагает играть? Ты сам превращаешь, увы, слишком обычную ситуацию в водевиль какой-то.

    Мало-помалу Дельфине стало ясно, что она все равно выбрала бы именно эту тактику, если бы заранее решила «отобрать» мужа. Такого рода хитрости были не в ее стиле, но подсознательно она с редкостным искусством провела сложную операцию. И в то же самое время ее охватывала печаль о том, чего не было, но быть могло бы. Она уже начинала любить этого австрийского графа. Нежный, любящий друг. А также восхитительный любовник. Ей представились зимние вечера в замке, огромный камин, где потрескивают поленья. Одно плохо, она не знала, где эта самая Солонь. И не сумела бы точно указать ее местонахождение на карте.

    И ей уже представилось, как она уйдет из дома. Как воспримут это мальчики? Она перетревожилась так, будто ее небылица стала былью. Ей-богу, она с ума сходит!

    Марк тяжело поднялся со стула.

    — Прости меня, я должен пройтись.

    — Пожалуйста.

    — Мне необходимо походить… Я должен привыкнуть. Для меня все это так неожиданно. Любовник… И я должен смириться с этой мыслью, откровенно говоря, я не совсем тебе верю, уж очень все это странно.

    — Странно? Ты так на самом деле думаешь?

    — Применительно к тому представлению, какое у меня было о тебе, — это странно. Я считал тебя не похожей на других… на всех других. Почему? Несомненно, из гордости, коль скоро ты была моей женой.

    Дельфина еле удержалась, чтобы не броситься ему на шею, сказать, что все это она насочиняла… но, нет, еще рано — лучше попозже! Возможно, нынче вечером. Она заметила только:

    — Я и сейчас еще твоя жена.

    — Никогда не следует считать себя каким-то исключением, наверняка ошибешься. Мужчины, женщины, все сволочи. Никому от этого не уйти. Ну, пока.

    — Ты вернешься?

    — Ясно, вернусь, я не собираюсь ночевать под открытым небом или у женщины. Сейчас мне не до баб… И успокойся, руки я тоже на себя не наложу.

    Он вышел.

    Как же ей выбраться из этого осиного гнезда? Как сказать Марку, что она наврала? Но почему теперь он обязан ей верить? Ведь если даже она будет клясться, что выдумала от корки до корки весь этот роман, она и тогда, возможно, солжет? Что привести себе в оправдание? Как объяснить ему столь неожиданный поворот, мысли? И как выбрать наиболее подходящую минуту, чтобы облегчить душу, потому что рано или поздно придется ему во всем признаться. И все-таки этот обаятельный австрийский граф станет отныне частью ее жизни. Сладостное убежище в те вечера, когда она почувствует себя особенно ранимой.


    Ночь выдалась ледяная. Дул резкий ветер. Еще издали Марк заметил развевающийся плащ. Тоже еще встреча! Теперь уже видно было лицо, насмешливая ухмылка. Ален с трудом вытащил из-под плаща руку.

    — Вы один?

    — Как видите.

    — Можно с вами?

    — Как вам будет угодно.

    С минуту они шагали бок о бок. В молчании.

    — Вы что-то не слишком красноречивы.

    — У меня неприятности.

    — У вас?

    — А что тут такого?

    — К вам же супруга приехала.

    — Ну и что?

    — Надеюсь, я вам ничего худого не сделал?

    — Вы — нет.

    — Однако мы перестали встречаться.

    — Возможно…

    — Это потому, что ваша жена здесь?

    — Не вмешивайте, пожалуйста, мою жену…

    — Вы же сами уверяли, что даже в Париже ничего не изменится, что мы останемся друзьями. А достаточно было ей приехать, и сразу все разладилось. Но заметьте, я и не верил вашим обещаниям.

    — Оставьте меня, Ален, мне не по себе. — И почти шепотом докончил: — Я несчастлив.

    — Несчастливы, вы? Вы, взрослый мужчина?

    — А вы воображаете, что только молодые могут быть несчастны?

    — В какой-то мере да. Молодые и дети. А взрослые — народ рассудительный, по большей части. И потом они привыкли.

    — Привыкли? К чему привыкли? Вы думаете, значит, что можно привыкнуть?

    — Думаю…

    — Так вот, мой милый, привыкнуть нельзя. Случится горе, все равно страдаешь, как в первый раз, как в первый раз, мучаешься. Опыт, мудрость и прочее просто не существуют. Ты один открываешь для себя мир, получаешь удары. Никто тебе и руки не протянет. Никогда не протянет.

