Оглавление

  • Лия, Алеша и Наташа
  • Приключения Буратино
  • Дефлорация
  • Стеклянная дверь
  • Элеонора
  • Фелиста
  • Холостяк
  • Женатый мужчина (Три с половиной дня)
  • Шутка
  • Слово для Ларисы
  • Садовник
  • Моя любовь
  • Через девять лет
  • Евгений Онегин роман в стихах
  • Пансион любви
  • * * *
  • Шведская тройка
  • Воспоминания молодой женщины
  • Великолепная Зейнаб Классика средневековой литературы Ближнего Востока
  • Нетерпение сердца
  • Альфред де Мюссе Галиани (Перевод с французского Издательство «Валю»)
  • А. Пранкер Козел
  • Наталия Веселова Юбилей
  • Станислав Лем Сексотрясение Рецензия на роман Симона Меррила «Sexplosion» издательство «Walker and Company» Нью-Йорк.
  • Егор Радов Не вынимая изо рта
  • Неукротимая Пенни-Лейн Отрывок из романа Ч.П.Пересела-младшего «Неукротимая Пенни-Лейн.»
  • Совокупись со мной среди камней
  • Сергей Есенин Летние каникулы
  • Баня
  • А. Н. Толстой Японская комната
  • С. Есенин Племянница
  • Виталий Просперо Декатримерон
  •   История Третья. Ехидна. (рассказ беременной блондинки)
  •   История Четвертая. Цербер. (рассказ бледного седого господина)
  •   История Шестая. Цирцея. (рассказ томной брюнетки)
  •   История Восьмая. Саламандры. (рассказ рыжеволосой девушки)
  •   История Девятая. Горгоны. (рассказ экстравагантной дамы в парике и темных очках)
  • Кронберг А. Прожиточный минимум
  • Нилин С. Кошечка
  • Мусин С. Карл Великолепный
  • Мурашова К. Фирмач
  • Даммит А. За портьерой
  • Неизвестный автор Галчонок
  • Сагуль Клара Каспийские волны
  • Неизвестный автор Неожиданое приключение
  • Васильев Н. Богиня ночи
  • Стеблова М. Мачеха
  • Белова О. Нападение пиратов
  • Рош Т. Черная лилия
  • Каменев И. Белая ночь
  • Пронин А. Мисс
  • Носов Э. Случайное свидание
  • Неизвестный автор Любительская ночь
  • Неизвестный автор Голос крови
  • Неизвестный автор Дачные уроки
  • Неизвестный автор Снегурочка
  • Армалинский М. Собачья радость
  • Неизвестный автор Пятна спермы неверного супруга
  • Максимов А. Коктебель
  • Неизвестный автор Вздыбленная плоть
  • Веселов С. Лия
  • Веселов С. Скульптура
  • Веселов С. В поезде
  • Иван К. Это судьба
  • Лукутов В. Чародейки
  • Сагуль Клара Африканские страсти
  • Сагуль Клара Город ангела
  • Диденко Н. Сон наяву
  • Неизвестный автор Порочная Анна
  • Неизвестный автор В автобусе!
  • Сагуль Клара Гарнизонные страсти
  • Сагуль Клара Мужья и любовники
  • Калашников Ю. Святая Инесса
  • Сагуль Клара Новая жизнь
  • Неизвестный автор Лето
  •   1. Приезд и «удача первая»
  •   2. Игра в благородство
  •   3. Разбойники.
  •   4. Школа юных партизан
  •   5. Танина история
  •   6. Опять разбойники
  •   7. Испытание
  •   8. Компенсация.
  •   9. Реанимация.
  •   Послесловие.
  • Армалинский М. Страстная дружба
  • Эрнест Х. Из чрева
  • Неизвестный автор Опасная миссия
  • Сергеев И., Силин М. Единая теория спортивно-оздоровительного клея
  • Неизвестный автор Пробка на дороге
  • Неизвестный автор Лиза, Лиза
  • Альвир Жанна Маден
  • Неизвестный автор Старуха-насильница
  • Белов Г. После аварии
  • Монах Селянка
  • Крымов Е. Курсовая
  • Бесстыжев А. Измена, или некоторые любят погорячее
  • Олег Веселая семейка
  • Смирягин А. Трусики
  • Волин М., Фелан Н. Соловьев Н. Распутник
  • Неизвестный автор Скотланд-Ярд и секс
  • Толстой Н. Возмездие
  • Неизвестный автор Безумие
  • Хмелев П. Большие пальцы
  • Даммит А. Знакомство с фаллосом
  • Смирягин А. Последняя встреча
  • Неизвестный автор Похождения Миши на пьяную голову
  • Неизвестный автор Оргазм под стук колес
  • Неизвестный автор Приятного аппетита
  • Неизвестный автор Грехопадение
  • Неизвестный автор Первая встреча
  • Неизвестный автор Знакомство с тайной
  • Неизвестный автор Мой лучший оргазм
  • Неизвестный автор Просто прогулка
  • Шарп Т. Уилт
  • Неизвестный автор Домашняя видеотека
  • Веселов С. Наташа
  • Курганская М. Южный порт
  • Максимов А. Школьник
  • Мурашова К. Ария Риголетто
  • Максимов А. В метро
  • Воло М. Эротика
  • Неизвестный автор Марина
  • Неизвестный автор Телефонный разговор
  • Неизвестный автор Жаркие схватки
  • Максимов А. Билл и Моника (История любви)
  • Лукутов В. Как солдаты в бане мылись
  • Неизвестный автор Нешведский треугольник
  • Неизвестный автор Уборщица
  • Монах Ее мать
  • Неизвестный автор Через окно
  • Неизвестный автор Знакомство
  • Неизвестный автор В автобусе
  • Неизвестный автор Карьера
  • Армалинский М. Однажды на оргии
  • Неизвестный автор День победы
  • Росс И. Млечный путь
  • Неизвестный автор Фотограф
  • Армалинский М. Пустая почта
  • Катя Без названия
  • Дюк Лгунишек дома не оказалось
  • Дюк Зеркало
  • Дюк Остров
  • Дюк В поезде
  • Дюк На природе
  • Дюк Воспоминания и мечты
  • Дюк Два поцелуя
  • Дюк На поле
  • Севастьянов Д. Вечеринка
  • Катя Желание новизны
  • Неизвестный автор Круиз
  • Махнач Ж. Случай в компьютерном классе
  • Неизвестный автор Фотограф и модель
  • Вална Поездка к подруге
  • Вална Моя работа
  • Вална Моя работа (продолжение)
  • Д. Джонсон Письмо моему первому возлюбленному
  • Неизвестный автор Маленькие истории
  •   Сухая теория
  •   На брусьях
  •   Бег на шампуре
  • Сакс А. Плата за переправу
  • Александрова М. Раздень меня!
  • Неизвестный автор Исполнение желаний
  • Катя Одна двойная история
  • Неизвестный автор Сон в… корабль
  • Ирина Максим
  • Неизвестный автор Самбо
  • Монах Бассейн по вторникам
  • Дюк Долг
  • Дюк Нежность
  • Дюк Анастасия и Артур
  • Мурашова К. Цикл «Занимательная сексопатология» Каким бывает член?
  • Мурашова К. Цикл «Занимательная сексопатология» Оставь себе кусочек любовника
  • Мурашова К. Цикл «Занимательная сексопатология» Есть еще надежда
  • Мурашова К. Цикл «Занимательная сексопатология» Больной
  • Мурашова К. Цикл «Занимательная сексопатология» Кино и жизнь
  • Артур Кронберг Особая процедура
  • Автор неизвестен Белый танец
  • Гимназистка
  • Автор неизвестен Изнасилование
  • Ефим Елисеев Скамейка
  • Клара Сагуль В объятиях Юты
  • Сагуль Клара Загадочное убийство
  • Сагуль Клара Камера пыток
  • Клара Сагуль Колеса желаний
  • Сагуль Клара Ночные терзания
  • Сагуль Клара Рабыня долга
  • Сагуль Клара Парфюмерный роман
  • Сагуль Клара Сумасшедшая тетушка
  • Сагуль Клара Южный экспресс
  • Светлана Рудакова Влажная повесть


    Лия, Алеша и Наташа

    Часть 1. Алеша.

    На восьмой день похода я понял, что дальше идти не могу. Несмотря на все заботы ребят, грипп делал свое черное дело. Тягач-вездеход, механиком-водителем, которого я был, заодно выполняя и все другие обязанности по механической части, остался законсервированным до весны на базе.

    Нести на руках меня было некому, все и так были перегружены. Кто-то вспомнил, что в стороне от нашего пути, километрах в 15, должна быть стационарная метеостанция.

    Я решительно отказался от провожатых, встал на лыжи, набросил на плечи рюкзак и двинулся в путь под сомневающиеся взгляды друзей.

    Беда подстерегает всегда неожиданно: снег подо мной внезапно осел и я оказался по пояс в воде. Под снегом была полынья, и меня угораздило ввалиться в нее. Потеряв лыжи я с трудом вылез на снег.

    Как проделал остаток пути — не помню. Помню только, что у двери метеостанции я попытался встать, но ноги не держали меня и я рухнул на крыльцо. Очнулся я быстро. Проворные девичьи руки уже раздели меня и растирали спиртом. Через 10 минут я лежал под двумя одеялами и пил крепкий чай пополам со спиртом.

    Проснулся я на следующий день поздно. За окном было светло. — Девушки — позвал я.

    Из комнаты вышла молодая блондинка, одетая в светло-серый костюм «джерси», который выгодно подчеркивал ее великолепно развитые формы.

    — Скажите, пожалуйста, где я могу видеть начальника станции и не знаете ли вы передана радиограмма в партию, что я благополучно добрался?

    Блондинка улыбнулась и ответила, что радиограмма передана, а начальника станции Наталью Васильевну Кузнецову я вижу перед собой. — А это, она указала на стоящую в дверях вторую девушку мой заместитель — Лия Владимировна Волина. А про вас мы уже знаем. Вы инженер-механик геологической экспедиции Снежин Алексей — она на мгновение запнулась.

    — Иванович — подсказал я.

    Так состоялось мое знакомство с двумя … не знаю только слова. Вообще с людьми, чья судьба стала моей судьбой.

    Часть 2. Наташа.

    Мы с Лией подруги с самого детства. Жили в одном доме, учились в одном институте и до 4 курса были неразлучными. Вместе на танцах, вместе на лекциях, вместе готовились к экзаменам. В конце 4 курса я вышла замуж за аспиранта Володю, который вел у нас практические занятия. После этого мы с Лией стали встречаться реже. Я занималась устройством жизни, наслаждалась новыми для меня ощущениями и чувствами физической близости с мужчиной. Я любила Володю. Мы были молодыми, здоровыми, и, после непродолжительного естественного периода пробуждения чувств (до замужества я была девушкой) самозабвенно отдавалась проснувшейся во мне страсти к любовным утехам. Володя был опытнее меня. Хотя он мне этого никогда не говорил, я догадывалась, что до меня у него были женщины. Но прошлое его меня не тревожило. Я наслаждалась настоящим. До замужества я была в совершенном неведении относительно интимной стороны семейной жизни, т. е. теоретически я знала, что происходит между мужем и женой в постели, да и подружки иногда ради хвастовства рассказывали отдельные эпизоды из своих похождений, но я им не особенно верила, думала нарочно сочиняют, чтобы приукрасить фактическую прозу половых отношений. Я немного занималась спортом, была здоровой, всегда в гуще подруг и товарищей и требования пола ощущала слабо. Только в последние полгода перед замужеством, когда наши отношения с Володей от поцелуев перешли к более интимным, по ночам я чувствовала томление и мысленно пыталась представить себе, как все это будет. Одно время меня мучил вопрос, как при нем я буду называть свою… и его…, и какими словами он скажет мне о своем желании… меня. В действительности все оказалось значительно проще и первое время слов для обозначения этого нам не требовалось. Чувство острого любопытства после первого раза сменилось чувством легкого разочарования. Мне было немного больно, стыдно и все произошло так быстро, что я не успела до конца ощутить все это. Когда Володя ощутил на пальцах мою кровь, он целовал меня, говорил мне всякие глупые слова, но от попыток воспользоваться своим супружеским правом в ту ночь еще раз благоразумно отказался.

    В течение трех-четырех недель я не испытывала особого удовольствия, считая, что просто так надо. Я устраивала свое гнездо, делала разные покупки, гордилась своим положением замужней женщины среди подруг-сокурсниц и вообще была довольна семейной жизнью. Но постепенно я стала получать удовольствие от посещения «другом» моего «домика». «Друг дома», так мы это стали называть, хотя для остроты ощущений, иногда называли вещи своими именами, но это пришло позднее и почти всем словам научил меня Володя. Ему очень нравилось, когда я просила прямо, чего я хочу. Сначала я просто лежала под Володей, но постепенно с его помощью освоила и другие позы. Мне особенно нравилось лежать спиной на высоком валике дивана, Володя стоит на полу передо мной и держа меня за ноги, придает им различные положения. В некоторые моменты мне было немножко больно от глубокого погружения в меня головки его …., но это была сладостная боль, я ее терпела и даже иногда нарочно делала так, чтобы ее почувствовать.

    Правда, некоторые желания Володи я в то время не понимала, уклонялась от них. Так, я стыдилась заниматься этим при свете и вообще при свете показываться перед Володей голой. Не понимала я и возникавшего у него желания поцеловать мою … Я всегда прикрывала ее, подставляя под поцелуй руки. Теперь-то, став несколько опытнее в этих делах, я понимаю почему Володя при этом оставался недовольным. Он рассчитывал, очевидно, на ответную ласку, а я этого не понимала, а просить об этом он не решался. Я была воспитана в этом отношении в очень строгих правилах и даже не могла помыслить в то время, что между мужчиной и женщиной могут быть какие-то другие способы удовлетворения страсти, кроме обычного введения «друга» в «домик». Вообще была наивной дурой, в чем меня жизнь очень быстро и просветила. Не понимала я и Володиного желания самосфотографироваться во время наших «посещений». Он приносил несколько раз фотографии на подобные сюжеты, но я не верила, что изображенное на фотографиях может доставлять удовольствие и наслаждение мужчине или женщине. Считала, что это нарочно позируют для возбуждения чувств у тех, кто это будет рассматривать. Володя даже увлекся коллекционированием подобных карточек, фотографий. Он иногда рассматривал их, после чего бывал очень возбужден и старался побыстрее загнать меня в постель. Меня же больше в то время устраивало чувствовать в своей …..своего мужа, чем рассматривать как это делают другие. Очевидно, Володя полностью удовлетворял меня в то время, как женщину. Я была «сыта» и, когда у меня возникало желание ощутить в себе движение его…, он всегда шел навстречу и даже с избытком. Детей до окончания мной института мы не хотели иметь и поэтому предохранялись иногда резинкой, а иногда, когда Володе да и мне она надоедала, мы просто прерывали все в самую последнюю секунду, так что семя оставалось на простынях или на моих бедрах и животе. Володя вытирал его своими или моими трусиками и они довольно часто были в пятнах. Когда Володя преждевременно прерывался, мне всегда было его жалко, т. к. он не испытывал наслаждения до конца. А в то время я не знала как ему помочь. А ведь это было совсем просто, только узнала я это позднее.

    После сдачи государственных экзаменов я должна была уехать на преддипломную практику. Тепло распрощавшись с Володей, он в это время как раз собирался куда-то уходить, я пошла на вокзал, где нас должен был встречать староста группы с билетами. К великой радости, билеты он достал только на следующий день, и мы всей группой отправились по домам. Зная, что Володи нет дома, я открыла дверь своим ключом и вошла в коридорчик. У нас с Володей была изолированная однокомнатная квартира. Я поставила чемодан и начала снимать пальто, и вдруг услышала голос Володи. Желая обрадовать его, что судьба подарила нам возможность провести еще один день вместе, я быстро вошла в комнату и …

    Поперек дивана, совершенно голая, лежала на спине секретарша нашего ректора Райка. Ноги ее были подняты, согнуты в коленях и широко разведены. Володя полураздетый стоял перед ней на коленях и, положив руки на внутренние стороны ее бедер, жадно целовал Райкину … Глаза Райки были закрыты, на щеках горел румянец, руками она страстно прижимала Володькину кучерявую голову к своему «домику», в такт поцелуям Райка быстро шептала: «Еще, еще, а потом я тебя» …

    Пальто соскользнуло у меня с плеч и с мягким стуком упало на пол. Райка открыла глаза и с недоумением посмотрела на меня. На лице ее быстро сменились выражения растерянности и испуга. Одной рукой она отталкивала Володькину голову, а другой пыталась набросить на себя свалившуюся рядом комбинацию. Володя почувствовал что-то неладное, и повернул голову в мою сторону. Губы, нос и щеки его были влажные, глаза растеряно бегали, переходя с меня на обнаженную Райку. Он вскочил на ноги, и, очевидно, не зная что сказать и делать в создавшейся ситуации, глупо спросил меня: «Ты уже вернулась?»

    Я была совершенно растеряна и не знала, что мне делать. Чувства гнева, стыда, оскорбленного самолюбия переполняли меня. Глаза мои наполнились слезами, и я уже ничего не видела. Совершенно машинально я подняла пальто, повернулась, открыла дверь и вышла на улицу, ноги несли меня прочь. Потом подвернулась какая-то лавочка. Я села на нее и некоторое время сидела без мыслей в голове, уставившись вдаль. Постепенно я начала успокаиваться и думать, что мне делать дальше. Будущее представлялось мне безрадостным, личная жизнь казалась кончившейся навсегда. Потом более земные мысли заняли мое внимание. Нужно было думать о ночлеге. О возвращении домой мысли у меня даже не возникло. Я вспомнила о своей подруге Лие и решила зайти к ней. Документы и деньги к счастью оказались у меня с собой, а о чемодане с вещами я как-то в это время не думала. Когда я позвонила у квартиры Лии, и только тогда вспомнила, что она не приходила на вокзал, хотя должна была ехать с нами. Дверь мне открыла мать Лии, Антонина Ивановна. Я давно с ней не виделась, но зная ее гостеприимный характер, не сомневалась, что она с радостью разрешит мне переночевать у них. Я рано потеряла мать (отец в свое время бросил нас) и Антонина Ивановна в какой-то степени заменила мне мать, особенно когда я училась в школе и жила у тетки.

    — Наташенька! Как хорошо, что ты пришла, — сказала Антонина Ивановна, — Ты так нужна сейчас Лие, она только сегодня говорила о тебе, но мы думали, что ты уже уехала. Я ничего не понимая, что произошло с Лией, зашла в ее комнату. Лия лежала на кровати лицом вниз. Но она сразу вскочила как только услышала мой голос.

    — Мама, выйди, мне надо поговорить с Наташей.

    Антонина Ивановна тревожно посмотрела на нас и вышла, закрыв дверь. Как только за матерью закрылась дверь, Лия бросилась мне на грудь и разрыдалась.

    — Лия, ну перестань, что случилось?

    Я как могла успокаивала Лию.

    — Наташа, я совершила непоправимую ошибку. Для меня все кончилось!

    — Что кончилось?

    — Все кончилось! — Жизнь кончилась, счастье кончилось!

    Она опять расплакалась.

    — Наташа, я больше не девушка. Ты знаешь Тольку Силаева?

    Я кивнула

    — Толька, подлец, воспользовался тем, что я к нему хорошо относилась. Когда все расходились, он задержал меня, предложил выпить еще на прощанье, и стал лезть ко мне своими лапами. Я плохо соображала уже, что он делает. Повалил меня на кровать и я … Я даже не могу сказать, что он меня изнасиловал. Я просто уже ничего не соображала и не сопротивлялась. Очнулась, когда уже все кончилось. Он гладил меня, бормотал какие-то извинения. Ненавижу его сальную похотливую рожу! Господи! И такому слизняку досталась моя девственность! Наташа, я не могу маме в глаза смотреть. Как я с вами со всеми буду встречаться? Я не могу ходить по улицам, показываться на люди. Мне кажется, что все смотрят на меня и видят, что я уже не девушка, что меня трогали потные, грязные лапы. Если бы ты видела этого гада, когда он раздет. Меня до сих пор тошнит, только я вспомню это.

    Я как могла успокаивала Лию, хотя не меньше ее нуждалась в утешении. Всю ночь мы прошептались в темноте, лежа на одной кровати, строя планы на будущее и делясь взаимными обидами. Моя история потрясла Лию. Со жгучим любопытством она выспрашивала подробности у меня. К утру было выработано решение: кончить институт, вместе завербоваться на какую-нибудь метеостанцию и постараться обходить мужчин.

    Часть 3 Лия.

    Мужчина был очень тяжел. Мы с Наташей с трудом втащили его в аппаратную. Он весь обледенел. Мы стащили с него верхнюю одежду, рубашку, трико, и перенесли на Наташкину кровать. Наташа взяла шерстяной шарф, смочила его спиртом и велела мне растирать его, а сама стала греть воду, возиться с аптечкой. Я растеряно смотрела на распростертого передо мной богатыря заросшего густой рыжеватой бородой, и не знала, с чего начать. Видя мою растерянность, Наташа подошла, решительным движением сняла с пострадавшего трусы, вместо них набросила полотенце и показала как надо растирать, обратив мое внимание на ноги и правую руку, пальцы на которых совсем побелели. Я энергично принялась за дело и через несколько минут пальцы уже не были белыми, а тело порозовело. От моих резких движений полотенце несколько раз сдвигалось, я поправляла его, стараясь не смотреть, что там под ним, но глаза мои время от времени останавливались на полотенце и перед моими глазами вставала картина, которую я видела всего несколько мгновений, пока Наташа не набросила полотенце. Мужчина открыл глаза и что-то проговорил. Я закутала его нашими одеялами и Наташиной шубкой. Наташа стала поить его лекарствами и чаем, а мне велела выходить на связь. Поздно вечером, покончив, наконец, со всеми хлопотами, мы улеглись в моей комнате на кровати. Взволнованная происшедшим событием, я никак не могла уснуть. В памяти вставали картины, навеянные видом тела обнаженного мужчины. Наше решение с Наташей избегать мужчин я переносила довольно легко. Наташе же приходилось труднее. За год супружеской жизни она привыкла регулярно удовлетворять свою страсть, а здесь на отдаленной метеостанции, мы долгое время оставались одни. Однажды непогода занесла к нам на станцию группу туристов. Они переночевали у нас в аппаратной и на следующий день ушли дальше. После их ухода мы обнаружили оставленный датский журнал и три вложенные в него фотографии. Журнал был оставлен, конечно, не случайно, преднамеренно, дабы вогнать в смущение двух одиноких девушек. Наташа рассматривала картинки с определенным пониманием того, что там было изображено. Для меня же каждая картинка была откровением. Когда мы это рассматривали, мы краснели и бледнели, смущенно переглядываясь и старались побыстрее перевернуть наиболее откровенную картинку, а потом острое волнующее любопытство заставляло снова вернуться к ней. Фотографии в журнал были вложены с большим знанием дела и определенным вкусом. Весь журнал был посвящен двум женщинам, удовлетворявшим друг друга без посредства мужчин. Ну прямо для нас с Наташей. Фотографии же были другого рода. На одной из них лежал на спине ногами к объективу обнаженный мужчина. Ноги его были сдвинуты, все тело напряжено, половой член, стоящий вертикально, до половины был погружен во влагалище женщины, сидевшей на корточках. Ноги женщины были широко раздвинуты. Из всей одежды на ней были чулки, прикрепленные к узкому поясу. Правой рукой она направляла член в себя. На лице ее была улыбка. На другой изображена стоящая на каком-то возвышении на четвереньках девушка. Сзади нее стоял мужчина и вводил свой член между ее ягодицами. Я сначала была удивлена разве можно не в то отверстие? Но Наташа меня просветила, что в такой позе как раз удобно вводить член именно туда, куда надо. Девушка была очень миловидной и с каким-то неопределенно-трогательным выражением смотрела на стоящего сзади нее юношу, сложением чем-то напоминающего незнакомца. Третья фотография окончательно вогнала меня в краску. На ковре лежала женщина, над ней лицом к ее ногам — на четвереньках — мужчина. Губами он прильнул к лону женщины, а головка его члена была у нее во рту. Выражение неописуемой страсти было на их лицах. Наташа сказала, что подобные картинки ей знакомы. Я поняла, на что она намекает и пристала к ней, чтобы она рассказала подробности. Рассказ ее произвел на меня необычайное впечатление. С одной стороны действия казались мне страшными, с другой — возбуждали острое любопытство и желание испытать самой это.

    В тот день мы долго обсуждали взаимоотношения мужчины и женщины: — я теоретически, а Наташа — с учетом своего практического опыта и поздно разошлись по своим комнатам. Я лежала в темноте с открытыми глазами, передо мной проходили интимные картины. Мысленно я ставила себя на место этих женщин. Между ног стало мокро. Я встала и сняла трусики, чтобы их не испачкать. В этот момент открылась дверь и со свечой в руках вошла Наташа. Ветряной двигатель сломался и света не было.

    — Лия, разреши мне полежать с тобой, я никак не могу уснуть, а одной тоскливо.

    Я подвинулась, освободив место Наташе, обняла ее и поцеловала. На своих губах я ощутила Наташины слезы.

    — Наташа, что с тобой?

    — Лия, я больше не могу! Если я как-нибудь не успокоюсь, я просто сойду с ума!

    — Что же делать, Наташенька?

    — Дай мне твою руку. Потрогай!

    Моя рука скользнула между ног. Я провела пальцем, не ощутив никакого сопротивления. Там было скользко, раскрыто и горячо. Наташа всхлипнула. — Еще, Лия!

    Я стала пальцем гладить губки, слегка погружая его во влажную податливую глубину. Тело Наташи напряглось и в такт моим движениям, оно как бы стремилось навстречу пальцу.

    — Лия, поглубже, — прошептала Наташа.

    Я вся горела, чувствовала как напрягшиеся соски грудей трутся о сорочку. Это меня раздражало. Я сбросила ее с себя и осталась совсем голой. Грудь мою ломило, кровь стучала в висках, рука стала мокрой и от нее исходил волнующий запах. Я скользнула вниз к бедрам Наташи и, широко раздувая ноздри, с наслаждением впитывала в себя этот ни с чем не сравнимый запах. Руками я схватила левую грудь и соском стала водить у Наташи между ног. Острый сосок иногда выскальзывал, задевая жесткие курчавые волоски, что доставляло мне еще большее наслаждение. Наташино тело вздрагивало. Руки ее судорожно комкали горячую простыню. — Лия, хватит! Я сейчас стану бросаться на стену.

    Она встала, нащупала в темноте свечу и зажгла ее. Несколько мгновений остановившимися глазами она смотрела на меня и, вдруг, погасив, сунула мне ее в руку. На меня как бы снизошло озарение. Я сразу поняла, чего хочет делать со свечой Наташа. Откусив обгоревший фитилек и придав теплому воску полукруглую форму, я нащупала вход во влагалище Наташи, осторожно ввела туда конец свечи и стала потихоньку двигать ее там. Поглубже, попросила Наташа. Свеча уже больше чем наполовину ушла вглубь и встретила легкое сопротивление, Наташа счастливо застонала.

    — Еще так, Лия!

    Я стала двигать свечу быстрее, еще быстрее так, что движения превратились в судорожную вибрацию. Наташа вздохнула, тело ее расслабилось. Я прекратила двигать свечу.

    Подожди, не вынимай, — голос Наташи был чуть слышен. Прошло несколько минут тишины, нарушенной только нашим учащенным дыханием. Потом я услышала чмоканье — звук извлеченной свечи. Наташа села на кровати и стала осыпать меня поцелуями. — Хочешь я сделаю тебе такое? — сказала Наташа, проведя рукой по моему животу и потрепав шерстку. Но у меня не было уже сил. Возбуждение прошло. Я чувствовала себя полностью опустошенной. Мы улеглись и скоро спали глубоким сном. Наташа проснулась первая и разбудила меня. Я сразу вспомнила, чем мы занимались ночью. Наташа почувствовала мое смущение, ласково обняла меня, поцеловала и сказала: — Вставай, дурочка! Целый день я вспоминала, что было у нас ночью, думала о будущих ночах и вообще довела себя до такого состояния, что Наташа поняла все и, в ответ на мой вопрошающий взгляд, обещающе улыбнулась. Перед сном я тщательно вымылась, одела чистую сорочку, надушилась. Вообще готовилась, как невеста в первую брачную ночь. Я первая ушла в свою комнату. Наташа возилась с рацией, передавая последнюю сводку. Как это будет и, что я при этом буду чувствовать? Наташа постаралась побыстрее управиться и со свечой в руках вошла в мою комнату.

     — «Наташа, только не надо при свете »

     — Глупышка, — сказала она и погасила свечу.

    Руки Наташи нащупали мое тело. Она несколько раз поцеловала меня, проведя тепленьким языком по зубам и деснам. Я еще не умела так целоваться. Погладив меня через сорочку, она опустила бретельки и спустила ее до пояса. Горячими руками стала гладить мои груди. Груди моя гордость. Они высокие, крепкие и всегда останавливали на себе взгляды мужчин. От Наташиных ласк у меня внутри все трепетало. Потянув она сняла с меня сорочку. Я ждала, что будет дальше. Руки Наташи ласкали мое тело, касаясь самых интимных мест. Губами она захватила мой сосок, теребила его и, иногда, легонько покусывала. Потом губы ее перешли на другую грудь, живот, бедра и продолжали медленно бродить по телу, мне было очень приятно. Наташа опустилась перед кроватью на колени, развела мои бедра и, вдруг, поцеловала меня. Я инстинктивно попыталась сдвинуть ноги. Но ее голова не давала. Она поставила мои ступни себе на плечи и губы ее и мои (только не рта) слились вместе. Теплый язык Наташи заскользил, остренько вонзаясь во влажную глубину. Ласка была ни с чем не сравнима, щекотание языка отзывалось во всем теле, что-то подкатывалось к горлу, как-будто какая-то невидимая нить соединила Наташин язык с моим сердцем. Я замерла, боясь каким-либо неосторожным движением разрушить ощущение блаженства.

    — Лиечка, а ты кисленькая. Ах ты моя конфетка! — проговорила Наташа, на мгновение отрываясь от меня. Ее горячее дыхание обжигало меня. Поцелуи продолжались, я уже не могла лежать спокойно, ноги мои судорожно сжимались, мешая ей. Наконец, она от меня оторвалась и села рядом. Я нетерпеливо ждала, Наташа шарила по столу.

    — Холодная, — сказала она и вдруг засмеялась, — сейчас я ее согрею.

    Она потянула руку к своим бедрам и, я поняла, где она согревала. И вот теплый скользкий конец коснулся меня и плавно скользнул внутрь. Свеча двигалась, но ожидаемого удовольствия почему-то не достовляла. Она была твердая, неподатливая и больно упиралась во что-то. По напряженному телу Наташа поняла, что мне больно. Я сделала движение и освободилась от свечи.

    — Миленькая, — сказала Наташа, — ты же не проснулась еще для этого, бедненькая моя, один раз в пьяном виде, что было у тебя с Толькой, можно не считать.

    — Ну ничего, я попробую помочь тебе по другому.

    Она опять стала меня целовать и гладить и, когда почувствовала, что у меня опять между ног мокро, ввела туда палец. Палец нежно касался разных уголков внутри меня, был гибким и понимающим. Наташа время от времени справлялась у меня:

    — Так хорошо?

    И получив утвердительный ответ продолжала. Снова теплая волна прошла через мое тело. Бедра мои то разжимались, то сжимались, и вдруг что-то теплое, как мне показалось, потекло у меня внутри живота, сладкая судорога прошла по моему телу, я вскрикнула и застонала, потом обессиленная и пустая распростерлась на кровати. Наташа укрыла меня одеялом и, через минуту, я спала.

    Часть 4. Наташа.

    Прилет вертолета накануне Нового года принес в нашу с Лией жизнь совершенно неожиданные перемены. С вертолетом прилетел сам начальник нашего управления. Как оказалось, он был и Алешиным начальником. Алешей мы стали звать нашего пострадавшего после того, как он сбрил бороду и оказался нашим ровесником, всего года на 2–3 старше. Алешина поисковая партия входила в наше управление. И вот какое неожиданное предложение получил Алеша от начальника. Мы давно просили прислать к нам на время механика, чтобы поправить ветряной двигатель, наладить агрегат зарядки аккумуляторов, который постоянно барахлил и доставлял нам массу неприятностей. Женщинам все же трудно воевать с разными заляпанными смазкой железными клеммами. Начальник управления, узнав о том, что Алеша уже выздоровел, предложил ему задержаться и привести в порядок всю нашу технику. Т. к. Алеше до конца весны практически делать было нечего (его машины остались в поле), то он согласился. Начальник был очень рад — одной заботой у него стало меньше. На радостях, а также учитывая, что в нашем положении появился мужчина, он оставил дополнительно 5 литров спирта.

    — Только смотри, не спаивай девушек, они у меня скромные — водки не пьют и мужчин не любят.

    Вертолет улетел и мы с Лией стали готовиться к встрече Нового года. Алешка же с утра до вечера возился со своим железом, домой приходил только перекусить, и обещал к Новому году наладить дизель, а потом ветряк. От него пахло бензином и машинным маслом, а после того как он починил мясорубку, мы поняли, что в нашем девичьем монастыре появился мужчина. Новый год решили отпраздновать торжественно. Сразу два таких события: Новый год и появление в нашем коллективе, пусть временно, нового члена. Мы с Лией достали лучшие наряды и приготовили великолепную закуску. Алеша попробовал нам помогать, но толку в этом оказалось мало и мы прогнали его заниматься своим ржавым железом. Перед самым вечером мы с Лией сделали маникюр, соорудили сложные прически. Алеше, правда, надеть было особенно нечего. Он так и остался в тренировочном трикотажном костюме. Часов в 10 вечера мы засыпали в печку уголь, что оказалось лишним. Когда мы провожали старый Новый год, жарища в доме стала невыносимой. Алеше было хорошо, а нам пришлось заменить наши наряды на простые халатики. За столом было очень весело. Мы пили спирт разбавленный водой и вареньем. Лия поймала танцевальную музыку и, я, с шутливым поклоном, пригласила Алешу на дамский танец. Алеша оказался галантным кавалером. Он строго соблюдал очередность, танцуя то со мной, то с Лией. Ох, как хорошо было снова ощущать себя в мужских объятиях! Мы танцевали танго, тесно прижавшись друг к другу. Сквозь тонкую ткань я чувствовала Алешину грудь, теплый живот и бедра. Алеша держал меня руками выше талии. Его руки с боков слегка сжимали мою грудь. Танцы возбуждали меня. Лия тоже была взволнована, влюбленными глазами она смотрела на Алешу. Очевидно, она тоже нравилась ему, т. к.я заметила, что во время танца, когда Лия склонила голову ему на плечо, он украдкой поцеловал ее в щеку. Со мной Алеша позволял еще больше вольностей. Когда мы втроем сидели на диване и распевали песни, я почувствовала, как его рука, лежавшая до этого на моей талии, передвинулась и стала гладить мою грудь. Я сделала вид, что ничего не замечаю. Мы довольно много выпили в жаркой комнате и захмелели. Развалившись посреди дивана, мы начали рассказывать анекдоты. Причем чем дальше, тем острее. Лия набралась нахальства и даже показала Алеше наш журнал. Мы с Лией изучили его уже наизусть, но сейчас, просматривая его вместе с мужчиной, испытывали вновь очень острые ощущения. Нам было интересно, что испытывает Алеша. Разглядывание фотографий, да и собственное бесстыдство возбуждало нас. После такого журнала анекдоты пошли еще более острые, ни в какие ворота не лезущие. Лия предложила выпить на брудершафт, и мы с удовольствием подхватили эту идею. Наполнив рюмки, мы выпили и Алеша поочереди поцеловал нас. Поцелуи были полуофициальные и никого из нас не удовлетворили. Лия, на которую спирт подействовал больше нас, закричала, что поцелуи при посторонних — это не интересно и предложила постороннему при поцелуях удаляться. Притворив в жизнь хорошую инициативу, я вышла в соседнюю комнату, оставив Алешу и Лию одних, немного подождала, а потом спросила, скоро ли они там.

    — Подожди, твоя очередь не пройдет сказала Лия.

    В конце концов я не выдержала и вошла. При свете догорающих свечей, я заметила, как рука Алеши соскользнула с Лииного колена. Глаза Лии блестели, руками она торопливо поправляла халатик. Настала очередь выходить ей. Я села Алеше на колени, и наши губы слились в долгом поцелуе. Рука Алеши легла на мою грудь. Чтобы ему было удобно, я растегнула верхнюю пуговицу. Снова поцеловались. А рука Алеши под лифчиком гладила меня. В этот момент вошла Лия. Она была совсем пьяная.

    — Ах, вы хитрые! Я тоже так хочу.

    Она снова наполнила рюмки, прогнала меня с колен Алешки, села сама и, не дождавшись пока Алеша выпьет, стала его целовать. При мне Алеша еще стеснялся ласкать Лию. Я отошла к двери нашей комнаты. В полусвете я видела, как Алеша просунул руку на грудь, но ему мешал ее тугой лифчик. Тогда Лия распахнула халатик сверху вниз, отстегнула одну брительку и обнажила левую грудь. Алеша стал ее гладить и целовать. Рука Алеши стала гладить Лию по бедру и по чуть темневшему сквозь прозрачную ткань холмику. Тогда я вошла в комнату и сказала, что они уже так далеко зашли, что мне их не догнать. Дрогнув ресницами, Лия открыла глаза. На лице ее было написано ничем не прикрытое желание. Грудь ее оставалась обнаженной, она только прикрыла ее рукой, когда я вошла. Я села рядом с Алешей, выпила с ним из одной рюмки, потом ушла в свою комнату, сбросила халатик, сорочку, лифчик и, одев халатик, снова вошла к ним. Для храбрости нам пришлось выпить еще по одной рюмке, и обе мои обнаженные груди оказались под его руками. Лия горящими глазами смотрела на нас. Когда Алеша оторвался от меня, она сказала:

    — Еще немножко.

    Зрелище взаимных ласк мужчины и женщины необычайно возбуждали ее. Она встала, подошла ко мне и расстегнула мой халат, взяла руки Алеши и положила мне на бедра. Алеша вскочил на ноги, повалил меня на диван и начал ласкать. Его губы поочередно касались моих сосков, грудей, живота, бедер. Руки скользили по телу, трогая и как бы изучая его. Поняв, что сейчас уже дозволено все, я взяла руку Алеши и положила ее под трусы на свое тело, а своей рукой сжала вертикально стоящий член Алеши. Алеша замер, поколебавшись немного вскочил, сорвал с себя одежду и предстал перед нами совсем голый. Я залюбовалась его красивым, сильным телом. Лия не сводила глаз с того, что больше всего занимало ее в устройстве мужчины. Алеша лег между нами и помог нам снять то немногое, что еще оставалось на нас. Тесно прижавшись друг к другу горячими телами, мы лежали неподвижно.

    — Потрогай у Лии и приласкай ее, — тихонько шепнула я Алеше.

    Алеша положил руку на каштановый Лиин холмик и стал поглаживать его, временами касаясь чуть влажного входа. Лия вздрагивала от Алешиных прикосновений и ласк. Потом он встал на колени перед диваном и стал целовать внутренние стороны ее бедер, постепенно приближаясь к прикрытым розовым губкам. И вот они оказались под его губами. Я знала, как чувствительна Лия к подобным ласкам. Она вся выгнулась навстречу его губам, бедра ее широко раздвинулись, тело затрепетало, Алеша взял свой член руками и стал водить им у Лии между ног. Лия привстала на локтях и жадно смотрела на новое для нее зрелище. Но, когда Алеша попробовал двинуться чуть дальше, она сомкнула ноги и прошептала:

    — Я боюсь. Сначала Наташу, я лучше просто посмотрю.