    Глава шестая

    Марк вернулся уже глубокой ночью. И сразу же лег. Молча. Словом, вел себя так, как если бы находился один в номере. Мерное дыхание, которое он не мог не слышать, оставляло его вроде бы равнодушным. Ничто отныне, думал он, не способно его взволновать; слишком уж жесток полученный удар.

    Та самая супружеская любовь, которую он так легкомысленно готовился поставить под сомнение, та самая любовь, когда на нее посягнул чужой, когда она гибла на его глазах, стала теперь смыслом его жизни. В голове упрямо кружились все одни и те же слова, без начала, без конца, и он почему-то называл это «размышлять». Даже сон не смягчил печаль, казавшуюся ему столь же несправедливой, сколь и неправдоподобной.

    Проснувшись утром после ночи, когда даже их страсть оборачивалась неприязнью, Дельфина по-прежнему не знала, какой тактики держаться. По-настоящему она не угрызалась. Но совсем иное дело иметь чистую совесть.

    «Нужно выбрать час, час благоприятный, чтобы признаться ему во лжи… В сущности, торопиться некуда! Любовника временно прибережем, а там видно будет, что с ним делать».

    Дельфина отлично сознавала, что благодаря этой своей выдумке она занимает позицию силы, которую не желала оставлять, как не желала ее добиваться.

    Оба они дошли уже до такой точки, что любое столкновение стало бы им отрадой.

    Дельфина только что поднялась с постели, когда в дверь постучал рассыльный и вручил ей письмо. С первого взгляда она узнала аккуратный умный почерк Даниэля. «Благородный почерк». Торопливо вскрывая конверт, она все-таки успела так про себя подумать. Уняв нервную дрожь в руках, она вынула листок. Послание оказалось довольно лаконичным. Даниэль выражал удивление, почему это родители пишут так загадочно. А также беспокоился, почему она задержалась. Но с каких это пор родители должны оправдываться перед детьми? Чуть ли не угрожающим тоном он требовал, чтобы ему как можно скорее сообщили предполагаемую дату приезда, потому что надо же возвращаться в Париж. Все это было изложено в сдержанных тонах, вполне уважительно, пожалуй даже слишком уважительно. И тем не менее письмо можно было уложить в немногих словах: «Вы что, с ума посходили? Хватит дурачиться! Ваше присутствие необходимо дома».

    Прочитав письмо, Дельфина со вздохом протянула листок Марку.

    — Что ему ответить?

    — Мы не обязаны давать им отчет.

    — Да ты прочти сначала.

    — Ладно… ладно.

    Через минуту Марк бросил письмо на стол. Без комментариев.

    — Ну?

    — Очевидно…

    — Что очевидно?

    — Тут дело не только в одном этом письме, а во всем вообще. — И устало выдохнул: — Сначала надо нам что-то решить.

    — Конечно.

    — Но так-то легко будет объяснить им.

    — Давай сначала решим мы сами.

    — Хорошо… но время терпит.

    Вечная мужская трусость. Но определение это подходило вполне и к ней самой. Во всяком случае, на сей раз.


    Еще одна ночь. Часы тянулись бесконечно. Уныло… «Все это ужасно глупо, до слез глупо», — не могла не сознаться себе Дельфина.

    Иногда ей становилось стыдно, но только минутами.

    Ведь единственно подлинный виновник — это Марк. Разве не его поведение побудило ее выдумать себе этого прелестного и смехотворного любовника. Любой другой мужчина, более умудренный, на месте Марка не принял бы на веру этот не выдерживающий критики роман. Он стал бы расспрашивать, и очень скоро обман был бы разоблачен.

    Тут пришло второе письмо. На этот раз от Давида и адресованное Марку. Совсем в ином тоне. Почти деловое письмо. Своего рода отчет: родители должны знать о том, что произошло в Париже. Дени угнал машину. Его задержали. Но скоро выпустили, и он вернулся домой на набережную Флёр. Даниэль всячески старается замять дело.

    Они обратились к адвокату, мэтру Версану. Родители, без сомнения, одобрят их выбор. Но, увы, отношения Дени с братьями окончательно разладились. Хотя они всячески стараются их наладить, к Дени не подступишься, сидит, как дикий лев в клетке, и злится. Засим шли кое-какие деловые замечания.

    Марк рухнул на кушетку.

    — Этого только недоставало!

    — Действительно, очень неприятно.

    — Неприятно? Странная манера выражаться.

    — А что, по-твоему, я должна была сказать? Что это трагедия, что мы обесчещены?

    — Во всяком случае, это было бы ближе к истине.

    — Не надо преувеличивать.

    Он в бешенстве вскочил с кушетки.

    — Преувеличивать! Значит, по-твоему, здесь есть что преувеличивать. Достаточно самих фактов, даже более чем достаточно.

    — Хорошо… я сказала глупость, если так тебе легче.

    Дельфина казалась совсем спокойной, даже улыбнулась, словно разразившаяся буря очистила атмосферу. Наконец-то вполне определенная неприятность, неприятность, какую можно выразить словами…

    — Легче… Нет, ей-богу, что ни слово, то… Будто речь об этом идет. В такие минуты… — И помолчав, спросил: — Ну, что будем делать?

    — Сама не знаю… Мы должны принять решение…

    — Да, но эта кража все меняет.

    — Как так?

    — Не понимаешь, нет? Вот уж воистину, женщины…

    — Что женщины? Пока что речь идет не о женщинах, а о молодом мужчине. Терпеть не могу твоих расистских штучек: женщины, дети, негры…

    — Сейчас не время философствовать.

    — Для того чтобы честно мыслить — всегда время.

    — Только сбила меня. О чем это мы говорили? Ах, да! Я сказал, что эта кража все меняет. Приходится возвращаться. Я не могу рисковать, не могу допустить, чтобы моего сына осудили, а я при этом буду сидеть сложа руки и даже не попытаюсь ему помочь.

    Молчание.

    — А ты, Дельфина, что ты собираешься предпринять?

    — Видишь ли… Сама еще не знаю.

    — Иные решения, иные поступки идут прямо из сердца. Размышления порой даже неуместны. Хотя, конечно… Каждый реагирует по-своему.

    — Совершенно верно…

    — Послушай, Дельфина, очнись. Ты сама отлично понимаешь, что надо возвращаться. Поскорее увидеть сына.

    — Тебе, возможно, и надо. А я… я еще посмотрю. Сейчас самое главное, чтобы ты был с детьми.

    — Тебе решать. Но и мать тоже в подобных обстоятельствах…

    — Мать!.. Отец отлично все уладит и без матери.

    — Как тебе угодно, но не скрою, что я весьма и весьма удивлен. Впрочем, решай сама. Пойду к портье, узнаю, когда ближайший рейс. Пока я буду договариваться, ты тут подумай и скажи.

    — Хорошо.

    Конечно же, она поедет домой! Угон машины встревожил ее так же, как и Марка, возможно, даже больше, но со дня своего приезда в Катманду Дельфина не разрешала себе никаких необдуманных действий; не может она плыть по течению, как прежде. Теперь она некий выдуманный персонаж, и персонаж этот обязан вести себя сообразно своей роли. Приходится действовать, как действовала бы та, другая Дельфина. Необходимо каждое движение, каждое слово подгонять как можно точнее к предыдущим.

    Вернулся Марк. Первым делом Дельфина спросила:

    — Ну, как?

    — Пока ничего. Возможно, Дельфина, ты и права. В конце концов, время терпит.

    — Этого как раз я и не говорила.

    Он замолчал.

    «Время терпит… Особенно сейчас, когда они попали в такую переделку. Чуть раньше, чуть позже: мой сын — вор, у моей жены — любовник. А я? Какова моя роль во всем этом? Так вот, я сам за все в ответе: хотя бы частично, но в ответе. Все смешалось, а я не сумел вовремя положить этому конец. Прозевал. От невнимания. Дельфина, целых полгода… а я и не догадывался. Мчался вслед уходящей своей молодости. На старости лет за бабочками гоняюсь…

    Ну, а теперь? Возвращаться домой! Безусловно, но что я скажу? Что сделаю? Версан прекрасный адвокат, мое присутствие ничего не изменит. Ссоры, крики, ругань. Даже сейчас представляю все эти дикие сцены».

    Вышел из игры. К чему это отрицать? А жизнь? Не удалась! Он предчувствовал это, еще не полностью осознав, как тогда, когда решил начать все сначала. С нуля. Зачем? Если уж он не добился успеха в тот, первый раз, когда на руках были все козыри, и старший среди них — молодость, как же можно рассчитывать, что теперь улыбнется ему удача? Да, наивности у него хоть отбавляй.

    И так же внезапно он открыл, что по-настоящему-то никого не любил — любил в подлинном смысле этого слова. Условные чувства, и только. Ни разу не переступил их рубежа. Вот в этом-то пункте и постигло его подлинное поражение: у него оказалась врожденная неспособность отдавать себя, и поэтому порой дружбы у него завязывались быстро и горячо, но ненадолго. Жена, дети, их он любил как раз в той мере, в какой получал от них отдачу. Угон машины? Конечно, удар, доказательство нового провала, но никак не горе. По правде говоря, глубоко его затрагивало лишь то, что случалось с ним самим.