    На полу у нас лежала большая медвежья шкура — подарок охотников. Алеша взял меня на руки, положил на нее и лег рядом. Лия свесившись с дивана, с лихорадочным любопытством смотрела на нас. Алеша опять стал меня целовать и гладить, очевидно, не решаясь сразу перейти к делу. Я схватила рукою член. Подвинувшись к нему поближе, я стала гладить свою … головкой его члена. Как это было приятно чувствовать живую плоть, а не какой-нибудь заменитель Я направила Алешу куда надо и, введя член головкой внутрь, убрала руку.

    Часть 5. Лия.

    Как только Наташа легла, до этого полупьяная, я немного отрезвела. То, что должно было произойти сейчас перед моими глазами, составляло для меня сокровенную тайну, которая возбудила мое жгучее любопытство. Таинство слияния мужчины и женщины. Я вся обратилась во внимание и напрягла слух.

    Алеша лег рядом с Наташей и стал целовать ее, гладить грудь. Наташа повернулась к нему, взяла рукой его член и стала водить им у себя между бедер. Потом она на мгновение замерла, раздвинула шире ноги, и Алеша покрыл ее своим большим телом. Зад Алеши равномерно поднимался и опускался, тело слегка колебалось, он целовал Наташу в губы и закрытые глаза. Руки его, лежавшие на полу, гладили и сжимали ее груди. Что происходило между ними там, мне не было видно. Ноги Алеши были плотно стиснуты. Наташа охватила бедра Алеши своими ногами и тело ее слегка покачивалось в такт его движениям.

    — Алеша только ты смотри!

    Услышала я тихий шепот Наташи и ответ Алеши:

    — Не бойся Наташенька, я позабочусь, чтобы все было в порядке.

    Они замолчали, и тела их продолжали равномерно прижиматься друг к другу. Через просвет, на мгновение открывшийся между ними, я увидела, что грудь и нижняя часть живота Алеши мокрые от пота. Руки Алеши соскальзывали с плеч и груди Наташи. Было очень жарко. В воздухе распространился острый запах их разгоряченных тел. Послышался опять шепот Наташи:

    — Давай я повернусь на бок.

    Они остановились. Алеша освободил Наташу. Она повернулась на бок спиной к нему. Алеша снова прильнул к Наташе, но, наверное, не мог сразу попасть. Тогда Наташа приподняла ногу, просунула руку, взяла Алешу за член и ввела его в себя. На короткое время передо мной открылась незабываемая картина. Пышный, бесстыдно оголенный Наташин зад, приподнятое бедро и под ним рука, рука женщины, направляющей в розовое отверстие член мужчины с обнаженной головкой. Наташа слегка согнула ноги, и Алеша стал прижиматься к ней, обхватив руками за грудь. Я перевесилась с дивана и тогда стало кое-что видно. В просвете между ними я увидела, как член входит и выходит из Наташи. Но головка его не показывалась. Половые губы при каждом выходе как бы не хотели выпускать его и слегка тянулись за ним. Член был весь мокрый. Наташа опять приподняла ногу и наманикюренными пальчиками стала гладить и мять Алешины яички. Через 2–3 минуты я услышала, как Наташа стала не-то стонать, не-то всхлипывать. Тело ее стало с силой стремиться навстречу Алеше. Еще несколько мгновений и Наташа, сжав и выпрямив ноги, прекратила движение.

    — Хватит, оставь Лие, — прошептала она.

    Они лежали неподвижно, перевернувшись на спину, и отдыха ли. Грудь Наташи высоко и часто поднималась, ноги были раздвинуты, и я увидела, как из нее на шкуру скатилась маленькая капелька. Волосики были покрыты вязкой белой жидкостью, под большими слегка припухшими губками, виднелись маленькие розовые лепестки. Алеша лежал неподвижно. Член его был направлен и почти прижат к животу. После такого зрелища у меня самой все было мокро, во рту пересохло. Алеша встал и лег на спину рядом со мной. Наташа открыла глаза и смотрела на нас. Я привстала и осторожно, двумя пальцами, потрогала член Алеши. Он был твердый, горячий и слегка влажный. Алеша не препятствовал мне рассматривать его, даже, чтобы мне было удобнее, придвинулся ближе. Я схватила член рукой и потянула вниз. Кожа начала сползать и головка немного обнажилась. Я отпустила руку, и все стало на свое место. Я снова, на этот раз сильнее, потянула, обнажая головку все больше. Вдруг кожа сама дальше скользнула, и головка осталась совсем голой. Я напугалась и попробовала закрыть ее, но это мне не удалось. Кожа почему-то все шла назад. Алеша улыбнулся и своей рукой, двинув посильнее, закрыл головку. Тогда уже сознательно я снова открыла ее. Наклонившись, чтобы только все рассмотреть, я ощутила исходящий от члена знакомый мне Наташин запах. Запах этот почему-то всегда притягивал и волновал меня. Как завороженная смотрела я на блестящую красную головку с родным Наташиным запахом. Я наклонилась и поцеловала его. Рука, которая охватывала член, почувствовала, как он вздрогнул и напрягся еще больше. Это показалось мне забавным и я поцеловала его еще раз и еще раз. Каждый раз я получала от члена ответную реакцию. Я стояла уже на четвереньках, одной рукой держась за член, а другой опираясь на колено. Мои поцелуи ему явно нравились и я продолжала. Алеша просунул руку между моих ног и стал ответно гладить мой вход. Стало очень приятно, особенно когда палец Алеши погружался немного вглубь. Он был больше и толще Наташиного и доставлял большее наслаждение. Ласки продолжались. Другая рука Алеши легла мне на затылок и пригнула голову ниже к члену. Мне вспомнилась фотография, и что на ней делала женщина. Я открыла рот и вобрала в него головку. Стараясь не делать ему больно зубами, я прижала головку языком к небу и как бы старалась ее проглотить. Мое движение чем-то напоминало сосание. Головка была нежная, скользкая и очень большая. Под нажимом руки Алеши она все больше и больше погружалась мне в рот, мешая дышать. Я вытолкнула ее изо рта и отпрянула, но увидев умоляющий взгляд Алеши, снова принялась сосать и лизать головку. Моя ласка была, наверное, Алеше приятна. Он весь подавался мне навстречу. Вдруг он резким движением оттолкнул мою голову от члена. Член сделал несколько движений и из его отверстия выплеснулась тонкая струя белой жидкости. Я поняла, что довела своими ласками Алешу до оргазма. Сознание того, что я полностью удовлетворила его страсть, наполнило меня теплым чувством к нему. Я целовала и гладила его быстро слабеющий член. У меня было такое чувство, что это не он, а я испытала полное чувство удовлетворения страсти. Мне было хорошо и спокойно. Как будто не я, а он меня только что …. (другого слова в данном значении, кроме Наташиного, я не знала). Все трое удовлетворенные и усталые, мы лежали на диване и обменивались маленькими благодарными ласками.

    Часть 6. Алеша.

    Я почти полгода не видел женщин. В нашей партии их не было. Поэтому встреча и совместная жизнь с этими девушками меня очень обрадовали. Они обе были симпатичными, с великолепными фигурами, и обе мне очень понравились. Я не мог отдать предпочтение той или иной, слишком мало времени прошло с момента нашего знакомства. В новогоднюю ночь мы прекрасно понимали, что если не определим наших отношений в эту ночь, то другого такого удобного случая не будет. Я был очень благодарен Лие за ее непомерную ласку. Я слышал, конечно, про такие подобные ласки, но самому ни разу не приходилось их испытать. Я чувствовал себя виноватым перед ней, т. к. не дал ей того, что должен был дать как женщине, а она уверяла меня в обратном. Пока мы ласково препирались с ней на эту тему, Наташа взяла и уснула. Чтобы ее не тревожить, мы с Лией перешли на мою кровать. Лию очень интересовали детали, отличающие мой пол от ее. Она все время меня разглядывала, трогала, гладила, я не мешал ей, пока не почувствовал, что готов дать ей то, в чем считал себя обязанным. Я тоже начал целовать ее грудь, гладить между ногами. По состоянию моего члена она поняла, что я снова готов.

    — Ты хочешь меня? — Спросила Лия.

    Я сказал да. — Алеша, я боюсь.

    Боюсь, что мне будет не очень хорошо, а я не хотела бы разочаровываться. Я сказал, что если ей будет плохо, то она скажет мне об этом и я сразу прекращу. Лия, по примеру Наташи, легла на спину и раздвинула ноги. Я осторожно прилег, почти не касаясь ее тела. Кончиком члена нащупал отверстие и стал медленно вводить его туда. Лия замерла, вся сосредоточившись на тех ощущениях, которые доставлял ей мой член, входя в очень узкое влагалище, я стал двигать сначала не очень глубоко, только погружая головку. Видя, что никаких неприятных последствий это не вызывает, я постепенно стал погружаться все глубже. Лицо Лии озарилось радостью. Видимо, я доставлял ей приятные ощущения. Выражение настороженности исчезло, и она вся отдалась наслаждению физической близости с мужчиной. Лия была более мелкой и узкой, чем Наташа, и я старался не причинять ей не нужную боль, но она сама все плотнее и плотнее прижималась ко мне так, что я не вольно довел до самого конца. Она застонала, но, когда я попытался не так плотно прижиматься, она схватила мои ягодицы руками и сама стала регулировать глубину моих погружений. Так продолжалось около минуты. Вдруг Лия ослабила объятия, обмякла и с испугом сказала: «Алеша, у меня все, а как же теперь ты?» Я слез с нее, поцеловал и сказал, что высшая награда для мужчины — это сознание того, что он удовлетворил женщину. Эти заверения не успокоили ее, она сильно переживала, что я не кончил, все пыталась снова лечь под меня. Я не хотел бессмысленно мучить Лию и посоветовал ей немного подождать, уверяя, что она скоро опять почувствует желание. Лия послушалась меня и тихо легла рядом. Я гладил и целовал ее тело, вдруг она встрепенулась и спросила, хорошо ли мне было, когда она держала мой член во рту. Я ответил, что очень хорошо, и что подобного у меня никогда не было. Тогда Лия привстала, наклонилась, несколько раз поцеловала мой член и сказала: «Алеша, мне тоже это доставило большое удовольствие, почти такое, когда ты … не знаю как сказать …» Она потрогала мой член и, взяв меня за руку, провела по своей…

    Она прильнула к головке моего члена, стала ее лизать и целовать, надевать кожу на нее рукой и сдвигать губами. Потом опять началось глотание. Я лежал неподвижно и я чувствовал, что семя вот вот выбросится из меня. Лия тоже почувствовала это, т. к. оттолкнула мои руки, слегка захватила головку губами и не давала мне ее вытащить, одновременно она продолжала гладить ее языком. И вот свершилось. Из меня изверглась сильная струя. Лия от неожиданности замерла, закашлялась, а потом, немного помедлив, глотнула и облизала головку.

    — Лия, что ты делаешь? Разве так можно?

    Она счастливо засмеялась, упала на меня, стала целовать и сказала, что это очень вкусно, правда пресно и пахнет немного хлором.

    Утомленные мы быстро уснули в объятиях друг друга.

    Часть 7. Наташа.

    Проснулась я в комнате одна. Алешки с Лией не было. Я заглянула в комнату Алеши и нашла эту милую пару. Они лежали тесно прижавшись, видимо замерзли. За ночь дом остудило. Прикрыв их одеялом, я занялась делами. В этот день мы сделали очень много: передали сводки, навели в доме порядок. Вечером поужинали и разошлись по своим комнатам, чтобы привести себя в порядок и немного передохнуть. Встречу назначили на 11 часов вечера, и, признаться, с нетерпением ее ждали. Нас с Лией немного пугало, как все будет, когда мы совершенно трезвые. Лия чему-то все время улыбалась, под глазами у нее были легкие тени. Я догадывалась, что у нее с Алешей что-то было, но приставать с расспросами не стала. Мы с Лией натопили баню, Алеше поручили организовать тепло в доме. В баньке мы хорошо помылись, причем Лиечка немного приласкала меня, как тогда до Алеши. Раздразнила меня и себя. Она вообще возбуждалась больше, когда оказывала мне интимные ласки, чем когда я ласкала ее. Чтобы сразу преодолеть барьер взаимной стыдливости, мы решили поставить себя сразу в такие условия, что отступать было уже некуда. Когда время подошло к 11, мы с Лией разделись догола, крикнули Алеше, чтобы он не входил, уселись на диван и прикрылись простынями. Позвали Алешу. Он как видно, предвкушал, что будет, т. к. я сразу заметила состояние его мужского тела сквозь трикотажный костюм, надетый на голое тело. Увидев нас под простынями, он присел перед нами на корточки, приподнял краешек простыни напротив меня, потом напротив Лии, улыбнулся и через мгновенье стоял перед нами голый.

    Лия спросила, что он увидел под простыней.

    — Сразу две приятные вещи, — сказал Алеша, — солнышко и конфетку. Он намекал на цвет наших волос — у меня они были рыжеватые, а у Лии каштановые завитки.

    — Что же ты с ними будешь делать?

    — Конфетку я съем, а у солнышка погреюсь.

    — А с чего начнешь? С конфетки? Вчера ты сначала грелся у солнышка, а теперь я хочу посмотреть как едят конфетку. Вы вчера воспользовались тем, что я уснула, и ели их, кажется, без меня. Мне страшно интересно, как это у вас получается.

    Лия вскочила с дивана и заявила, что ей тоже страшно интересно как их едят. Она умчалась в мою комнату и притащила трельяж, который установила перед медвежьей шкурой. Алеша подхватил Лию на руки и хотел положить на шкуру, но она выскользнула и заставила его самого лечь ногами к зеркалу. Лия встала над Алешей на корточки, тоже лицом к зеркалу, взяла его член рукой, немного погладила себя им по промежности как бы отыскивая место, куда он должен войти, нашла и медленно опустилась на него, следя за процессом в зеркале. Меня тоже заинтересовала эта сцена — хотелось узнать, на что стала способна Лия. После того, как член полностью скрылся, и Лия села на Алешкины бедра, она немного покачалась на нем. Ей наверное было больно, но она терпела. Потом она медленно приподнялась, следя, как член выходит из нее. Зрелище ей нравилось, и она каждый раз задерживалась в верхнем положении, оставляя в себе только кончик головки. В зеркале ей хорошо было все видно. Алеша помогал ей руками подниматься и опускаться, предоставляя возможность удовлетворяться как ей нравится. Лия кончила. Она посидела немного на Алеше, потом встала, подошла к зеркалу и присела перед ним. Губки ее не сошлись еще полностью, и видна была глубина влагалища. Алеша был великоват для нее. За все время она не издала ни звука, а тут вдруг произнесла, погладив свои взъерошенные волоски и счастливо засмеявшись:

    — Наташа, а у меня ведь получается! Спасибо тебе Алеша!

    — Наташа теперь твоя очередь.

    Алеша встал, поднял Лию с пола, поцеловал и уложил на диван. Она на мгновенье задержала его, прижалась грудью к Алешкиному члену, потерлась об него и только после этого отпустила.

    — Наташа, приказала Лия с дивана, — только ты делай так, чтобы мне было видно.

    Я подняла с пола шкуру, бросила ее на стол и легла на нее так, чтобы ноги еле касались пола. Алеша подошел, раздвинул руками ягодицы и ввел свой член в мою…. Под его толчками я закачалась, ноги соскальзывали с пола. Тогда Алеша взял меня за щиколотки, я согнула ноги, и, так держа, он продолжал меня … Лия стояла рядом и заглядывала между нами и даже, улучив момент, похлопала меня по попке.

    — Лия, отстань, не мешай!

    Лия не унималась. Тогда я, не вынимая из себя члена, перевернулась на спину, ноги положила на плечи Алеши. Поза была моя любимая — Алеша глубоко доставал меня, я наслаждалась этим. Лия постепенно еще больше усилила наслаждение. Она просунула руку сзади между ног Алеши и ввела свой пальчик в мое нижнее отверстие. Пальчик прижимал через тонкую стенку отверстия Алешин член. Я почувствовала, как из меня течет вниз на Лиену руку капля смазки. Приближалась кульминация. Руками Алеша плотно прижал мои бедра к своей груди. Еще несколько толчков и я почувствовала, что все. Но Алеше надо было дать кончить. Я лихорадочно думала, как Лиин пальчик подсказал мне.

    — Алеша, прогони Лию и замени ее.

    У меня там все было мокрое. Алешин член тоже был очень скользкий и, раздвинув края, легко проскользнул на место Лиеного пальца. Он был очень большой, я туго обхватила его. Двигал Алеша медленно и осторожно. Сначала мне было немного больно, но постепенно боль стала проходить, ощущение полноты стало доставлять удовольствие. Лия буквально завизжала от нового необычного зрелища. Еще немного и Алеша оставил во мне все. Мы опять лежали и отдыхали. нам с Алешей полностью хватило, только Лия, насмотревшись на нас, заигрывала то со мной, то с Алешей, демонстрируя свою неутомимость и вновь проснувшееся желание.

    — Потерпи Лия, на сегодня хватит, — сказала я ей.

    Мне было неудобно перед Алешей. Ему и так приходилось нелегко, каждый раз удовлетворять двоих. Своей неугомонностью Лия могла поставить его в неловкое положение. Но Алеша успокоил Лию, сказав, что через полчасика отдыха он успокоит и ее.

    Часть 8. Алеша.

    Сегодня мне пришлось до самого рассвета провозится с двигателем, который постоянно ломался, и при отсутствии запчастей его по настоящему никак не удавалось наладить. Поэтому я проспал целый день. Проснувшись уже к вечеру и не застав девушек в аппаратной, я заглянул к ним в комнату. У высокого трюмо стояла голая Лия и внимательно рассматривала себя при свете слабо мерцающей лампочки. Руки ее бесцельно бродили по телу, то касаясь розового соска на груди, то поглаживая бархатную кожу живота, то каштановые завитки волос на лобке. Лия подняла руку и сравнила волоски под мышкой с курчавыми волосками внизу живота. Она была так поглощена созерцанием себя, что не замечала меня. Я невольно залюбовался ей. Лия вообще была сложена исключительно хорошо и гармонично во всех деталях своего тела. У нее была очень красивая высокая грудь с маленькими, чуть выдававшимися сосками. Грудь была такая упругая, что даже когда Лия стояла, она только чуть чуть в нижней своей части делалась полнее верхней. У нее были красивые руки с ухоженными ноготками. Маленькие ступни ног были с акуратными пальчиками, не изуродованными мозолями. Ноги были длинные, стройные. И, не смотря на то, что она была худенькая, бедра и живот были четко обрисованы. Тело у нее было смуглое, покрытое золотистым пушком. Волосики лобка были такие густые, что через них не просвечивало тело.

    Наташа в этом отношении сильно отличалась от Лии. Если с Лии можно было лепить фигуру чистоты, и девственности, то Наташа была скорее Венера. При взгляде на Наташино тело возникали вполне определенные мысли и желания У нее было очень сильное эротическое начало.

    Я тихонько подошел к Лии и положил руку на плечо. Лия обернулась ко мне и я ее поцеловал. В поцелуях Лии было что-то особенное Она вся отдавалась им. Ее полуоткрытый рот во время поцелуя медленно бродил по моим губам туда и сюда, в тоже время крепко прижимаясь к ним, глаза е были закрыты. Мои руки ласкали ее тело. Тело от ласк ожило, напряглось, соски заострились, по животу и бедрам прошла легкая дрожь, ноги сами раздвинулись и в образовавшимся просвете моя рука почувствовала горячую шелковистую глубину. Лия стояла лицом к зеркалу, наблюдая в нем за моими руками. Я немного спустил штаны с трусами и она потерлась ягодицами о мой член. Потом отстранилась, чтобы и меня было видно в зеркале. Так мы стояли несколько минут, любуясь друг другом. Рука Лии открывала и закрывала головку моего члена. В такт ее руке член напрягался, становился больше и старался подняться еще больше. Мне было очень приятно, только хотелось чтобы она сжимала его плотнее и делала это чаще. Она как бы почувствовала мое желание. Ее ладошка плотнее схватила мой член, а темп задавал я, устремляясь в кольце ее пальцев. Нам было не очень удобно делать это стоя. Я попятился и лег спиной на кровать. Лия стала на колени и продолжала меня ласкать. Я подсказал Лие…

    — Чуть побыстрее, посильнее сожми; вот так.

    Она беспрекословно повиновалась, глаза ее блистели, на щеках играл яркий румянец. Я чувствовал, что у меня скоро все кончится и не хотел оставлять Лию без ответной ласки. Я подхватил ее руками и поставил над собой так, что ее влажное, ждущая глубина, оказалась напротив моего лица. Лия стояла надо мной на коленях. Одной рукой она опиралась на кровать, другой продолжала гладить мой член. Я прижался губами к ее нижним губкам, вставил туда язык и стал им щекотать ее. Еще мгновенье и сперма оказалась в ее руке. Лия откинулась рядом со мной на спину. Я повернулся на бок и продолжал лизать у нее. Она судорожно подергивалась. Еще немного и она прошептала:

    — Хватит Алеша. Я не знала, что мужчину можно так.

    — Как это интересно, тебе действительно было приятно. Как от женщины?

    — А ты разве не женщина?

    — Нет, я говорю о другом. Это ведь была только рука.

    — Это не имеет никакого значения. Главное, чтобы было приятно обоим, чтобы не превращалось в привычку, чтобы каждый раз было ново и желанно, тогда можно все, и все будет хорошо.

    Часть 9. Лия.

    Сегодня опять мой день. Вначале наши отношения с Алешей были беспорядочны, но потом мы договорились с Наташей об очередности Нас было двое, а он один и, естественно, ему было трудно. Алеша молча принял предложенный нами порядок. Только во время нашей естественной хвори порядок несколько нарушался и тогда другая на это время владела Алешей без раздельно. Алеша ужинал на кухне а я готовилась к встрече с ним. Как правило, они проходили в нашей комнате, если только фантазия или игровая прихоть не вызывали у нас желания заниматься этим в другом месте. Зная, что Алеша любит целовать меня в самых неожиданных местах, я тщательно слегка надушилась, даже подкрасила соски грудей и опять, как в прошлый раз, смотрела себя в зеркало — все ли в порядке. Меня уже давно мучила мысль что рано или поздно все у нас кончится, что тогда останется кроме непрочных воспоминаний? Вид половых сношений между мужчиной и женщиной очень возбуждал меня. Глядя на Алешу с Наташей, я бывала удовлетворена так, как будто сама побывала под ним.

    Я хотела оставить о наших взаимоотношениях более существенную память, чем воспоминание. У нас была кинокамера и цветная плен ка. Наташа и Алеша умели фотографировать, да и я сумела бы, хитрость не велика. Мысленно я сочиняла сценарий и ракурсы съемок.

    Раздраженная всем этим, я набросилась на Алешу, когда он вошел как будто не видела мужчину сто лет. Раздразнив Алешин член губами, я по Наташиному образцу легла на стол и позволила Алеше воспользоваться обоими моими отверстиями так глубоко, как только он мог. Мне почти не было больно, я привыкла к Алешкиному члену. Закончили мы новым способом, часть открытий которых принадлежала Наташе. Когда я была полностью удовлетворена, Алеша был на грани этого Я смазала вазелином внутренние стороны бедер, слегка свела их и Алеша в образовавшуюся чуть выше колен щель стал вводить свой член. Он мягко скользил между бедер и через минуту я почувствовала, что уже все.

    Пока мы отдыхали, я, поколебавшись, выложила Алеши свой план. Как ни странно, но он сразу согласился. Оставалось теперь только уломать Наташку, но вдвоем это было уже легче. В благодарность за уступчивость я второй раз удовлетворила Алешу так, как он больше всего любил — ртом. Это умела делать только я. Наташа пробовала, но у нее не получалось, она делала зубами Алеше больно и никогда не могла довести Алешу до конца. А я обращалась с Алешиным членом нежно, глубоко забирала его в рот, осторожно глотала, трогая его языком. Оказывается, его конец, хоть он и очень толст можно проглотить. Вообще мы с Наташей, как женщины, в чем-то разнимся. Как-то придумали игру: Алеши завязали глаза, посадили его на стул, сами по очереди вводили в себя его член, присев к нему на колени. Алеша, не касаясь нас руками, должен был угадать, кто из нас. Алеша никогда не ошибался, хотя мы и придумывали разные уловки, чтобы сбить его с толку. На все вопросы, как он нас различает, он отвечал, что там мы разные и что пословица насчет серых кошек не верна — каждая женщина в ощущениях для члена мужчины различна.

    Часть 10. Наташа.

    Сегодня у нас великий день. Наш «главный режиссер» — Лия закончила монтаж фильма «Наташа, Алеша и я», так она его назвала, показывала широкой общественности, т. е. мне и Алеше. Господи, как она нас замучила! Некоторые сцены заставляла переснимать дважды и трижды: Видите ли плохо получается, плохо видно. На свое горе мы научили ее обращаться с кинокамерой, так она объективом залезала ко мне, извините, чуть ли не … мы перед камерой продемонстрировали все возможные способы, о которых знали, или сами изобрели. Израсходовали всю пленку сделали несколько сот фотографий.

    Теперь она потребовала письменного изложения своих впечатлений в качестве приложения к нему. Фильм, надо признать, получился потрясающий. У меня до сих пор трясутся колени и дрожат руки так, что еле могу себя унять. Фильм шел около двух часов и все это время я находилась в постоянном напряжении и сладкой истоме. До сих пор не могу успокоится, хотя была участницей этого фильма, но Лия смонтировала его так, что много оказалось новым и интересным. Снимались мы в черных полумасках, вдруг фильм попадет в чужие руки, страшно даже подумать? Просмотр оказал на нас такое действие, что мы несколько раз прерывались для удовлетворения страсти, откуда только силы брались. Алешу мы совсем доконали. Нам с Лией пришлось даже взяться за старое, благо вспоминать не приходилось — в фильме мы все это показали — а иначе досмотреть было бы просто не возможно. Сейчас в голове у меня хаос, ни о чем не могу связано думать, но отдельные сцены фильма оказались настолько яркими, запоминающимися, что и без фотографий, отпечатанных в основных сценах, я могу описать их совершенно подробно. Лия лежит сейчас на кровати в совершенной прострации. Она настолько возбужденна, столько раз во время просмотра удовлетворяла свою страсть, что с ней случился обморок и нам после кино пришлось ее откачивать. Сейчас она выпила снотворное и спит. Ну и вид у нас! Глаза ввалились, бледные, как смерть, на теле синяки. Не знаю, кто из нас это сделал. Или она сама себя так истерзала… Вся опухла и не закрывается. Еще бы, у меня рука не такая уж маленькая, а ведь вся кисть под конец была там. Да и у меня вид, наверное не лучше, хотя и более выдержанная. Но никакой выдержки не хватит, чтобы смотреть эти сцены. Когда это снималось, как— то не обращалось внимание на детали. Или сама снимала и тогда внимание рассеивалось из-за необходимости управления камерой или снимали меня, в эти минуты как то не замечаешь подробностей. Перед камерой мы никогда не играли. Старались разными способами возбудить себя, добивались естественности и в результате получили потрясающее произведение. Дураки люди, что из-за присущего им ханжества преследуют, так называемую порнографию. Да имей они хотя бы часть такого фильма, как у нас, то не страшно им было бы стареть, разводится. Он может заменить все, ни за какие сокровища мира я не расстанусь с ним. Эти сцены при любых жизненных невзгодах будут напоминать, что я изведала в половой части почти все, что только можно и нельзя, ничего не упущено, нет ничего не испробованного. Мне жаль замужних «курочек», стеснительно прячущих свои прелести даже от мужа. Во время половых сношений они бояться проявить свою страсть. «Ах! Ведь это не хорошо, это стыдно, что он подумает, если я охну чуть посильнее или сделаю как-нибудь по другому, чем обычно, или выскажу, что его … доставляет мне удовольствие. Ведь он подумает, что я совсем развратная женщина». Несчастные, мне Вас жаль. И себя и его Вы лишаете всего удовольствия, сдерживая естественные порывы страсти. Вам надо бы когда-нибудь показать этот фильм в качестве наглядного пособия. Как надо отвечать на ласки мужчин. Вы бы увидели, как он бывает благодарен за эти естественные порывы и как тройной ценой платит за это. Но Вам не перешагнуть через уродливое половое воспитание и вашу ханжескую мораль. Лия должна быть довольна, я по достоинству оценила ее фильм. Ну, а теперь я перебираю фотографии, сколько их, какие сцены! Вот я стою на полу, ноги слегка согнуты и раздвинуты, туловище согнуто и грудь покоится на Алешкиных руках. Он сзади, ввел уже наполовину свой член в мою…, еще мгновенье и я почувствую острый толчок, его бедра прижмутся к моим и упоительное чувство взаимной, всепоглощающей страсти заставит наши тела стремиться друг к другу во все убыстряющемся темпе. Вот это я опять. Снята крупным планом, видим только фрагменты наших тел. Но мне ли не знать свою… и довольно таки пышную попу. Лия постаралась снять все в подробностях. Я лежу боком на столе. Алеша приподнял мою ногу так, что объектив смотрит все мое приоткрывающее нутро, моя рука, просунутая между бедер, держит его член двумя пальцами, головка его обнажена, и вот— вот очутится во мне. Я хорошо помню этот момент, в кино он имеет просто потрясающее действие. Алеша ввел головку члена и он попал сначала в более узкое отверстие, чем, в прочем Алеша не был огорчен, да и я тоже.

    А вот эта сцена потребовала введения в кинокамеру маленькой автоматики, которая помогла нам снять сцены с участием всех троих. Я лежу на спине, Алеша, присел на корточках, его член между моих, блестящих от вазелина грудей, которые он сжимает руками. Ноги мои широко раздвинуты и из … торчит наполовину погруженная свеча. Лия схватила ее руками и готовится погрузить ее до конца. Потом по совету Алеши мы заменили ее куском губчатой резины, обтянутой презервативом, сначала они были двух размеров: для меня и для Лии, впрочем, сейчас у нас, пожалуй, один размер.

    Еще одна групповая сцена. Мы с Лией лежим на диване задом друг к другу, на небольшом расстоянии. Ноги у нас согнуты и прижаты к груди. Алеша вставил нам обеим сразу одну длинную свечу и двигает ее туда сюда, мне поглубже, Ли помельче. Другая сцена Алеша лежит на полу. Лия сидит над ним на корточках, Алешин член в ее … и она заглядывает туда. Я тоже на корточках стою над Алешей и, раздвинув моо ягодицы, он направляет между ними эрзац, описанный уже мною. Опять группа. Мы с Лией на спинах лежим рядом на столе. Алеша перед нами. Мне Алеша воткнул свой член, а Лие его заместитель. Потом мы поменялись с Лией. А на этой фотографии Алеша… Лию, придерживая ее за талию. Лия на четвереньках стоит на табурете. Это опять с Лией. Алешина голова между ее бедрами. Лежат они на боку валетом, Лия обнажила головку его члена и тянется к ней губами. Более эффективный кадр. Лия на коленях перед стоящим Алешей, который прижимает ее голову к себе. Его член почти весь у нее во рту. Как он только там помещается! Рука Лии обхватывает бедра Алеши. Еще один снимок. Я лежу на спине с раздвинутыми ногами, Алеша надо мной на корточках. Его рука на внутренних сторонах моих бедер, у самой….стараются ее широко открыть. Лия со своим приспособлением наготове.

    На сегодня хватит. Чувствую, что еще немного и я опять побегу к Алеше, а сил больше нет. надо спать.

    Часть 11. Лия.

    Я проснулась от того, что заболела. Заболела преждевременно. Вчерашний просмотр не прошел для меня даром, возбуждение было слишком велико. Хотя во время монтажа я просмотрела каждый кадр, но совместный просмотр на большом экране совсем другое дело. Чрез 15 минут после начала просмотра я не выдержала и выключила проектор Схватила Алешу, очень быстро. Я еще ничего не успела, а он уже кончил, да еще в меня. Хорошо что во мне приключилась моя хворь. Алеша только раздразнил меня, я не знала куда деваться.

    — Наташа, помоги!

    И через мгновенье почувствовала внутри себя упругий прохладный каучук. Стало немного легче. Я благодарно гладила по горячей, влажной Наташиной промежности. наконец, стало совсем легко и я прекратила движения Наташиной руки.

    — Лия, теперь ты меня, услышала я шепот Наташи. Алеша его тоже услышал. Он хотел загладить свою вину.

    — Давай я — сказал он Наташе.

    Наташа стала на четвереньки, он присел у ее бока, охватил одной рукой за талию, а другой ввел резиновую «игрушку». Сначала слышалось только их прерывистое дыхание, в комнате была почти полная темнота. Только смутные контуры тел выделялись на фоне экрана.

    — Алеша, поглубже — застонала Наташа— еще так, милый еще. Ох, как хорошо! Миленький мой, еще.!

    Слышались стоны Наташи, тяжело дыхание Алеши и легкий шорох, я подползла к ним и стала гладить Алешина яички и поникший член Звуки поцелуев будоражили меня еще больше.

    В качестве компенсации Наташа поглаживала меня, приговаривая: Бедненькая…… она опять мокренькая, она опять хочет.

    Потерпи, миленькая, сейчас мы кончим и что-нибудь придумаем для тебя. Ее пальцы скользнули внутрь, касались стеночек, теребили волоски, вход. Я невольно придвинулась к ней все ближе и ближе. Схватила ее руку и начала двигать глубже. Наташа попыталась выдернуть руку, я не давала. «Лия, что ты делаешь! Тебе ведь больно, дурочка!» Я стиснула зубы и подвинула ее ладошку еще глубже. Наташа поджала большой палец и он тоже вошел в меня. Сквозь боль я чувствовала как ее пальцы шевелятся у меня внутри, касаясь какого — то бугорка. Стало невыносимо сладко. Наташа осторожно повернула руку. Неповторимо приятная судорога прошла по моему телу, руки и ноги мелко задрожали, все тело покрылось потом, мне хотелось закричать, а может быть я и закричала. Мне не хватило воздуха, я сжимала грудь руками, пробовала еще шире развести ноги, покрывала лицо склонившейся ко мне Наташи безумными поцелуями, шептала: «Наташенька, еще меня, еще!» Что было потом не помню. Я потеряла сознание.

    Часть 12. Алеша.

    После фильма я никак не мог уснуть. Перед глазами мелькали соблазнительные картины. Наташа тоже не спала. Она сидела в соседней комнате и что-то писала. Было около двух часов ночи. Свет в соседней комнате погас. Наташа зашла ко мне и прилегла рядом. Некоторое время мы лежали молча, внутренне переживая перипетии дня. Потом начали шептаться, делясь впечатлениями о фильме.

    — Алеша, как тебе больше нравиться со мной? Тебе больше нравиться меня… или с Лией приятней?

    — Наташа, я уже говорил вам: вы очень разные. Лия своими необузданными выходками, любопытством и возбудимостью заставляет как-то по новому чувствовать свое тело, обнаруживая совершенно незнакомые мне в нем свойства. Ты тоже очень женственна, обладаешь ярко выраженным женским началом. Если с Лией бывает все обычно бурным, но коротким, то с тобой чувства нарастают постепенно, успеваешь почувствовать и осмыслить, удовлетворение от тебя бывает полным.

    — Ну, а как тебе все-таки приятней со мной?

    — Я люблю, когда ты прижимаешься ко мне, — я похлопал ее по голой попке, — у тебя она очень приятная. Когда ты прижимаешься ко мне, я испытываю дополнительное наслаждение.

    — Правда? Я это тоже чувствовала. Мне тоже приятно, ты так глубже проникаешь в меня.

    — А что, разве тебе мало?

    — Что ты Алешенька, мне его вполне достаточно. Но знаешь как бы не было глубоко, а хочется еще глубже. Таковы уж мы женщины! — она опять положила руку мне на член, погладила его, приговаривая:

    — Он меня вполне устраивает, я люблю его.

    — Наташа, а ты не ревнуешь меня к Лии?

    — Нет, Алеша, мы с ней так близки, так много знаем друг друга, так слились с ней, что когда ты ласкаешь ее, мне тоже бывает очень приятно. Я хоть этого и не показываю, но тоже люблю смотреть на ваши с Лией забавы. Я погладил Наташу. Она раздвинула ноги, чтобы было удобней гладить там. Наташа была опять готова. Почувствовав это, я тоже зашевелился под ее рукой.

    — Подожди, Алеша, не торопись, давай поговорим еще о чем нибудь. Ты много знал женщин до нас с Лией?

    Я ответил, что всего двух. Это была правда.

    — А ты?

    А у меня до тебя кроме мужа никого не было.

    — Ты не жалеешь, что развелась с ним?

    Не знаю Алеша. Раньше думала, что правильно поступила. А сейчас думаю, что наша жизнь, при определенных обстоятельствах, могла сложиться по иному. Если бы ты, Алеша, вовремя не подвернулся нам с Лией, мы с ней, наверное, с ума бы сошли. Как мы благодарны тебе за все. Но знаешь, Алеша, так продолжаться долго не может. Тебе надо устраивать свою жизнь, да и нам надо думать о будущем.

    — Наташа, мне будет очень жаль с вами расставаться.

    — Алешенька, а нам — то каково? Ты думаешь нам будет легко? Но не может это продолжаться вечно!

    — Я сам думаю, что наши отношения не могут долго продолжаться. Все скоро должно будет кончиться, т. к. мне надо будет скоро уезжать.

    Некоторое время мы лежали молча, утешая друг друга нежными ласками. Потом Наташа легла ко мне спиной, взяла член в руку и начала водить им у себя между ног. Я чувствовал, как под усилием ее руки головка мягко раздвигает ее губы, каждый раз спотыкаясь о маленькую ступеньку. Там стало очень мокро. Наташа не препятствовала, когда член оказался против ближайшей ко мне дырочки, я сделал усилие, пытаясь туда проникнуть. Когда у меня с первого раза не получалось, сама направила его туда.

    — Только не надо сразу глубоко.

    Я осторожно двигал член, погружая фактически только головку. Отверстие туго охватывало ее, мешая вынимать совсем. Чувствуя, что я боюсь сделать ей больно, надвинулась на него так, что он вошел до конца. Когда я хотел перейти в другое отверстие, Наташа шепнула:

    — Не надо, кончай там.

    Мы были слишком усталые и пресыщенные. Я еще несколько раз прижился к Наташе и оставил ее в покое, так и не доведя дело до конца. Мы опять лежали рядом, перекидываясь отдельными фразами.

    — Я принесу карточки. Давай их посмотрим вместе.