    Единственный дар… но никогда он ни с кем им не делился. Эти хиппи лишь катализаторы, не более того. Правда, есть еще Ален. Не стоит слишком обольщаться этим образом, а то непременно зайдешь и тупик…


    В Париж вылетели оба. Через три дня. Дельфина еще поломалась. Для проформы. Она рассчитывала скинуть с себя груз лжи во время перелета. В Париже ей не избавиться от такого ярма. В самолете люди обычно разговаривают. Вот она и надеялась.

    Однако за целую ночь она так и не нашла подходящего случая ликвидировать австрийского графа. Он проторчал у нее перед глазами весь перелет, спокойно втиснувшись между ней и Марком. Пришлось смириться, значит, она притащит и на набережную Флёр этот призрак. А дома Марк будет вести себя с подчеркнутой сдержанностью, чему она заранее ужасалась. Будет разыгрывать из себя прекрасно воспитанного человека, еще бы — его коронная роль. Короче, эта достославная любовная авантюра до чрезвычайности стесняла Дельфину. Обычно такая сдержанная на слова, она вдруг распустила язык, расписывая свой выдуманный роман. Странно, что подобная нескромность с ее стороны не насторожила Марка. Несомненно, внутренне он был готов выслушать такое признание, — хоть и больно, зато совесть его отныне может быть спокойной.

    То, что Дельфина рассказывала о своих сомнительных любовных похождениях, ничуть его не поразило. А ее это в равной мере и оскорбляло и разочаровывало. Выходит, Марк — обыкновенный буржуа, и роман его жены был и будет буржуазным романом, и он принимал его именно в этом качестве.

    «Ненавижу этих людей, но я-то чем от них отличаюсь? Да отличаюсь ли? Я из их клана. Они такие же, как я, однако я ничуть на них не похожа. И себя я ненавижу, так сказать, через них, потому что они погрязли в несокрушимом самодовольстве, в их пресловутой, но весьма агрессивной чистой совести. Они гордятся собой. А на самом деле унылые людишки».


    Даниэль с Давидом встретили родителей в аэропорту. В машине каждый без лишних слов занял то место, которое числилось за ним уже годами: Марк за рулем, Дельфина рядом с мужем, сыновья на заднем сиденье. Казалось, так ничто и не нарушило твердо установленного семейного порядка. Говорили об утомительном перелете, о часовом поясе, о приготовленном дома завтраке. Все старались сделать вид, что не замечают отсутствия Дени. Впрочем, впятером в машине, пожалуй, было бы тесновато. Словом, ничто не заедало в хорошо смазанном общественном механизме. Однако, вылезая из машины, Дельфина спросила:

    — А Дени? Будет он с нами завтракать?

    Но Марк сказал, как отрезал:

    — Если уж ты так настаиваешь, поговорим позже, дома. — Потом с наигранно-веселым видом повернулся к сыновьям: — Ну как учеба, идет?

    — Идет, — ответил Даниэль без особого энтузиазма. — Ходим на лекции.

    А Давид тот даже бровью не повел.

    Первое, что увидела, войдя в квартиру, Дельфина, был стол, накрытый, как для торжественных случаев. Но только на четыре персоны.

    Селина хлопотала вокруг Дельфины:

    — Чего я вам расскажу, мадам!

    — Очень хорошо, Селина. Еще успеется.

    Служанка ушла на кухню, ворча себе под нос:

    — Ну чистый скандал, такое в доме делается! И Дени даже не соизволил вернуться к возвращению мсье и мадам. Все прахом пошло, уж поверьте мне.


    Дельфина переоделась и в изящном домашнем платье присоединилась к мужу и сыновьям, ждавшим ее, чтобы сесть за стол. Казалось, никто не замечал золотистых бликов, игравших на камчатной скатерти. В воздухе веяло какой-то чувственной радостью, не слишком-то вязавшейся с настроением сотрапезников. И все же Дельфина была счастлива вернуться домой, быть вместе со «своими мужчинами». В них она видела себе защиту, пусть даже один не явился на перекличку.

    — К столу, детки! Селина…

    С общего согласия было решено поговорить о деле сразу после завтрака, потому что сейчас Селина шмыгала все время вокруг стола.

    Наконец подали кофе. Тут заговорил Марк. Это был единственный способ нарушить ледяное молчание.

    — А теперь, Даниэль, расскажи нам как можно подробнее об этом деле. Я имею в виду Дени.

    Даниэль весьма обстоятельно сообщил о том, что было ему известно, и в конце добавил, что Дени регулярно ночует дома, на набережной Флёр, но, где питается, неизвестно. И хотя он знал о приезде родителей, он даже не подумал изменить свой распорядок дня.

    Селине впервые удалось поговорить с ним нынче утром — она хотела узнать, будет ли он завтракать дома. В ответ он только плечами пожал и, отстранив ее с дороги, ушел.

    Каждый выслушал рассказ Даниэля одинаково внимательно, но каждый думал при этом свою думу. Дельфина первая нарушила молчание:

    — Большое тебе спасибо, милый. Ты вел себя великолепно. Впрочем, это меня ничуть не удивляет, — ласково добавила она. — Отец пойдет повидаться с мэтром Версаном, а с Дени поговорю я. Не может же вечно длиться такое положение, с каждым днем его все труднее выправить. Но уж это мое дело. — И шепнула, словно для себя одной: — Дени займусь я. — Помолчав, она заметила: — А какое все-таки счастье снова очутиться всем вместе.

    — Это да, — подтвердил Даниэль, а Давид вздохнул:

    — Только очень уж долго ждать пришлось.

    Мальчики вскоре ушли, и Марк с Дельфиной остались вдвоем.

    — Ты позвонишь Версану? Лучше встретиться с ним как можно скорее.

    — Конечно.

    — Как ты думаешь, все утрясется?

    — Надеюсь.

    Марк рассеянно отвечал на вопросы жены.

    И вдруг повернулся к ней:

    — Остаются еще наши личные проблемы. Как ты намерена поступить?

    — Давай об этом потом. Сейчас главное — сыновья. А нашими проблемами мы займемся попозже. Может или нет твоя свобода подождать еще несколько дней?

    — Моя свобода! А ты?

    — Я тоже подожду.

    Он робко спросил:

    — Ты уходишь?

    — Нет, почему это ты решил?

    Она удивленно взглянула на мужа. И вдруг все поняла. «Ах, вот оно что, он решил, что я сейчас же помчусь к любовнику. Дурачок!»

    И сказала сухо:

    — Нет, я никуда не пойду. У меня и здесь есть дела.


    Пробило полночь. Лежа в гостиной на кушетке, Дельфина ждала, ждала терпеливо, готовая ждать, сколько понадобится. Пусть целую ночь, и этим ее не напугаешь. Не будет же Дени грубить ей, как Даниэлю или как Давиду. И не оттолкнет же ее, как Селину; с ней ему хочешь не хочешь придется объясниться.

    Хотя она почти не спала в самолете, она чувствовала себя на редкость спокойной, отдохнувшей, готовой к любым схваткам. Человеческое тело отлично повинуется некоей воле, если только воля эта уверена в самой себе.

    Час… В сущности, время идет довольно быстро. Еще несколько минут, и она услышала, как в замке входной двери щелкнул ключ.

    Дельфина сразу же включила люстру. Она не желала вносить в их будущую беседу элемент внезапности.

    Дени приоткрыл дверь и тут же отступил назад.

    Но Дельфина, улыбаясь, уже шла ему навстречу.

    — Дени, дорогой мой…

    Он сурово глядел на мать. Но уже попался в ловушку.

    Дельфина ласково проговорила:

    — Иди, сядь.

    Произнесла она это таким естественным, таким лишенным всякой приподнятости тоном, что он подошел к ней.

    — Не хочешь даже меня поцеловать…

    Дени неохотно коснулся губами подставленного ему лба.

    — Вернулась!

    Чувствовалось, что ему очень хочется произнести эти слова насмешливо-развязным тоном.

    — А разве тебя не предупредили? Мы же прислали телеграмму.

    — Да, да, предупреждали…

    Она весело перебила его:

    — А теперь рассказывай… Как дела? Насколько я понимаю, здесь у вас в наше отсутствие получился хорошенький тарарам.

    — То есть… Ты все знаешь?

    — Конечно, знаю. А ты как думал?

    — Ладно… Тогда спокойной ночи.

    Он направился к двери.

    — Не хочешь со мной поговорить?

    — Мне нечего тебе сказать…

    — Да не упрямься ты, дорогой ты мой мальчик…

    — Я вовсе не упрямлюсь, я спать хочу. — И добавил вызывающе: — Я ведь работаю.

    — Все работают.

    — Нет, не все, некоторые разъезжают по всему свету и живут себе припеваючи.

    — Это ты обо мне говоришь?

    — Но тебе, в числе прочих. Ты не одна такая…

    — Ну ладно, до завтра.

    — Ты сердишься?

    — Нет, скорее, хочу понять.

    — Ого! Понять!

    — Считаешь, что я неспособна?