    И, не дождавшись моего согласия, Наташа встала с кровати. Через минуту мы лежали рядом и при свете настольной лампы любовались нашей коллекцией. Одни фотографии показывали красоту мужского и женского тела в момент наивысшего удовлетворения страсти, другие, снятые крупным планом, были излишне натуралистичны. Мне больше нравились первые. Особенно мне нравились фотографии, где женщина сама направляет рукой член, или где ее поза выражала полную готовность. Нравились мне такие фотографии, где женщина своим телом, положением рук и ног, выражением лица, всем своим существом как бы говорила о величайшем наслаждении, доставляемом ей мужчиной. Были шутливые фотографии. Лия с Наташей в полной готовности приглашают меня к себе, а я стою перед ними и не знаю, какую выбрать. Или фотографии, где они своей неудобной позой, руками или складкой одежды мешают мне добраться до них. Остается совсем мало, а добраться нельзя, правда, после таких шуток меня вознаграждали сторицей. Было несколько фотографий, где не сама партнерша, а ее подруга направляла мой член в соответствующее место. Запомнилась фотография стоящей на четвереньках Наташи. Лия сидит на ней верхом, раздвигая ее ягодицы. Я вставил Наташе кончик и вот-вот погружусь совсем. Хорошо передавала выражение неистовой страсти групповая фотография. Наташа лежит на столе с раздвинутыми ногами. Я стою перед ней на коленях и целую ее в промежность, а Лия лежит под столом и сосет мой член. Много было фотографий, где мои партнерши полуодетые. Создавалось такое впечатление что они так торопились, что не успели раздеться до конца (впрочем, это было в действительности). Не полностью снятые чулки, оставшийся лифчик, полурасстегнутый халатик, просто приподнятый подол платья — это все придавало фотографиям интимный характер и усиливало эротическое влияние. Несколько фотографий изображало нас после окончания полового акта. Особенно хорошо была на одной из них Лия, безвольно распростертая на смятых простынях кровати. ноги еще не спели сдвинуться, руки разбросаны по сторонам, голова повернута на бок, рот полуоткрыт, грудь поднялась в последнем вздохе, по бедру стекает капля прозрачной жидкости. Еще много фотографий, как мы одеваемся, раздеваемся, купаемся, целуемся, спим или просто лежим, обмениваясь интимными ласками. Рассматривание фотографий привело к тому эффекту, на который рассчитывала Наташа. Чувства наши пробудились. Наташа повернулась ко мне и прижалась губами к моим губам. Мы обменялись долгим страстным поцелуем. Головка моего члена искала Наташин вход.

    — Только не торопись — попросила Наташа.

    Я не торопился, только повернул Наташу на спину и начал медленно … ее Наташа лежала совсем неподвижно, вся отдаваясь сладким ощущениям. Я нарочно направлял член чуть выше, чем надо и он, как с горки, скатывался в горячую глубины. Время от времени мы замирали, плотно прижавшись друг к другу. Было очень приятно и я чувствовал что смогу еще долго. Влагалище Наташи стало просторным и мой член входил в него почти без сопротивления. У меня было такое впечатление, что когда я вынимал его, то там оставалась открытое отверстие. Я решил проверить это. Просунул руку между нашими телами и ввел палец в Наташино влагалище. Нет, дырочка все таки закрывается. Вдруг я услышал:

    — Поглубже, Алеша.

    — Наташа, остальные пальцы не пускают.

    — А ты и остальные.

    Я неуверенно ввел Наташе ладонь. Она с трудом продвигалась внутрь, раздвигая упругие стенки. Внутри оказалось не очень гладко. Стенки были как-бы гофрированные. Я боялся, что сделаю Наташе больно, но она молчала. Продвинувшаяся вперед ладонь встретила препятствие. Я осторожно ощупал его кончиками пальцев. Препятствие было выпуклым, а посередине его была маленькая впадина. Я пробовал ввести туда кончик пальца, но Наташа остановила мою руку:

    — Алеша, не надо, ведь это же матка.

    Я немного отодвинул ладонь назад и пальцами стал гладить стенки влагалища.

    — Наташа, тебе же больно!

    — Нет.

    — А приятно?

    — Сама не пойму, как — то странно, непривычно. Ты иногда что— то трогаешь пальцем, так у меня истома поднимается до самого горла. Хватит Алеша.

    — Зачем тебе это было нужно, Наташа?

    — Хотелось проверить, что чувствовала Лия.

    — Ну и что?

    — Наверное, у нее это было как-то по другому.

    Я снова начал…Наташу, но чувствовал, что не удовлетворяю ее. Мужчина это хорошо чувствует. Слишком много было всего за сегодняшний вечер. Для удовлетворения Наташи нужно было что-то другое. И тут она мне помогла. «Подожди, Алеша», Я прекратил.

    — Алешенька, можно я сделаю одну вещь? Ты не будешь потом надо мной издеваться?

    — Что ты, Наташенька, Вам с Лией все можно, разве ты не знаешь?

    Наташа поцеловала меня, проворно вскочила с кровати, минуту покопалась в ящике туалетного столика и подошла ко мне, пряча что-то за спиной.

    — Алеша, закрой глаза и не открывай, пока я не скажу.

    Я закрыл глаза и почувствовал, что Наташины руки трогают мой член и оборачивают его чем-то мягким. Потом я почувствовал что на все это она одевает резинку презерватива.

    — Теперь можешь открыть глаза.

    Я взглянул вниз и увидел, что мой член стал раза в два толще и раза в полтора длиннее.

    — Алешенька, ты не подумай, что мне твоего не хватает.

    Просто сегодня со мной что-то случилось, я никак не могу

    кончить, а без этого, боюсь, со мной будет тоже, что и с

    Лией. Ты уж прости меня.

    Я заверил Наташу, что все понимаю, ничуть не обижен, и, если она считает, что так ей будет лучше, то я не возражаю. Мой член ничего не чувствовал, через слой фланели и Наташа сама направляла его в себя.

    — Наташа, если тебе будет больно, дай мне знать.

    — Хорошо, Алеша. Не бойся, давай.

    Теперь Наташа не лежала не подвижно. В такт моим движениям тело ее вздрагивало, сквозь стиснутые зубы прорывались легкие стоны, ногти впивались в мои плечи. С ней происходило тоже, что с Лией. Тоже начало дрожать и биться в конвульсиях тело, стоны перешли в протяженные вскрикивания. Я уже не мог остановиться. Наташа вскрикнула в последний раз, ноги ее судорожно сжали мои бедра и она неподвижно распростерлась подо мной. Я пришел в себя, вытащил член и сорвал с него все. Потрогал лицо Наташи. Из глаз у нее текли слезы.

    — Наташа, что с тобой?

    — Все хорошо Алешенька. Полежи со мной рядом минутку спокойно.

    Я лег рядом, стал гладить тело Наташи. Наташа открыла глаза, села на кровати и счастливо засмеялась.

    — Алешенька, как мне сейчас хорошо и спокойно. Миленький, что же я смогу для тебя сделать, ведь ты еще не кончил?

    Признаться, я уже не думал об этом. С меня было достаточно, я отклонил предложение Наташи. Утомленные, полностью удовлетворенные, мы лежали на кровати обнявшись. Наташа, засыпая, шептала мне:

    — Алешенька, как хорошо ты меня сейчас…, еще никогда я не чувствовала такого полного удовлетворения, я хочу, чтобы ты меня еще когда-нибудь так. Миленький, я ради этого готова на все, делай после этого со мной все, что хочешь, только … меня. Вот, что-то музыка навеяла…


    Приключения Буратино

    Что-то среднее между анусом и эпосом.

    как оно есть

    (самый точный перевод)

    Над Италией обширной
    Солнце светит с наглой мордой.
    А под лестницей, в каморке
    Папа Карло режет бревна.
    (Хочет сделать буратину,
    что, скажу я вам, не проще,
    чем пиздою улыбаться)
    Сделал уши из картона,
    Нос из щепки свилеватой,
    Приспособил под мудя
    два червивых желудя,
    А потом, зевнув от скуки,
    Под елду он точит руки.
    Буратино получился
    Чурка-чуркою, но мило
    Улыбался он ебалом,
    Что весьма немаловажно.
    Папа Карло вытер руки
    Прямо об его рубашку,
    И сказал «тебе я —  папа,
    А теперь пиздуй-ка в школу,
    Потому, как тут в каморке
    Хавать нечего, по жизни.»
    (Даже выдал умну книжку,
    «Патологии безмозглых»,
    Что нашел он на помойке,
    Роясь в поисках полена)
    Буратино был не промах,
    Книжку продал он слепому,
    Что стоял пред дверью храма,
    (Получил взамен червонец,
    Выдав сдачу пиздюлями)
    И пошел, рыгая стружкой,
    Прямо к кукольному театру.
    В театре толстый жлоб —  директор,
    Изловил его в антракте,
    (Запродать мечтал японцам,
    В виде щепы или стружек),
    Но полено отпизделось,
    Рассказав ему про дверцу,
    Что в каморке отделяла
    От сортира всю жилплощадь.
    Тот лапшу разгреб руками
    На своих ушах мясистых,
    Дал ему двенадцать злотых
    (Коих было пять —  фальшивых),
    И отправил тихо на хуй,
    Приказав молчать про дверцу.
    Но Базилио, страдавший
    Геморроем, и Алисой,
    Услыхав в его кармане
    Звяканье монет об яйца,
    Охмурить решил придурка,
    Чтоб отнять весь алюминий!
    Подошел к нему он сбоку,
    Костылем огрел по пузу,
    И нимало не смущаясь,
    Предложил свои услуги,
    По вложенью денег в землю.
    И Алиса тут же, наспех,
    Как смогла, изобразила,
    Словно в ящике —  рекламу,
    С раздеванием и MALS! — ом.
    Буратино вмиг отбросил,
    Все мечты нажраться пива,
    И зарыл все деньги тут же,
    В кучу мягкую навоза,
    Посолив, сказал три слова:
    «Крэкс, пэкс, фекс»,
    Иль что-то вроде…
    Ночь подкралась незаметно,
    Над навозом пар поднялся,
    А проклятое полено
    Сторожит свои финансы.
    Кот ему и так и эдак,
    И Алиса мелофоном
    Отвлекает, и грозится
    Что менты сюда пиздуют,
    И конец, мол, скоро света…
    Вдруг навоз зашевелился,
    И оттуда показалась
    В дупель пьяная Тортилла,
    Что косила там от супа.
    Уши от дерьма прочистив,
    Предложила нагло сделку:
    «Кто замочит Дуремара,
    Что пиявками торгует,
    Тот откроет две шкатулки,
    Если отгадает слово».
    Но ублюдок Буратино
    Завопил —  «играем «супер»!!!
    Либо суп из этой сварим,
    Либо —  ключ от «запорожца»!
    Черепаха, приумножив,
    От тоски навозну кучу,
    Предложила сразу —  ключик,
    Но! — За яйца Дуремара.
    Дуремар присел в сортире,
    Над очком по типу «дырка»,
    И… Мгновенно и бесшумно…
    Отдала Тортилла ключик.
    Что там было с Дуремаром,
    Лишь один «товарищ» знает,
    А богатый Буратино
    Двух мошенников оставил
    Добывать в дерьме монеты,
    И направился в каморку,
    На елде ключом вращая,
    Им отца в сортире запер,
    И продал каморку грекам
    За свободную валюту.
    Папа Карло так ругался
    На очке, что через сутки,
    Греки убежали в страхе,
    Поминая в реке раков…
    А полено с папой нынче,
    Ездют в театр на ролс-ройсе,
    И тогда директор вшивый,
    К ним в сортир с отмычкой лезет,
    Но чего ему там надо,
    Знает лишь мудрец мохнатый…


    Дефлорация

    Майкл встал, подошел к креслу, на котором сидела Джулия, и присел на корточки у ее ног.

    — Хочешь испытать любовь? — Джулия ошарашенно взглянула на него, затем на Алекса. Тот сидел на кресле и с пристальным вниманием разглядывал плакат на стене, на котором была изображена женская фигура в джинсах «Ли-Купер» и две мужские руки, расстегивающие на них замок. Джулия, увидев, что Алекс никак не реагирует на слова Майка, снова повернулась к нему.

    — Мне нельзя, — пробормотала она, — мама мне запрещает. Она у меня строгая и…

    — Господи, что такое мама, — перебил ее Майкл, — ты когда-нибудь целовалась?

    — Да, с Алексом, — Джулия снова взглянула на него, он сидел все так же неподвижно.

    — А целовала мужчин еще куда-нибудь? — он в упор глядел на девушку, ожидая реакции на свои слова.

    Джулия с испугом замотала головой в разные стороны:

    — Это же нельзя, этим занимаются только проститутки!

    — Господи, да ты еще ребенок, — тон его стал хитрым, глаза прищурились, улыбаясь, — это вполне естественный способ удовлетворения мужчины. Нет ничего предосудительного в том, что один человек хочет доставить удовольствие другому.

    — Но я не хочу, — она попыталась приподняться с кресла, но он удержал ее за плечи.

    — А если мы с Алексом очень попросим?

    — С Алексом! — с ужасом взглянула в его сторону Джулия. Неужели Алекс с ним заодно? Она не могла в это поверить, но Алекс не шелохнулся, что было лучшим доказательством тому, что она не ошибалась. Он чувствовал, как кровь прильнула к лицу, ему страшно было взглянуть в ее сторону, он готов был от стыда провалиться сквозь землю, но, к сожалению, пол в доме был деревянный, и надежды не было.

    Майкл поднялся и стал расстегивать ширинку:

    — Кошечка, это совсем не страшно, всего пять минут, — он говорил как можно мягче, но в тоне его сквозила насмешка.

    Джулия попыталась вскочить, но Майкл толчком в грудь заставил ее сесть.

    — Нет, нет, я не буду, — с дрожью в голосе сказала она.

    — Будешь, — в голосе Майкла появилось раздражение. Он расстегнул брюки и вытащил член. Джулия со страхом зажмурилась. Она видела мужской член впервые, тем более так близко. Он ей показался таким страшным и огромным, что она боялась снова открыть глаза и сидела неподвижно. Вдруг девушка почувствовала, как что-то теплое коснулось ее губ, она невольно вздрогнула, открыла глаза и увидела перед собой гладкую кожу, покрытую черными волосами. Почувствовав, как конец члена уперся ей в зубы, она стиснула челюсти и дернулась вниз, пытаясь выскользнуть у Майкла между ног. Но он схватил ее за волосы и с силой потянул вверх. Джулия вскрикнула от неожиданности и стала руками отталкивать его от себя.

    — Алекс, помоги, подержи ей руки! Ну, кошечка, я научу тебя галантному обращению с мужчинами. — Майкл схватил ее за запястья и прижал ее руки к ручкам кресла.

    Алекс с полминуты сидел неподвижно, в нем шла внутренняя борьба, он уже сто раз за этот вечер проклинал себя за то, что согласился на предложение Майкла, но менять что-либо было уже поздно, машина запущена.

    Он поднялся, подошел к ним сзади, опустился на колени и, схватив Джулию за руки, вывернул их за спинку кресла. Она вскрикнула от боли и с остервенением стала мотать головой из стороны в сторону, пытаясь увернуться от члена. Майкл схватил ее за ухо, с силой завернул его так, что голова девушки вскинулась вверх и стал пихать член ей в рот. Джулия изо всех сил стиснула зубы. Борьба продолжалась минуты две, затем Майкл не выдержал, и звонкая пощечина положила всему конец.

    Удар снова оглушил девушку, у нее зазвенело в ушах, она вскинула голову и взглянула на Майкла. В глазах ее был ужас.

    — Открой рот, стерва, — прошипел тот, лицо его исказилось злобой, он отвел руку для нового удара, — считаю до трех.

    Джулия поняла, что это все. Единственная ее надежда — Алекс, который ей казался таким благородным, обходительным, добрым, надежным, сейчас железным замком сжимал ей руки за креслом. Алекс, с которым они вместе росли, играли, вместе ходили в колледж, сидели за одной партой, даже целовались, Алекс не заступился за нее, он ее предал. Она не могла в это поверить. Господи, как это подло. Ей захотелось кричать от боли и обиды. К горлу подкатил комок, на глаза навернулись слезы.

    — Раз, — резанул слух голос Майкла, — два…

    — Будь что будет, — подумала она, зажмурилась и открыла рот. Член Майкла Проскользнул между зубов и уперся в горло. Девушка поперхнулась, но глаз не открыла.

    — Молодец, маленькая, ты мне начинаешь нравиться, — Майкл вытащил член и стал вощить кончиком ей по губам. Она ощущала лишь легкое щекотание, затем член нырнул в рот и уперся в язык.

    — Поласкай, — попросил Майкл. Его мягкий тон снял с нее нервное напряжение, но обманываться она не хотела, прекрасно понимая, что, стоит ей начать перечить, как тон его сразу же изменится, а в висках еще стучал пульс и щека горела от пощечины.

    Девушка сомкнула губы и стала водить языком по головке члена. Как ни странно, у нее уже не было ощущения страха и отвращения ко всему этому, мысли ее переключились на другое. Языком она чувствовала гладкую, нежную плоть головки, которая время от времени напрягалась и расслаблялась, казалась такой живой и трепетной. У Майкла участилось дыхание, он стал теребить ее за ухо.

    — Молодец, киска, — сказал он на выдохе, — покусай.

    Девушка стала легонько покусывать член чуть пониже головки. Волнение Майкла стало передаваться и ей, она почувствовала какое-то томление во всем теле.

    Вдруг член Майкла подался назад, и голова Джулии непроизвольно потянулась за ним. Она не хотела, чтобы он совсем выходил из ее рта. Как будто бы поняв ее желание, дойдя до середины, член остановился, и стал углубляться обратно. Майкл обнял ее за голову, делая поступательные движения. Все это сопровождалось лишь прерывистым дыханием Майкла и Джулии, которая еще изредка причмокивала, делая сосательные движения и сглатывая слюну.

    Алексу нестерпимо захотелось посмотреть, что же происходит там, за креслом, и он отпустил руки девушки, которые безжизненно повисли. Алекс поднялся с колен и увидел Майкла, который стоял, запрокинув голову, с закрытыми глазами и, приоткрыв рот, тяжело дышал. Джулия неподвижно сидела в кресле, и лишь голова ее слегка подавалась вперед навстречу движениям Майкла. Алекс почувствовал, как теплота и волнение разливаются по всему телу, член его, медленно пульсируя, стал подниматься, напрягся и уперся в джинсы, появился томительный зуд. Ему ужасно захотелось тоже испытать все то, что сейчас должен был испытывать Майкл. Он стоял, широко открыв глаза, с каким-то вожделением глядя за всем происходящим.

    Вдруг руки девушки покачнулись и стали подниматься вверх, к члену Майкла. Она стала пальцами легонько теребить и поглаживать его мошонку. Движения Майкла участились, дышал он все быстрее и прерывистее, на Джулию тоже нашло какое-то вожделение, ей захотелось ощутить этот упругий, перекатывающийся под кожей член в себе, глубоко-глубоко. Ее бедра подались вперед, ноги напряглись, она вытянулась всем телом. Майкл делал поступательные движения все быстрее и быстрее, колени его задрожали от напряжения, он не выдержал и стал помогать себе рукой. Вдруг тело его прогнулось, мышцы охватила сладкая судорога, томительно разливаясь по всему телу, он стиснул зубы и с силой притянул к себе голову девушки, застонал. Джулия почувствовала, как член отчетливо пульсирует под кожей, мощными толчками выталкивая сперму, которая теплой, вязкой массой растекалась по всей полости рта. Она стала с вожделением глотать ее. Когда толчки прекратились, Майкл постоял немного, переводя дух, затем вынул член и тяжело опустился в соседнее кресло.

    Джулия открыла глаза и увидела Алекса, который стоял около кресла и в упор глядел на нее. Она поняла, что он все видел, и кровь прихлынула к лицу. Ей стало ужасно стыдно. Теперь виноватой себя чувствовала она, вместо того, чтобы сопротивляться, кусаться, царапаться, если нужно, она так быстро смирилась и уступила желанию его друга. Джулия почувствовала себя последней шлюхой.

    — Алекс, не стой, как истукан, твоя очередь, — произнес Майкл, — если ты сумеешь открыть ей рот, то твоя подружка доставит тебе массу удовольствия.

    Алексу стало вдруг как-то не по себе. Его мысли сконцентрировались на слове «очередь», которое в его представлении никак не вязалось с тем тайным и интимным, что он впервые сейчас так явно и откровенно видел собственными глазами. Ему было неудобно за себя, что он вот так стоит и стесняется что-либо сделать. Джулия почувствовала состояние Алекса и поняла, что для того, чтобы вывести всех из неловкого положения, ей придется сделать первый шаг самой.

    Она сползла с кресла, опустилась перед ним на колени и прижалась щекой к его ноге. Алекса от ее прикосновения передернуло, как от электрического тока, он вдруг явно ощутил, как по телу разливается радостное, томительное тепло. Ему даже казалось, что даже сквозь плотную джинсовую ткань он чувствует ее горячее дыхание. Девушка расстегнула молнию на джинсах, и руки ее скользнули под плавки Алекса. Нащупав там такой же, как и у Майкла, упругий член, приспустила джинсы и припала к нему губами. Затем опустилась ниже, стала лизать и покусывать его мошонку, ощущая, как под ней перекатываются два маленьких упругих яйца. Девушка взяла в руку его член, потянула кожу вниз, оголяя головку, поцеловала ее в самый кончик и, засунув в рот, сомкнула губы. Алексу хотелось застонать от блаженства, когда язык нежно облизал ее, и она уперлась в щеку. Член его вздрагивал и напрягался от каждого прикосновения ее языка. Девушка стала делать поступательные движения головой, его тело невольно тоже стало двигаться взад и вперед. Он, как завороженный, смотрел, как ее алые губы нежно обнимают его член, время от времени немного приоткрываясь, давая возможность ему покинуть полость рта, чтобы потом вновь устремиться в эту массу живого, влажного, теплого и упереться в горло.

    Кончил он быстро, но спермы было так много, что девушка даже поперхнулась и закашлялась, выплюнув половину на ковер. Кончив, Алекс почувствовал неимоверную, томительную слабость во всем теле, ноги его подкосились, он опустился на пол, посидел с полминуты, обняв руками колени и закрыв глаза, повалился на бок, свернувшись калачиком.

    Майкл удивленно посмотрел на него:

    — Что с тобой?

    — Хорошо, — прошептал Алекс.

    — Ты что, никогда не спал с женщиной?

    — Нет.

    Майкл улыбнулся и повернулся к Джулии, которая снова забралась в кресло.

    — Поздравляю, малышка, ты сделала его мужчиной.

    Джулию снова обуял страх и стыд, она опустила голову в ладони и поджала под себя ноги. Майкл поднялся с кресла и подошел к ней.

    — Ну, лапочка, давай займемся тобой, — он потянулся к замку платья, но Джулия отстранила его руку.

    — Не надо.

    — Почему?

    — Мне стыдно.

    Майкл посмотрел на нее, потом на Алекса, улыбнулся и сказал:

    — Хотите, я научу вас одной игре?

    Алекс поднял голову и удивленно посмотрел на Майкла: «Он что, смеется?»

    Но тот говорил совершенно серьезно.

    — Я помню, когда я учился в колледже, мы с девчонками играли в больницу. Очень интересная игра! Значит, так. Джулия — пациентка, я врач. Майкл — мой ассистент, — он поднял девушку на руки и переложил ее на низкий журнальный столик, стоящий между кресел.

    — Алекс, помоги мне раздеть пациентку, она жалуется на грудь.

    Джулия резко поднялась и села на столе.

    — Не надо, я не хочу, — испуганно забормотала она.

    Майкл взял ее за плечи и снова опустил на стол:

    — С медициной не спорят, ты сама не знаешь, чего ты хочешь. Алекс, где ты там?

    Алекс подошел, еще слегка покачиваясь и застегивая ширинку.

    — Помоги пациентке раздеться, — повторил Майкл.

    Майкл задрал ей платье, оголив ее стройные. Джулия вздрогнула и осталась лежать. Алекс расстегнул замок, стянул его совсем. Джулия вся как-то сжалась и зажмурилась. Майкл с облегчением заметил, что лифчик у нее расстегивается спереди. «Тем лучше, — подумал он, — не придется ее ворочать», — и, окинув взглядом ее стройную фигурку, вытянувшуюся на столе по стойке смирно, опустился на колени и припал губами к шее. Джулия лежала, боясь шелохнуться, только учащенное дыхание выдавало ее внутреннее волнение. Она ощутила прикосновение влажных, горячих губ Майкла на лице, на шее, на плечах, она не заметила, как расстегнулся бюстгальтер, и губы его страстно впились в ее левую грудь, стали втягивать ее в рот, а язык нежно терся о кончик соска. Волнение ее переходило в вожделение, и она чувствовала, как по влагалищу растекается теплая жидкость, возбуждая нестерпимое желание. Рука Майкла, потискав свободную от засоса грудь, стала постепенно опускаться ниже, гладя девушку по животу, и скользнула под плавки. Девушка автоматически сжала ноги и простонала:

    — Не надо!

    В голосе ее чувствовалась мольба утопающего, хватающегося за соломинку и просящего его удержать. Пальцы Майкла стали теребить короткие волосики, покрывающие лобок. Девушке вдруг страстно захотелось ощутить прикосновение этих мягких, нежных пальцев к своим половым органам, которые уже давно сочились влагой. Ноги ее непроизвольно раздвинулись, освобождая путь руке Майкла к самому сокровенному и доселе неприкосновенному. Майкл не заставил себя долго ждать, и рука его скользнула ниже, между ног, и стала перебирать нежные, влажные от внутреннего сока, большие и малые губы девушки. Томное желание разливалось по всему ее телу, она отключилась от всего и целиком отдалась его ласке. Майкл, нащупав над малыми губами клитор, стал легонько тереть его пальцем. Джулию как будто пронзило электрическим током, тело ее выгнулось, из груди вырвался слабый стон. Другой палец стал осторожно пробираться глубже, внутрь, нежно водя по влажным стенкам влагалища.

    Алекс стоил и, как завороженный, смотрел на грудь девушки, она производила на него какое-то магическое действие. Нежная, с белой гладкой кожей, еще не совсем сформировавшаяся девичья грудь, с розовым маленьким соском, которая поднималась и опускалась синхронно с дыханием девушки. О, господи, как он завидовал сейчас Майклу, который может вот так, без стеснения, целовать, лизать. Член напрягся и уперся головкой в плавки, пытаясь вырваться из плотно облегающих его джинсов. Вдруг ему захотелось вырвать это стройное, белое, нежное тело из объятий Майкла, которое томно извивалось, вздрагивало, отдаваясь его ласкам, и забрать его в рот, изжевать, чувствуя, как ломаются на зубах эти хрупкие кости, рвется нежная кожа, и проглотить. Он сам подсознательно испугался этого странного желания, понимая, что это невозможно, но не мог от него избавиться. Мелкая дрожь охватила все его тело, ноги непроизвольно подкосились, и, опустившись на колени, он тоже припал ко второму, свободному от засоса, соску.

    Девушка чувствовала себя на вершине блаженства, ощущая, как два рта нежно кусают ее грудь, и четыре руки ласкают ее тело.

    Майкл оторвался от груди Джулии и вытащил руку из плавок. Его покрасневшие глаза были широко открыты. Все тело ломила вожделенная страсть, губы дрожали. Глядя, как Алекс неуклюже ласкает девушку, он постоял, отдышался, и стал потихоньку стягивать с нее плавки, оголяя лобок, только начавший покрываться волосами. Джулия не сопротивлялась, она лишь сильнее зажмурила глаза то ли от страха, то ли от стыда. Стянув плавки, Майкл опустился на колени у ее ног и стал целовать их, понемногу раздвигая руками.

    Взору его открылось то, о чем не решаются писать, так как вряд ли найдутся подходящие слова, чтобы описать это. Широко раздвинув и задрав ей ноги, он, как завороженный, смотрел на ее половые органы, лоснящиеся влагой. Майкл не выдержал, припал к ним ртом. Джулия стала извиваться на столе от томительного сладострастия. Высоко задранные ноги ее задрожали и опустились ступнями Майклу на плечи. Девушка изнывала от блаженства, чувствуя, как ее малые губы втягиваются в рот Майкла, а его язык раздвигает их, пытается проникнуть во влагалище. Когда язык Майкла касался клитора, ее передергивало от вожделенного желания, которое уже не только охватило все ее тело, но и ударило в голову. Когда же возбуждение ее достигло такой степени, что стало невыносимым, Джулия рукой отстранила голову Майкла и попыталась встать. Но напрасно старалась отстранить руки Алекса, который, как безумный, присосался к ее груди. Напрасно, опершись другой рукой об стол, пыталась подняться, у нее уже не было ни сил, ни возможности это сделать.

    Майкл понял, что терять времени нельзя, расстегнул и спустил брюки. Ноги девушки оставались лежать на его плечах, и дорога к удовлетворению его желания была открыта. Он вытащил член и, оголив головку, стал кончиком легонько водить по ее большим и малым губам. Девушка опять почувствовала нежное прикосновение к своим и без того до предела возбужденным половым органам, застонала от изнеможения. Конец члена проскользнул между малых губ и стал углубляться во влагалище. Почувствовав это, девушка от страха широко открыла глаза и дернулась, силясь подняться, но было уже поздно. Она вскрикнула криком, который неизбежен, и тяжело повалилась на стол. Алекс, ошарашенный таким поведением, ничего не понимая, посмотрел на исказившееся от боли лицо девушки, потом перевел взгляд ниже и увидел, как член Майкла, обнимаемый ее малыми губами, погрузился внутрь девушки, и тоненькая струйка алой крови заструилась из ее влагалища, растекаясь по глянцевитой полировке стола.


    Стеклянная дверь

    — 1

    Женился я рано, в двадцать три года. К тому времени, к которому относится моя повесть, мы с женой Ядвигой Масевич — да вы должны ее помнить, еще несколько лет назад она слыла «бешеной» — жили немного отчужденно. Причиной этому, я думаю, было отсутствие разницы в возрасте. Мы были одногодки (к тому времени нам было по тридцать пять). Ядвига моя была немного… развратной женщиной, в чем вы убедитесь, прочитав эту повесть до конца. Мужчины ей нравились либо пожилые, солидные, убеленные сединой, избалованные жизнью и женщинами, либо совсем молодые, юнцы, физически крепкие, но стесняющиеся женщин из-за своей неопытности.

    Я тоже придерживался в любви не самых жестких правил, пользовался успехом у женщин и репутацией страстного любовника и имел не одну любовницу. По этим причинам у нас с Ядвигой было заключено согласие: не стеснять свободу друг друга и не устраивать сцен ревности. Дела же мы вели вместе, сообща обсуждая все хозяйственные вопросы. Хозяйство наше было в порядке и приносило доход, позволяющий нам жить без забот о куске хлеба на завтра.

    Когда мы только с Ядвигой поженились, она попросила оборудовать ее спальню рядом с моим кабинетом.

    — Я хочу быть рядом с тобой, мой милый! — Уговаривала она меня.

    И, хотя любовь к друг другу несколько остыла и мы жили каждый своей жизнью, мой кабинет и ее спальня оставались рядом. Стекла ее были прозрачны: красное, синее, зеленое и желтое — но такими, что сквозь них все было хорошо видно; если же одна из комнат была затемнена, а другая освещена, то из освещенной нельзя было увидеть, что происходит в другой комнате. Дверь с обеих сторон занавешивалась плотными тяжелыми шторами. Я всегда держал штору задернутой, тогда как Ядвига свою — всегда открытой. Я затрудняюсь ответить, почему Ядвига, зная, что я из своей комнаты смогу подсмотреть за ней, никогда не задергивала штору. Может быть, она считала, что я совсем не интересуюсь ею, но может быть — и мне кажется, так это и было — ее извращенному уму доставляло удовольствие сознание того, что в самые интимные моменты ее жизни за ней незаметно наблюдают.

    Я, признаюсь, частенько, затемнив свой кабинет, заглядывал через стекла двери к ней в спальню и нередко становился единственным зрителем очень интересных спектаклей сексуального содержания, где одну из главных ролей исполняла моя жена.

    Оставаясь наедине с Ядвигой обычно для решения деловых вопросов, связанных с управлением нашим имением, мы часто делились впечатлениями о своих новых любовных похождениях. Делали мы это непринужденно, с шутками, даже о непристойностях говорили непринужденно, с шутками, просто.

    — А у тебя кто?

    — Каземир Лещинскй, просто прелесть! И откуда в таком возрасте столько силы? Вчера, представляешь, выпили лишнего, и все под мышку хотел, чудак… Ну, как у тебя с Вероникой?

    — Холодновата немного. Боится, что муж вернется. А какая у нее прелестная родинка на левой ягодице!.. Ей понравилось между грудей. Говорит: ой, как тепло!

    — 2

    Иногда такие разговоры будили в нас страсть, и мы тут же испытывали те способы и положения, о которых шел разговор, но так случалось редко. Часто, узнав новое друг от друга, мы это запоминали с тем, чтобы попробовать с другими. Так случилось и на этот раз. Ядвига взяла на заметку способ «между грудей», и через день я был свидетелем того, как она испытывала его с Каземиром в своей спальне.

    В этот день я уже собирался ехать в имение Пшевичей (капитан Пшевич был в отъезде, а мы с его женой Вероникой занимались любовью), когда к крыльцу подкатила коляска с Каземиром. Поздоровавшись с ним, я извинился за то, что вынужден покинуть их с Ядвигой.

    — Ядвига, надеюсь, ты не позволишь господину Каземиру у нас скучать, — сказал я шутливо, оставляя их наедине.

    Я хотел уже выйти из дома, как вспомнил, что я собирался показать Веронике французский порнографический журнал. Зайдя в свой кабинет, долго выбирал, какой журнал взять, выбрал уже и, взявшись за ручку двери, ведущей в коридор, заметил, что шторы перед дверью жены немного задернуты. Я подошел и инстинктивно взглянул в спальню.

    Ядвига не давала Каземиру скучать, он поспешно сдергивал с себя одежду, а она, уже обнаженная, лежала на спине в кровати. Игривая, страстная улыбка звала его к себе. Руками она поддерживала свои полные груди с боков так, что между ними образовалась глубокая ложбинка, Ядвига попросила:

    — Казенька, давай сюда между сосков…

    Каземир склонившись встал над ее грудью на колени и направил свой член между грудей. Она сжала груди руками так, что его член оказался зажатым промеж ними. Он стал яростно двигать задом растирая его между грудей. Когда член выходил у ее подбородка, Ядвига хватала его ртом. Она усовершенствовала то, что услышала от веня. Пульс мой участился и это я почувствовал висками.

    В я поехал к Веронике.

    Такой обмен делал нашу жизнь с Ядвигой даже интересной, полной новых способов удовлетворения распиравшей нас страсти.

    Однажды мы с женой наметили обсудить ряд вопросов, касающихся управления имением. Я стал готовить необходимые бумаги в своем кабинете, а она ушла в свою комнату, сказав: — Я на минуточку.

    Разложив документы на столе, я стал ждать ее. Прошло минут десять, но Ядвиги все еще не было, я взглянул за штору в ее спальню. То что увидел, сначало возмутило меня: ведь я ждал ее. Голая, она лежала на кровати, в руках у нее была раскрыта книга. Заглядывая в книгу, она делала разные упражнения; то поднимала вверх ноги, подтягивая колени к груди, то раздвигая ноги широко в стороны, поднимая их снова вверх, то ложилась поперек кровати и опускала ноги на пол.

    Злость моя крепла. Но наблюдая за ее действиями я стал понемногу возбуждаться. Член налился кровью и просился в работу. Голова шла кругом, мною овладела страсть, и когда она легла на кровать задом к краю, подняв и широко раздвинув ноги так, что моему жадному взору представился обрамленный золотистыми волосами открытый зовущий вход в ее чрево, и лукаво глянув в мою сторону, какбудто зная, что я подсматриваю, я рванул дверь и влетел в спальню. На ее лице мелькнул испуг, но только на мгновение. Потом появилась лукавая улыбка.

    — Подглядываешь, бесстыжий!

    Она не сменила позы, только бросила книгу на столик. Я заметил ее название — «Учитесь наслаждаться». Рывком я расстегнул панталоны и бросился на Ядвигу. Она с готовностью принимала мои ласки, одаряя меня своими. Мы испытали несколько прочитанных ее способов. Разложенные в моем кабинете бумаги дождались своей очереди только утром.

    — 3

    Меня заинтересовало название книги — «Учитесь наслаждаться». Стесняясь попросить ее у Ядвиги, я решил посмотреть тайком. Через день я нашел книгу в тумбочке у нее в спальне, зашел в свой кабибинет сел в кресло у камина и стал перелистывать ее. В книге описывались приемы и способы половых сношений, советы, как возбуждать партнера к половому акту. Невольно мой член проснулся и стал наливаться, а когда кровь наполняет мужской член, то, не вместившись туда полностью она бьет в голову. Мужчина становится одержим своей страстью. Так стало и со мной. Я продолжал читать, а рука сама по себе расстегивала панталоны, потом взяв член я стал его массировать.

    Вдруг дверь, входящая в коридор, открылась, и в кабинет со свечами вошла и сразу направилась к столу горничная Ирка, высокая, стройная, черная, полногрудая девушка лет восемнадцати-девятнадцати. Она меня не сразу заметила, так как мое кресло стояло боком к двери. Я издал какой-то шум и она с испугом повернулась в мою сторону. Представляете, что она увидела! Перед ней в кресле — барин, в одной руке держал книгу, а в другой — возбужденный, вздрагивающий член. Свечи выпали у Ирки из рук. «О, провидение! Вот кто удовлетворит мою страсть!» — Мелькнуло у меня в голове. И, бросив книгу, я кинулся к горничной. Она, пораженная испугом, дрожа стояла задом к столу и причитала:

    — Пан Юзеф, простите… Я не хотела… Я думала, вы уехали… Что я наделала!

    Я молча схватил ее и хотел раздеть, но она со словами: — Панычек, миленький, простите, не говорите пане Ядвиге, она запорет меня. — Упала передо мной на колени. Мой член коснулся ее лица. Окончательно не соображая, что делаю, я обнял ее голову и, когда она открыла рот, чтобы что-то сказать, я вставил ей в рот свой член. Она старалась высвободиться, вытолкнуть его изо рта, но я держал ее крепко за волосы и двигал членом у нее во рту. Мое возбуждение было настолько велико, что сделав несколько движений и затолкнув его в самое горло я кончил. По ее горлу пробежала судорога, несколько раз она сглотнула. Я поднял ее с колен, Ирке было плохо: ее вот-вот должно было вырвать. Я подошел к столу налил стакан воды и поднес ей. Она сделала два глотка, а тем временем я приводил себя в порядок.

    — Спасибо, вам пан Юзеф, — поблагодарила Ирка за воду, — я вас умоляю, не говорите пане Ядвиге, что я была здесь!

    Эта боязнь горничной объяснялaсь, тем что моя супруга настрого запретила женской прислуге находиться в кабинете наедине со мной. Ядвига считала, что с равными по положению мы можем развращаться как угодно, но иметь связи с прислугой для нас низко. За всякую провинность наказание для прислуги было одно — порка на конюшне.

    — Ты сама держи язык за зубами, — говорил я, подталкивая Ирку к двери.

    — Как я посмею, пан Юзеф!

    — Ну, ладно, иди!

    Мне было стыдно и противно перед ней и самим собой, показав прислуге такую несдержанность и распущенность. Книгу «Учитесь наслаждаться» я прочел уже без всякого интереса.

    Бывая в имении Каземира Лещинского, моя жена подружилась с его дочерью Кристиной. Кристине в то время было семнадцать лет. Красивая девушка, не по годам развитая, как и Ядвига, была ужасной модницей. Они вдвоем часто ездили в город по магазинам и портнихам.

    И вот как-то, работая в своем кабинете, я увидел, как к крыльцу подьехала коляска. Из нее с смехом и коробками новых покупок вышли

    — 4

    Ядвига и Кристина и, весело болтая, вошли в дом. Я уже устал работать и, желая развлечься в их компании, вошел через коридор в зал. Однако там их не оказалось. Ни в приемной, ни в столовой их тоже не было. Тогда я вернулся в спальню. Стоя друг перед другом, они держали наполненные бокалы. Чекнувшись, Ядвига улыбнулась Кристине, та ответила ей улыбкой несколько смущенно, и выпила. Торопливость с которой Ядвига опустила свой бокал, несколько смутила меня. Я быстро затемнил свой кабинет и, расположившись в кресле возле стеклянной двери, осторожно ее приоткрыл, чтобы слышать, о чем идет разговор в спальне.

    — Юзефа нет сегодня дома, — говорила Ядвига, — и мы проведем время здесь, у меня в спальне. Я покажу тебе, дорогая, мои новые наряды.

    Кристина была одного роста, что и моя жена, и такая же стройная. Только у Ядвиги грудь была полнее, бедра шире и округлее, движения размереннее и женственнее.

    — Вот смотри, какое, — Ядвига достала из шкафа одно из своих последних платьев. — Ты на мне его еще не видела. Сейчас померю, помоги мне.

    Кристина помогла ей переодеть платье, любуясь при этом формами ее тела.

    — Ну, как?

    — Просто прелесть!

    — А это ну-ка примерь!

    Кристина засмущалась, но Ядвига помогла расстегнуть ей платье, а затем снять его. На Кристине был корсет и длинные, почти до пят, панталоны. Верхняя часть ее тела была красива: светлые волосы, красивое лицо, небольшие округлые налитые груди со светло-коричневыми кружками вокруг розовых прелестных ее сосков. Ей было тоже, неприятно находиться в таком полураздетом виде. Она быстро облачилась в предлагаемое платье с декольте.

    — Как оно идет тебе, дорогая!

    — А я думала, что оно будет мне велико.

    Любуясь ее со всех сторон, Ядвига сказала:

    — Я тебе что-то покажу, только давай еще выпьем.

    — Что вы, Ядвига, у меня от первого бокала голова кружится!

    — Ничего, это быстро пройдет. — Ядвига подала ей наполненный бокал. — Потом, если даже будем совсем пьяными, чего нам стесняться, мы здесь одни, ну, за нашу встречу, до дна!

    Поставив пустые бокалы на столик, Ядвига достала из шкафа маленькую коробочку с четырьмя примкнутыми внизу ленточками, на конце которых были пуговицы.

    — Что это? — Удивилась Кристина.

    — Это новый вид подтяжек-чулкодержателей. Мне его недавно прислали из Вены, сейчас покажу как его носят. Помоги мне снять корсет. — Ядвига осталась в одних чулках.

    — Ядвига, милая, какая вы красивая голенькая!

    — Ты говоришь мне комплименты, как мужчина. А знаешь, давай на тебе его примерим!

    — Давайте!

    Кристину, видимо, разобрало вино. Стеснение ее прошло. Она быстро скинула платье. Вдвоем они расстегнули корсет и сняли панталоны, которые портили ее.

    — Какая ты красивая! — Ядвига обняла Кристину за плечи и нежно поцеловала ее соски.

    — Ой, что вы, Ядвига! — Чуть слышно, как от щекотки, хихикнула Кристина.

    — 5

    Ядвига стала целовать ее щеки, шею, плечи. Кристина любовалась собой в зеркале. — Делай же примерку чулкодержателя!

    Ядвига отпустила девушку, подняла с пола чулкодержатель, одела Кристине на бедра, и встав на одно колено так, что стало видно все покрытое волосами пространство между ее ног, стала пристегивать чулки. Лобок Кристины был около Ядвигиного лица. Одной рукой пристегнув к чулкам последнюю застежку, Ядвига не вставая с колен, обняла девушку рукой за задок, а второй стала ласкать у нее между ног, а потом стала целовать ее низ живота, бедра, лобок и наконец между ног.

    — Что вы делаете, Ядвига? Пустите! Что вы делаете? — Молила Кристина, и ее руки делали слабую попытку отстранится от Ядвиги. Но Ядвига входила в экстаз.

    — Ядвига, милая, я сейчас умру!..

    Она действительно качнулась, глаза ее закрылись, и она упала бы, если бы Ядвига, вскочив на ноги, не обхватила ее одной рукой, прижавшись к ней всем телом. Вторая ее рука оставалась у Кристины между ног, и она продолжала возбуждать ее. Затем Ядвига впилась долгим поцелуем в ее рот и стала теснить Кристину к кровати. Кристина упала на кровать. Продолжая целовать ее груди, Ядвига расстегнула и спустила до колен чулкодержатель вместе с чулками, легла сверху, положив свою левую ногу между ног девушки, а ее правую ногу положила между своих ног и стала гладить распростертое тело девушки своим телом вверх-вниз. Груди терлись о груди, живот о живот, ноги терлись между ног.

    — Что вы делаете, милая! — Страстно шептала Кристина. — Мне стыдно!.. — Глаза ее были закрыты, но тело стало помогать телу Ядвиги, сначала медленно, робко, но затем все быстрее и быстрее. — Я сойду с ума!

    Ядвига остановилась, в ее глазах мелькнуло лукавство.

    — Еще, еще! — Взмолилась Кристина, продолжая двигать своим телом.

    Кристина кинулась целовать ей губы, шею, глаза и снова губы.

    — Какая ты хорошенькая! Миленькая! Поцелуй мои груди! — Кристина стала целовать одну грудь, лаская другую рукой. Губы Ядвиги впились в девичье тело. — Хочу в пупок язычком!..

    Кристина с готовностью выполнила и эту просьбу развратной женщины.

    — Кристина, милая, сними, пожалуйста, с меня чулки! Только повернись, стань вот так да скорей же сними свои чулки!

    Ядвига, лежа на спине, поставила Кристину на колени, ногами по обе стороны от себя таким образом, чтобы девичий зад оказался над ее шеей, а голова девушки — над тем местом тела Ядвиги, где ноги сходились с животом. Кристина наклонилась и стала спускать с нее чулки. Ядвига резко поднялась и забросила свои ноги Кристине на бедра, крепко обхватив тонкий стан девушки. Потом ногами наклонила ее голову так, что она оказалась прижата к входу в ее влагалище. Руками она обхватила девичий зад и, подав его на себя, впилась в заветное место. Пораженная таким оборотом событий, Кристина сначало пыталась вырваться из объятий Ядвиги, но все было бесполезно. Ноги держали голову крепко, а сама Ядвига, приподняв свою голову и удерживая Кристину одной рукой за зад, губами, языком и пальцами другой руки ласкала, целовала, возбуждала покрытое нежными волосками тельце, окружающее щель входа в девичье тело.

    — Целуй, лаская меня тоже! — Молила Ядвига, и Кристина перестала сопротивляться.

    Ядвига опустила на кровать ноги, и Кристина продолжала то впиваться долго, то страстно целовать всю половую область Ядвиги.

    — 6

    — Остановись, подожди! — Просила уже Ядвига. — Я хочу по-другому.

    Она оттолкнула от себя Кристину.

    — Ой, как мне стыдно, Ядвига! Вы не будите надо мной смеяться?

    — Что ты, милая девочка! — Взор Ядвиги блуждал, грудь часто поднималась. — Одень вот это на себя!

    Ядвига достала из столика какие-то ремни. Один ремень она надела Кристине вокруг пояса, а другой, расходившейся на концах, пропустила между ее ног и пристегнула на спине и животе к первому. Теперь я разглядел, что это был за ремень. В пойме лобка к ремню был прикреплен искусственный член, на котором были два желтых резиновых яичка. Но член свисал вниз. «Что они с таким висячим будут делать?» — подумал я. Но тут Ядвига взялась за яички и начала сжимать их. Искусственный член стал вздрагивать и при каждом нажатии на яички поднимался в росте. Оказывается, член возбуждался воздухом при помощи яичек-насосов. «Эта штука не иначе, как из Парижа», — усмехнулся я про себя. Возбудив член до размеров четвертого номера, Ядвига легла на спину и широко разбросала ноги.

    — Ложись на меня, целуй меня! — Кристина встала на колени возле ее ног. — Вставь его туда. Ой, ой, погоди, его надо смазать! Очень большой!

    Ядвига взяла баночку с мазью и обильно смазав головку искусственного члена, направила его в себя.

    — Двигай попкой, чтобы он ходил туда-сюда! — Кристина начала неумело поднимать и опускать свой зад, двигая членом в теле Ядвиги. Ну, давай быстрее! — Ядвига вся извивалась, помогая Кристине. — Люби меня! Целуй меня, милая девочка! Ох, как мне хорошо!.. Быстрее! Еще быстрее!.. Я кончаю! Все, все! Остановись!

    Кристина замерла, удивленно смотря на обессиленную Ядвигу.

    — Вытаскивай потихоньку. — Попросила Ядвига. — О-о!.. — Протяжно крикнула она, когда член весь вышел из ее тела, а силы, казалось совсем покинули ее. Гладя Кристину, рука нащупала яички-насосики и что-то там сделала: раздался свист спускаемого воздуха и член сник. Потом она стала отвечать поцелуями на ласки Кристины.

    — Сладкая, как ты мне хорошо сделала!..

    — Мне так ново и приятно с вами, милая Ядвига!

    — Девочка моя, сейчас я и тебе сделаю приятно. Дай я на себя надену эту штуку!

    — Что вы, мне и так хорошо с вами! Я боюсь эту штуку туда, я еще никогда не пробовала!

    — Не бойся, миленькая, мы его сделаем не очень большим.

    Ядвига быстро застегнула ремни и накачала член до средних размеров, смазала мазью.

    — Нет, я боюсь! — Молила Кристина.

    Ядвига стала покрывать ее всю поцелуями, повалила на спину и, раздвинув ноги, впилась туда, куда собиралась всунуть пристегнутый к себе искусственный член. Кристина замолчала, закрыла лицо руками. Ее грудь возбужденно поднималась и опускалась. Ядвига легла на нее и направила головку члена в щель между ног и надавила.

    — Мамочка! Мамочка — вскрикнула Кристина. — Больно!

    — Сладенькая девочка моя, потерпи чуть-чуть! — Уговаривала ее Ядвига. — Мне тоже было больно, зато потом какое наслаждение!

    Ядвига легла всей грудью на девушку, чуть поднялась на коленях и пальцами руки стала растирать половые губки ее девственной плоти. Другой рукой взяла член и стала головкой раздвигать и растягивать преддверие влагалища. Кристина напряженно ждала. Потом она стала метаться под Ядвигой.

    — 7

    — Дальше, глубже! Ну, пожалуйста!

    — Тебе ведь, говоришь, больно!

    Ядвига радовалась: она добилась своего. Кристина уже сама хотела вкусить эту игрушку.

    — Мне уже не больно! Поглубже! Ну же, — и она резко подняла бедра навстречу члену. Но это движение осталось холостым. Ядвига успела встретить его. Тогда Ядвига схватила Кристину за бедра и, как бы помогая ей, вновь подняла жаждущие бедра. Ядвига сделала резкое движение членом, и он вошел сразу почти весь.

    — Ай! Ай! — Вырвалось у Кристины стон боли и радости.

    Чтобы не слышать возбуждающих, страстных криков и стонов, не видеть этой оргии страсти любви двух женщин, я плотно прикрыл стеклянную дверь и, распахнув окно, заметался по кабинету. Проходя мимо двери, выходящей в коридор, я услышал чьи-то легкие шаги. Я открыл дверь и увидел горничную Ирку. Она уже поднималась по лестнице.

    — Это ты? — Радуясь в душе, воскликнул я. — Иди ко мне!

    — Это вы, пан Юзеф? Пани Ядвига не велит ходить к вам.

    — Кому сказано! — Крикнул я, схватив ее за руку и увлек за собой в кабинет. — Ты кому рассказала, что была у меня?

    Я закрыл дверь в кабинет и отошел. Она осталась у двери.

    — Никому, пан Юзеф, я клянусь вам! — В глазах ее мелькнул страх.

    — А ну иди сюда!

    Мои руки быстро расстегнули панталоны, и мой неуспокоившейся член вырвался наружу. Ирка сделала шаг в сторону, остановилась и испуганно глядела на мой торчащий член. Снова запричитала:

    — Пан Юзеф, не надо! Барыня меня выпорет за то, что я у вас!.. Клянусь, я никому словечка не скажу!

    — Иди сюда, кому говорят! Ничего пани Ядвига не узнает. А насчет того, что ты говорила, это я нарочно спросил. Хорошо, что не говорила. Ну, иди!..

    Ирка бросилась передо мной на колени, обхватила мой член рукой и уже хотела его заглотить. Она думала, что я хотел опять так, но я желал ее тела. Я взял ее за подбородок, отвернул ее лицо в сторону и поднял с колен. Она в испуге отпустила член.

    — Зачем ты его бросила? Держи! Дурочка — она приняла мои слова как приказ и снова взяла его в руки. Я сел перед ней на столе. По ее руке, державшей мой член, пробежала судорога. — Иди сюда, на колени… Она, не поднимая юбки, хотела сесть, но я остановил ее. — Не так! Зайди спереди, положи руки на плечи.

    Я сам положил ее руки себе на плечи и поднял юбку так, что моему взору открылись ее полные, стройные ноги и место внизу живота покрытое густыми черными кудрявыми волосами.

    — Не надо, панычек! Я вам что хотите сделаю, только отпустите меня! — Молила она, поднося подталкиваемую мною свою заросшую промежность к моему торчащему члену.

    — Сейчас, не бойся… Сейчас отпущу…

    С этими словами я развел пышные губы ее влагалища и направив туда свой член, стал за бедра насаживать Ирку на себя. Член не входил: она была еще невинна.

    — Панычек, ах, ах, больно! — Застонала она и впилась зубами в мою руку. По ее глазам я понял, что стон — инстинктивный, от боли. Я не хотел пачкать кровью свое белье. Я отвел свой член от желаемой цели, отстранив Ирку, встал и, тесня ее к столу осыпал поцелуями, лаская рукой ее промежность. Мои пальцы терли и ласкали нежный непробитый вход в ее нутро.

    — 8

    Она, не снимая рук с моих плеч, отступала завороженная в полуобморочном состоянии, нежно лаская мою руку бархатистой кожей своих пышных ляжек. Из ее груди вырвались стоны близкого наслаждения, незнакомого для нее, нового огромного счастья.

    — Панычек, родненький!.. — Зашептала она, и ноги ее задрожали. Между ног стало вдруг мокро, как будто глаз, который я хотел насадить, заплакал.

    — Сейчас, сейчас, милая! — Говорил я, целуя ее.

    И вот она уперлась в стол. Свободной рукой я нашел у нее под кофтой подвязки юбок и распутал их. Юбки упали на пол. Теперь она стояла передо мной обнаженная до пояса, с мольбой во взоре. Я приподнял ее и посадил на край стола, она сбросила руки с моих плеч и уперлась сзади себя. Подняв ноги себе на предплечья, я увидел желанное моему члену отверстие в ее теле, обрамленное по бокам и сверху черными волосами. Я развел пальцами нежные губы и увидел там перегородку, закрывающую вход в глубь тела. Вставив головку своего напряженного до предела члена в преддверие ее невинности, я стал надавливать на него. Ирка напряглась от боли. Она молча кусала свои губы и с жадностью смотрела на то, как мужчина низвергает ее невинность и нетерпеливо ждала конца этой возбуждающей пытки. Я помог ему руками, притянув Ирку к себе. И он вошел, прервав преграду в тугую маленькую дырочку. Я стал его вытаскивать. Она расслабилась, и выражение мучительного ожидания сменилось улыбкой радости и наслаждения. Когда не вытащив до конца, я стал опять вводить член в теплоту ее тела, она обхватила меня руками за шею, уткнувшись в плечо, прильнула ко мне грудью. Я отшатнулся, удерживая ее под ноги и отошел от стола. Она оказалась весящей у меня на шее и члене. Кровь мелкими каплями падала на пол.

    Ирка оказалась довольно тяжелой. Я поспешил отнести и положить ее на диван. Там мы продолжили и кончили акт наслаждения.

    Удовлетворив свою страсть, я привел свой туалет в порядок. Ирка тоже оделась.

    — Иди, моя хорошая! И чтобы по первому зову ко мне! А то я все расскажу жене!

    Ласки кончились, она опять была прислугой, а я — хозяином и барином.

    Ирка вышла из кабинета, а я пошел посмотреть, как идут дела в спальне. Все еще голая Ядвига прощалась с одетой Кристиной.

    На другой день у нас с Ядвигой произошел следующий разговор:

    — Ядвига, я вчера случайно подсмотрел, как Кристина у тебя в спальне примеряла чулкодержатель. Какое у нее тело, какие формы! Она уже вполне сформирована.

    Я, конечно, умолчал, что видел все остальное. Хотя Ядвига, видимо догадалась, но виду не подала.

    — Она тебе понравилась? — И после короткой паузы. — Ты хочешь ее?

    — Как не хотеть такую прелесть!

    — Ты получишь ее! — Подумав добавила она. — Но услуга за услугу. Ты сведешь меня со Станиславом Станишевским.

    Станишевский — сын одних из наших соседей по имению. В это время ему было девятнадцать лет. Высокий, стройный юноша, не красив, но привлекателен, он увлекался лошадьми, и мы с ним на этой почве были большими друзьями. Поговаривали о том, что природа наградила его большим членом, отчего он пока только страдал, был застенчив, сторонился женского общества и не имел еще ни одной женщины. Я понял, что Ядвига первой решила испытать его мужскую силу.

    — 9

    — Обещаю тебе Кристину через три, четыре дня. Когда будет у меня Станислав?

    — Постараюсь на следующей недели.

    В воскресенье я встретился со Станиславом Станишевским.

    — Моя жена хочет видеть вас у нас. Не лишайте этого удовольствия слабую женщину. Право, вам у нас будет интересно.

    Он сначала отказывался, но в конце концов согласился. Мы договорились на четверг, в четыре часа дня. Передав это Ядвиге, я услышал:

    — Во вторник в три будь готов принять Кристину.

    Во вторник с утра Ядвига куда-то уехала, а я остался дома. Время прближалось к трем, но ни жены, ни Кристины не было. Я стал уже думать, что дело сорвалось, когда увидел из окна своего кабинета подьезжавшую коляску. Из нее вышли Ядвига и Кристина и пошли в спальню моей жены. Я быстро затемнил свой кабинет и занял пост у заранее чуть приоткрытой двери.

    — Наконец-то мы опять вместе! — Говорила Ядвига, закрывая дверь, как я по тебе соскучилась!

    — Мне тоже вас не хватало, дорогая Ядвига!

    Ядвига стала целовать Кристину в губы, щеки, глаза. Кристина отвечала ей страстно с нетерпением, ожиданием более интимных минут. Они не прекращая лобзаний, стали сбрасывать с себя наряды. Ядвига была немного проворнее. Она была совершенно голой, а Кристина сбросив платье, возилась с застежками корсета.

    — Давай помогу, — сказала Ядвига. Сбросив с нее корсет, она стала перед Кристиной на колени и начала снимать с нее чулки и панталоны, целуя при этом живот, лобок и бедра, которые страстно трепетали, сегодня ты испытаешь еще большее удовольствие. Я приготовила для тебя сюрприз.

    — Какой сюрприз? — Удивленно спросила Кристина. — Лучше, чем в первый раз, наверное, не будет.

    Ласки Ядвиги стали возбуждать Кристину.

    — Бывает, сладкая, лучше, и ты сегодня увидишь это.

    Ядвига встала с колен и терлась своим обнаженным телом о голое тело Кристины, продолжая покрывать ее поцелуями. Кристина стала тяжело дышать. Грудь ее часто вздымалась. Я тоже стал потихоньку сбрасывать с себя одежду.

    — Ядвига, милая, я теряю контроль над собой! Давай скорее наденем эту штуку, как в тот раз!

    — Сегодня для тебя будет другая штука, лучше той. — Руки Ядвиги были у Кристины между ног, и пальцы ее блуждали еще сильнее возбуждая страсть.

    — Иди сюда!

    Ядвига подтолкнула Кристину в мой кабинет. Я уже раздетый, тихо отдернул штору и встал в стороне от двери. Дверь открылась.

    — Ядвига, милая, там темно. Давай здесь, я туда боюсь!

    — Ну, что ты красавица моя! Не дрожи! Ведь ты веришь мне? Не надо ничего бояться. Клянусь, я хочу тебе только хорошего.

    Ядвига встала у двери и втолкнула Кристину в мой кабинет. Я стоял в темноте, сбоку от двери, видел как Кристина входила в мой кабинет. Ядвига закрыла дверь за ней на ключ. Кристина обернулась. Я, дрожа от страшного нетерпения, подошел к Кристине и обнял ее за плечи. Она вздрогнула от неожиданности.

    — Не бойся девочка, я друг Ядвиги, а значит и твой друг. Я не сделаю тебе ничего дурного! Я буду тебя ласкать! — Я нежно прижался к ее наготе. — Обними меня!

    — 10

    И оторвав ее руки от груди, я заставил ее обнять себя. Сначала я ее поцеловал нежно, чуть прикоснувшись своими губами, а затем страстно, сильно и долго. Она задыхалась, руки ее метались по моему телу. Она пыталась вырваться, но я сжал ее так сильно, что почувствовал, что вот-вот лопнет ее тугая грудь. Страх ее прошел и она перестала дрожать. Я стал целовать ее плечи, грудь, шею, шепча между поцелуями: «Милая, сладенькая, красивая.» В напряженном ожидании она молчала. Припав ртом к соску ее груди, и держа одной рукой ее за спину, второй начав гладить по животу, бедрам, попке проворно скользнув ей между ножек, и она сдалась.

    Она задрожала, но уже не от страха, а от желания скорее туда, между ног. Там было тепло и влажно — природа требовала своего. Почувствовав прикосновение моей руки, она сжала ноги, я схватил ртом ее губы и стал языком искать ее язык. Я поднял ее и положил на диван, опять стал целовать ее от грудей до колен щекотать языком самые нежные части женского тела. Она лежала неподвижно, только частое дыхание выдавало ее страсть. Дойдя губами до лица, и впившись в ее мягкий теплый рот, я раздвинул ей ножки, нащупал внутренний скользкий проход в ее тело и, ложась на нее, стал медленно вводить свой член в уже прорванный моей женой, но еще не знавшую тела мужского члена, девичью плоть.

    Медленное, протяжное «а-а…», как выход, вырвалось из ее груди. Когда я сделал несколько движений членом внутри ее, она стала сначала осторожно, а потом все быстрее двигать бедрами в такт моим толчкам и в момент, когда я изверг в нее свое жаркое семя — дернулась, схватила мою голову, прижала ее к своему плечу и дико завыла. Я тоже еле сдержал крик, стиснув зубы и затем дрожа всем телом от нахлынувшего до головокружения чувства наслаждения зубами страстно стал грызть ее сосок… Я вытащил член из нее, она как-то вздрогнула, сжала свои стройные ножки, отпустила мою голову, закрыла лицо руками и начала всхлипывать все сильнее и сильнее, пока не разрыдалась. Я опустошенный и удовлетворенный, распластался рядом. Я не утешал ее, только гладил ее тело. Она понемногу начала успокаиваться.

    — Как все это ужасно, ново, страшно и в то же время сладостно и прекрасно! — Сказала она, как бы оправдываясь за свои рыдания. Потом она стала медленно водить своими руками по моему телу, как будто изучая меня: голову, шею, грудь, живот. Рука ее медленно коснулась волос, что ниже живота, вздрогнула, остановилась, затем остановилась, затем перебирая пальчиками волосы, пошла дальше и ниже и вот коснулась его, сначала только кончиками пальцев, потом смелее, и вот член в ее руке, лежит на лодони, уставший, теплый, мягкий. Рука, перебирая взяла яички и вдруг сжала их. Вскрикнув от боли, я оттолкнул ее руку.

    — Ой, что ты делаешь? Ведь мне больно!

    — Я не хотела сделать больно. Я хотела, чтобы эта штука стала тверже.

    В ее голосе звучало удивление. Меня осенила догадка. Ведь это Ядвига тогда, чтобы сделать искусственный член тверже и длиннее, накачивала его, нажимая на резиновые яички. Я, хотел расхохотаться. Наивность! Какая наивность. Ведь он не искусственный, он живой!

    — Подожди, если он захочет, он сам встанет.

    Кристина снова взяла мой член и стала ласково и нежно перебирать его пальчиками. Потом осторожно и нежно принялась сжимать и двигать рукой вверх вниз, и он захотел опять и, вздрогнув, стал подыматься. Моя рука прошла по ее груди, животу, опустилась к ногам.

    — 11

    Большой и средний пальцы раздвинули губки между ног, а указательный проник внутрь. Она стала глубоко дышать, мой палец двигался в узком скользком проходе возбуждая ее, она молча широко раздвинула бедра приподнимая их, потом потянула мой член к себе — мол, пусть он, а не пальчик войдет в нее. Какая непосредственность! Я снова лег на нее.

    — Направь его сама, — попросил я.

    Она не сразу, но взяла мой член к себе. Затем обняла меня за плечи и мы стали медленно, в такт друг другу качаться телами, обмениваясь нежными поцелуями. Я захотел взглянуть на нее и включил свет. Она испугалась, вскрикнула и остановилась, зажмурив глаза с такой силой, будто хотела закрыться веками. Ладонями она закрыла мои глаза.

    — Не надо света!

    Я отбросил ее руки, приподнялся над ней на руках, и, продолжая двигать членом, стал ее разглядывать. Передо мной лежало прекрасное девичье тело. Упругие груди дрожали, как две огромные капли ртути. На животе, под моим движущимся членом виден был только уголок лобка, поросший волосами. Мне не было видно место у нее между ног, куда с таким удовольствием входил мой член. Я взял ее ноги и положил их себе на плечи. Кристина охнула: член стал входить глубже, но, видимо, это было приятно ей, и она продолжала лежать спокойно, равномерно раскачивая бедрами, все так же плотно закрыв глаза. Теперь я увидел, что у нее между ножек, увидел совсем близко. Вот где у женщины самое укромное и ненасытное место! Мною овладело желание впиться в это маленькое тельце. Я вытащил из него член и, удерживая ее ноги поднятыми вверх, прильнул ртом к этому заветному входу в ее тело. Я целовал, лизал, засовывал внутрь язык, даже покусываю, но старался делать это нежно, не причиняя ей боли, и снова целовал и лизал. Кристина только стонала и теребила волосы на моей голове. Я лег на спину, посадил ее на колени передом к себе, ввел в нее член, стал подбрасывать так, что она приподымалась надо мной. Член выходил из нее не полностью, но когда она опускалась на меня, член проникал в нее до конца упираясь. Она, уткнувшись в мои плечи, помогала мне, как бы скакала на мне. Лицо ее выражало безумие, бескрайнюю страсть. Веки были плотно сжаты.

    — Открой глаза, посмотри на меня милая!.. Ох, как хорошо!.. Посмотри, как это прекрасно! — Молил я ее, и она открыла глаза.

    — Человек! — В ее голосе звучала неожиданность и испуг, и, как мне показалось, радость. — Пан Юзеф!

    Как потом выяснилось она думала, что имеет дело с нечистой силой, в крайнем случае с демоном.

    — Пан Юзеф, не смотрите на меня, мне стыдно! Это так ужасно! — Я поставил ее на колени на край дивана. Сам встал на пол. Она уже догадалась, что это какой-то новый способ, и приняла позу. Какая у нее была попочка — нежная, белая, без единого пятнышка! Кровь стучала у меня в висках. Скорее, скорее всадить в нее член, только теперь уже сзади!

    — А… А… Больно! — Воскликнула она и подалась немного от меня, но я схватил ее за бедра и стал насаживать на себя. Она застонала, но это был стон наслаждения. Еще, еще, еще. Вот-вот, все! Пульсируя, вздрагивая мой член, излил в раскаленное тело свою жидкость.

    — О-о-о! — Громко вскрикнула Кристина и упала на грудь, оставаясь на коленях.

    Я вытащил член из отверстия, которое он только что затыкал, и по ее ногам хлынула обильная, как ручеек прозрачная жидкость. Я приложил, вытирая, пантолоны. Она сжала их ногами и упала набок.

    — 12

    — О, как чудесно!.. — Бормотала она, глаза ее были закрыты, по лицу расползалась улыбка блаженства. — Я сойду с ума от счастья, пан Юзеф! Вы всегда меня будете так любить?

    — Конечно, сладкая! Мне тоже ужасно хорошо с тобой. Зови меня просто Юзик. Ведь мы с тобой теперь как муж и жена, моя любимая.

    — Хорошо, Юзечка! Как хорошо, прекрасно все получается! Я не как не успокоюсь! Поцелуй меня, мой милый!

    — Кристина, приходи ко мне послезавтра в пять! Только чтобы Ядвига не знала. И, как придешь, проходи сразу в этот кабинет, вот через эту дверь, выходящую в кабинет. — Я предупрежу слуг. Значит, в пятницу, в пять, прямо сюда! — Напомнил я Кристине, провожая ее домой.

    Через день мы с Кристиной стали свидетелями совращения Станислава моей супругой. Правда, Кристина опоздала к началу этого захватывающего спектакля, который развивался в таком порядке. В пятницу я привез Станислава в наш дом. Сославшись на то, что в двух комнатах идет ремонт, мы пригласили его к Ядвиге в спальню, приготовленную заранее соответствующим образом. Кровать была покрыта ковром, посреди комнаты стояли три стула… Мы выпили за встречу и за знакомство Ядвиги и Станислава. Ядвига стала говорить много лестных слов, слышанных ею о Станиславе, о том, что давно хотела познакомиться с ним поближе. Потом разговор пошел о воскресных скачках. Станислав с жаром стал рассказывать о достоинствах любимых лошадей.

    — Вот я слушаю, как вы восторгаетесь лошадьми, — вмешалась в разговор Ядвига, — а как вы относитесь к хорошеньким женщинам?

    Стнислав смущенно опустил взор, пожал плечами.

    — По-моему, некоторые женщины привлекательнее лошадей. Или вы другого мнения? — Лукаво спросила Ядвига.

    — В лошадях я немного разбираюсь, а вот область женских прелестей мне пока неизвестна.

    — Но вы уже не ребенок! Пора познавать женщин! — Начала дразнить его Ядвига.

    Мы с женой стали наперебой рассказывать о хорошеньких женщинах, их красоте, умении держать себя, о пропорциональности и привлекательности их фигур.

    — А что скрыто у них под одеждой! — Воскликнула Ядвига. — Юзеф, принеси сюда, пожалуйста, французский журнал. Пусть Станислав посмотрит и вынесет свое мнение об этих прелестях.

    Когда я выходил в коридор, то услышал, как Ядвига спрашивала у Станислава:

    — А меня вы считаете красивой?

    Ответ Станислава я уже не слышал. Пройдя в свой кабинет, я взял один из порнографических журналов и, прежде чем войти, заглянул в спальню через стеклянную дверь.

    Ядвига забросила ногу на ногу и приподняла подол платья так, что до половины открылась ее точеная нога, и что-то с жаром говорила Станиславу. Тот потупил взор, то пожимая плечами, то утвердительно кивая головой. Войдя снова через коридор к ним в спальню, я передал журнал Ядвиге.

    — Ядвига и Станислав, вы должны меня извинить, — обратился я к ним, — за мной приехали от Касписких и я должен покинуть вас.

    Станислав тоже встал.

    — Что вы, что вы! Оставайтесь! — Сказали мы в один голос. — Мы вас очень просим остаться!

    — Не оставляйте меня одну! — Просила Ядвига. — У меня сегодня кроме встречи с вами ничего не запланировано. Я одна умру от скуки!

    — 13

    — Конечно, друг мой, оставайтесь! — Поддержал я Ядвигу. — Право же, я не знал, что так получится, но я уверен, что ты скучать не будешь. А ты дорогая, особенно не смущай юношу, будь паинькой!

    — Что ты, родной! — Улыбнулась Ядвига.

    Я покинул их и вошел в кабинет, проверив затемнение сел в кресло у стеклянной двери, стал наблюдать за происходящим в спальне. Время приближалось к пяти и скоро должна была появиться Кристина.

    Ядвига и Станислав рассматривали фотографии обнаженных фигур в журнале. Ядвига все время что-то поясняла, показывая на ту, или иную часть снимка. Показав на одну из фотографий, Ядвига отошла и подняла платье, открыв почти всю свою стройную ножку. Сначала Станислав смутился, но потом стал сравнивать ноги Ядвиги с ногами натурщицы в журнале. По его лицу я понял, что он отдал предпочтение моей жене. Она опять оказалась рядом, забросив ногу на ногу, обнажив их до самого верха, что стали видны очаровательные кружева ее панталончиков. Ядвига заставила выпить бокал вина, а свой лишь только пригубила. Потом, сравнивая свою фигуру с фигурой девушки натурщицы из журнала, она расстегнула лиф платья и открыла ему свою грудь, лежавшую в корсете, и опять выиграла у натурщицы. Станислав, как бы исподтишка впился взглядом в эту живую, колыхающую от возбуждения грудь.

    Вот показался снимок обнаженного мужчины. Ядвига указала пальцем на мужской член и лукаво улыбнулась. Что-то спросила у Станислава, тот залился краской от стыда. Ядвига все так же улыбаясь, и не стыдясь своих вопросов о чем-то спрашивая, направила свою руку к застежкам его брюк. Он испугавшись, схватил ее за руку. Тогда Ядвига встала со стула, закрыла на ключ дверь в коридор и бросилась на колени перед ним. Он уже сам расстегивал брюки, но пальцы слушались его плохо. Она ему помогла и извлекла наружу то, о чем так много говорили.

    Его член не в возбужденном состоянии был довольно-таки больших размеров. Ядвига взяла его на ладонь и нежно погладила другой рукой от корня до кончика, что-то при этом ласково шепча. Раздевалась она быстро и бесстыдно, красиво снимая ту или иную часть своего туалета, она подчеркивала прелесть обнаженного своего тела. Станислав, как завороженный, смотрел на все… И вот его член, вздрогнул раз, и встал может быть первый раз в жизни, поднимаясь и наливаясь соком страсти. Когда он поднялся во весь рост, у меня по спине пробежали мурашки. Боже мой! Меня самого природа не обидела, наградила большим членом, но этот!.. Жеребцу не стыдно было бы иметь такой! Не менее двух дюймов в диаметре, длиной около фута — то есть, если бы его можно было опустить вниз, головка оказалась бы около колен.

    Я перепугался за Ядвигу. Что будет с ней, если она рискнет испытать этот член? Но ее лицо выражало не испуг, а совсем наоборот: на нем было написано желание скорее насладиться, утолить свою страсть этим великаном. Она бросилась на колени перед ним и стала ласкать его руками, шеей, волосами, лицом, губами и ртом осыпая его поцелуями. У Станислава помутнел взгляд. Руками он бессознательно блуждал по голове, плечам, грудям Ядвиги. Он что-то шептал. Доведя его и себя до последней стадии возбуждения, Ядвига встала, взяла со стола баночку с мазью и, смазав ему головку члена, стала передом находить ему на колени. Развела пальцами губы своего влагалища, а Станислав направил головку своего живого стержня ей внутрь. Она взялась за его плечи, стала медленно, закатив глаза от дикого наслаждения, опускаться. Стержень стал входить в нее. Станиславу видно не терпелось всунуть его в живое тело. Он взял Ядвигу за бедра и стал помогать ей опускаться. Я поразился. Как могло это хрупкое, нежное женское тело вместить в себя этот дар природы! Я думал, сейчас раздастся ее вопль о помощи и придется бежать за врачом, но мои опасения оказались напрасны. Крик наслаждения и радости вырвался у нее из груди, когда она полностью опустилась ему на колени. Весь без остатка его огромный член был в ее чреве… Она прижалась грудью к его груди и стала целовать лицо, потом поставив ногу на перегородку стула, откинулась чуть назад, и держась за его плечи, стала поднимать и опускать свой зад, не до конца вытаскивая, а затем снова насаживая его на поршень. Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее! Станислав помогал, поддерживая ее широко раздвинутые ножки.

    Я возбужденный, вскочил со стула. Дверь моего кабинета, входящая в коридор, открылась, и на пороге показалась моя Кристина.

    — Как темно! Здесь кто-нибудь есть?

    — Да, маленькая, заходи! Только потише!

    — Каким долгим мне показалось ожидание этой встречи! Я вся горю и дрожу!

    Я стал ее целовать, она отвечала мне горячо и страстно.

    — Раздевайся, родной, сбрасывай с себя одежду! — Я стал помогать ей. — Ты ко мне пришла! — Я встал на колени и целовал то место тела, к которому обращался мой член, прижавшись губами к волоскам и пылающему разрезу между ног, засунув пальцы в эту теплую щель.

    — Поцелуй и ты скорей свою игрушку!

    С этими словами я встал и пригнул ее голову к своему члену. Она несмело взяла его рукой и несколько раз нежно поцеловала, потом схватила его ртом и стала сосать. Я с трудом оторвал ее голову и она в ожидании, дрожа всем телом, прижалась ко мне грудью. Нащупав мокрый вход в ее тело и чуть подсев под нее, я направил туда свой член. Она широко раздвинула ножки, позволив моему члену войти в ее теплоту. Сделав несколько движений я забросил ее руки себе на шею, не вытаскивая члена, держась за ляжки ее ног, оторвал ее от пола и так, сидящую на моем члене, понес к стеклянной двери. Держа ее спиной к двери я сел в кресло. Она не видела, что происходит в спальне Ядвиги, да ей было и не до этого. Она была возбуждена до такой степени, что хотела только удовлетворить свою страсть. Я поставил ее ноги на сиденье кресла и обняв ее зад стал опускать и поднимать ее. Она застонала на моем члене.

    В это время Ядвига и Станислав, голые, лежали на разобранной кровати. Он впервые в жизни получил удовлетворение от женщины и сейчас лежал неподвижный и усталый, закрыв лицо руками и стесняясь ласки ее рук. Мы с Кристиной кончили, вытерлись, и я, целуя ее, как ребенка, посадил к себе на колени и показал на происходящее в спальне. Кристина, увидев лежащих в кровати голых Ядвигу и Станислава, перепугалась, дернулась, желая вырваться и убежать. Но я ее не отпустил, прижал к себе и прошептал:

    — Не бойся, не стесняйся, сладенькая! Смотри, и ты увидишь много интересного!

    — Стыдно ведь подсматривать такие вещи! — Сказала она смущаясь, но, немного успокоившись, стала украдкой от меня смотреть в дверь.

    Немного полежав, Ядвига приподнялась на локтях и нежно поцеловала Станислава в губы, потом соски его груди, поднялась и понесла свою грудь к его губам. Он схватил их руками и впился поцелуем. Мы стали дублировать их действия. Я ласкал и целовал груди Кристины. Ядвига руками ласкала Станислава, и его могучий член встал на дыбы.

    — Как, — с испугом в голосе прошептала Кристина, — какая у него большая штука! Он ведь разорвет Ядвигу, если будет делать то же, что и мы!

    — Не бойся, уже не разорвал. Видишь — она опять просит его.

    — 15

    — Какая твоя жена ненасытная! Неужели ей мало твоей штуки?