    — Так же, как и все прочие. Родители… да было бы тебе известно…

    — Не будь расистом, совсем как отец говоришь!

    — Нашла время острить!

    — Присядь-ка на минуточку.

    Он пожал плечами, но сел.

    Наклонившись к нему. Дельфина ласково спросила:

    — Тебе хотелось бы иметь машину? Поэтому, да?

    Он удивленно ответил:

    — Нет…

    — Тогда почему же?

    — Ах вот оно что, ты подумала, мне захотелось иметь машину и поэтому… нет, тут совсем другое.

    — Не понимаю.

    — Не в машине дело.

    — Тогда в чем же?

    — Это гораздо сложнее.

    — Сложнее…

    — Трудно объяснить. Особенно тебе. Я был в бешенстве.

    — Почему в бешенстве?

    — Тьт уехала… Так вот сразу… И надо сказать, при весьма странных обстоятельствах.

    — Я поехала к твоему отцу. Что же тут необыкновенного?

    — Правильно. Ничего. — Помолчав, он пояснил: — Ты нас бросила.

    — Да, я вас бросила. Бросила троих малолеток. Подкинула на паперть! Да оставь ты! Наоборот, вы должны были бы радоваться! Наконец-то! Стали свободными. Бы мне все уши прожужжали с вашей свободой. И ты в первую очередь.

    — Когда вдруг получаешь то, чего долго желал, не чувствуешь себя удовлетворенным.

    — Занятное открытие. Это ты сам додумался?

    — Да, вообрази, сам.

    Наступило молчание, потом он сердито и с вызовом спросил:

    — Видела в Катманду хиппи?

    — Конечно.

    — Какие они там?

    — Когда я с ними говорила, я думала о вас. Пыталась вас понять.

    — Нас понять! Снова здорово! Прямо мания какая-то. Да к чему нас понимать? Кто вас об этом просит?

    — Ты… Во всяком случае, раньше просил.

    Он ворчливо отозвался:

    — Родители созданы не для того, чтобы понимать.

    — Все-таки они же не круглые дураки.

    — Не об этом речь.

    — Тогда о чем же? Сам-то ты хоть знаешь о чем?

    Он вышел, неслышно закрыв за собой дверь.

    С минуту Дельфина сидела задумавшись, потом тоже поднялась.

    Через несколько минут, проходя через буфетную, она увидела сына — он сидел, склонившись над полной тарелкой.

    — Смотри-ка, и ты здесь?

    Дени смущенно пробормотал:

    — Я сегодня не обедал.

    — Ну и чудесно. Ешь, мой милый.

    Но ей захотелось оправдать свое появление здесь.

    — Пришла за бутылкой минеральной воды.

    Она нерешительно подсела к столу. Дени угрюмо жевал и, видимо, не собирался начинать разговор.

    Тогда заговорила Дельфина:

    — Ты действительно считаешь, что родители не могут ничего сделать для детей?

    Он ответил, подумав:

    — Трудно сказать.

    — А все-таки…

    — Одно ясно, родители должны быть родителями. А вы ставите себя на наше место, и получается фальшь. Вы не для того существуете. Вы должны нам давать другое.

    — Значит, мы все-таки можем вам что-то дать?

    — Да, мы в вас еще нуждаемся. Даже если не вопим об этом на каждом перекрестке. Поэтому, когда вы смываетесь, мы протестуем.

    — Угоняя, к примеру, машину?

    — Да, угоняя машину. Ну а что? Или чего-нибудь другое делаем…

    — Не понимаю.

    — Вы, когда молодые были, играли в родителей. Ладно. А теперь вы играете в молодых, в молодых, которые в курсе всего, все понимают. А от вас не это же требуется! Когда же вы, черт побери, прекратите ваши игры? Ну и поколеньице!

    — Это уж слишком.

    — Ничуть не слишком. Попытайтесь нас выслушать. Постарайтесь понять нас… в тихую, а главное, не будьте «понимающими». Друзья… Только не это, ради господа бога. Друзей можно иметь сколько душе угодно. А вы будьте сами собой: будьте родителями. А не юнцами. — И помолчав, прибавил: — Если мы перестанем с вами бороться, мы погибнем, ко дну пойдем. И зачем только я тебе все это рассказываю.

    — И в самом деле, зачем…

    — Не смейся, мама, то, что я сейчас говорю, очень, очень важно. Раз ты хочешь понять, так слушай, нам необходимы барьеры, чтобы было что опрокидывать. А если вообще нет законов, как же их нарушить? Тристан, Изольда есть, а короля Марка нету… Жалкая историйка.

    Дени ходил взад и вперед по буфетной.

    — Поверь мне, понимающих родителей не существует. Они или все время лезут к нам, или недостаточно лезут. Впрочем, никто никого не понимает. Тогда почему они? Почему мы?

    Потом, внезапно успокоившись, он договорил с видимым удовольствием:

    — А знаешь, я той даме за машину цветы послал… Только никому об этом не рассказывал.

    Послал цветы! Угнав сначала машину. И признание это он преподнес ей одной, как бесценный дар! Цветы!

    — Ну, ладно, иди ложись. Встретимся завтра утром за завтраком, как и обычно.

    — Возможно… там видно будет, но не слишком рассчитывай.


    Вернувшись в спальню, Дельфина сразу догадалась, что Марк еще не спит.

    — Ну?

    — Хороший он мальчик.

    — Хороший?

    — Утром вместе будем завтракать, словом, жизнь начинается заново. По крайней мере я на это надеюсь.

    Когда она уже легла в постель, Марк подошел к ней.

    — А ты?

    — Что я?

    — Что будешь делать?

    — А ты что будешь?

    — О, я…

    — Тебе же хочется вернуть себе свободу.

    — Завтра иду в газету. Поговорю с шефом и попрошу оставить меня в Париже. Там увидим. Ну а ты, Дельфина?

    — Ты веришь в эту историю?

    — Конечно.

    — Тогда спокойной ночи.

    Она подождала, не скажет ли он еще чего. Он тоже, видать, дурачок.

    Марк снова заговорил:

    — Все-таки сволочь малый! Я виделся с Версаном, дело достаточно грязное. Слава богу, та женщина оказалась хорошая. Дени повезло. Она возьмет свою жалобу обратно, это решено. Но не исключен шантаж… И потом, забыл тебе сказать еще вот что: Даниэль ходил советоваться с шефом. Ужасно приятно! Когда подумаешь…

    — О чем подумаешь?

    — Надрываешься, воспитываешь…

    — Ты действительно так уж надрывался?

    — Прошу тебя… Без этой иронии. Да, надрывался.

    — И это вполне нормально. Впрочем, можно выбирать: или все нормально, или ничего нормального нет. Другой альтернативы не существует, поверь мне.

    * * *

    Всего несколько дней прошло с тех пор, как Марк расстался с Аленом, Матье, Сержем и другими своими новыми друзьями, которые, непонятно каким образом, привели его, человека вполне уравновешенного, к тому, что он стал задумываться над смыслом своего существования или по крайней мере над тем, что считал смыслом. Пришлось вернуться во Францию, но он поклялся себе, что отныне будет вести себя иначе и с Дельфиной и с мальчиками. Будет внимателен к ним, будет уважать их свободу, чему, конечно, они удивятся, но таково было его твердое решение.

    И вот при первой же неурядице он повел себя, следуя устарелым нормам, совсем как старомодный буржуа.

    «И к чему же тогда волноваться, каяться? Верность самому себе — единственная форма созидательной верности. Долг — просто уловка.

    Дельфина легкомысленно относится к фактам, не понимает их важности… Но это еще не довод. Мне, как главе семьи, надлежит устанавливать порядок в недрах клана. И я установлю».

    Понятно, он ничего не сделал. И снова потекла жизнь. Ни шатко ни валко.


    Ален пойдет своим путем, тем, который он себе выбрал. Но можно ли говорить о выборе, когда налицо холодный отказ, с великолепным презрением отстраняющий от себя жизнь? Марк станет частью его галлюцинации, навязчивым образом… Отец?.. Друг?.. Возлюбленный?.. Во всяком случае, хоть какое-то прибежище. Семья? Страшный мир… чудовищная смесь денег и лжи. Так и забьется в свое одиночество этот юноша с лицом Христа, и марихуана станет единственным его прибежищем. Неизлечимый наркоман? Допустим. Возможно, любовь… но это позже, много позже. Пока что он не может на нее решиться; он еще не встретил «другого», того, кого мог бы назвать богом, человеком, женщиной или демоном. Он не свободен.


    Постепенно все забудут — кто свою мечту, кто свои дурачества. Но случится многое другое… и оно забудется тоже.

    Марк не отыщет второй молодости. И свободы не отыщет, если говорить о внешней свободе, а не о той, что живет внутри нас.

    Ален воплотит для него искушение, которое он, Марк, будет всячески отгонять прочь, некую форму возможности, путь, куда он не осмелился вступить. В сущности, свидетель его трусости! Еще долго он будет ждать встречи, надеясь на случай, который он сам зовет необходимостью. Но как отнесется он к этому обломку? Сумеет ли не отозваться на зов, скрыть жалость?