    И снова Станислав стал конем, а Ядвига — наездником. Она положила его на край кровати так, что бедра и одна нога свешивались на пол. Сама встала на полу к нему спиной так, что его опущенная нога оказалась между ее ног, нагнулась, упершись в поставленный перед собой стул, взяла в руку его членище, сзади направила в свое влагалище и стала задом насаживать себя на него.

    — Я тоже так хочу! Какая я стала бесстыдная! — Воскликнула Кристина и взяв мой член, хотела вставить в себя.

    — Подожди! — Сказал я Кристине, — давай как они.

    И мы с ней повторили этот способ, только по-своему. Я, сидя пододвинулся к краю кресла и развел ноги, она задом стала между моих ног, нагнулась и, уперлась руками в мои колени, запрыгала на моем члене. Войдя в экстаз, мы уже не обращали внимания на то, что происходило в спальне, перешли на диван, лаская друг друга только руками. Трогая мой член Кристина спросила:

    — Ты не завидуешь Станиславу, что у него такая большая штука?

    — Что ты, милая, разве тебе моего мало?

    Не отвечая на мой вопрос, Кристина продолжала свою мысль:

    — Я еще не разбираюсь в таких вещах, но такой бы я не стала. Такого огромного я не хочу никогда. Ведь он вызывает только страх, а не желание.

    Когда усталость прошла, мы вновь продолжили наслаждаться друг другом, подсматривая за Ядвигой и Станиславом. Так мы провели весь вечер.

    На следующий день я заметил, что Ядвига чувствует себя очень плохо.

    — Дорогая, я видел вчера твою игрушку. Ты совсем себя не жалеешь.

    — Да, дорогой, я не рассчитала своих возможностей.

    Но, поправившись, она снова пригласила Станислава к себе, провела с ним вечер страсти и опять почти неделю болела. Видно, раз попробовав, она не могла отказаться от этого страшного наслаждения. И потом, примерно раз в месяц, она с ним встречалась и неделю после этого отдыхала. Станислав, почувствовав Ядвигу, ощутил свои мужские достоинства, перестал стесняться общества хорошеньких женщин, и его любимым занятием стали не только лошади. Стали ходить слухи, что ни одна женщина не выдерживала его члена, чтобы потом не болеть. Но, несмотря ни на какие предупреждения, они, как мотыльки на огонь, летели к нему. Не одна заплатила здоровьем, а некоторые общественным положением: подчас невозможно было скрыть последствия работы члена Станислава за испытание на себе его силы и могущества.

    * * *

    С Кристиной мы встречались часто, и все так же страстно отдавались друг другу. Наверное, нет таких способов и поз, которых бы мы с ней не перепробовали. Затем мы стали встречаться реже. У меня появились новые женщины. Кристина тоже не терялась: у нее зародилась ненасытная страсть. Каждый день она должна была видеть мужчину. Это и сгубило ее мужа. Он был страшно ревнив и не отпускал ни на шаг таблетки. Однажды сердце его не выдержало, и он скончался прямо в постели на Кристине, как говорится при исполнении супружеских обязанностей. Кристине осталось богатое имение и фамилия карчевская. Сколько мужчин предлагали ей себя в мужья! Но она использовала только их половые члены. Может, она оказалась в обществе других женщин, ищущих сверхнаслаждения, и стала искать мужчин с таким огромным членом как у Станислава, забыв про свои слова, которые говорила мне, что не хочет оказаться на таком огромном члене.

    * * *

    А наша семейная жизнь идет своим чередом. Ядвига отдается развращенным старичкам, портит юнцов. А я наслаждался нежными телами своих любовниц, не забывая узнавать через стеклянную дверь, что нового в области наслаждения и разврата приобрела моя жена со своими любовниками.


    Элеонора

    «Если вам дороги те минуты, если вы любите меня, то исполните мою просьбу, последнюю просьбу, иначе жизнь моя — ничто и я погибла.» Элеонора дописала эти строки, пылающие страстью и склонила голову на прекрасные розовые руки. «Лора» вполголоса позвала она свою послушницу в этот миг дверь отворилась и вошла пятнадцатилетняя монахиня с рано оформившимися формами тела. Об этом свидетельствовали чувствительный и сладостный рот, холмики больших, слегка отваливающихся грудей, округлые бедра, полноту которых не в силах было скрыть длинное платье монахини.

    Лора! — произнесла Маркиза, — отнеси это письмо, ты знаешь кому и немедленно возвращайся обратно. Неслышно ступая своими маленькими ножками, послушница удалилась, скромно потупив голову. Соблазнительное покачивание ее бедер не ускользнуло от внимания Маркизы. Полные ягодицы девушки двигались в такт ее шагам. Глаза Маркизы, проводив послушницу, загорелись плотоядным огнем. Она приподняла подол своего платья и вложила два пальца в промежность. Почувствовав первое вздрагивание пылающих губок влагалища, Маркиза обернулась к распятию, висевшему над кроватью и упал перед ним на колени. Так она и предстала перед богом, одну руку подняв к нему, второй сжимая пылающие половые органы. «Боже мой», воскликнула она дай мне силы, отврати от меня искушение! Но распятие молчало, обнаженное и покорное всему. Маркиза со страхом заметила, что глаза ее упорно вглядываются в то место на распятии, где член слегка приподнимал материю, даже в боге она видела мужчину. Маркиза встала, медленно подошла к кровати и стала сбрасывать с себя одежду. Она поняла, что молитва не спасет ее от вечного ада впереди. Так пусть же это случится скорее. Перед кроватью стояло уже обнаженное тело женщины.

    Все оно выражало собой желание, вздрагивая то ли от уличной прохлады, то ли от страсти, которая бушует в груди молодой монахини. Полные груди с темными сосками тяжело поднимались, оголенный зад, слегка отстраненный в предвкушении, извивался сжимая и разжимая ягодицы, губы Маркизы вздрагивали, обнажая ряд белоснежных зубов. Глаза Маркизы были плотно закрыты. Одной рукой она быстро водила по соскам груди, а второй, чуть раздвинув ляжки, вложила во влагалище себе два пальца. Влагалище стало влажным и Элеонора легла накинув на горящее тело простыню. Рука монахини скользнула под подушку и пальцы судорожно сжали свечку в два пальца толщиной, шесть дюймов длиной. Приподняв вверх живот и сильно заведя ноги, Маркиза ввела свечку себе во влагалище. Чувствуя конец матки при каждом движении свечи, Элеонора напрягала живот, сжимая потемневшую свечку стенками влагалища. Перед глазами вставали сладострастные картины. Она не заметила, что в момент когда она испытывала верх блаженства, ее зубы до крови прокусила нижнюю губку. Элеонора, чувствуя благодатную напряженность, с силой вдавила свечу в глубину влагалища. Ее ноги задергались и она в изнеможении откинулась на подушку.

    Маркиза лежала отдыхая, когда вернулась послушница. «Я выполнила ваш приказ», сказала Лора. — Я давно хотела поговорить с тобой кое о чем, Прошептала Маркиза пригласила послушницу сесть рядом. — Лора, милая, знаешь ли ты как я мучаюсь? Я готова убить себя, — трепеща всем телом прошептала Маркиза. — чем я могу помочь вам моя наставница? Я сделаю для вас все, что в моих силах, — с радостью ответила Лора. Все это время руки Маркизы жадно скользили по телу девушки. — Обнажи свое тело, Лора, мы вместе будем служить господу богу и поверь мне, дела наши ему важнее, чем молитвы, — целуя девушку говорила Маркиза. Лора, еще не понимая, чего хочет Маркиза, подчинилась ей. Когда с нее упала последняя рубашка, перед Маркизой предстало прекрасное тело девушки, достойное кисти Рафаэля.

    Особенно возбуждали Маркизу груди девушки, торчащие вперед, но уже достаточно полные, с нежно коричневыми пятнами сосков. — Ляг со мной, обнимая девушку горячими руками, произнесла Элеонора, вся дрожа и пылая огнем преисподней, прижимая к себе упругое тело, покрывая его поцелуями. «Сожми крепче мои груди и дай мне свои, — попросила Маркиза. Она стала мять пальцами соски молодой девушки. От такой ласки они стали твердыми и выпуклыми. Тоже самое делала Лора. Но вот Элеонора повернулась к ногам девушки и начала целовать ее тело сверху вниз: плечи, грудь, живот. Наконец ее губы остановились на бугорке Венеры, едва прикрытом светлым пушком. Осторожно раздвинув ноги лоры Маркиза ртом прижалась к губам наслаждений. Нежно-розовый язык Элеоноры проник во влагалище, приятно раздражая половые органы молодой послушницы. Глаза Лоры то закрывались, то открывались. На щеках появился румянец. Нервное подергивание конечностей говорило о буре чувств проснувшихся в молодом теле. Девушка стала прижимать голову Маркизы с своему пушку, движениями ног и живота старалась как можно глубже погрузить язык Элеоноры в свое влагалище. Монахиня, вся трепеща, взяла голову лоры и приблизила к ее лицу свой вздрагивающий живот, который она опустила невероятно раздвинув ноги. Девушка поняла. Она нервно прижалась к плотной растительности Маркизы, прикрывающей роскошные части тела и стала делать торопливые движения языком, стараясь привести Маркизу в такое же состояние в котором находилась сама. Руки монахини легли на ягодицы Лоры и стали щекотать задний проход. Через некоторое время мерные толчки удовлетворенных женских тел возвестили кульминационную точку наслаждения. Еще одно содрогание и тела обеих женщин замерли в диком восторге. Женщины лежали неподвижно, но вот Элеонора поцеловала в губы девушку и сказала: «Лора, встала на четвереньки». Та исполнила просьбу Маркизы. Опустившись на колени перед задом девушки, Маркиза одной рукой пригнула ее голову, другой приподняла ее зад так, что стало видно влагалище. После этого Маркиза принялась водить сосками своих грудей по влагалищу, пока оно не стало судорожно сжиматься и разжиматься. Элеонора молча перевернула Лору на спину и легла на нее, введя ей во влагалище указательный и средний пальцы, сложенные винтообразно. Большой палец она ввела себе во влагалище. Прижимаясь к девушке всем телом, Маркиза стала делать движения мужчины при удовлетворении желания. Лоре было немного больно, но что это за боль по сравнению с наслаждением, которое она впервые получила. Она целовала Маркизу как мужчину и снова содрогания их тел слились воедино, отражая напряжение страсти.

    После этого тела их ослабли и обе женщины опустились в объятия подушек. Через некоторое время Лора удалилась. Элеонора встала с постели, чуть вздрогнув от ночной прохлады. В небрежно наброшенном капюшоне она направилась в дальний угол сада, окружающего корпус монастыря. Огромный датский дог поднялся и, тихо урча, направился к женщине.

    Нерон, Тубо, Тубо, шептала монахиня, вставая на колен подняла капюшон, обнажая зад до пояса. Раздвинув влагалище, Маркиза дала почувствовать его запах. Вытянув шею Нерон приблизил пасть к половым органам Маркизы, потянув в себя воздух и поняв, чего от него хотят, он вскочил на Элеонору, обхватив ее широкий зад своими передними лапами. Его острый член заскользил между ее ляжками. Маркиза двумя пальцами левой руки направила член кобеля в полуоткрытые губки влагалища. прошло немного времени… Мрачные своды монастыря освещены лампой, горящей у ног статуи мадонны. В полосе света стоит обнаженный Поль. Перед ним на коленях стоит Маркиза, устремив свой взгляд на большой член возбужденного юноши. Элеонора видела, что его член от сильного возбуждения поднят почти к животу крупная головка покраснела от прилива крови. Длинные волосы, начинающиеся у основания члена покрывали живчик графа. Руки Маркизы гладили эти волосы и, вздрагивая, нежно касались двух полушарий ниже члена. Она чувствовала, как под ее член, как нервными толчками пульсирует в нем кровь. Тяжело дыша Маркиза шептала: «завтра в 10 утра будет совершен мой постриг. Для меня все кончено. Маркиза встала и стала отходить к кровати. Она не легла, а упала на кровать, закинув руки. Элеонора легла поверх кровати так, что ее половые органы возвышались и как бы сами просились для наслаждения. Поль лег на Маркизу и припал губами к ее соскам, втягивая их в рот и слегка покусывая губами. Его горячий член уперся в живот Элеоноры. Пальцы его, которыми он пытался помочь члену, касались влагалища Маркизы. Все его тело обволокла приятная теплота и дрожь. Маркиза нагнулась и член поля оказался у ее лица. Она приоткрыл рот, обхватив головку члена губами, она всасывала член в себя, чувствуя как он медленно входит в ее рот, касаясь языка и приятно щекоча небо. Граф вытащил член из губ Маркизы и немея от дикой радости снова направил его в промежность. Элеонора судорожно обхватила ягодицы Поля и со сладостным стоном изогнув себя, подняла ляжки так, что согнутые ноги касались спины графа. Она буквально впилась в него поцелуем. Член Поля с большим трудом проникал все глубже во влагалище Элеоноры. Она помогла ему, вытянув живот, разведя ноги и растягивая пальцами губки влагалища но, тем не менее, губки слегка завернулись вглубь, причинив Элеоноре сладкую, ни с чем не сравнимую боль. Она вся завертелась, извиваясь в бешеном ритме, когда почувствовала в себе горячий член юноши. Просунула руку между собой и графом, она стала бешено вращать его членом во влагалище. Поль пришел в неистовство. Он повернул Элеонору на живот и поставил на четвереньки. Теперь его член еще дальше вошел во влагалище Маркизы. Она замерла не дыша, не в силах думать и говорить. Только сдавленный стон сорвался с ее губ, когда судорога неповторимого наслаждения заставила замереть их обнаженные тела. Она полежала несколько минут, а потом достала из влагалища член, вытерла его простыней и снова принялась раздражать его. Элеонора водила им по соскам грудей и брала в рот когда член приобрел достаточную прочность и упругость Элеонора села на ноги поля и ввела себе во влагалище предмет искушения. Все быстрее и быстрее приседая (они как бы поменялись местами) Маркиза несколько раз испытала чувство оргазма. Но ей и этого было мало и она стала делать круговые движения не вынимая член из влагалища. Граф, которого все это привело в состояние экстаза, опрокинул монахиню на постель и с размаху ввел во влагалище свой член.

    Чтобы вход во влагалище стал уже Поль ввел в зад Элеоноре указательный палец, улавливая малейшее движение сквозь тонкую перегородку, отделяющую задний проход от влагалища. Потом Поль поменял палец и член местами. Снова тело молодой монахини задергалось в мучительно-сладостных конвульсиях, хотя зад испытывал резкую боль, растянутый большим членом графа. Когда она почувствовала в последний раз в своих внутренностях, как задергался упругий предмет вожделения, как толчками вливается в ее матку животворительная жидкость, Маркиза воскликнула: — Поль, милый Поль, я счастлива! Поль, утомленный тем бешеным ритмом, в котором менялись способы наслаждений, откинулся на подушки в полном изнеможении, чувствуя внутри себя ликующую пустоту. «Элеонора, любовь моя, — пролепетал юноша, согласна ли ты, скажи мне и я умчу в свой фамильный замок из этой душной кельи, умчу навсегда и никто не посмеет разлучить нас с тобой до самой смерти мы будем принадлежать только друг другу! " — Знай милый, только тебе я отдалась из чистой любви, только с тобой я стала счастлива. Но я не хочу принести тебя в жертву своей титанической страсти. Я прошу тебя, оставь себе самые лучшие воспоминания. Пусть я исчезну для тебя навсегда. Поль встал и подошел к столу, на котором стояла бутылка вина. Глоток этого напитка влил в него новые силы, освежил голову, он снова обернулся к постели, горя желанием продолжить эти страсти, но Маркизы в постели не было…

    Келья была пуста. Он бросился из кельи и у самого порога наткнулся на вошедшую Лору, которая смотрела на мужчину испуганными глазами. Все, что она видела своими глазами несколько часов назад во время сношений с Элеонорой встало у нее перед глазами в образе юного красавца Поля. Кровь прилила к голове девушки, все поплыло перед глазами и она без чувств упала к ногам графа. Платье ее задралось, обнажив прелести юной монахини. Поль, возбужденный их видом упал перед ней на колени и впился поцелуем в белоснежные ляжки девушки это прикосновение привело Лору в себя и она сама раздвинула ляжки. Она почувствовала, как руки графа нашли ее груди и язык проник во влагалища как член его заскользил по ногам. Лора забыла все: бога, стыд, людей, обет. Она хотела только одного, чтобы член поскорее вошел во влагалище. Дрожащей рукой она взяла предмет своих желаний и потянула его к себе, упершись пятками в ковер. Лора изогнулась, подставляя под член графа свои органы, но, по неопытности, слишком сильно подняла живот и член поля несколько раз скользнул между ее ног, проходя чуть ниже половых губок. Лора измучилась, стараясь освободиться от неудачно попавшегося члена и наконец, ей это удалось. Лора забыла стыд, рукой обхватила член графа и прижала его к отверстию, прикрытому пленкой невинности. Поль закричал от боли. Узкое влагалище сдавило его член. Он разорвал на Лоре платье от ворота до подола, обнажив все тело. От этой приятной и резкой боли Лора снова потеряла сознание. Поль взглянул на промежность лоры и увидел, что половые губки, задний проход, волосы, ляжки окрасились кровью он понял, что лишил ее невинности…

    А где же Элеонора? — молодая монахиня, не зная, что Поль изменил с молодой послушницей, бежала длинными коридорами монастыря к старому подвалу. Трясущейся рукой она открыла засов и опустилась по замшелым ступеням в темноту. Раздался рев. Монахиня зажгла свечу, увидела поднявшегося на задние лапы ручного медведя и стала гладить его шерсть, постепенно приближаясь к его мохнатому члену. Эти поглаживания заставили медведя опуститься на четвереньки. Его член возбужденно поднялся, поражая своими размерами видавшую виды распутницу.

    Она легла на спину и пролез между лапами медведя, выпятив живот Элеонора прижалась к медведю, пытаясь открытым влагалищем поймать его член. Руками она помочь не могла так как опиралась на них, выгибая свое тело. Вот огромный член зверя коснулся губок влагалища и стал медленно входить в него. Наконец то Маркиза нашла член, достойный ее ненасытной жажды наслаждения. Зверь два раза уже вливал ей во влагалище большие дозы спермы, но Элеонора нарочно растягивала удовольствие, не давая себе кончить и снова ввела в себя член медведя. Она так плотно прижалась к животу зверя, что слышала удары его сердца. Маркиза терлась о его грубую шерсть своими нежными грудями стараясь сильнее возбудиться и возбудить медведя. Зверь, в котором половое удовлетворение вызвало дикие инстинкты, сомкнул свою пасть на горле Элеоноры, наконец то удовлетворенной женщины. Когда утром пришли кормить медведя и попытались взять тело Элеоноры, медведь свирепо зарычал и никого не подпустил к ней. Пришлось убить ее последнего любовника.


    Фелиста

    Спиридон Мартыныч Кторов
    Был директором конторы
    Главзаготснабсбытзерно
    Стал он им не так давно.
    Не высокий, средних лет,
    Крупный лоб, красив брюнет.
    Вечно выбрит и отглажен,
    А в плечах —  косая сажень.
    Кабинет его рабочий
    Был обставлен ладно очень:
    Стулья, стол довольно скромный,
    Книжный шкаф, диван огромный.
    В коже дверь, на ней запоры,
    На окне глухие шторы.
    Письменный прибор дородный
    И сифон с водой холодной.
    А в приёмной —  секретарша,
    Лет семнадцать или старше…
    Месяц —  два они старались
    И с почётом увольнялись.
    День от силы проходил,
    Новый ангел приходил.
    Было так и в этот раз,
    О котором мой рассказ…
    * * *
    Сам из отпуска вернулся,
    В дверь вошёл и улыбнулся:
    Дева дивная сидит,
    На него в упор глядит.
    Взгляд прямой, открытый, чистый.
    «Как зовут, тебя?» —  «Фелистой.
    У Тамары —  бюллетень,
    Я сегодня —  первый день.»
    «Так, прекрасно!» Спиридон,
    Встал и сделал ей поклон.
    «Спиридон Мартыныч Кторов
    Я, директор той конторы.
    Тоже первый день в работе.
    Ну. Потом ко мне зайдёте.
    Я введу Вас в курс всех дел.»
    Кторов снова поглядел,
    Улыбнулся, поклонился
    И в пенаты удалился.
    А Фелиста вся зарделась
    Ей сейчас к нему хотелось.
    Чтоб был точный дан приказ,
    Чтоб потом, а не сейчас.
    Здесь прерву я нить рассказа,
    Потому, что надо сразу
    О Фелисте рассказать
    И её Вам описать
    Высока, с приятным взглядом,
    С очень крупным круглым задом,
    С головой —  не без идей,
    С пятым номером грудей.
    С узкой талией притом,
    С пышным, нежным, алым ртом.
    Волос —  цвета апельсина,
    До сосков —  довольно длинный.
    Голос томный и певучий.
    Взгляд предельно злоебучий.
    Здесь замечу непременно,
    Что еблась он отменно.
    Знала сотню разных поз,
    Обожала пантероз.
    Сладко делала минет.
    Всё узнала в десять лет.
    В те года с соседней дачи
    Помогал решать задачи
    Ей один артиллерист
    В ебле дядя был не чист.
    Доставал он хуй тихонько,
    Гладить заставлял легонько.
    Сам сидел, решал задачи,
    Объясняя, что, где значит.
    Это было не понятно,
    Но волнующе приятно:
    И упругий хуй в руке,
    И ладошка в молоке.
    Арифметика кончалась,
    Платье с девочки снималось.
    И язык большой и гибкий
    Залезал Фелисте в пипку.
    По началу было больно,
    Рот шептал: «Прошу! Давольно!»
    Но потом привычно стало.
    Целки в скорости не стало.
    И за место языка
    Хуй ввела её рука.
    А примерно через год
    Научилась брать хуй в рот.
    Месяцы бежали скопом.
    Набухали груди, жопа.
    Над пиздой пушились дебри.
    Набирался опыт в ебле.
    А к шестнадцати годам
    Переплюнула всех дам.
    Сутками могла ебаться.
    Ёрзать, ползать, извиваться.
    По-чапаевски и раком, стоя,
    Лёжа, в рот и в сраку.
    С четырьмя, с пятью, со взводом.
    Девочка была с заводом.
    И сейчас она сидела,
    Мерно на часы глядела.
    А в пизде рождалась буря,
    Буря! Скоро грянет буря!
    Ведь Тамара ей сказала:
    «Спиридон —  лихой вонзала.»
    Сердце билось сладко-сладко
    И пищало где-то в матке.
    Руки гладили лобок.
    Ну, звони, скорей, звонок.
    И звонок приятной лаской
    Позвонил, как будто в сказке.
    Захлебнулся, залился.
    Время же терять нельзя.
    Трель звонка слышна нигде.
    Что-то ёкнуло в пизде.
    И Фелиста воспылав
    К двери бросилась стремглав.
    Ворволась. Закрыла шторы.
    Повернула все запоры.
    Жадно на диван взглянула.
    Резко молнию рванула.
    И в мгновение была
    Втом, в чём мама родила.
    Спиридон как бык вскочил
    И к Фелисте подскочил,
    Доставая бодро член,
    Что кончался у колен.
    А зате он также быстро
    На ковёр свалил Фелисту.
    И чтоб знала кто такой
    Ей в пизду залез рукой.
    Но Фелииста промолчала
    Ей понравилось начало.
    Улыбнулась как-то скупо
    И схватила ртом залупу.
    Стала втягивать тот член,
    Что кончался у колен.
    Вот исчезло пол-конца,
    Вот ушли и два яйца.
    И залупа где-то ей
    Щекотала меж грудей.
    Спиридон кричал: «Ах, сладко!»
    И сжимал рукою матку.
    Цвета белого стекла
    Сперма на ковёр стекла.
    А глаза её горели,
    Хуй ломал чего-то в теле.
    Кисть руки пизда сжимала,
    Так, что чуть не поломала.
    Приутихли, раскатились.
    Отдохнули, вновь сцепились.
    Вот Фелиста встала раком.
    Он свой хуй ей вставил в сраку.
    А пизду двумя руками
    Молотить стал кулаками.
    А она за яйца —  хвать
    И желает оторвать.
    Снова отдых, снова вспышка.
    У него уже отдышка.
    А она его ебёт,
    И кусает, и скребёт.
    И визжит, и веселится,
    И пиздой на рот садиться.
    Он вонзает ей язык,
    Что могуч так и велик,
    И твердит: «Подохну тут».
    А часы двенадцать бьют.
    Кровь и сперма —  всё смешалось,
    А Фелиста помешалась.
    Удалось в конце концов
    Оторвать одно яйцо.
    А потом с улыбкой глупой
    Отжевать кусок залупы.
    Он орёт: «Кончаюсь, детка!»
    А она ему минетку,
    Чтоб заставить хуй стоять.
    И ебать, ебать, ебать…
    Утром, труп его остывший
    Осмотрел я, как прибывший
    Из Москвы криминалист.
    Так закончил журналист свой рассказ
    Печальный очень, и добавил:
    «Между прочим с нами следователь был,
    Очень юн и очень мил.»
    Побледнел он, покраснел.
    На девицу не глядел.
    Так неглядя к ней склонился,
    Перед этим извинился.
    Изо рта её извлёк
    Хуя —  жёваный кусок.
    И изрёк один вопрос:
    «Заебли его. За что-с?»
    И ответила Фелиста:
    «Этот был —  артиллеристом.
    Рядом с нами жил на даче
    И умел решать задачи.»
    Время шло, прошло лет пять.
    Мой попутчик мне опять,
    Как-то встретился под Сочи.
    Мы обрадовались очень нашей встрече
    И всю ночь —  пили всё отбросив причь.
    А когда бледна полна
    Над землёй взошла Луна,
    Звёзды на небе застыли. Он спросил:
    «Вы не забыли мой рассказ,
    Когда Фелиста заебла артиллериста?»
    В миг с меня сошла усталость,
    Я спросил: «А что с ней сталось?»
    «Значит помните гляжу,
    Что ж, хотите расскажу!»
    Затаив своё дыханье
    Я в момент обрёл вниманье,
    И сонливость спала сразу
    В ожидании рассказа.
    И второй его рассказ
    Я поведаю сейчас…
    * * *
    Если помните, там был
    Следователь —  юн и мил.
    Он с неё там снял допрос
    А потом в Москву увёз.
    Сдал в «Бутырку» под расписку
    И зачал писать записку
    О своей командировке
    В кабинете на Петровке.
    Только всё терял он суть,
    То в глазах всплывала грудь,
    То большие ягодицы
    Арестованной девицы.
    То огромные сосочки.
    Встал отчёт на мёртвой точке.
    Хуй дрожал мешая мысли,
    А его сомненья грызли.
    Всё ли сделал для отчёта,
    Нет в допросе ли просчёта,
    И за ту держусь я нить.
    Надо передопросить.
    Так решив, отчёт схватил
    И в «Бурырку» покатил.
    А Фелиста будто знала,
    Молча с табурета встала.
    Также молча подошла
    И дыханьем обожгла.
    «Умоляю, помогите.
    Всё отдам, коль захотите.
    Лишь спасите от тюрьмы.
    Я боялась с детства тьмы.
    Я пугалась скрипов, стуков»,
    А рука ползла по брюкам.
    Жадно хуй его искала,
    По щеке слеза стекала.
    Вдруг присела. Нежный рот
    Из ширинки хуй берёт.
    И засасывает славно,
    Чуть. слегка качая плавно.
    Следователь вмиг вспотел.
    Видит Бог —  он не хотел.
    Против воли вышло это,
    Для познания минета.
    А она его прижала,
    Всё в юристе задрожало
    И бурлящие потоки потекли в пищепротоки.
    Две недели шли допросы.
    Он худел, давая кроссы
    От «Бутырки» и назад.
    Шли дела её на лад.
    Он худел, она добрела.
    Им вертела, как хотела.
    Он доопросов снял не мало,
    А она трусы снимала.
    От допросов заводилась
    И верхом на хуй садилась,
    Или делала отсос,
    Отвечая на вопрос.
    День за днём чредою шли.
    В скорости её ебли
    Адвокат и прокурор
    И тюремный спецнадзор.
    Утром, вечером и в ночь
    Все хотели ей помочь.
    А Фелиста как могла
    Им взаимно помогала.
    Бодро делала минет
    С переходом на обед.
    Так наш суд на этот раз
    От тюрьмы Фелисту спас.
    Предложив за еблю, в дар
    Выехать под Краснодар.
    У кого-то там приятель
    Был колхозный председатель.
    Для Фелисты зтот кто-то
    У него просил работу.
    Все девицу провожали,
    Наставляли, руку жали.
    А простившись, как пижоны
    Все разъехались по жёнам.
    С шиком ехала Фелиста
    Поезд мчиться очень быстро.
    Проводник разносит чай.
    Пару раз он невзначай
    Жопы девицы коснулся,
    А на третий оглянулся,
    Взгляд на бёдрах задержал
    И к себе её прижал.
    А она сказала тихо:
    «Как Вы сразу, это лихо.
    Что у Вас здесь? Ну и ну.
    Я попозже загляну!»
    Ровно в полночь, дверь открыв,
    И её к себе впустив,
    Он под чайных ложек звон
    До утра качал вагон.
    А она под стук колёс
    Исполняла «Хайдеросс».
    Утром поезд сбавил ход.
    Вот перрон, стоит народ.
    Много солнца, небо чисто.
    Тут должна сойти Фелиста.
    Вышла, робко оглянулась
    И невольно улыбнулась.
    Ей букет суёт мужик,
    Из толпы несётся крик.
    Под оркестр отдают
    Пионеры ей салют.
    Кто-то вышел к ней вперёд,
    Нежно под руку берёт,
    И под звучный барабан
    Приглашает в шарабан.
    «Трогай!» —  кучеру кричит
    И загадочно молчит.
    В миг с лица сошла улыбка.
    «Здесь какая-то ошибка.
    Объясните, эта встреча,
    Барабан, цветы и речи,
    Тот кому это —  не я»
    «Что, ты, рыбонька моя.
    Из Москвы вчера как раз
    Мне прислал мой друг наказ
    Встретить пятого, в субботу
    И доставить на работу.
    Ты возглавишь конный двор.»
    Это был мой прокурор.
    Он всё это объясняет,
    Сам за жопу обнимает,
    Нежно за руку берёт
    И себе на член кладёт.
    Шепчет ей: «А ну —  сожми!»
    Кучеру орёт: «Нажми!»
    Эх трясучие дороги.
    «Хошь, садись ко мне на ноги!»
    Что Фелисте объяснять.
    Та давай трусы снимать.
    Хуй достала, встала раком,
    На него насела сракой.
    И пошла работать задом,
    Помогая всем ухабам.
    Кони резвые несутся,
    Конюх чувствует —  ебутся.
    И хотя мальчонка мал,
    Тоже свой хуёк достал.
    Сжал в кулак и быстро водит
    Ебля всякого заводит.
    Конь учуял это блядство.
    Мчал сначала без оглядства.
    А потом мгновенно встал,
    Доставать свой кабель стал.
    Ржёт подлец и не идёт.
    Лошадиный член растёт.
    Как Фелиста увидала,
    Мужиков пораскидала,
    Подползла под рысака,
    Обхватила за бока,
    Пятками упёрлась к крупу
    И давай сосать залупу.
    Пыль столбом, рысак дрожит,
    Вдруг с кишки как побежит.
    Баба чуть не захлебнулась,
    Тело конское взметнулось,
    Конюх тихо заорал,
    Председатель дёру дал.
    Конь хрипит, она елду
    Конскую суёт в пизду,
    И вертится как волчок.
    А в степи поёт сверчок.
    Час в желании своём
    Измывалась над конём.
    Племенной рысак свалился,
    Охнул и пиздой накрылся.
    А Фелиста отряхнулась
    И на станцию вернулась.
    Ночью тихо села в поезд
    И отправилась на поиск
    Новых жертв своей пизды.
    Через семь часов езды
    Где-то вышла и пропала.
    С той поры её не стало.
    Но я верю, уж она-то
    Где-то выплывет когда-то.
    И пока живём и дышим
    Мы о ней ещё услышим.


    Холостяк

    Как бегут года! Вспоминаю Алену. Так хорошо ее помню, будто разошлись прошлым летом. Когда я познакомился с ней, ей было ровно восемнадцать. Мы прожили вместе два года. Получается, что ее нет со мной уже около трех лет!

    Алена! Часто вспоминая подробности наших встреч, я продолжал удивляться — как могла она отдаваться мне так самозабвенно и восторженно, не любя? В течение двух лет она стремилась ко мне, сама звонила мне, когда у нее выдавался свободный вечер. Все свободное время мы проводили вместе и большую его часть в постели. Как раскованно и сладострастно она удовлетворяла мои причудливые желания. Рассудочность в такие дни таяла в моей голове, как воск на огне, и ее зовущая слабость, разнеженная покорность будили во мне зверя. Я брал ее истово, и приходил в восторг от ее томных постанываний, от сознания, что ей хорошо со мной.

    «Я не люблю тебя. Зачем продолжать?» — сказала она спустя два года нашей совместной жизни. Оскорбленное самолюбие бросило мне кровь в голову: «Ну так давай расстанемся!» Странно, но на глазах у нее все же выступили слезы. Может она надеялась, что я, как прежде, начну убеждать ее в своей любви. Глаза ее набухли от слез, она сняла с пальца подаренное мною золотое колечко. И мы разошлись в разные стороны.

    В суете будней, среди житейских забот не замечаешь времени… Ум, физические силы направлены к достижению различных целей. Но так хитро устроен мозг, что эту боль — боль одиночества — он может обнажить в сердце в любую минуту. Бывает, едешь в трамвае, сидишь у окошка, разглядываешь прохожих и вдруг…

    Алена! Неужели я не увижу тебя среди прохожих! Ведь мы живем в одном городе. Ну, и что бы я ей сказал? Я бы… я бы заглянул в глаза: Алена, будь снова моей. Ты мне нужна! Ведь тебе было так хорошо со мной!

    И услужливая память начинает прокручивать сцены словно виденные мною когда-то в кино — в цвете, с голосами. Вот летний день и двое молодых людей едут в автобусе на окраину города. Люди потеют, у Алены на лбу капельки пота. Я держусь за поручень, она держится за мою руку. Солнце печет сквозь окна, люди героически изнемогают и тошнотворный запах людской скученности плотной массой висит в воздухе. Мы едем на пустую квартиру, чтобы заниматься любовью. Я украдкой гляжу на Алену — капельки пота стекают со лба на виски, блузка от тяжелого дыхания вздымается порывисто и странно, вместо отвращения я испытываю вожделение и ощущаю, как в плавках забился упругой силой мой дружок.

    Вот мы входим в квартиру. Снимаем туфли. Прохлада, полумрак. Алена в коридоре у зеркала поправляет волосы. Я подошел сзади, плотно прижался к ее крутым ягодицам, впился губами в шею. Руки мои, преодолевая ее слабое сопротивление, залезли под юбку и стали стремительно снимать трусики. «Ну, если ты так хочешь…» — тихо прошептала она и, упершись руками в стену, податливо расставила ноги. Я спустил брюки, чуть подогнув ноги, пристроился и вонзил дружка в горячую глубину. Шумно дыша, мы оба отдавались как-то сумбурно и беспорядочно. О, миг блаженства! Словно в судороге выгнулось мое тело, где-то в глубине ее чрева ударила моя струя, и… оцепенение стряхнулось. Я вытащил дружка и убедился, что в ванную пройти не смогу, так как на ногах, словно кандалы, висели скрученные брюки — пришлось поскакать. Алена, плечом оболокотившись на стену коридора, засмеялась. Да, вид действительно был забавный — молодой мужчина в рубашке с галстуком, спущенных брюках с дружком, стоящим на 19.00, скачет по коридору в ванную комнату.

    Однажды я повез ее на машине загород. Теплым летним вечером мы гуляли по берегу моря, вдыхая йодистый аромат. Она прижималась ко мне своим горячим телом. Большие сосны отбрасывали в мерцающем свете жутковатые тени, а взморье пугало своей безлюдной тишиной. Мы вернулись в машину. Я сел за руль и, слившись с Аленой в горячем поцелуе, неловко выгнулся набок. Мое положение не давало простора для проявления желаний. Дружок налился тяжестью и уперся в брючную ткань. Своими маленькими ручками она поглаживала мой торс, ногу и, наконец нащупала дружка. В темноте я не видел ее глаз, но ощутил прерывистое горячее дыхание. Она расстегнула мои брюки, дернул плавки, и дружок выскочил наружу. Она со стоном согнулась и прижалась пылающим лицом к упругому дружку. Я откинулся на сидение и сладким покалыванием ощущал, как она ласкала моего дружка щекотанием ресниц, прикосновением бархатной кожи щек и горячих губ. Когда я застонал от избытка чувств, она открыла ротик и, схватив дружка двумя кулачками, стала его шумно обсасывать. Она крутила шершавым языком, задвигала дружка то вглубь гортани, то стискивала его губами. Рука моя лежала на ее, подрагивающей от возбуждения, подруге. Безмерная нежность и радость охватила меня с ног до головы. Толчок. Алена откинулась в сторону, и клейкие капли ударили в приборную доску.

    Алена! Когда мы проводили время вместе, гуляя по улицам города, то почему-то ссорились по пустякам. Ты так быстро раздражалась! Я тоже не уступал. Почему я вызывал в тебе раздражение? Ты делала мне много замечаний — не так говоришь, не так смотришь, не так ходишь. Ты хотела, чтобы я стал лучше? Чтоб я стал таким, каким ты хотела бы меня видеть? Но я был не в состоянии переделать себя. А ты не смогла мне этого простить.

    Однажды, когда ее родители уехали на несколько дней, она предложила мне пожить у нее три дня. Мы разместились на широкой родительской тахте. «Я люблю простор», — сказала она мне и легла по диагонали. То ли родные стены так ободряли ее, то ли ее радовала возможность пожить почти семейной жизнью без перерыва почти целых трое суток, но она вся светилась от радости. Мы резвились всю ночь. После завтрака прогулялись по парку. Обед с вином. И снова в постель. Ближе к вечеру мы все еще занимались этим делом. Сказать по правде, мой дружок еще исправно стоял, но находился как бы под анестезией — то есть ничего не чувствовал. Но раз любимая задирает ноги кверху, грех отказывать. Она лежала на спине, ноги покоились у меня на плечах, а я стоял перед ней на коленях и мерно раскачивался, как челнок. Отсутствие уже страстного напора, мокрота, уже дружок мой частенько вываливался из пещеры. Вход в пещеру теперь был просторен, и потому я, не помогая ему руками, мог всякий раз толчком запихивать его обратно в благодатное отверстие. И вот опять. Примерился, вонзил в подругу и…, вскрикнув, она соскочила с постели. «Что такое?» — я ничего не почувствовал и потому не понял. Она посмотрела на меня с конфузией и упреком. «Ты не в отверстие попал. Специально?» Я божился, что не нарочно.

    Мы оделись и поехали в ресторан. Вернулись ближе к часу ночи. В проветренной спальне было свежо. Мы расставили по вазам цветы, и как будто не было и в помине напряженных суток. К моему глубокому удивлению дружок опять налился упругой силой. Прижавшись ко мне для поцелуя, Алена сквозь одежду ощутила это. Она стала раздеваться, повернувшись ко мне спиной. Я тоже разделся, кидая одежду прямо на пол. Шагнул к ней, прижался к ее спине. Протянул руки, взял в ладони груди и попытался повернуть ее к себе. Она не поворачивалась. Я опять попытался повернуть. Стоя по-прежнему ко мне спиной, она прижалась ягодицами к моему дружку и, постанывая, стала тереться об него. «Она хочет, чтобы я взял ее… сзади», — осенила меня потрясающая догадка. От необычайности я и сам задрожал мелкой дрожью, но стал приноравливаться. Ворвавшись внутрь, дружок ощутил сухой жар и стал стремительно набухать. Алена застонала. Ощутив снизу выворачивающую силу, я вскрикнул и сильно сжал ее груди. Толчками прошла теплая волна.

    Однажды, спустя почти год после нашего расставания, я не выдержал, позвонил ей на работу и договорился о встрече. Был холодный, ветреный вечер и, как назло, мы долго не могли попасть ни в какое кафе. Мы ходили по городу уже около часа в поисках пристанища, продрогли и она несколько раз уже порывалась уйти. Я объяснил, что мне нужно сказать ей что-то важное, но я не могу сделать этого на улице. Глупейшая ситуация! Она снизошла до терпения. Наконец мы заскочили в кафе, заказали кофе и коньяк.

    Я смотрел на нее и не узнавал. Фигурка стала даже еще лучше, но глаза — неискренние уже, бегающие глаза. Это не она, не моя Алена. Мы пили горячий кофе. Я стал расспрашивать ее о ее жизни. С кем она живет сейчас? «Ни с кем». Были ли у нее мужчины в последнее время? Некрасивая улыбка обезобразила ее рот: «Да. Был один». Ну, и как? «Я была с ним счастлива». Ревность стальными когтями сковала мое сердце. «Почему же теперь ты одна? Почему не живешь с ним?» «Жизнь — сложная штука», — и она опять засмеялась таким противным неискренним смехом. Я видел перед собой чужого человека, но, надеясь переубедить реальность, сделал еще одну попытку: «Вернись ко мне! Ты мне нужна!» Она холодно посмотрела на меня и сказала: «Зачем? Я никогда не любила тебя. А жить рядом, не любя, может быть смогла бы, но пока не хочу». «Не любила, никогда не любила», — повторял я как оглушенный, и залпом пил свой коньяк. Она удивленно сказала: «Ой, ты так побледнел!» И заторопилась на выход, видно боясь, что я затею прямо за столом скандал. Но я был просто оглушен, контужен. Мне не было смысла затевать скандал, потому что не было возможности вернуть ее к себе, вернуть наше прошлое.

    Я тоже не ангел. Сколько у меня было женщин? Однажды, в подвыпившей компании, когда мужчины начали хвалиться своими победами над женщинами, я тоже напряг память и попытался пересчитать. В конце второго десятка стал повторяться и запутался. А чем старше я становлюсь, тем больше меня гнетут угрызения совести. Я всегда считал себя однолюбом, но почему-то не мог задерживаться рядом с одной женщиной длительное время. От нескольких дней до нескольких месяцев, а потом я искал оправдание для разрыва. Я находил каждый раз веские основания. Но чем старше я становлюсь, тем чаще вспоминаю во сне знакомые заплаканные женские лица.

    Наверное было бы справедливо, чтобы каждый мужчина имел хоть раз в жизни возможность испытать, как лишается девственности девушка, чтобы стать для нее первым и любимым мужчиной. Но раз мужчин и женщин в этом мире примерно поровну, то значит каждый мужчина, получив один раз такую возможность, должен воздерживаться в дальнейшем от таких попыток. Потому что каждая новая успешная попытка — это захват чужого права, захват чужого неповторимого счастья. И я виновен. Еще три раза, если не вспоминать об Алене, проходил я этот Рубикон. Что мог бы я сказать в свое оправдание?

    Первый раз это случилось, когда мне было 23 года. Я был свеж, бодр, энергичен. Я шел по весеннему городу в кожаном пальто и с солидным дипломатом — спешил по делам. И вдруг у витрины магазина увидел очаровательную прилично одетую блондинку. Лунообразное лицо, маленький ротик и огромные голубые глаза. Я не мог пройти мимо. Я подошел к ней. В те годы я был напорист и обаятелен. В коротком непринужденном разговоре я узнал, что она из Крыма, приехала в отпуск посмотреть наш город, остановилась в гостинице «Интурист». Я выразил желание стать в этот вечер ее гидом. Договорились, что я пойду в 19.00 к ней в номер, и мы отправимся бродить по городу.

    Бродить нам не пришлось. Я действительно пришел вечером к ней в номер. Но в дипломате у меня лежала бутылка хорошего вина и коробка конфет. В тот же вечер мне пришлось преодолевать ее постоянное сопротивление. Сначала она отказывалась остаться в номере, мол, лучше пойти погулять; потом она не хотела пить вино; позже она возражала, чтобы я остался у нее на ночь. Но я был настойчив — не обижался на отказы, убеждал ее ласковой речью и мудрыми аргументами. Читал ей стихи, говорил всякие всякости. И когда на часах отстучало полночь, испросил разрешения прилечь на соседней койке до утра.

    К себе она легла в одежде, не раздеваясь. Я полежал на своей кушетке минут пятнадцать, обдумывая, с чего бы начать «агрессию». Не придумав ничего умного, просто подошел к ее кушетке и прилег рядом. Она и вправду нравилась мне, и я с неподдельной лаской стал целовать ее чуть припухшие губы. Постепенно, все более возбуждаясь, я раздевал ее и покрывал поцелуями все новые части ее тела — шею, предплечья, груди. Она уже не сопротивлялась — лежала в расслабленном изнеможении. Я раздел ее полностью, быстро скинул одежду с себя и, раздвинув ее ноги, возлег сверху. Мой дружок тыкался в поисках входа. Я помог ему пальцами и, дернувшись всем телом, засадил внутрь. Она вскрикнула. «Неужели девушка… была?» — обожгла меня мысль. Почему же ничего не сказала раньше? «Что случилось? Тебе больно?» — спросил я ее испуганно. «Нет… Уже не больно», — тихо прошептала она, обвила мою шею руками и горячими поцелуями стала покрывать мое лицо. «Девушка так легко не перенесла бы этого», — успокоил я себя и продолжал свое дело с достаточным усердием. Потом мы по очереди бегали в ванную. В комнате света не зажигали. Снова постель и снова ласки любви — на 3-й или 4-й раз она вошла во вкус и отдавалась уже с наслаждением. О, годы молодости! Откуда брались силы?

    Заснув уже под утро, изрядно помятые, но веселые, мы поднялись ближе к полудню. И вот тут то я увидел смятую простынь. На ней проступало несколько засохших пятен крови. «Так ты была девушкой?» «Теперь это уже не важно. Я счастлива», — и она, прильнув ко мне, поцеловала долгим и нежным поцелуем.

    Сколько я был с ней знаком? Она пробыла в моем городе четыре дня, все ночи стали праздниками нашей любви. Потом она писала мне письма, я отвечал ей короче, но тоже регулярно. Она не ставила мне вопрос о женитьбе. А я не мог на это решиться. Своего жилья я не имел (жил вместе с родителями), зарплаты инженера не хватало даже для меня. Я был совершеннолетним, имел специальность и работу, но не мог считать себя самостоятельным. Постепенно наша переписка затихла. Ее последнее письмо было закапано. Она писала, что плачет и не видит возможности избежать разрыва, ей горько, что я такой нерешительный, но она никого не винит.

    Алена! Может моя мука по тебе это мой крест за женщин, которых я оставил когда-то.

    Второй раз это случилось при посредстве родственников. «Хватит тебе бегать в холостяках, женись!» — говорили мне знакомые родственники. «Я не против, найдите невесту», — отвечал я спокойно и искренне верил, что хочу жениться. Однажды на одном семейном вечере мне указали на 18-летнюю девушку. После ужина я предложил ей погулять по парку. Во время прогулки выяснилось, что ей уже нарассказали про меня много хороших вещей и рекомендовали как будущего мужа. Мы весело обсудили эту тему и к концу прогулки уже несколько раз поцеловались. Чтобы продолжить положенные жениху ухаживания, я предложил ей на следующий день прийти ко мне домой. Она была студенткой и, сбежав с последних занятий, пришла ко мне в полдень. Родители мои работали до вечера. Я в это время имел сменную работу и поэтому находился дома.

    Итак, она вошла ко мне домой. Рекомендации родственников сделали свое дело — она уже мысленно считала себя моей невестой и потому почти не сопротивлялась моей настойчивости. Зацеловав ее до головокружения, я снял с нее трусики, приспустил свои брюки и, взяв в свои ладони ее ягодицы, насадил сокровенным местом на свой кол. Она заплакала в голос от боли, и я почувствовал, как мокро у меня на шее от слез, а на ногах от крови. Хрупкое женское существо подрагивало у меня в руках. «Любимая!» — выдохнул я от безмерной благодарности. Потом мы пили шампанское, которое оказалось у меня в холодильнике.

    Я жил с ней почти полгода. Мы встречались, таясь от родителей, урывками. В постели у нас царило полное удовлетворение — мы прошли целый этап, перепробовав множество поз. Но, что касается совместной жизни, то чем больше я узнавал ее, тем тяжелее мне становилось от мысли, что я должен на ней жениться. Нет, она была славная, порядочная молодая женщина. Но у нее был какой-то унылый безвольный характер. Я чувствовал, что не могу подолгу находиться возле нее — ее пессимизм угнетал. Я долго мучился, испытывая угрызения совести за то, что лишил ее девственности до свадьбы. Она к этому относилась серьезно, и несколько раз повторяла, что отдалась мне только потому, что мы поженимся. И вот однажды я решился — сказал ей, что мы расстаемся. Она горько заплакала. Я убеждал ее, что наше расставание пойдет на пользу нам обоим. Она не отвечала и плакала навзрыд.

    Потом мне рассказали, что целый год она жила, как во сне. Еще через год однокурсник сделал ей предложение. Она стала чужой женой, и больше я ничего не слышал о ней.

    По ночам меня часто преследует один и тот же сон. Я вижу шеренгу женщин, с которыми я жил. Они выстраиваются в ряд в хронологическом порядке, и, следуя от одной к другой, я всматриваюсь в их заплаканные лица, стараюсь вспомнить их имена, вспомнить что-то хорошее в наших отношениях — то, что стало бы им утешением, а мне прощением.

    В третий раз я нарушил девственность не случайно, а поддавшись своей слабости. В то время я находился в длительной командировке в другом городе и снимал комнату в 2-х комнатной квартире. Вторую комнату занимала девушка. Почти полмесяца мы с ней не были знакомы. Работали в разные смены. Если и случалось обоим находиться днем в квартире, то каждый глухо закрывал дверь своей комнаты. Однажды в выходной я сильно подвыпил в одной компании. Вернувшись домой, лег спать. Утром проснулся несколько раньше из-за сильной жажды (накануне пили водку). Дружок стоял на 11.00, как железный кол — такое бывает от водки. Пошатываясь, я прошел на кухню, дверь в комнату девушки была открыта. Попив воды, я побрел обратно и возле ее комнаты остановился. Просунул голову за дверной косяк. Ее кровать стояла у стены, она лежала с открытыми глазами. «Доброе утро» — сказал я. Она приветливо улыбнулась. Тогда я, не раздумывая, шагнул к ее кровати и проворно залез под одеяло. «Хочу согреться у тебя» — пробормотал я не слишком отчетливо и прижался к ее телу. Она лежала, не шелохнувшись, пока я поглаживал ее живот, руки, шею, грудь. Но когда я принялся стаскивать ее трусики, она стиснула ноги и стала подвывать. Я, обняв, сковал ее и, бормоча что-то успокоительное, пальцем ноги изловчился уцепиться за резинку ее трусиков и одним рывком сдернул их. Потеряв последнюю преграду, она затихла и, сказав: «Все равно это должно было бы случиться», разжала ноги. Когда я удовлетворил свою страсть, она деловито скомкала запачканную кровью простынь, застелила свежую и пошла мыться. «Ну, что ж, — подумал я, — когда-нибудь надо и жениться. Она кажется славная девушка». До конца моей командировки мы жили вместе. Но я не ощущал восхищения или хотя бы состояния влюбчивости. Все шло как-то обыденно. В постели она бывала холодна — покорялась моей прихоти, но без огонька. В быту — та же покладистость и посредственность. «Что же мне всю оставшуся жизнь теперь маяться с ней? Из-за минутной слабости?» — думал я со страхом. А она уже привыкла ко мне за эти два месяца, рассчитывала на что-то, может быть даже любила. Мы никогда не говорили об этом. И я смалодушничал. Когда закончилась моя командировка, я собрал вещи и зашел к ней в комнату проститься. Она все поняла уже несколько дней назад — ходила сердитая, глаза были припухшие (видно плакала по ночам), увидев меня с вещами, громко заплакала и упала на кровать, сотрясаясь от рыданий всем телом. Чем я мог ее успокоить? Я вышел из комнаты и улетел из этого города.

    Однажды, когда я вновь увидел во сне шеренгу знакомых женщин, мне подумалось: «Почему же они все в этой шеренге занимают одинаковые места? Встречаю здесь тех, с кем жил месяцы. Пусть те, с кем ты жил дольше, вытянут руки и займут большие места». И вот я вновь иду вдоль шеренги многие стоят с опущенными руками, другие вытянули их на уровне плеч… Алена! Ты тоже здесь! Сколько же тебе отвела места моя израненная память? Нет, тебе не хватит длины вытянутой руки? Я же… люблю тебя! До сих пор. Люблю…, зная, что никогда не смогу тебя вернуть.

    На одном дыхании написал я свою исповедь. Несколько раз порывался искривить, приукрасить свои действия — даже перед своей совестью бывает иногда горько сознаться в содеянном. Но все же я без утайки изложил здесь сокровенную часть своей жизни. Так негодяй ли я? Были же многие женщины счастливы со мной? Но чем старше я становлюсь, тем чаще вижу во сне знакомые заплаканные женские лица.


    Женатый мужчина
    (Три с половиной дня)

    Утро выдалось совсем даже неплохое, но к середине дня погода основательно подпортилась, а когда подошло время вылета, вообще стояла серая ленинградская мгла. В аэропорту пусто, гулко хлопают двери. Нас приглашают на регистрацию. Когда услышав свою фамилию второй раз подряд, недоуменно оглядываюсь, замечаю, что точно также поступает высокий, коротко стриженый парень. Появление в небольшой туристской группе однофамильца стало событием — за неимением других. Разумеется, и в самолете, и в гостинице мы с Колей держались вместе. Нас так и зовут Алексеевы. Впрочем, мы не обижаемся, потому что обижаться не на что, к тому же лень, ибо мы сидим в ресторане «Мельница», где поет свинообразная визгливая женщина. Сомнительная прелесть пения заключается, по словам гида, в том, что это «подлинный фольклор». А «Мельница» и в самом деле мельница, переделанная в ресторанчик, и мы заканчиваем тут свой первый день в Болгарии. Заканчиваем ужином с вином и дегустацией разнообразнейших сортов самогона, которые хозяин (по ошибке, видимо) называет ракией. Роскошное возлияние устроено как «вечер знакомства с группой» по подсказке поднаторевшей в таких делах грузной тети-гида. Вот, кстати, и она. На русском языке, обогащенном шипящими и свистящими, объясняет, что на дворе будут танцы босиком на углях, а затем желающие могут попробовать сами. Видя всеобщий пессимизм, она добавляет: учрежден приз тому, кто отважится, — ящик шоколадного ликера, а пока нас приглашают посмотреть национальные танцы. Задвигались стулья. Мы с Колей остаемся сидеть, обсуждая планы на вечер, пока рядом не скрипнул стул. На нем, с незажженной сигаретой в руке, оказалась роскошная (под стать ужину!) дама. Высокий каблук, под плиссированной юбкой — нога на ногу, уложенные в пышную прическу светлые рыжеватые волосы, из-под полуприкрытых век — зеленые, яркие и крапчатые глаза. Очень мила, но сигарета… Смотрит решительно, за словом в карман лезть не намерена:

    — Ерунда какая-то! — и кивок в сторону толпящихся у двери.

    — Да, ужасная дрянь — охотно соглашается Коля. Оба смотрят на меня. Я рассеянно шарю по столу в поисках спичек (хоть бы не найти!) и предлагаю даме выпить. Она интересуется этикетками, Коля облегченно вздыхает и направляется к толпе у танцевальной площадки. Он пошел искать ее соседку по номеру — наша гостья уже показала ее Коле. Соседкой оказалась лимитчица Лиля, обладающая, как выяснилось в самолете, удивительной способностью смеяться. То есть на все, что ей скажут, вплоть до просьбы передать вилку за столом. Она принимает это за остроты. Я, зная Колины замыслы, похолодел от ужаса. Расслабленный после ужина, я явно не в состоянии был выдержать хохотальную машину, да еще вместе с воняющей уже своей мерзкой сигаретой «русской красавицей» (так ее назвал в самолете пьяный финн). А Ирка (так ее звали) продолжала рассказывать о том, что живет на улице Некрасова в своей комнате одна, что ей пройти мешают толпящиеся вокруг поклонники, что я очень похож на одного ее знакомого и что звонить ей можно с утра по телефону 278-20— 38. Я мерно кивал и пытался запить из стакана отвратительный дым, забирающийся мне прямо в нос. Кажется, это удавалось мир стал пульсировать, дым становился не очень гадким, и я даже не смог как следует обрадоваться, когда вернулся унылый Коля. Лиля уже тютю. Дальше вечер был как-то кусками, я смутно отметил, что очень странно двигаюсь, пожалуй, танцую, и даже с какой-то невысокой светленькой девицей. Потом Коля пытался удержать меня от танцев на углях, объясняя хозяину, что я ничего не соображаю (видимо, Коля был пьян, зачем бы мне жариться?). В общем, окончательно очнулся я в автобусе, рядом сидел Коля и любезничал со светленькой и ее подругой в очках. Они объяснили мне, что мой трофей — три бутылки ликера от хозяина за то, чтобы я не лез на горящие угли — у них, и затем охотно согласились, что самогон был явно несвежий, а со мной действительно все в порядке. Свое согласие они почему-то обусловили просьбой не вставать, якобы для моей же пользы. Потом мы вчетвером попили чаю, а затем обольстительнейший Коля увел Лену в очках смотреть телевизор к нам, чтобы не мешать моей головной боли, а я со второй Леной продолжал беседовать о методах загрузки команд в ЕС ЭВМ и эпизодах из жизни армянского радио. Когда часа в три ночи позвонил Коля и сказал, что они, пожалуй, не вернутся, я взял Лену на руки и понес, объяснив попутно причину. Ее почему-то все это очень удивило. Перед тем как идти спать ей непременно захотелось рассказать мне анекдот, и я его покорно выслушал. Вкратце сюжет таков: пьяный любовник, не заметив, что у его возлюбленной месячные, проснувшись утром в своей постели один, с ужасом смотрит на свои окровавленные руки и думает: «Убил!», а затем, выбежав в ванную смыть кровь, видит в зеркале свое окровавленное лицо (думайте сами, чем они там занимались!) и с ужасом убеждается: «Убил! И съел!!!»

    — Так вот и у меня… — это она растолковывает мне намек, — и у Лапиной тоже, мы как-то всегда вместе.

    — П-фф! — я пожимаю, плечом как герой кинобоевика, и вижу как неприятно кособочится отражение худосочного типа в зеркале (видимо кривовато повесили), — мы и без этого обойдемся! Ты вот поцелуй меня, сама знаешь куда…

    И, держа ее на руках, продолжаю свой жизненный путь к тому, что сейчас просто не может не случиться. Когда через час уговоров, обещаний, поцелуев, вскриков, объятий, жаркого дыхания, судорожно сжатых кулачков, зажмуренных глаз, медленно, со стоном, раскрывающихся губ и дрожащих на искаженном нетерпением лице ресниц, слабого лепета, в котором только тот, кто сейчас тискал это, оказавшееся таким нежным и милым существо, мог разобрать слова благодарности, когда она лежала, все еще вздрагивая под моей ладонью, — я был уже абсолютно трезв. И тогда вместе с мутным рассветом в окно заглянул

    ДЕНЬ ВТОРОЙ

    После завтрака мы расселись в автобусе, по пути Ленка успела мне сказать, что Коля вторую Ленку «убил и съел». Коля подтвердил известие, добавив сугубо конфиденциально, что ему это как-то не помешало и особых неудобств он не испытывал. Решив не терять зря времени в автобусе, мы воздали по справедливости шоколадному ликеру — это моя страсть (я имею в виду стремление к справедливости). Остаткам ликера воздали Ленки и наши соседи.

    Когда мы воздавали третьей бутылке, нашим занятием вдруг заинтересовался руководитель группы. Повернувшись, он строго посмотрел мне в глаза. Захотелось встать и снять шляпу. Но поскольку в автобусе качает, да и шляпы у меня нет, я просто закрыл глаза. Решив таким страусиным образом все проблемы, я продолжал, запрокинув голову, пить ликер прямо из горлышка. Первым засмеялся Коля, третьим, надо отдать ему должное, руководитель.

    — Наш Алексеев — просто Лексонен! Даже фамилия похожа… — сказал, давясь от смеха, черненький Гоша.

    Автобус грохнул — хохотали все. Лексонен — так звали пьяного финика, который после посадки, пытаясь выйти из самолета, вставал и, ударившись головой о багажную полку, падал обратно в кресло. Затем, оправившись от потрясения, начинал все сначала, но с тем же результатом. Он ничего не понимал, и лицо у него было то деловое, то обиженное — в зависимости от фазы его бесплодных усилий. В это время уже вышедшая на поле финская группа дружным хором звала страдальца: «Лек-сонен! Лек-со-нен!». А в досмотровом зале, перед экспресс-анализом на СПИД, всего повидавшие чиновники не без интереса наблюдали, как на ленте багажного транспортера, среди чемоданов и сумок, лежит размахивающий руками тип и горланит непотребности. Так и я вкусил дурной славы — между завтраком и обедом.

    В пещере я ничего нового для себя не узнал, кроме того, что там приятно целоваться. День и вечер промелькнули незаметно, а когда в одиннадцать мы поднимались на лифте, Коля с Ленкой вышли на нашем этаже, а мы с Марковой поехали дальше…

    — Ты знаешь, а сегодня уже можно, — заявила, потупясь, свежевымытая Ленка.

    — Гм, ну и прекрасно! — я чувствовал себя чуть неловко (кстати, а что надо говорить в таких случаях?). Выйдя из ванной комнаты, я нырнул к ней под одеяло и обнаружил, что она находится в форме N3: трусики, бюстик, ночная рубашка. К тому же она сразу выключила единственный светоч ночник. Стало темно и страшно. Я зашарил рукой у кровати.

    — Только не зажигай!

    — Почему?

    — Ну не надо, хорошо?

    — Да почему же? Ты такая красивая, я хочу тебя видеть…

    — Нет!!!

    — Ну вот, приехали…

    — Ты будешь обо мне думать… и вообще…

    — Ты что, перестань!

    — Ой, нет-нет…

    Короткая борьба за право жить при свете завершилась поражением сил тьмы.

    А вот борьба с излишествами в одежде полным триумфом не увенчалась. Не помогла и сила примера — хождение по комнате в чем есть, а точнее в чем нет, потому что как раз на мне-то ничего не было. Мы дошли до формы N1 (трусики), и дело застопорилось. Только через четверть часа, когда она обхватила ногами мое бедро, и побелели костяшки ее пальцев, вцепившихся в мое плечо, мне удалось тихонько стянуть ногой одеяло и спихнуть его на пол. Она испуганно открыла глаза, но я, завалив ее на подушку, стал целовать ее тяжелую набухшую грудь с бесстыдно торчащим розовым соском — и она, застонав и обхватив меня руками, закрыла глаза и запрокинула голову. Я целовал ее синюю жилку на шее, ключицу, покрытую мурашками, втянутый влажный живот, а она стонала, что-то лепетала и вздрагивала. Я уловил в ее шепоте: «Милый, иди же ко мне…» и скользнул рукой вниз по животу. Когда я коснулся чего-то влажного, горячего и нежного, ее пальцы буквально впились в меня, а из горла вырвался сдавленный вскрик.

    Я не стал торопиться и через несколько минут довел ее (и себя) до такого состояния, что буквально за мгновение трусики превратились в маленький и влажный белый комочек, он улетел в угол, а я набросился на нее, как доисторический волк. Я кусал ее нежную грудь, упираясь одной рукой в матрац, а другой придерживая под лопатками; я хватал зубами сосок, облизывая языком его кончик, вырывая у нее крики страсти и боли; отпускал ее на секунду и смотрел на искаженное сладкой мукой, раскрасневшееся прекрасное лицо. Она, не успев перевести дух, тянула мою голову к себе и шептала: «Еще…». Видимо, я немножко сошел с ума. Наконец, когда терпеть больше было невозможно, я прижал ее сверху и минут пять мы испытывали кровать на прочность…

    …Страсть схлынула, осталась нежность. Я почему-то держал ее за ухо. Полежав на отсыревшей постели, мы перебрались на вторую и повторили, а потом сразу уснули.

    Со звонка Коли, сообщающего, что почти все уже позавтракали, для нас начался

    ДЕНЬ ТРЕТИЙ

    В автобусе мы сели вместе (дружная семья Лексоненов из четырех человек, шутил Коля), вместе лазали по развалинам крепости, вместе обедали и бродили по магазинам. Как оказалось, у нас с моей Ленкой было много общего: мальчики пяти с половиною лет, звали их Андреями. Вот только мужа звали у нее Марат, а не Марина, как мою жену, впрочем, она называет его Марик. Вечером в баре, вдоволь натанцевавшись (ей нравится это странное занятие), мы сидели в углу и говорили.

    — Он хороший, но только все время занят — то возится с машиной, то на каких-то сборах с пионерами… Ты знаешь, ведь мне уже 29, а он мною как-то не очень интересуется. Я у него как кукла, красивая жена для показа в обществе, к тому же бесплатная домработница…

    — А, ну конечно! Значит так любит… — голос у меня довольно мерзкий, кажется, я ревную.

    Наша беседа через лифт и холл постепенно перетекает в наш номер.

    — …Вот я и возвращалась с ночной смены пешком. Там так пусто, все дома на капремонте. Я уже почти до переулка Ильича дошла, ситуация, черт бы ее… Они сразу меня схватили и затолкали в подворотню, нож достали и говорят, мол, пикнешь — пришьем. И рвут воротник. Ну, что тут делать, я сама все расстегнула, чтобы не рвали, и они меня так вот, по очереди, стоя… Гады.

    Потом убежали, а я еле иду, голова кружится, все плывет, больно… Пришла, уже около часа, а он сидит у телика, газету читает. Я вся помятая, грязная, заплаканная, а он ничего и не заметил, кино досмотрел и улегся. Я ему сказала, а он говорит не фиг пешком ходить, езди на троллейбусе с остальными — и все…

    Она нервно теребит локон — рыжеватую прядку над ушком, а я молчу. Потом притягиваю ее к себе. Она обнимает меня и прячет лицо у меня на груди. Я трогаю пуговицу на ее блузке, она вздрагивает, придерживая ворот руками, и я ласково, но настойчиво, отвожу ее руки. Она, покорно и безучастно глядя в сторону, молча разрешает себя раздеть.

    — Леди не движется! — важно и значительно провозглашаю я, и она наконец улыбается…

    — Ты искусал меня вчера… — шепчет она, обнимая меня на кровати, и тянет руками мою голову к своей груди.

    Я в ответ тихо рычу. Она фыркает, а затем вздрагивает:

    — Ой, больно! Тише… тише…

    Грудь твердеет и наливается сладким соком, дыхание тяжелеет и учащается.

    — Я тебя поцелую, — бормочу я и тянусь к рыжеватому треугольнику шелковистых волос внизу живота.

    — А я тебя, — шепчет она, хватает моего приятеля, который, чувствуя приближение приятной процедуры, гордо поднял голову. Он оказался прав, было очень даже здорово. Когда я чувствую, что больше не могу, мне приходится буквально силой разнимать эту милую парочку — Ленку и тупоголового моего дружка. Прижимаясь к постели, мы повторяем уже знакомое упражнение, потом она, вывернувшись из-под меня, ложится на живот. Смущенно оглядывается и приподнимает зад. Мой приятель быстро сообразил, что к чему, и быстро нашел себе место. Ее стоны только придавали ему силы и упорства, по-моему, он решил углубиться до некоторых не открытых еще областей и стать первооткрывателем. Она положила голову набок, и я хорошо видел полуоткрытые припухлые (искусанные мною) губы, искаженное страстью лицо с капелькой пота на виске. Пальцы судорожно вцепились в подушку. Когда я подал ей свою руку, она схватила ее, жадно сжала, и больше уже не выпускала. Напряженная спина влажно блестела, я покрывал поцелуями ее влажные лопатки, а второй, свободной рукой, сжал грудь и потрогал сосок ногтем. Она задрожала и напряглась, еще больше выгнулась, дыхание ее наполнилось всхлипами, а стоны превратились во вскрики. Русая прядь приклеилась ко лбу… Тут мой приятель, вообразив себя отбойным молотком, перестарался и сгоряча вылетел вон. Она с жалобным стоном осела и, пока я пытался исправить положение, приоткрыв глаза, чуть слышно произнесла:

    — Не сюда… если хочешь… — И покраснела. Не знаю, как я сумел это разглядеть — скорее почувствовал.

    Скукожившийся, было, приятель воспрянул — выпала возможность ознакомиться еще кое с чем. Новый путь был трудноват, и нам с этим любопытным типом пришлось тяжко. А Ленка сразу начала кричать, из глаз ее потекли слезы, она звала мамочку, сказала все междометия русского языка, из чего я разобрал только «милый» и «еще»…

    Когда все кончилось, она долго вжималась мне в плечо, сотрясаемая всхлипами, похожими на истерику. Ее коготки впивались мне в спину и в шею, но я терпел и гладил ее по мокрой дрожащей спине и голове. А она шептала в мокрое от слез плечо:

    — Ну что же ты со мной делаешь… я ведь теперь все время тебя хочу… у меня сын, не могу же я… милый…

    Тогда я понял, что люблю ее, как никогда никого не любил. И никогда не смогу ее забыть, всю жизнь мне теперь будет чего-то не хватать. И уж совершенно непонятно мне теперь было, что со всем этим делать. Она спала, а я сидел и думал. Думал, что третий день закончился и осталась еще половинка, что часа через три (где-то далеко в Хельсинки) техники начнут проверять бортовые системы серебристой птицы-самолета, он взовьется в небо и нацелится клювом на… И уснул, не додумав до конца. …Под нами плыли сполохи сигнальных огней, плыли сплошные облака, похожие на гигантский мозг планеты Солярис. Я пошевелился в кресле. Все разговоры были уже позади — там, на земле.

    …— Ты меня любишь? — она смотрела серьезно, пальцы барабанили по сумочке. — Да.

    — А женился бы на мне сейчас? Если бы все вернуть?..

    — Да.

    — Мы еще увидимся, милый?

    — Мы будем встречаться, обязательно, — ответил я как мог более серьезно, но поскольку врать очень не хотелось, молча добавил про себя во сне. Впрочем, она и так все понимала. Ее ждал дома муж, которого она, по-видимому, по-своему, но все-таки любила. Меня, может быть, ждала жена. «Попрыгунья-стрекоза лето красное пропела…» — вспомнилась мне злобная рассказка… Ненавижу муравьев… И впервые в жизни словосочетание «женатый мужчина» показалось мне неестественным и вычурным, уродливым несмываемым пятном. Замерзшая стрекоза сидела в следующем ряду через проход и, зябко кутаясь в воротник свитера, молча, смотрела в окно. Но едва ли она что-то там видела.


    Шутка

    Снегопад был таким, что за два часа окно снаружи сплошь залепило снегом. Обнаженная девушка поднялась из постели и, обхватив свои бежевые плечи, подошла к окну. Она легонько постучала кулачком по стеклу в надежде, что снег снаружи осыплется. Так и получилось: маленький тонкий пласт бесшумно отломился и канул. Девушка нагнулась к образовавшемуся глазку и долго смотрела на осугробленные крыши, а потом повернулась назад с таинственной улыбкой совершенно счастливого человека и с невинными словами:

    — Как быстро в этом году наступила зима!

    Мужчина откинул одеяло и сел на диване. Он смотрел на девушку. В его глазах не было ничего, кроме усталого тепла.

    — Танюша! — позвал он. — Иди, сядь рядом со мной!

    С поспешной готовностью, какую женщины проявляют лишь тогда, когда хотят подчеркнуть сове желание немедленно повиноваться своему властелину, девушка бросилась к мужчине, но села не рядом, как он просил, а на ковер у его ног, положив руки и голову к нему на колени:

    — Знаешь, Васенька, я, кажется, наконец-то по-настоящему счастлива…

    Васенька запустил пальцы в волосы возлюбленной, поднимая ее голову. Он улыбался.

    — Раз уж мы приняли сегодня такое решение… Решение — на всю жизнь… Так давай отметим этот день, — предложил он.

    — Давай, — кивнула Таня. — пойдем куда-нибудь?

    — Для начала я куплю тебе у кооператоров двадцать одну пунцовую розу.

    — Почему двадцать одну?

    — А ты забыла, сколько тебе лет?

    Девушка с улыбкой шумно выдохнула воздух — это у нее был такой странный смех:

    — Тогда купи пятьдесят девять.

    — Зачем?

    — Затем, что сегодня наш общий праздник, а если посчитать, сколько нам с тобой вместе лет и особенно сколько розы будут стоить в это время года…

    — Тогда я куплю тебе какой-нибудь другой, но совершенно необыкновенный подарок.

    — Да. Жемчужные бусы. В том киоске, что у метро. Моя приятельница ну та, нищая поэтесса, у которой это — единственная драгоценность, однажды дала мне померить и тут же, увидев их на мне, сказала, что обратно не возьмет, потому что это моя вещь, я словно бы с ней родилась. Мне стоило огромного труда вернуть ей бусы — она все сопротивлялась, но в душу мне они запали. Поэтесса — матовая блондинка, на ней жемчуг как-то блекнет, а на мне — я ведь совсем смуглая и черная — наоборот, приобретает какие-то немыслимые оттенки — голубой, розовый, желтый — где их раньше не было… Словом — живет! Я все копила деньги на такие бусы, но никак не могла собрать четыреста рублей, все на что-нибудь мелкое соблазняюсь…

    — Решено, — обрадовался Вася. — Я сегодня богатый. Сейчас покупаем жемчуг. Потом идем подавать заявление. А после этого хватаем тачку и едем в «Норд». Тамошний директор — мой школьный приятель, так что нас примут как царей.

    — И ты скажешь своему другу, — подхватила девушка, — вот это — моя невеста, Таня Лазарева.

    — Невеста, — твердо повторил Василий и посмотрел на Таню так, как смотрят только очень открытые и влюбленные люди.

    У киоска Таня сняла пуховый шарф, обнимавший ее шею, и Вася торжественно застегнул на ней сзади замочек жемчужного ожерелья. Девушка загляделась на себя в витринное стекло. И она действительно была необыкновенна в тот миг. Из серенького потертого песцового воротника беспомощно тянулась тонкая смуглая шея, на которой жил своей отдельной, недоступной и недосягаемой жизнью жемчуг. Василий залюбовался своей любимой. Танюша отказалась снова надеть шарф, но Вася почувствовал, что она не простудится — такое ощутимое доброе и счастливое тепло, почти свечение, исходило от нее.

    Совсем стемнело. С трудом пробивая себе колесами путь в рыхлом снегу, древний «Запорожец» остановился у закрытой стеклянной двери ресторана, одну половину которого занимала огромная табличка «Мест нет», кажется, приделанная туда раз и навсегда, а другую — спина швейцара, не соизволившего даже повернуться на стук Василия. Тому пришлось сильно пнуть дверь ногой, чтобы швейцар, не отрывая носа от газеты, сделал рукой неопределенный жест к табличке, очевидно решив, что имеет дело с душевнобольным. Василий повторил свой маневр, и только тогда швейцар, не открывая двери, стал знаками выяснять, в чем дело, на что Василий закричал, что ему нужен сам директор. Швейцар начал длинно расспрашивать, что да зачем.

    Тягостная сцена, в продолжении которой Танюша стояла на несколько шагов позади, становилась уже комичной. Наконец, волею случая, в вестибюле появился сам директор, который с первого взгляда узнал товарища, оттолкнул швейцара и сам отодвинул засов. Друзья обнялись тут же на пороге, а затем стали хлопать друг друга по плечам и восклицать обычную бессмыслицу: «Ну как ты? — А ты? — Да ничего! — А я, как видишь… — Ну ты даешь!» И директор понемногу повлек Васю за собой.

    В эти первые минуты Танюша, от замешательства так и не вошедшая в ресторан, оказалась забытой. Так как она от робости не делала никаких попыток войти, то швейцар, приняв ее за постороннюю, начал закрывать стеклянную дверь. Только тогда девушка опомнилась и переступила порог, но была остановлена швейцаром, который, загородив ей дорогу, зычно спросил:

    — А вам здесь что надо?

    Растерявшись, испугавшись неожиданно резкого тона, Таня сделала неопределенный жест в сторону мужчин, которые уже удалились вперед на несколько шагов. Если бы она продержалась еще секунду, то Василий бы к ней обернулся, позвал, и все бы пошло, как было задумано. Но швейцар, напирая на Таню всей тушей, уже совсем оттеснил ее к выходу. Это и увидели обернувшиеся друзья.

    — С тобой? — спросил директор своего гостя.

    И тут на возбужденного встречей Василия накатила волна шального озорства, то болезненно-напряженное состояние, про которое говорят: «черт за язык дергает».

    — Нет, — быстро сказал он и, ужаснувшись, тут же открыл рот, чтобы рассмеяться собственной шутке и пригласить невесту за собой. Но швейцар, услышав это слово, последним усилием вытолкнул ошеломленную таким ответом девушку за дверь и быстро задвинул засов. И до конца жизни запомнил Вася выражение бесконечного удивления на Танюшином лице, в котором уже отражались вестибюльные лампочки.

    Все произошло мгновенно, еще не поздно было исправить, но директор, хохоча, уже волок Васю вверх по лестнице. Только очутившись за столиком, Вася понял, что сейчас уже совершенно невозможно сказать другу, что та девушка, которую только что на его глазах взашей вытолкали из ресторана, та девушка — его невеста. Никому бы и в голову не могло прийти, что человек, поступивший так со своей спутницей, хоть сколько-нибудь серьезно к ней относится. Соответственно, никто и не окажет ей уважения. Да и сама Таня после такой шуточки навряд ли пошла бы сюда…

    Рюмки в мгновение ока были наполнены и, поднося к губам первую, он вдруг ясно представил себе Таню в жемчужных бусах и потрепанном песце одну на темной улице, беззащитную, ничего не понимающую, но еще чего-то ждущую… Проглотив водку, он поднял штору и посмотрел на улицу. Там уже никого не было. «Ничего, приеду домой — сразу же ей позвоню и объяснюсь; она должна понять, она всегда легко выходила из всяких глупых недоразумений…»

    Но он не приехал домой. Утром Вася очнулся в незнакомой комнате, а рядом с ним на неразобранной кровати храпела перегаром незнакомая девица. У Васи так болела голова, что не было никакой возможности соображать.