    Скоро у Дени будет собственная машина. Чтобы ездить ночью по вызовам больных. А оба его брата пойдут другой дорогой: Даниэль — как мудрец. Давид — как поэт. Он уйдет из семьи, отрастит бороду, будет щеголять в каких-то немыслимых туалетах и вечно искать чего-то, но поиски эти не принесут ему того, что он ищет.

    Время от времени Дельфина будет вызывать в памяти ни с чем не сравнимый по прелести зов трубы в дни открытия охотничьего сезона в Солони. Для нее сыновья перестанут быть обузой. Во всяком случае, в житейском смысле слова. Они уже не требуют ежеминутного внимания. Разве только ради того, чтобы доставить ей удовольствие. Своего рода подачка. Освободилась… от кого? Для чего? Откровенно говоря, все, что она пожала, — это одиночество. Неблагодарная у нее роль — вечно вслушиваться в невысказанное, единственная форма признания и общения, которая не оскорбляет.

    Отец, который, однако, никогда не был достаточно внимательным отцом, сохранит в глазах сыновей свою мифическую власть.

    В конце концов, им восхищаются больше, чем другими, и его вечные отлучки и приезды превратили его чуть ли не в героя. И от этого Дельфине станет чуть горько.

    За несколько месяцев до того… нет, даже меньше. С тех пор как разразилась буря. Внезапно, без всяких видимых причин, как приступ… Хороша же она, она, которая свято верила, что их семейную ячейку пощадят смерчи, что только других коснутся волны, которые, переворошив дно, мутят воду. Так нет же! Лучше смиириться. Вовсе они не какие-то особенные. Общая судьба… не лучше, не хуже, а такая же.


    Пройдут дни, и зазубренные обломки будут аккуратно подогнаны. И никто не пожелает ничьей смерти. Однако останется недоверие, ну если не прямое, то, во всяком случае, какая-то необратимая настороженность.

    Как-то вечером прошепчут:

    — А знаешь, я никогда и не думал с тобой расставаться.

    И все-таки проскользнет тень Алена.

    — А знаешь, никакого любовника у меня не было.

    И об этом больше не будет разговоров. И дни пойдут за днями, внешне неотличимо схожие, но совсем другие.

    Эльсенер, Надин перестанут существовать так же, как австрийский граф; порой их силуэты нелепо закружатся в хороводе, и супружеская чета улыбнется, вспомнив все перипетии этой комедии и преодоленные трудности. Воспоминания выстроятся в ряд. Радости и горести, сплетясь воедино, оставят, скорее, привкус счастья. Счастье, имя которому — жизнь.

    Самое главное — с кем ее пройти.

    А там будь что будет.

    * * *
    ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС» выпустило в свет:

    Сабатье P. ШВЕДСКИЕ СПИЧКИ

    Роман. Перевод с французского

    Автобиографический роман известного французского поэта — его первое произведение в прозе. С мягкой иронией и теплым лиризмом Сабатье знакомит читателя с жизнью Монмартра начала 30-х годов. Нравы и характеры обитателей Монмартра даются через восприятие героя романа — десятилетнего сироту Оливье Шато-нефа, который растет в доме своих родственников на улице Лаба, живет жизнью этой улицы, ее интересами.

    ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС» готовит к печати:

    Три французские повести. Ленэ П. ИРРЕВОЛЮЦИЯ. Галл у а К. ШИТО БЕЛЫМИ НИТКАМИ. Пелегри Ж. ЛОШАДЬ В ГОРОДЕ. Перевод с французского.


    Паскаль Ленэ повествует об одном из участников майских событий 1968 года во Франции, о его попытке найти путь к людям труда, понять их мысли и чувства и быть понятым ими.

    Повесть молодой писательницы Клэр Галлуа посвящена трагической судьбе девушки из обычной буржуазной семьи. Повествование ведется от лица девочки-подростка, потрясенной смертью сестры и впервые ощутившей лицемерие и равнодушие окружающих.

    Жан Пелегри рассказывает о судьбе обездоленного человека в современном «обществе потребления». Герой его повести — крестьянин, приезжающий на заработки в Париж. Бунт против враждебного мира, города-«спрута», отбирающего у него любимую девушку, оканчивается для героя повести тюремной камерой.

    Примечания

    1

    Из беседы с Люси Фор, состоявшейся в редакции журнала «Иностранная литература».

    (обратно)

    Оглавление

  • Ответственность писателя[1]
  • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  •   Глава шестая
  •   Глава седьмая
  • ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  •   Глава шестая
  • ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  •   Глава шестая

  • создание сайтов