    Добравшись кое-как до ванной и подставив голову под струю ледяной воды, он начал смутно кое-что припоминать. Ресторан уже закрылся, а они все пили, и официантки садились к ним на колени, он все щипал за груди вот эту вот, рыжую. Потом она потащила его в соседний пустой и темный зал, по дороге опрокинув несколько стульев и, наконец, закрыла за ними дверь, бесстыдно стянула с себя трусы и, повалившись на кресло, увлекла Васю перед собой на колени, отвратительно раскорячилась и стала цепкими лапами пригибать его голову к какому-то скользкому шерстистому источнику мерзкого запаха; воняло тухлой селедкой, и Вася осознал, что это запах неподмытой женской промежности. Чтобы только не чувствовать это, он рванулся вверх, но брюки и трусы, не без помощи ее умелых рук, упали вниз, он повалился на девицу, которая обхватила его ногами — и начался гадкий и грязный сладострастный кошмар.

    После опять что-то пили, официантки визжали и поднимали юбки, и еще осталось у Васи слабое воспоминание о том, как его головой вперед запихивали в машину, а он от кого-то отбивался ногами… Теперь вот эта комната… Таня!

    Он вскочил, как ужаленный, и, не вытерев головы и хватая как попало свои вещи, бросился вон из квартиры, оставив дверь распахнутой настежь…

    В первой же попавшейся телефонной будке Василий, путаясь в цифрах, набирал ее номер. Монетка провалилась, послышалось Танино спокойное и мелодичное «Да». Василий дернул рычаг вниз. Что можно ей сейчас объяснить? Как оправдываться? Где был? И вдруг Вася почувствовал легкий укол самолюбия: по его мнению, Таня должна была изрыдавшимся голосом кричать в трубку: «Вася! Вася! Это ты?! Ну ответь же!» — а она говорила так, словно сняла трубку в приемной своего шефа.

    Вася неторопливо застегнулся, спрятал мокрые волосы под шапку и пошел по улице, приняв решение скрупулезно обдумать и взвесить каждое слово, может быть, даже записать на бумажке, а потом уж позвонить. Придумать что-нибудь абсолютно правдоподобное. Не торопясь.

    Василий пешком дошел до дома, там у него стояли в холодильнике бутылки пива — штук шесть, — он решил немного опохмелиться, но сам не заметил, как высосал все пиво. И уж тут само собой пришло решение отложить объяснение с невестой до завтра. Вася и в мыслях не допускал, что его вчерашняя дурацкая выходка может не закончиться благополучно. Главное, придумать что-нибудь попроще.

    Назавтра был аврал. В восемь утра ему позвонил начальник и сказал, что на следующий день в институте ожидается шведская делегация, и нужно скоропалительно готовить материалы для ее встречи. Материалы готовились до закрытия института, когда, наконец, Василий добрался до дома, ему хотелось только спать. Больше ничего.

    Утром в институт приехали шведы. День опять пропал. Мысль о Тане, о ее живой, теплой красоте, сидела в Василии как заноза, минутами ему хотелось бросить делегацию и бегом мчаться к телефону, каяться и плакать в трубку — лишь бы слышать ее далекий голос, лишь бы скорее отправить в прошлое этот кошмар… Ощутить, что она как прежде принадлежит ему, а дурной сон — прощен и забыт…

    К вечеру он добрался до телефона. Но такого страстного порыва, как днем, уже не было. Они прожили друг без друга полных трое суток, а ведь совсем недавно почти невозможным казалось ежедневное расставание на десять часов, что оба были на работе. Значит, можно подождать до утра. Утро вечера мудренее. А утром позвонить стало еще невозможнее.

    И появилась крошечная, но зубастая мыслишка-гиена: «А может, не звонить вовсе?» Василий с омерзением оттолкнул ее, но незаметно, сам от себя в тайне, начал обдумывать ее, в мозгу быстро прокручивались разные варианты… Но больше всего его ум, как всегда, занимала работа.

    Возвращаясь домой Вася, как всегда, машинально достал из почтовой кружки газеты, и вдруг из них выпал маленький тяжеленький сверточек, который он с любопытством поднял и развернул. На ладони, обтянутой черной замшевой перчаткой, как на витрине магазина, мерцали жемчужные бусы. Колебания кончились. Василий небрежно сунул жемчуг в карман, пачку газет под мышку и, облегченный и радостный, запрыгал через две ступеньки к себе на четвертый этаж.


    Слово для Ларисы

    …Я не знаю, зачем мысленно повторяю себе все это снова и снова. Вообще-то, я уже все для себя решил. Сегодня же меня не будет. Как водится, оставлю записку, что, мол, в смерти прошу никого не винить и все такое. Во втором ящике моего стола еще с прошлого воскресенья лежит почти полстакана таблеток димедрола — сам выколупывал из почти семи пачек. Пусть ей будет кисло, когда узнает. Я, конечно, понимаю, что вообще-то ей по плечо, да еще этот прыщ на подбородке — ну так ведь я скоро вырасту! А она не понимает… Но я так ей и сказал… А, да ну все это!

    Началось-то совсем даже неплохо. Наша компания тогда собралась в подвале, в карты дулись. Потом Дылда флакон принес, еще посидели, а потом завалили Бык с Бациллой (они всегда вместе ходят) и двух девок привели Ольгу и Лариску. Ну, они и раньше, бывало, цепляли и приводили кого-нибудь. Одно время тут часто устраивали «театр» — это так наши называют. В прошлом году была тут в восьмом «Б» такая Танька, все с Петькой носатым ходила. А потом он ее всем отдал — надоела, видать. Так вот, ее затащат туда, все рассядутся по трубам, курят, музон врубят — в кайф, а ей говорят: раздевайся, а не то, мол, бить будем и матери про ВСЕ расскажем. Ну, ей, понятно, страшно, раздевается. Потом веселые штучки начинаются. Она ни в чем никому не отказывала — куда денешься? Потом ее родичи, правда, переехали куда-то, и она тоже. И в «театре» было закрытие сезона. Так что по таким делам я всему научен. А эти — Ольга с Лариской в карты продулись, а у нас с этим строго — ну их и привели к нам расплачиваться. Девицам налили по стакану. Ольга эта самая, деловая такая, сразу и говорит:

    — Значит так, парни. Каждый чтобы по разу, только быстро, по очереди, и без всяких там штучек…

    Ну, Бык вроде кивнул, а тут Бацилла подскочил:

    — Не-е! Так дело не пойдет! Ты проиграла на раз, а вторая-то больше! Так что не фига шланговать, ты, — это он Лариске, — должна всем по два раза…

    — Два?!!! — вскочила Лариска, — да пошел ты! Я всего ничего и проиграла…

    Тут Бык вмешался:

    — Хватит базарить! Хорошо, второй раз будешь не со всеми, а только с одним — кого сама выберешь. Завтра. Идет? — он явно работал на публику; думал, наверное, что ему обломится. Бык оглянулся. Несогласных, понятно, не было. Нас было пятеро, кроме малолеток, которым ничего не полагалось.

    — Ну, поехали! — и он потянул с себя футболку.

    …Ольга была черная такая, толстоватая в верхней части. Как разделась, Бык сразу на нее — запыхтела, как паровоз. У нее даже волосы ко лбу прилипли, а Колюн поближе подошел — еще не насмотрелся. Ну, дальше все как всегда — остальные смотрят, хихикают, советы дают. Горобурдина онанизмом занимается — за ящик отошел и думает, дурак, никто не видит! Смотрел я, смотрел, а потом и моя очередь настала (я предпоследним был), но что-то я до того насмотрелся, что только начал, как все и кончилось. Подергался еще немного для приличия и слез. (Ольгой я, вообще не занимался, это все о Лариске). А потом ушам своим не верю — она меня выбрала! На завтра то есть. Бык так на меня посмотрел, что у меня голос охрип. Потом разошлись, все путем… А я весь вечер и на следующий день все места себе не находил. Неужели, думаю, я ей чем-то понравился? И все вспоминал, какая она худенькая, длинноногая, на руках и ногах светлый пушок, и… Ну очень она мне понравилась.

    Назавтра, как и договорились, я с ней на углу встретился, у ее дома, когда она со школы пришла, (я-то из путяги еще раньше свалил). И пошли к ней — как раз мать на работе была, а папаши у нее и вовсе нет. Дома у них ничего так: комнат — две, как и у меня, но мебель классная, видик стоит. Богатенькие. Выпить мне предложила. Да не бормотени, и даже не водки, а банановый ликер. Я, говорю, не знаю, никогда не пробовал. А она отвечает, что ерунда, мол, мамаша в ресторане «Прибалтийский» работает, или давай кофе попьем? И бутерброд с вкуснющей колбасой мне дала. С чего это она, думаю. Ну, а потом разговор вышел:

    — Тебе не очень горит со мной…?

    — Да нет, — отвечаю, — вообще-то, не очень. А что?

    — Видишь ли, — говорит, — после вашего вчерашнего скотства у меня побаливает еще…

    — Ну и что?

    — Да, конечно, раз обещала, так…, но, может, на другой день отложим? Только этим скажем, что все в порядке, а то еще чего…

    — Ладно, — говорю, — давай когда-нибудь в другой раз, если захочешь… — она обрадовалась, даже смотреть по-другому стала.

    — Ты, — говорит, — самый замечательный парень из всех, что я знаю!

    Даже обняла меня в конце, говорила еще, что потом обязательно, и все такое. И вот с тех пор я за нею так вот и таскаюсь…

    Ну да чего уж там, не так все плохо. Поначалу здорово было, она меня с собой брала иногда на киношки всякие, куда так не пускают. На день рождения приглашала. К мамаше в ресторан нас разок провели — побалдели. Правда, иногда она как-то скукоживалась, молчала все, а на все вопросы так меня несла, что просто непонятно даже — что я ей сделал? Однажды, после того как мы в кино ходили, я у нее оставался — мамаша в ночной смене была. К тому времени мы уже с ней всегда вместе были. Я и в подвал перестал ходить, тем более что там Бык заправлял, а после того случая он бы со мной рассчитался как-нибудь. Она так рада бывала, когда я, приходящий из похода или с дачи приезжающий, в дверь звонился. Говорила, что без меня скучает, что ближе у нее нет никого, и все такое. Ну, мы поужинали, потом фильмец она поставила. Она смотрит, а сама будто ничего не видит — как задумалась. Я ее за руку беру, а у нее ладошки все мокрые. Руку отдергивает, «не трогай меня» — орет. Ну мы еще посидели, фильм кончился, вроде она успокоилась. И говорит, что главный герой на папашу ее похож. Не на родного (тот давно сбежал, она его и знать не хочет), а на отчима, что с матерью жил. Она и теперь иногда к нему ездит, хоть и с мамашей ее развелся год назад — теперь у него новая жена. Он матери моложе, а сам дизайнер по мебели. У него и мастерская есть, и все такое. Вот только с мамашей он не контачит, и Лариска ездит к нему тайком от матери. А про подарки его говорит, что подруга продает и еще и деньги у матери просит. Ну, та ей вообще ни в чем не отказывает, но вот к нему не пускает.

    — Это потому, что я его очень люблю, — говорит Лариска.

    — А ей не все равно, ведь они развелись? — не понимал я.

    — Да нет, — машет она рукой, — ну как ты понимаешь… — Лариска теребит пуговку у воротника и молчит.

    — А меня, — говорю, — любишь?

    — Тебя… — холодно и раздумчиво тянет она, — не надо об этом… если я тебе скажу, то ты, пожалуй…

    И сидит вся такая чужая, отстраненная и непонятная. Потом оттаяла вроде. …Утром позавтракали. Сидели. Молчали. Потом я с духом собрался:

    — Но ведь у нас вроде все хорошо, ты сама говорила… В чем дело-то?

    — Ни в чем, — отвечает, — неважно!

    — Ну мне-то можно сказать, — говорю, — сама говорила, что у нас с тобой никаких секретов нет!

    — Это не секрет, а просто тебя не касается, — а сама в сторону смотрит.

    — У меня может быть своя личная жизнь или я должна перед тобой отчитываться?

    — Да нет, — говорю — конечно, не надо отчитываться, но это ведь меня тоже касается! Это и мое дело тоже!

    И за руку ее взял, повернул к себе. Она дернулась, руку вырывает. Я держу.

    — Пусти, — кричит, — немедленно!

    Отпустил. Помолчали. Как ей объяснить?

    — Понимаешь, — говорю, — мы ведь всегда все друг другу рассказывали. Зачем нам обманывать, я ведь тебе ничего не сделал!

    Вижу, ее проняло. Опять помолчали. Повернулась, смотрит.

    — Ты уверен, что этого хочешь?

    — Да.

    — Хорошо, — и села, обняв колени.

    Задумалась. Ну а потом вдруг и выложила:

    — Я думала у меня это прошло, но вот опять… Я его люблю… Он был такой красивый, такой большой. Мать по сравнению с ним совсем не смотрелась. Подтянутый, всегда в чистой рубашке. И пахло от него замечательно. Когда мать мне его представила Павлом Васильевичем, он засмеялся. Да так здорово, так красиво, мать и сама тоже прыснула, хотя и старалась серьезную физиономию состроить. А потом, через неделю, говорит, что звать его я могу как хочу — хоть Пашка-папашка. И опять же смеется. Ну, я его в папашку и переделала. Я тогда в седьмой класс уже ходила, мне пятнадцать исполнилось — так он мне на день рождения французские духи подарил и сережки с селенитом. Ух, до чего красивые — ни у кого таких нет! И шампанское сам принес. Мы тогда с друзьями и девчонками у нас собрались, а с родителями договорились, что они в кино пойдут. Мальчишки, конечно, вина принесли потихоньку — «чтобы никто не догадался». Но тут-то шампанское! Да еще фирменное! Вот папашка дает! Мать было визжать — мол, рано им еще, а он ей «Почему это рано? Пора!» И сам открыл. «Первый тост, — говорит, — должен отец сказать». И ко мне: «Будь счастлива, котенок! " Выпили они с матерью и ушли…

    Ну, я к тому времени, конечно, уже и школьные романы с записками, кино и мороженными крутила, и курить пробовала. И с мальчишками целовалась, обнималась, но ничего такого обычно не позволяла, потому что уже как-то раз попробовала — и не понравилось. Это в пионерлагере, когда в пятом классе была. Там и в кис-кис, и в «ромашку» по ночам играли; и в беседке свидания назначали, письма любовные писали. Ерунда это все, конечно, и детство. Так вроде ничего казалось, да и от прыщиков на лице полезно, говорят. Но мальчишки, они просто идиотики какие-то, и, как говорила моя подруга Марина (ее взрослые называли нехорошей девочкой), от них удовольствия меньше, чем от сырой морковки. Правда, сама я этим не занималась, так что не знаю. Но остроты дурацкие — это точно. Галдят, пихаются, угловатые какие-то. В пропотевших рубашках с грязными воротниками и с прыщами на лбу. Фу! А у Пашки движения, как у сильного большого зверя, и голос такой — мурашки по хребту бегут, да и сказать есть что. Он меня любил, все дарил всякие вещицы премилые. А я его просто обожала. Да не виделись, так я ему с разбега на грудь — прыг! Он меня подхватит, да как закружит! В шею уткнусь и шепчу: «Папка, миленький»… А он смеется и голову мою целует, и по заду хлопает. — «Отъелась без меня, свинка?» И в ухо мне тихонько хрюкает. Однажды рисовал меня в мастерской только волосы не темные, а почему-то розовые. «Я так вижу,» — говорит. Вроде шутит, но лицо серьезное, такое, что внутри все замирает, краснею, и глаза отвести хочется. Я после этого в рыжий цвет покрасилась — все ближе к розовому. Мать меня все услать норовила — чтобы с Пашкой побыть, а я вредничала, все назло ей делала. Ну он за меня всегда заступался…

    Прошлым летом были мы у озера — дачу снимали. Как-то утром мать на работу уехала, а я наверху в своей комнате замерзла (дождь шел, сыро было и холодно) — и спустилась вниз. К Пашке в кровать залезла — он выходной был. А он спит, словно большой ребенок, подушку обнял, и лицо такое доброе, беззащитное. Теплый весь, как печка. Я так к нему подползла и прижалась, а он во сне меня обнял. У меня сразу сердце забилось, в висках забухало. А Пашка дернулся, пробормотал что-то и мне в щеку уткнулся. Я его и поцеловала — сама не знаю, как вышло. Он глаза не открывает, в полусне улыбается. Ну, я вспомнила, как Марина учила меня целоваться чтобы язык шевелился как жало, — и еще его поцеловала. В губы. А потом руку его взяла и себе на грудь положила. Тут он окончательно проснулся, на меня вытаращился и приподнялся. Удивленно так говорит: «Ты что! Ах дрянная девчонка!» Но лицо совсем не сердитое, и я его за шею — хвать! И повисла, когда он на руки оперся. И опять поцеловала. Ну тут он руки согнул, опустился, и меня к кровати прижал всем телом. А потом тоже поцеловал. Да так сладко, что у меня дыхание перехватило и в животе, внизу, тепло сразу стало. А когда чуть на бок отвалился и рукой мне от горла до пупа провел (а рука такая нежная! но за сосок цепляется), я даже задрожала вся — и зубы застучали. Только и смогла простонать каким-то чужим хриплым голосом: «Еще…» И руку его, к себе прижимая, ниже по животу толкнула… Потом плохо помню — очнулась, а он меня за плечи трясет и в лицо заглядывает. Озабоченно. Я только смогла улыбнуться из последних сил (все тело сладко ломило и ныло) и говорю: «Спасибо…» — так в каком-то фильме делала героиня. Еще успела сказать, чтобы никому ни слова, а то меня мать убьет. И тут же уснула. Он вместо ответа мне руку на голову положил. Потом, помню, еще разбудил меня — дал какую-то таблетку и стакан воды… Во сне все продолжалось, мне хотелось спать вечно…

    Проснулась я уже после обеда. Внутри что-то поднывало — у него все оказалось слишком большим для меня. (Я потом еще неделю ходила, стараясь пошире расставлять ноги и временами поеживаясь от боли). На столе был обед, а Пашка уехал в мастерскую.

    В следующую же ночь, когда я только представила, что он завтра будет спать с матерью, я чуть не умерла от ревности. А потом так вешалась на папашку и улыбалась ему, что мать странно посмотрела. И спросила, с чего бы это я сияю, как самовар. Пашка, видимо, старался меня избегать. С неделю ему это удавалось. Наконец, я его поймала, когда он, сидя в лодке, отправлялся на рыбалку, и мы сначала сплавали на небольшой остров в камышах (от лодки до полянки я ехала на широких плечах папашки).

    Потом он отвез меня обратно. Я излечилась от лихорадочного возбуждения и беспричинных улыбок и смешков. Он стал нежен и больше не сопротивлялся моим домогательствам — я сказала, что иначе буду гулять с кем попало (я, конечно, врала) или все всем расскажу. Впрочем, это было уже неважно — Пашка признался, что тоже любит меня. Но иногда я чувствовала себя такой несчастной, что по ночам горько и безнадежно плакала, сама не знаю о чем.

    Когда закончилось лето (самое счастливое лето в моей жизни), мы переехали домой и напряжение усилилось. После серии скандальчиков мать, видимо, о чем-то догадалась или просто характер у нее такой тяжелый, возможно, — с Пашкой они развелись. Мне было настрого запрещено с ним встречаться. Я ездила к нему в мастерскую. Причем он сам звонил мне (почти каждый день) и просил — он не мог без меня! Угощал меня невозможными деликатесами — любил готовить для меня. И грустно шутил, что ввиду отсутствия таланта, ему лучше было бы пойти в повара. Даже когда мне было нельзя, он тискал меня и целовал. А потом заставлял проделывать с ним довольно тошнотворные для меня (пока не привыкла) вещи, убеждая, что это наоборот вкусно. Я понимала, конечно, что это очень даже по-французски, что он только из ванной (в мастерской было все), но меня мутило. Приходилось ставить рядом чашку с крепким кофе с коньяком, чтобы я могла запивать все это дело в продолжении сеанса. Обычно он сидел, откинувшись на диване, под ковром с тиграми на стене, а я стояла на коленях перед ним (на полу тоже был пушистый коричневый ковер). Его искаженное лицо было как раз под мордой ухмыляющегося тигра. Когда моя недельная регулярная болезнь проходила, ненаглядный растлитель, вынув меня из пенящейся душистой ванны и завернув в огромное голубое полотенце, нес, прижимая к груди свою любимую доченьку. На широкой тахте, заставив меня лечь и приподнять зад, он нетерпеливо смазывал душистым маслом все, что там было. А затем, после обычных прелюдий и подкрадываний, своим острым шершавым языком буквально ввинчивался внутрь меня (правда, не совсем туда, куда я могла ожидать!) до тех пор, пока меня не разбирало, и я не начинала стонать и еще сильнее выпячивала ему свой зад… Из глаз у меня при этом почему-то лились слезы, все расплывалось, меня сотрясали судороги непередаваемого наслаждения… Потом, после всего, часто бывало стыдно, я отталкивала его, плакала, ругала извращенцем и старым развратником, пока он варил мне пельмени. Он скоро снова женился — ему негде было жить, квартиры и прописки у него не было, только мастерская. И его мерзкая молодая жена со своей дочкой меня терпеть не могли. Когда я звонила, они неизменно отвечали, что Павла Васильевича нет дома. Вот примерно тогда я, несмотря на все возможные и невозможные ухищрения, и забеременела. После врачей, больницы, слез матери — всех этих ужасов — я решила, что больше не стоит водиться с этим старым, неосторожным и лживым развратником. Мы сильно поссорились. Он, кажется, тоже был рад избавиться от меня — боялся новых осложнений, подлый трус! Через месяц я не выдержала — его «нет дома». Понятно. Потом еще и еще, и с тем же успехом. Один раз я вполне явственно услышала, как он говорил дочери своей Валентины: «Скажи ей, что меня нет дома». Я поехала в тот же вечер к мастерской и, выбив окна парой кирпичей, убежала. На следующий день он позвонил сам и предложил встретиться. Меня хватило на три дня. С тех пор я мирилась с ним и снова расставалась. Перед тем, как мы встретились, я с ним поссорилась опять… А вчера он позвонил… Я сказала, что нам не о чем говорить, а он жаловался на желудок, на то, что худсовет снова зарезал его интерьеры, что Валька плохо готовит. Сегодня позвонит опять. Мне стало его так жалко, я поняла, что никуда мне не деться… Вот только его Валентина — сволочь, и Диночка (доченька его) придурок, нос воротит. Ух, ненавижу их…

    Она замолчала и как-то поникла, а я так и сидел обалделый, молча. Потом глотнул из бокала — мы пили немецкий вермут. Она вдруг встрепенулась:

    — Наверное, я зря тебе это рассказала, ты меня будешь презирать, но мне не хотелось тебя обманывать, ты хороший парень и мне не… Ну, в общем. я хочу, чтобы ты знал… А вот этого, — она выразительно крутанула рукой, — у нас больше не будет…

    — А как же это… ну, почему ж ты тогда, ну в подвале, меня выбрала?

    Голос дрожал от какой-то глупой и отчаянной надежды. Она замялась:

    — Ну… Ты только не обижайся, но ты меньше всех… ну, в общем, все быстро и не больно, а эти, как настоящие мужики. Я же знала, что ты такой хороший…

    Дальше я уже не слышал. По-моему, я тогда немного съехал — по лицу, помню, что-то текло, я бежал по лестнице, хотя лифт был свободен, а она стояла в дверях квартиры и держала в руках мой шарф. Но вернуться я уже не мог… Лестница прыгала этажами вниз, и все новые витки пролетов вставали между нами, стены расстилались в бесконечный зеленоватый ковер. Как гнусные и плоские картонные декорации, мелькали ниши мусоропровода, бачки для пищевых отходов, размытые и бледные подобия людей. Взгляд смог остановиться только на замке дверей парадного. Через мгновение он приблизился, затем за доли секунды вырос, закрыл все поле зрения и вдруг пропал — вместо него плеснула резкая боль в плече и колене. На меня обрушилось небо и густая листва деревьев, бесшумно двигались прохожие — я был на улице.

    В голове мучительно ныло, гулкая, ревущая на одной ноте, тишина давила на уши. Я не мог точно сказать: действительно ли я сейчас говорил с ней, или это все мне только кажется. Внезапно двор и деревья покачнулись и завалились набок — я подвернул ногу на ступеньке (зачем она здесь?), и это сотрясение все поставило на свои места. Я услышал лай собачки, прыгающей вокруг песочницы, где невозмутимый карапуз посыпал ее песком из совочка, и шум кроны большого тополя, и хлопанье дверцы машины у химчистки во дворе. Замерзший в судороге мир вновь пришел в движение. Напряжение отпустило меня, я свободно вздохнул и вдруг понял, что мне много-много лет, что я уже совсем другой и даже мысли у меня не те что полчаса назад. И еще я понял, что, к сожалению, уже поздно, слишком поздно, для меня уже ничто в мире невозможно — я уже мертв. И тогда мое тело ушло домой…

    Вот так. Сначала пытался с ней увидеться, звонил, думал, может, еще образуется. Нет. Ничего. А может опустить все эти таблетки в унитаз? Плюнуть? Вокруг столько всего! Понимаю, еще все будет. Но до чего же противно на себя в зеркало смотреть! Я и в подвале побывал — бутылку поставил, и все уладилось. И девки приходили, все путем, но до чего все это ерунда! Чувствую — не надо мне все это. Ничего не надо. А нужна только она. Одна. Прежняя. Так что незачем откладывать. Скоро мать придет, а говорить ни с кем уже сил нет… Стакан блестит, стекло уже, правда, сизоватое какое-то, а таблетки белые, неровными за стеклом кажутся… Пора… Пузырек в стекле красивый… как у стеклянного пса, что у Лариски (это он (!) делал в своем муфеле) за стеклом серванта… Да, пора…


    Садовник

    Началась эта история с того, что Клаверий де Монтель, молодой человек, не связанный ни какими заботами, прочитав объявление о приглашении мужчины на постоянное место привратника, садовника и истопника и, поняв скрытый смысл этого объявления, притворился глухонемым и поступил на работу в закрытое женское учебное заведение.

    В нем главное внимание в воспитании девушек было обращено на полную неосведомленность в половых отношениях. В юные головки вбивали, что детей приносят отцы, что их находят в огородах, в капусте, а мужчины отличаютя от женщин только костюмами, что волосы растут в известных местах от того, что они едят варенное мясо.

    Это рассказывалось не только не только девочкам 12–14 лет, но и восемнадцатилетним. Может самые юные и верили этому, но девушки постарше сомневались, не зная в то же время истиного положения вещей.

    Поэтому, естественно, за Клаверием был установлен строгий надзор со стороны воспитательниц, избавиться от которого он сумел благодаря следующему случаю.

    Когда в честь праздника привратнику было отпущено вино, Клаверий притворился глубоко пьяным перед приходом служанки, которая должна была принести ему ужин, развалился на кровати в отведенной ему каморке, приняв такую позу, что брюки будто бы во сне сползли со своего места. Старая служанка была поражена представившейся картиной-там, где должна находиться мужская принадлежность, ничего не было.

    Взглянуть на лобок подвыпившего привратника пришел чуть ли ни весь штат воспитательниц во главе с директриссой, но никто не догадался, что член был втянут и зажат между ног Клаверия.

    Девочки были в изумлении, когда увидели, что все надзирательницы исчезли и они предоставлены самим себе. Бегая по саду, девочки наткнулись на Клаверия, который делая вид, что не обращает на них внимания, начал налаживать изгородь цветочного сада.

    Со временем, они так привыкли к нему, что часто бегали к нему, тормошили его и весело смеялись. Клаверий в свою очередь схватывал шутивших девушек, а более взрослых сажал к себе на колени, что многим из них очень нравилось. Когда они совсем освоились с ним, он иногда клал руку на колено, затем нежно и осторожно поглаживая, забирался выше под платье и, отстегнув несколько пуговиц на панталонах, ласкал живот, перебирая волосы на лобке. В то же время другой рукой он нередко проникал под корсет и трогал девичьи груди, теребил зажатый между пальцами сосок. При этом он заметил, что в зависимости от темперамента некоторые девочки относились к таким ласкам с удовольствием, но другие смущались.

    Они горели и немели от его ласк, с восхищением прижимались к нему. Особенно часто и охотно подсаживалась к привратнику Клариса де Марсель, более других девушек нравившаяся ему. Она позволяла трогать себя везде, замирая от его ласки, когда он осторожно пропускал свой палец в разрез ее кольца и то нежно щекотал ее, то гладил шелковистые колечки волос на круглом лобке девушки, то забирался глубоко в ее органы. Она почти не стеснялась его, зная, что он глухонемой и глупый и не может никому рассказать как ее ласкает. А были ласки такие милые, такие приятные, что хотелось никогда не отказываться от них. С каждым днем все больше и больше охватывало ее неизведанное желание. Ей хотелось, чтобы он никогда не отрывал своих рук от ее ямки(так она и ее подруги называли свои половые органы). Но, почти всегда окруженная своими подругами, она редко оставалась с ним наедине, а он хотел ее все больше и больше. Клариса еще не догадывалась о самоудовлетворении чувственности без участия другого лица, хотя некоторые ее подруги втайне предавались этому пороку.

    Как-то Клариса, сгорая непонятным желанием, зашла к нему в беседку, которая находилась в конце сада. Девочкам строго настрого запрещалось ходить туда. Увидев вбегающую к нему Кларису, привратник обрадовался появлению своей любимицы. Он понял, что теперь убежище его открыто, и будет посещаться другими девушками. Лаская, он поцеловал ее в первый раз и это не только не испугало ее, а наоборот, даао повод к многочисленным поцелуям. Клаверий положил девушку на клеенчатый диван и стал ласкать ее уже по-настоящему.

    Он расстегнул ее платье, расшнуровав корсет, вынул наружу две прелестные груди. Осыпав их поцелуями, он положил руку на одну из них, а к соску другой крепко прижался губами. Одновременно Клаверий, стоя на коленях перед диваном, поднял юбку, расстегнул панталоны, и, сильно нажимая, стал гладить ее живот и лобок. Привстав, охваченный крайним возбуждением, он сорвал с нее панталоны, раздвинул ноги и, покрывая поцелуями живот Клариссы, рукой стал забираться все дальше и дальше в ямку. Потом он встал, обхватив ее ягодицы руками, приподняв их, погрузился лицом в ее органы, расточающие восхитительный аромат девственности и, массируя пальцем влагалище, стал сосать клитор. Кларисса тревожно затрепетала от охватившего ее сладострастия.

    'Жаль, что ты глухонемой и глупый', — прошептала она и выбежала из беседки. Конечно, он мог бы воспользоваться девочкой как хотел, тем более, что его член, предельно возбужденный, требовал исхода дела до конца. Но, трогая ее, он заметил, что вход в ее ямку полузакрыт девственной плевой, в отверстие которой с трудом проходит его мизинец. Клаверий хорошо понимал, что если он соединится с ней по-настоящему, то не доставит ей никакого удовольствия. Разрыв плевры кроме того может сопровождаться кровоизлияниями и, пожалуй, девочка до того перепугается, что все обнаружится. Он хорошо знал, что с некоторым терпением можно достигнуть обладания девочкой без пролития крови.

    Не прошло и десяти минут после ухода Кларисы, как вбежала другая девочка-Сильва, хорошенькая, бойкая, так же как и Кларисса лет 18-Ти. В отличии от Клариссы, тоненькой и стройной, Сильва была невысокой и полненькой. Она часто прижималась к привратнику нижней частью живота. Сейчас, вбежав в беседку, весело смеясь и забавляясь, она стала прыгать около него. Когда Клаверий схватил эту девочку и посадил к себе на колени, она вдруг присмирела и закрыла ладонями свои глаза, как будто зная, что он будет с ней делать. Было видно, что эта девочка опытней и знает чего хочет, но из-за стыдливости не позволяет дотрагиваться до себя. Теперь же под влиянием жажды знакомого ей ощущения, она с покорностью раздвинула ножки, когда он расстегнул ей панталоны и начал производить обследование. Как он и ожидал, Сильва давно уже предавалась тайному пороку искусственно, растягивая вход в свою ямку. Член начал раздражать девочку, которая в забытье сидела у него на коленях и сладостно ожидала знакомого эффекта.

    'Еще! Еще!'-Шептала она, находя, что привратник делает это весьма приятнее, чем она или ее подруга Тереза. Убедившись в широте ее ямки он не захотел доводить девочку до оргазма, видя прекрасный случай доставить удовольствие и себе и ей. Когда Клаверий почувствовал прерывистое дыхание девушки, он осторожно, стараясь не разорвать ее плевры, стал постепенно запускать свой возбужденный член в ее ямку.

    Девственная плевра постепенно растягивалась все больше и больше, пропуская дальше полный кровью и горевший желанием член Клаверия. Было больно, тесно, но приятно, когда член почти весь вошел в ямку Сильвы. Девочка вначале испугалась, чувствуя, как что-то толстое и горячее входит в нее, но потом обмерла, охваченная бурным желанием, какого с ней еще никогда не было. Помимо воли, ее широкие бедра поднимались и опускались, и она испытывала необыкновенное удовольствие. Через минуту Сильва закрыла глаза, захрипела и обессилев упала к нему на руки. В это время горячая масса с обилием вспрыскивалась вовнутрь девственных органов девочки.

    Акт был окончен, и Клаверий, поцеловав Сильву, отпустил ее со своих колен. Спустя некоторое время девочка оправилась, вздохнула, ласково кивнув ему, ленивой походкой вышла из беседки.

    'Вкусная девочка, — подумал Клаверий, нисколько не сожалея о том, что начал обрабатывать сад с нее, а не с Кларисы, которая через месяц тоже будет готова принять член, раз уже познакомилась со страстным чувством. Теперь она сама растянет вход в ямку до нужного размера. Тем временем Сильва, розовая и довольная испытанным ощущением, тихо шла к центру сада как вдруг услышала, что ее ктото догоняет.

    — Тереза! — Воскликнула она. — Откуда ты?

    Вместо ответа подруга подошла вплотную к Сильве и прошептала:

    — А я все видела.

    — Что же ты могла видеть? — Спросила Сильва со смущением, вспыхивая румянцем.

    — Видела все, что вы делали, — шептала Тереза, — в щелку было видно. Расскажи, что он делал с тобой своим животом.

    — Я Думаю, что это похоже на то, что ты делаешь иногда со мной, а я с тобой, — сказала Сильва, вспоминая, как иногда они по очереди целовали взасос ямки друг у друга, вызывая наслаждение.

    — У него на том месте, где у нас ямки, торчит палец, такой длинный, толстый и горячий. Вот этот палец он и засунул мне в ямку, и так было приятно, что я бы не отказалась еще разок.

    — Ах, как бы я хотела попробовать, — прошептала Тереза на ухо Сильве.

    — Так ты иди, — предложила Сильва, — я буду караулить. — Если увижу, что кто-то идет-постучу в стенку.

    — И хочется, и стыдно, — прошептала Тереза. — Но, если будет нужно заставлять его, что надо делать?

    — Ничего не нужно делать, — ответила Сильва, — только войдешь к нему, а остальное он сделает сам. Иди, пока не было колокола, а то нас могут хватиться, — прошептала Сильва, желая и Терезу сделать участницей испытанного удовольствия. Тереза колебалась, страстно хотела испытать… И, наконец, решилась.

    Когда Тереза вошла в беседку, Сильва постояла немного, ей очень хотелось посмотреть, так ли все будет, как с ней. Отыскав щелку, она страстно прильнула к ней.

    Клаверий не удивился, увидев перед собой еще одну девочку, стройную, лет 17-ти с загорелыми щеками и пылающими пухлыми губками.

    — Однако, это пожалуй многовато, если они все сразу пойдут ко мне, подумал он, целуя стоящую в замешательстве девочку. Сильва увидела, как привратник начал щекотать Терезу под платьем, а затем, что-то сообразив, подошел к столу, как раз против отверстия, где стояла Сильва, вынул из своего кармана надувшийся палец и из стоящей на столе банки, очевидно с вазелином, начал намазывать его. Она догадалась, что палец смазывается для того, чтобы не было туго. Намазав член, Клаверий Клаверий подошел к лежавшей на диване девочке, снял с нее панталоны, несколько раз поцеловал лобок, и, посадив на колени лицом к себе, также осторожно ввел свой палец в ее ямку. Как и у ее подруги, девственная плевра Терезы была растянута, но в меньшей степени, и Сильва увидела, как Тереза онемела, а через минуту уже задыхалась и всхлипывала от охватившего ее восторга, потом вдруг замерла в объятьях Клаверия, оставаясь неподвижной. Придя в чувство, Тереза почувствовала, что привратник все еще продолжает держать ее в своих объятьях и своим пальцем двигает вверх и вниз ее ямки.

    Ей бы хотелось, чтобы привратник отпустил ее, но он, по-видимому не хотел этого. Только что отпустив одну девочку, с другой приходилось затрачивать большие усилия, чтобы добиться эффекта. Понемногу Тереза стала помогать ему, а потом, охваченная возбуждением, поскакала на нем с видимым удовольствием. Охватившее ее сладострастное возбуждение было еще сильнее и она в последний момент рычала как зверек и царапала ему шею руками, испытывая до глубины души прелесть наслаждения. Обессилев, с закрытыми глазами, она повисла на его шее.

    Нечего и говорить, что занятия у трех воспитанниц были в тот день не совсем удачны. Они были рассеянны, задумчивы и часто улыбались.

    Обеим девочкам понравилось играть с привратником и они часто, как только была возможность, убегали в беседку, сначала порознь, а потом вместе. Клаверий по очереди удовлетворял их, используя при этом мешочек, предохранявший от зачатия. Однажды Клаверий занимался с Терезой и Сильвой. Клариса хватилась подруг и подумала, не пошли ли они в беседку к привратнику, так как заметила, что и раньше увлекались им. Осторожно пробравшись к беседке, Клариса заглянула туда и ахнула от неожиданно развернувшейся картины.

    Подруги стояли рядом, упираясь руками в диван, согнувшись и широко расставив ноги. Юбки у обеих были задраны на голову, и Клариса увидела по очереди покачивающиеся упругие девичьи ягодицы. Клаверий стоял в одной короткой рубашке и по очереди толкал животом то одну, то другую девочку. Сильва была удовлетворенна несколько раньше, и привратник задержался с Терезой, ямка которой была менее восприимчивой. Клариса с немым изумлением смотрела на эту сцену, не понимая, что именно он делает, но видя, что это очень приятно девочкам.

    — Что это у него за предмет? — Подумала она, видя какое-то подобие рога, который то появлялся, то опять прятался в ямке. — Почему он до сих пор не совал в меня этим рогом? — Размышляла она. Ей было обидно, что подруги перехитрили ее, ушли куда-то дальше, чем она. Притаившись за беседкой и дав уйти девочкам, Клариса немедленно вошла к нему.

    Он в это время в истоме лежал на диване, думая, что его любимая пришла за обычной порцией удовольствия, которое он доставлял ей путем щекотания и поцелуев половых органов. Клаверий очень удивился, когда Клариса, подойдя к нему, скинула юбку и панталоны, а затем, сев на диван, тотчас запустила руку в его средний карман.

    Ощутив что-то вялое и липкое, но похожее на то, что она видела, Клариса выдернула его наружу и опять изумилась, когда в ее руках мягкий член стал твердеть и увеличиваться в размерах. Зная, что ее ямка не готова перенести знакомства с членом без повреждения, Клаверий решил было удовлетворить ее прошлым способом, но когда он стал сосать ее клитор, она вырвалась и сидя верхом на его коленях с увлажненными глазами, схватила рог и лихорадочно стала засовывать его в свою ямку.

    — Хочу, хочу, — шептала она в исступлении.

    Видя ее страстное желание и сам всполошившись, Клаверий, однако не потерял головы и при помощи вазелина с большим трудом и осторожностью ввел в нее свой возбужденный член. Девочка сначала морщилась, но спустя немного времени уже увлеклась новым занятием. С потупившимся взором, клокочущая страстью, она с безумием шептала: — Ох! Как хорошо… Слаще всего на свете… Так… Так… Так… Еще… Еще…

    Точно посторонняя сила подбрасывала девочку, которая извивалась змеей на его члене, а через минуту она задыхалась, громко стонала, оскалив свои зубки.

    — О… О… О… — Закричала она и потеряла сознание, переживая мучительно сладкое чувство. Такое же сильное чувство испытал и Клаверий, убедившись, что она вполне оправдала его надежды. Она ему так понравилась, что он не хотел выпускать ее, пока не сделает ей еще два раза.

    И так каждый раз девочка с восторгом и бешенством рычала, кричала, кусала его зубами. Последний раз она впилась своими губами в его губы, повалила его на диван и, лежа на нем вертела своей страстной ямкой пока не был окончен акт. Когда она выходила, Клаверий заметил, что от усталости она еле передвигает ноги. По ее уходу он осмотрел свое платье и, не видя крови, удивился, что ее плевра выдержала такое бурное испытание.

    Клариса знала, что она не единственная пользуется членом привратника, а ей бы хотелось, чтобы он был только в ее обладании. Само собой разумеется, что и для Сильвы с Терезой не стало секретом, что между ними есть третья. Часто гуляя по саду, они рассказывали друг другу о своих чувствах и ощущениях.

    Однажды девочки пришли к нему все сразу. Клаверий принял их радушно, но заниматься с ними ему не хотелось. Потрудившись в эти дни, особенно с Кларисой, он решил сделать передышку. Хотя девочки видели, что привратник не расположен с ними играть, уходить они не хотели, не получив своей доли удовольствия. Клариса, как более страстная и потому более решительная, подошла к садовнику, и нисколько не стесняясь, вынула палец Клаверия, который не оказывал ей сопротивления. Все три девочки никогда не видели палец так близко и им чрезвычайно хотелось посмотреть. Из безжизненного, член Клаверия под ощупыванием девочек стал постепенно толстеть и напрягаться. Клаверий, стараясь предоставить им полную свободу действий, помог снять с себя брюки и лег на диван пальцем вверх.

    — Пусть себе забавляются, — думал он, испытывая некоторое удовольствие.

    — Смотрите, — говорила девочка, — а у него на головке маленький ротик, — указывая другим на отверстие канала. Все девочки схватили кулачками ствол Клаверия и продолжали наблюдать.

    — Какое у него странное лицо, — шепнула Сильва, заметив конвульсивное подергивание лица Клаверия.

    — Ему, наверное, очень приятно, что мы его трогаем, — сказала Клариса, слыша, как тяжело он стал дышать.

    — Теперь я понимаю, почему он с такой охотой всовывает свой палец в наши ямки, — сказала Тереза.

    Не успела она закончить фразу, как девочки вскрикнули от изумления, видя, как пульсирующим фонтаном брызнула из пальца горячая струя.

    — Вот от чего появляются белые пятна на белье, — сказала Клариса, вытирая платком свои руки и палец Клаверия.

    — Смотрите, не хочет больше, ложится, — с огорчением заметила она, горя желанием. Видя, что палец привратника становится мягким и бессильным, не стесняясь своих подруг, вся охваченная желанием, Клариса быстро разделась догола и стала взасос целовать палец, а потом, вскочив верхом на еще лежащего Клаверия, стала сама совать член в свою ямку, горевшую желанием.

    — Не лезет, гнется, — шептала она в отчаянии, но вдруг почувствовала, как палец вновь выпрямился и тотчас до корня влез в глубину ее ямки. Ерзая взад и вперед, с блаженной улыбкой глядя на подруг, Клариса шептала:-хорошо, хорошо, чудесно поехала!.. До свидания… — Она закрыла глаза. Клариса скоро кончила, но взяла за правило не слезать с привратника, пока не сделает два раза подряд. И на этот раз, передохнув немного, она поскакала галопом. Клаверий догадался, что предстоит дальнейшая работа. И, действительно, Кларису сменила стоявшая в полной готовности у лица Клаверия раздетая догола Сильва, а когда кончила и та, вскочила на палец Тереза, до того времени стоявшая в ногах привратника и внимательно разглядывающая происходящее.

    Так как Клариса не ушла, а, стоя на корточках на диване, расставив ноги и наклонившись ямкой к лицу целовавшего ее Клаверия, созерцала своих подруг, то она опять забралась на привратника и только она последняя почувствовала, как палец выбросил внутрь ее ямки горячую влагу.

    — Эта девочка достойна быть женой короля, — подумал, едва приходя в себя Клаверий.

    * * *

    Так прошло несколько месяцев. Несмотря на предосторожность Клаверия, Клариса забеременела. Врач, вызванная директрисой, была в недоумении, так как девственная плева девочки не была повреждена. Тем не менее во время второго посещения доктор констатировала беременность. После допроса, устроенного Кларисе, на котором она не выдала Клаверия, девочка была увезена в специальное заведение. Для Клаверия же работа тут потеряла всякий интерес, потому что после истории с Кларисой ни Сильве, ни Терезе, не удавалось приходить к нему в беседку ввиду того, что число надзирательниц было увеличено и во время прогулок они зорко охраняли своих девочек. Клаверий, видя, что ему здесь больше делать нечего, в одно прекрасное утро исчез.

    Клариса родила крепкого и здорового сына, что спустя два года не помешало ей выйти замуж за старого барона Аронголь. Блистая в обществе, будучи предметом восхищения молодых людей, она, однако была верна своему мужу и вспоминала только первую любовь и ласки Клаверия. Временами ее ямка тосковала по его вкусному пальцу, тем более, что палец ее мужа, достаточно потрудившийся в дни его молодости, теперь уже никуда не годился. Как-то на одном из балов к баронессе подвели молодого человека, отрекомендовав его Клаверием де Монтель. Взглянув на него, она вспыхнула от неожиданности.

    — Этот господин похож на одного моего знакомого, — заметила она, играя веером и глядя на него.

    — Мне будет очень приятно, баронесса, если вы и меня почтите такой близости, — ответил Клаверий, целуя ей руку.

    — Просто поразительно, — думала Клариса, глядя на него. — Но тот был с простыми манерами и глухонемой, а этот изящен.

    Они долго говорили на разные темы, но Клаверий ни одним словом не выдал себя.

    Под впечатлением встречи с человеком, напомнившим ей прошлое, она страстно захотела близости с ним. Спустя некоторое время, в отсутствие своего мужа, Клариса пригласила Клаверия в свою спальню. Трепеща от неожиданного наслаждения, она нервно сбрасывала с себя одежду, по ка не осталась совершенно обнаженной.

    Сверкая ослепительным телом, она подошла к постели, где лежал Клаверий. Не успела она занести ногу на кровать, как Клаверий одним ловким и сильным движением посадил ее на свой член. Она задрожала в восторге, чувствуя как, с какой силой и страстью, он вогнал его в ее ямку.

    — Ты… Ты… Был привратником… Не отпирайся… Узнала… — Шептала она, закрыв глаза.

    Клаверий не отвечал, чувствуя, что она понеслась вскачь, забыв обо всем на свете. Она извивалась как змея, пока не почувствовала, что близится конец. Взглянув на искаженное лицо Клаверия, который уже выбросил свою жидкость, Клариса, охваченная сладострастием, упала на его грудь и со стоном впилась вгубы, переживая прелесть ощущений. Потом она перевернулась и, подставив свои органы губам Клаверия, вылизав член, с упоением стала сосать его. В это время Клаверий, уткнувшись носом в ее влагалище и языком возбуждая клитор, до предела засунул палец руки в заднее отверстие. Задохнувшись, он переменил положение и, ухватив клитор рукой, стал высасывать влагалище Кларисы, время от времени залезая туда языком. Она же глотала и кусала его член, гладя руками ноги и живот, а потом со страстью выпила вплеснувшуюся ей в самое горло жидкость.

    Через несколько минут они, лежа обнявшись, вспоминали прежние события, а спустя несколько часов, после многократных, самых разнообразных поездок, когда Клаверию нужно было уже уходить, Клариса подвела его к детской кроватке, в которой спал ребенок и сказала:

    — Смотри, это твой сын. Я сберегла его.

    Он поцеловал ей руку и глубоко тронутый, вышел, дав себе слово никогда не расставаться с этой женщиной.

    Нечего и говорить, что спустя некоторое время баронесса Агрональ сменила фамилию, выйдя замуж за немого, но милого привратника. Они жили долго и умерли в один день.


    Моя любовь

    Впервые я, наверное, увидела его во сне. Видимо, очень давно: может быть еще в детстве? Не знаю случая, когда он и в самом деле появился у нас, я ничуть не удивилась. Это как-то само собой разумелось, что он, наконец, появится.

    Его голос сразу наполнил прихожую, зазвенел, летая между стеклянными шарами люстры, и выплеснул на кухню. Смуглая тонкая рука с длинными пальцами и узким запястьем, увитая синими тенями дверной ручки, выключателей и вешалки гардероба. Он был худ, на лице выделялся только длинный нос и бездонные оконца глаз, скрытые бликами стекол очков. Свободный свитер скрадывал очертания тела, тоже худого и жилистого. И, видимо, это его слегка смущало — глупые мужчины почему-то так переживают из-за своей мускулатуры, не понимая, что это как раз и не очень важно. Конечно, кому как, но у нас в семье всегда предпочитали эстетику и изящество мускульной силе — и хоть я небольшой знаток красоты мужских ног, но эти… Как нетерпеливо и легко они двигались, в них чувствовались тонкость кости и скрытая сила, неожиданное и точное движение позволяло даже торопясь ступать непринужденно, и это, право, трудно выразить словами. Кажется, что они живут своей, отдельной жизнью, и он при всем желании не смог бы заставить их сделать что-либо дурное или некрасивое…

    Я не знаю точно, как выглядят герои легенд, принцы, доисторические коты в сапогах, — может быть, так? Он поздоровался и прошел дальше по кухне (приходил к нам по какому-то делу). А я, так и не поднимая глаз от пола, вышла в комнаты, думая о том, что едва ли он расслышал мой тихий ответ. В тот вечер я долго молча сидела перед телевизором, не совсем понимая, что там происходит и рассеянно оглядываясь на вопросы домашних. По-моему, они решили тогда, что я просто заболела. Сами того не зная, они были правы. И эта болезнь имела имя.

    С того дня прошел уже почти год. Он часто бывает у нас. Его взгляд и голос первое время чуть не сводили меня с ума, а прикосновения жилистой и тяжелой (но с такими нежными пальцами!) руки просто бросали в дрожь. А он, кажется, просто не воспринимал меня всерьез. По воскресеньям я с самого утра ждала, когда он ворвется в нашу огромную сонную квартиру и, поздоровавшись со всеми, обнимет меня и оторвет от пола, закружив по комнате. Радостно скажет: «Здравствуй, моя милая девочка!» — и, приникнув лицом к моему затылку, прошепчет: «Прелесть моя!»… Потом, обсудив на кухне свои дела, пока там убирают со стола и моют посуду, иногда может зайти в мою комнату, где я одна (двери у нас закрывают), и присесть с чашечкой кофе в руках на диван рядом со мной. Нежно и легко не то погладив, не то просто коснувшись моей шеи (это у него выходит так просто и естественно, что не возникает и тени неприличия от нарушений условностей) и глядя мне просто в глаза своими теплыми зеленоватыми глазами, он мог, чуть улыбаясь, запросто спросить: «Как дела, киска?» И я трепетно ждала его прикосновений, я была готова все что угодно ему отдать, но… Но он говорил что-то еще, допивал свой кофе и уходил. Кофейный аромат напоминал мне его, я даже стала пить кофе, хотя раньше терпеть не могла эту гадость. Он уходил и приходил опять, они о чем-то говорили, смеялись, шуршали бумагой. Иногда я, заходя на кухню, видела, что он пьет горячий чай, и по влажно блестящим пепельным волосам и румянцу, проступившему на скулах, я понимала — он принимал ванну. Я представляла струи воды на его гладкой бронзовой коже, изгибы тела, мыльную пену, ползшую по животу и оставлявшую за собой чистую кожу, его одежду на полу. Это приводило меня в ужас, но в груди сладко, изнемогающе ныло. Я очень боялась, что они заметят мое смущение. Тогда я, старательно глядя в сторону, слишком правильно ступая, проходила мимо стола, за которым они сидели, стараясь думать о чем-нибудь постороннем.

    Часто они подолгу и молча сидели одни в комнате, изредка приглушенными и странными голосами что-то говоря друг другу. Если я заходила в комнату (как я боялась что-то сделать не так и разочаровать его!), он, глянув на меня, улыбался, и сердце чуть не выскакивало у меня из груди, оно билось у горла. Но счастливой я чувствовала себя только несколько секунд — они явно ждали, когда я уйду, чтобы продолжить беседу. Да, это, конечно, стыдно, но когда он уходил, я, бывало, прижимаясь к его рубашке, оставленной в ванне, думала о нем. А когда он снова был тут, пыталась делать вид, что он мне безразличен, что просто мне с ним весело. И чего-то ждала, ждала…

    Сегодня я опять смотрю на него не в силах вымолвить те жаркие и нежные слова, которые распирают мне грудь и увлажняют глаза. Я мечтаю о его любви, я готова оставить все и пойти за ним — пусть только позовет. А он…он опять присел ко мне на диван с чашкой в руке, гладит меня по полосатой спине и чешет за ухом, когда я сворачиваюсь клубком у его колена. Я чуть шевелюсь, мое дыхание становится хриплым и нежным; наконец я пригреюсь и заурчу, прикрыв глаза. От нежности мои лапы будут чуть подрагивать, обнажая острые коготки, которые ему так нравятся. Он снова говорит мне ласковые слова, и я не знаю точно — сплю я или нет? Но все равно я знаю другое: он ходит к моей так называемой «хозяйке», к той, что живет со мной в этой квартире. Он любит не меня…


    Через девять лет

    Та дрянь, которую наколдовал мне в длинном стакане сытомордый бармен, называлась романтично — «коньячный пунш». Коньяком не пахло, пахло клопами. В другое время я бы не побоялся выплеснуть в рожу этому лейтенанту известных органов (чин я определил по захудалости кабака) его свинское пойло. Но в тот день я был всему рад. После девяти лет, в течение которых я видел постоянно только опостылевшие физиономии моих товарищей по зимовкам, да периодически — пингвинов и белых медведей, мне было до ломоты в костях приятно вновь ощутить себя среди нормальных людей, слышать новую странную музыку, в такт которой по стенам резво прыгали разноцветные огни.

    Девять лет периодических полярных экспедиций перечеркнули мою предыдущую жизнь, вернее, придали ей новый смысл. Они стали своеобразным барьером между мной и той девушкой, благодаря которой я вынужден был очертя голову бежать от того, что было дорого с детства и, слава богу, через этот барьер не перейти назад.

    Все знают, что убийцу тянет на место преступления. Но почему же ни в чем не повинного человека так неудержимо влечет на место беды? Ведь именно в этом баре девять лет назад я…

    Мне было восемнадцать лет, и мы с Мариной сидели вон за тем столиком, что чуть в стороне от остальных. Тогда на нем стояла настольная зеленая лампа. И в зеленоватом свете Марина с ее распущенными черными волосами, настолько блестевшими от шелковистости, что казались мокрыми, предстала передо мной печальной русалкой. Глаза потусторонне зеленели, а губы, которые она всегда ярко красила, придавали немного хищное выражение в общем-то нежному лицу. Не хватало только венка из кувшинок… Я держал ее за обе руки и молча задыхался. Я решал вопрос, как прикрыть вздыбившуюся под джинсами мою самую главную драгоценность, когда мы встанем из-за стола. Укротить моего младшего брата было делом совершенно немыслимым, и я обливался холодным потом при мысли, что Марина, заметив его, подумает что-нибудь нехорошее о моих намерениях относительно ее.

    Велико же было мое удивление, когда она, опустив долу свои ресницы (их тени тут же закрыли лицо до подбородка), глухим голосом прозрачно заговорила:

    — Знаешь, так тоскливо бывает всегда одной по вечерам…

    Я проглотил слюну, поперхнулся и любовно погладил братца под столом. Марина протянула мне руку ладонью вверх, которую я стал благодарно целовать, еще не зная, как быть дальше.

    Но Марина повела себя просто и непринужденно, как нив чем не бывало увлекла меня за собой в парадную, когда я замялся у входа, затем — в лифт, а оттуда уже — в квартиру. При этом она увлеченно рассказывала мне о своей поездке в Чехословакию, однако, захлопнув дверь, оборвала себя на полуслове и резко повернулась ко мне. Моя шея оказалась в теплом кольце гладких рук и я сумасшедше схватил ее в объятия с последней смятенной мыслью: «Ведь мне уже восемнадцать — пора бы давно и попробовать женщину». Я смутно представлял себе, что нужно делать, но природа и вожделение подсказали. Я поднял Маринину кофточку и стал гладить бархатистую тоненькую спину, пересчитывая пальцами острые позвонки и угадывая бугорки родинок. Марина ласкала тем временем моего меньшого братца, который от удовольствия увеличился чуть ли не втрое, прижималась к нему низом живота и поводила бедрами.

    Я тем временем быстро добрался до замочка бюстгальтера, неожиданно быстро там что-то щелкнуло, и он расстегнулся. Пальцы мои взмокли и дрожали, а щеки горели так, что я боялся случайно прикоснуться ими к ней вдруг обожгу! Облизав и закусив губу, я смело запустил руки под чашечки бюстгальтера и почувствовал, как под моими ладонями росли два крошечных шершавых бугорка сосков, которые только что были мягкими и податливыми. Я почувствовал неудержимое желание прикоснуться к ним ртом, втянуть в себя, и — рухнул на колени, а так как Марина была совсем маленького роста, то я немедленно достиг своей цели. Груди ее были невкусными, вернее, ощущались во рту как инородное тело, но я не мог заставить себя оторваться от них. Мои руки тем временем зажили соей отдельной жизнью, дикое желание, подхватившее меня, как волна, заставило забыть всякую мальчишескую стыдливость. Свою юбку Марина, тоже дрожавшая и задыхавшаяся вперемешку со стонами, расстегнула сама, а мне оставалось только содрать ее на пол вместе с трусиками. Тогда я, совсем уже смелый и торжествующий, уткнулся лицом в колючий курчавый треугольник под округлым началом живота, одновременно стал вылизывать его языком и упиваться незнакомым мне до тех пор запахом самки, готовой отдаться самцу. И, совсем потеряв голову, я опрокинул девушку на соломенный коврик. Голова Марины запрокинулась, глаза идиотически-бессмысленно поблекли, из-под расслабленных губ высунулось тонкое жало влажного языка, и весь ее рот стал похожим на также готовую для приема моего младшего братца напряженную промежность.

    Вдруг она выгнулась почти дугой, приподнявшись лишь на голове и тискаемых мною ягодицах, и на несколько минут забилась в таких судорогах, что я даже отпустил ее на это время, освобождая пока своего младшенького, который, оказавшись на воле, ринулся к распахнутым для него розовым воротцам…

    Но Марина резко сдвинула ноги, села и безо всякого перехода захохотала, став необыкновенно мерзкой. Я опешил и отступил. Похоть за секунду сменилась отвращением.

    — Мальчишечка! — продолжала визгливо смеяться она. — Зелененький мой! Ох, уморил, сил нету! Половой гигант! Ты хоть раз-то с девочкой спал, а?

    — Марина… Марина… — лепетал я, ошеломленный такой ужасной внезапной переменой.

    — Так вам и надо всем, кобеленышам похотливым! — продолжала выкрикивать она. — Так вас и надо всех, как я! Придет, свиненыш, загордится, воображает — мужчина! Так на ж тебе! Можешь теперь к мамочке бежать — я, что мне нужно было, получила!

    Я убито попятился к двери. Марина, кошкой вскочив на ноги, кинулась к двери и распахнула ее. Я безмолвно переступил порог, только на лестнице сообразив, что надо застегнуться.

    Пока я подвергался неслыханному этому унижению, на улице разразилась настоящая весенняя гроза. Хватаясь за стенки, я вышел из парадного, увидел ливень и плюхнулся на колени перед ближайшей водосточной трубой, силясь подставить под нее голову.

    С того дня со мной, как с мужчиной, все было кончено. какую бы ситуацию ни послал мне случай, мысль о близости с женщиной немедленно вызывала во мне воспоминания о тех минутах с Мариной, и я даже не делал больше никаких попыток.

    В одном фильме я случайно увидел Антарктиду, и с тех пор мысль завербоваться куда-нибудь — лишь бы удрать от воспоминаний — не покидала меня ни на день. Вскоре я осуществил это намерение, а потом зимовка стала следовать за зимовкой. Женщин в полярные экспедиции не брали, и в то время, как мои сотоварищи по воздержанию начали всерьез поговаривать о белых медведицах, я рисовал в уме кровавые картины мести Марине, погубившей меня. Сначала я мечтал выследить ее у дома и стукнуть чем-нибудь тяжелым, потом представлял, что я заманиваю ее куда-нибудь в темноту и изрезаю бритвой все лицо. Я знал, что отомстив ей, я буду спасен. Это стало моей целью в жизни, но я прекрасно понимал, что планы мои не могли осуществиться: я даже улицу, где она жила, не помнил — в таком бреду шел туда и обратно… Мне никогда не отомстить ей!

    А началось это здесь, в этом грязноватом баре, девять лет назад… Мы сидели вон за тем крайним столиком… Я поднял глаза и содрогнулся. На минуту зажмурился и опять посмотрел. На том же месте, что и тогда, также похожая на русалку, одиноко сидела Марина.

    Я довольно часто прихожу сюда. Этот задумчивый мужчина сегодня уже давно привлек мое внимание. В его фигуре, повадках и голосе чувствуется что-то до такой степени мужское, что хочется молча обнять его за шею и спрятать голову у него на груди. Вместе с тем, когда он разговаривал с барменом и перекидывался парой слов с соседом по столу, я уловила в его манерах нечто юношески-застенчивое и трогательное. Словом, мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что этот мужчина — мужчина-дикий зверь, из тех, которые, если их приручить, никогда не будут нуждаться в клетке. Мне опротивели мальчишки, которых я довожу до полуобморока, а потом, не отдавшись, выпроваживаю за дверь. В своей жизни я получила бессчетное количество оргазмов, позволяя таким самонадеянным мальчикам заласкивать себя и отказывая им в решающий момент. Мне двадцать семь, а никому из них я не позволила нарушить свою девственность! Чтобы это произошло, мне нужен мужчина, который не будет дрожать и блеять и хлюпать носом, а просто придет и возьмет, с нежностью, конечно, но такой, чтобы я чувствовала под ней неумолимость и твердую, надежную силу. Именно такой, наверное, в постели этот большой мужчина. Но в его постели с ним не я…

    Господи, неужели он идет ко мне?!

    Мужчина и женщина под руку вышли на вечернюю улицу. Женщина прижималась к локтю своего спутника так, словно он был ей самым близким и любимым человеком на свете. Она все время снизу благодарно и преданно заглядывала ему в лицо, по-девичьи скованно улыбаясь. Он что-то говорил ей, сверкая в сизых сумерках доброй улыбкой. Эти люди шагали рядом так, как будто шли вместе уже много лет, намереваясь тем же интимным, в такт, шагом перейти через столетья. Что до женщины, то по ее блаженному лицу ясно было видно, что она не сомневалась в своем будущем…

    Она привела мужчину в тесную, но милую свою квартирку, и остановилась в прихожей, не решаясь приглашать его дальше, уронив руки и склонив голову. Тогда он слегка поднял лицо своей подруги за подбородок и посмотрел ей в глаза. Она тотчас же вновь опустила их и с коротким стоном упала ему на грудь…

    Марине стало тепло и спокойно. Впервые за много лет желание не поднималось в ней, ее все сильнее охватывало стремление вжиться в него, чудом найденного и уже любимого, слиться с ним и не отпускать никогда. Припав мужчине на грудь, женщина слышала, как трепетно колотится его сердце и принимала это за ту застенчивость, которую с первой минуты угадала в нем. Марине ничего в тот миг не нужно было — лишь бы стоять вот так неопределенно долго, никогда не очнуться от блаженства, которое подняло и закружило ее над землею.

    Мужчина по-прежнему держал Марину в объятиях, ей было немыслимо хорошо, только одно непонятное неудобство у шеи беспокоило ее. С досадой выныривая, как из-под теплой воды, из одолевших ее безумных мечтаний, Марина слегка повернула голову, но тут почувствовала, как что-то острое резко коснулось подбородка. Она поднесла туда руку и в ужасе закричала, это «что-то» оказалось ножом.

    «Маньяк», — быстро подумала девушка и попыталась высвободиться, но железные руки, как капкан, держали ее. Она стала вырываться,

    — Ты что?! Пусти! Пусти же!!!

    Марина резко дернулась, и острие ножа, скользнув вниз по шее, разрезало кожу. Теплая кровь сразу стала заливать платье. Девушка обезумела. В этот миг мужчина сам отпустил ее, и Марина бросилась бежать, сдавленно крича, а он шел за нею, методично переступая и держа нож направленным на нее. Глаза его стали такими же, как эта безжалостная сталь, и Марина всем существом ощутила, что от таких глаз не приходится ждать пощады. В предсмертном безумии женщина заметалась по комнате. Мужчина с ножом неумолимо двигался за нею. Он мог бы поймать женщину в любой момент, но, очевидно, хотел, чтобы она бегала от него. Настигая ее, он каждый раз, коснувшись ножом платья, давал ей дико закричать и ускользнуть, чтобы повторить паническое бегство и спокойное преследование сначала. Раз, догнав Марину сзади, он рукой разодрал на ней платье сверху донизу вместе с бельем. Потеряв ориентацию, как нагоняемая котом мышь, Марина металась по комнате, цепляя ногами стулья, которые с грохотом рушились на пол. Первобытный страх вскоре перехватил Маринин крик. Она только шумно хрипела и, наконец, запутавшись в упавшей одежде, упала и стала спасаться от преследователя уже на четвереньках, волоча свои роскошные волосы и тихо визжа от отчаянья. Это было уже не человеческое существо — она извивалась, как недобитая собака на живодерне, ползла, падала лицом на паркет, оборачивалась с выражением непередаваемой животной тоски, опять ползла и опять выла.

    Мужчина, который с той минут, как вошел сюда, не сказал ни одного слова, продолжал с сатанинской улыбкой травить ее. Наконец, доведенная до крайней степени физического и духовного изнеможения, Марина забилась под стол и, уткнувшись лицом в коврик, закрыла голову руками… Мужчина одним движением перевернул шаткое укрытие и, оказавшись над обнаженной женщиной, занес было нож для удара, но вдруг рука его опустилась.

    Эта поверженная женщина, безобразная в своем унижении, растрепанная, окровавленная и грязная, ради прихоти убившая в нем мужчину девять лет назад, теперь возвращала ему жизнь. Он с удивлением почувствовал, как возвращается утраченное его мужское начало и грозно дает о себе знать горячим нетерпением. На этот раз он своей властью укротил его. Он увидел, что скорченное тело на полу перед ним покрылось отвратительным холодным потом и дрожит, вернее, сотрясается от ожидания смерти. Он пнул Марину ногой:

    — Ты! Сука!

    Женщина вздрогнула от удара, но не шевелилась. Он ударил ее вторично, перевернув этим пинком лицом вверх. Она все равно не отняла судорожных рук от лица.

    — Сука! — повторил мужчина. — Мальчики твои вырастают, поняла?

    Марина отняла ладони и посмотрела на мужчину. Ничего, решительно ничего в его чертах никого ей не напоминало. Но она все равно догадалась, что привело его сюда и, догадавшись, задрожала всем телом вновь. Мужчина, пренебрежительно глядя на Марину, срывающимся от сдержанного волнения голосом проговорил:

    — Хуй с тобой, живи, дрянь. Прирезал бы я тебя как курицу, да садиться из-за гадины не стану.

    Он повернулся уже спиной, собираясь уходить, но остановился, снова посмотрел на жалкую, распростертую перед ним девушку — и плюнул. Густой мужской плевок пришелся на коленку.

    Мужчина захлопнул за собой дверь так, что затрясся весь дом. Он улыбнулся от уверенности, что вступает сегодня в новую жизнь и больше не поедет в экспедицию. А в оставленной им разоренной квартире посреди комнаты на полу нагая, растерзанная, окровавленная и опозоренная женщина рыдала и рвала на себе волосы.


    Евгений Онегин
    роман в стихах

    На свете братцы всё говно,
    Все мы порою что оно,
    Пока бокал пенистый пьём,
    Пока красавиц мы ебём,
    Ебут самих нас в жопу годы
    Увы, таков закон природы.
    Рабы страстей, рабы порока,
    Стремимся мы по воле рока,
    Туда, где выпить иль ебнуть,
    И по возможности все даром,
    Стремимся сделать это с жаром,
    И поскорее улизнуть.
    Но время между тем летит,
    И ни хуя нам не простит,
    То боль в спине, в груди отдышка,
    То геморрой, то где-то шишка,
    Начнем мы кашлять и дристать,
    И пальцем в жопе ковырять,
    И вспоминать былые годы,
    Таков, увы, закон природы.
    Потом свернется лыком хуй,
    И, как над ним ты ни колдуй,
    Он никогда уже не встанет,
    Кивнет на миг и вновь завянет,
    Как вянут первые цветы,
    Морозом тронутой листвы,
    Так всех, друзья, нас косят годы,
    Таков, увы, закон природы.
    ********
    Мой дядя самых честных правил,
    Когда не в шутку занемог,
    Кобыле так с утра заправил,
    Что дворник вытащить не мог.
    Его пример другим наука,
    Коль есть меж ног такая штука,
    Не тычь ее кобыле в зад
    Как дядя —  сам не будешь рад.
    С утра как дядя Зорьке вставил
    И тут инфаркт его хватил
    Он состояние оставил
    Всего лишь четверть прокутил.
    Его пример другим наука
    Что жизнь? Не жизнь сплошная мука.
    Всю жизнь работаешь, копишь
    И не доешь, и не доспишь,
    И кажется достиг всего ты,
    Пора оставить все заботы,
    Жить в удовольствие начать
    И прибалдеть, и приторчать…
    Ан нет, готовит снова рок
    Суровый жесткий свой урок.
    Итак, пиздец приходит дяде.
    На век прощайте водка, бляди.
    И в мрачны мысли погружен
    Лежит на смертном одре он.
    А в этот столь печальный час
    В деревню вихрем к дяде мчась,
    Ртом жадно к горлышку приник
    Наследник всех его сберкниг
    Племяник, звать его Евгений
    Он не имея сбережений
    В какой-то должности служил
    И милостями дяди жил.
    Евгения почтенный папа
    Каким-то важным чином был.
    Хоть осторожно, в меру хапал
    И много тратить не любил,
    Но все-же как то раз увлекся,
    Всплыло что было и что нет,
    Как говорится папа спекся
    И загудел на десять лет.
    А будучи в годах преклонных,
    Не вынеся волнений оных
    В одну неделю захирел,
    Пошел посрать и околел.
    Мамаша долго не страдала.
    Такой уж женщины народ.
    «Я не стара еще» —  сказала,
    «Я жить хочу, ебись все в рот.»
    И с тем дала от сына ходу,
    Уж он один живет два года.
    Евгений был практичен с детства
    Свое мизерное наследство
    Не тратил он по пустякам.
    Пятак слагая к пятакам,
    Он был великий эконом,
    То есть умел судить о том,
    Зачем все пьют и там и тут,
    Хоть цены все у нас растут.
    Любил он тулиться. И в этом
    Не знал ни меры, ни числа.
    К нему друзья взывали… Где там,
    А член имел как у осла.
    Бывало на балу танцуя
    В смущеньи должен был бежать.
    Его трико давленье хуя
    Не в силах было удержать.
    И ладно, если б все сходило
    Без шума, драки, без беды,
    А то за баб не раз мудила
    Он получал уже пизды.
    Да все видать не к проку было,
    Лишь оклемается едва
    И ну пихать свой мотовило
    Будь то девка, иль вдова.
    Мы все ебемся понемногу
    И где-нибудь, и как-нибудь,
    Так что поебкой слава богу
    У нас не мудрено блеснуть.
    Но поберечь не вредно семя,
    Член к нам одним концом прирос,
    Тем паче, что в любое время
    Так на него повышен спрос.
    Но… Ша! Я кажется зарвался,
    Прощения у вас прошу.
    И к дяде, что один остался
    Скорее с вами поспешу.
    Ах, опоздали мы немного,
    Папаша уж в базе почил.
    Так мир ему и слава богу,
    Что завещанье настрочил.
    А вот племянник мчится быстро
    Как за блондинкою грузин.
    Давайте же мы выйдем тихо,
    Пускай останется один.
    Ну а пока у нас есть время,
    Поговорим на злобу дня.
    Так, что я там пиздел про семя?
    Забыл. Но это все хуйня.
    Не в этом зла и бед причина.
    От баб страдаем мы, мужчины,
    Что в бабах прок? Одна пизда,
    Да и пизда не без вреда.
    И так не только на Руси,
    В любой стране о том спроси,
    Где баба, скажут, быть беде,
    «Шерше ля фам» —  ищи в пизде.
    От бабы ругань, пьянка, драка,
    Но лишь ее поставишь раком,
    Концом ее перекрестишь
    И все забудешь, все простишь,
    И лишь конец прижмешь к ноге
    И то уже «Тульмонт» эге!
    А если бы еще минет,
    А если бы еще… но нет,
    Черед и этому придет,
    А нас теперь Евгений ждет.
    Но тут насмешливый читатель
    Быть может мне вопрос задаст.
    Ты с бабой сам лежал в кровати,
    Иль может быть ты педераст?
    Иль может в бабах не везло?
    Коль говоришь, что в них все зло.
    Его без гнева и без страха
    Пошлю интеллигентно на хуй,
    Коли умен меня поймет,
    А коли глуп —  пускай идет.
    Я сам бы рад, к чему скрывать,
    С хорошей бабою в кровать!
    Но баба бабой остается,
    Пускай как бог она ебется.
    ********
    Деревня, где скучал Евгений
    Была прелестный уголок.
    Он в первый день без рассуждений
    В кусты крестьянку поволок.
    И преуспев там в деле скором,
    Спокойно вылез из куста,
    Обвел свое именье взором,
    Поссал и молвил: «Красота!»
    Один среди своих владений,
    Чтоб время с пользой проводить,
    Решил Евгений в эту пору
    Такой порядок учредить.
    Велел он бабам всем собраться,
    Пересчитал их лично сам,
    Чтоб было легче разобраться
    Переписал их по часам.
    Бывало он еще в постели
    Спросонок чешет два яйца,
    А под окном уж баба в теле
    Ждет с нетерпеньем у крыльца.
    В обед еще и в ужин тоже,
    Так кто ж такое стерпит, боже,
    А наш герой, хоть и ослаб
    Ебет и днем, и ночью баб.
    В соседстве с ним и в ту же пору
    Другой помещик проживал,
    Но тот такого бабам пору,
    Как наш приятель, не давал.
    Звался сосед Владимир Ленский.
    Был городской, не деревенский,
    Красавец в полном цвете лет,
    Но тоже свой имел привет.
    Похуже баб, похуже водки,
    Не дай нам бог такой находки,
    Какую сей лихой орел
    В блатной Москве себе обрел.
    Он, избежав разврата света,
    Затянут был в разврат иной,
    Его душа была согрета
    Наркотиков струей шальной.
    Ширялся Вова понемногу,
    Но парнем славным был, ей богу,
    И на природы тихий лон
    Явился очень кстати он.
    Ведь наш Онегин в эту пору
    От ебли частой изнемог,
    Лежал один, задернув штору,
    И уж смотреть на баб не мог.
    Привычки с детства не имея
    Без дел подолгу прибывать,
    Нашел другую он затею:
    И начал крепко выпивать.
    Что ж, выпить в меру —  худа нету,
    Но наш герой был пьян до свету,
    Из пистолета в туз лупил
    И как верблюд в пустыне пил.
    О вина, вина! Вы давно ли
    Служили идолом и мне?
    Я пил подряд: нектар, говно ли.
    И думал —  истина в вине.
    Ее там не нашел покуда.
    И сколько не пил —  все во тщет,
    Но пусть не прячется паскуда,
    Найду! Коль есть она вообще.
    Онегин с Ленским стали други.
    В часы вечерней зимней вьюги
    Подолгу у огня сидят,
    Ликеры пьют, за жизнь пиздят.
    Но тут Онегин замечает,
    Что Ленский как-то отвечает
    На все вопросы невпопад,
    И уж скорей смотаться рад,
    И пьет уже едва-едва,
    Послушаем-ка их слова:
    — Куда, Владимир, ты уходишь?
    — О, да, Евгений, мне пора.
    — Постой, с кем время ты проводишь?
    Или уже нашлась дыра?
    — Ты прав, Евгений, только, только…
    — Ну шаровые, ну народ!
    Как звать чувиху эту? Ольга?!
    Что не дает?! Как не дает?
    Да ты видать не верно просишь.
    Постой, ведь ты меня не бросишь
    На целый вечер одного?
    Не ссы —  добьемся своего!
    — Скажи там есть еще одна?
    Родная Ольгина сестра?!
    Свези меня!
    — Ты шутишь?
    — Нету?!
    Ты будешь тулить ту я эту.
    Так что ж —  мне можно собираться?
    И вот друзья уж рядом мчатся.
    Но в этот день мои друзья
    Не получили ни хуя,
    За исключеньем угощенья
    И рано испросив прощенья
    Их сани мчат дорогой краткой.
    Мы их послушаем украдкой.
    — Ну что у Лариных?
    — Хуйня! Напрасно поднял ты меня.
    Ебать там ни кого не стану,
    Тебе ж советую Татьяну.
    — А что так?
    — Милый друг мой Вова,
    Баб понимаешь ты хуево.
    Когда-то в прежние года
    И я драл всех, была б пизда.
    С годами гаснет жар в крови,
    Теперь ебу лишь по любви.
    Владимир сухо отвечал
    И после во весь путь молчал.
    Домой приехал, принял дозу,
    Ширнулся, сел и загрустил.
    Одной рукой стихи строчил,
    Другой хуй яростно дрочил.
    Меж тем, двух ебырей явленье,
    У Лариных произвело
    На баб такое впечатленье,
    Что у сестер пизду свело.
    Итак, она звалась Татьяной.
    Грудь, ноги, жопа без изъяна.
    И этих ног счастливый плен
    мужской еще не ведал член.
    А думаете, не хотела она
    попробовать конца?
    Хотела так, что аж потела,
    Что аж менялася с лица.
    И все-же, несмотря на это,
    Благовоспитана была.
    Романы про любовь читала,
    Искала их, во сне спускала,
    И целку строго берегла.
    Не спится Тане, враг не дремлет,
    Любовный жар ее объемлет.
    — Ах, няня, няня, не могу я,
    Открой окно, зажги свечу…
    — Ты что, дитя?
    — Хочу я хуя,
    Онегина скорей хочу!
    Татьяна рано утром встала,
    Пизду об лавку почесала.
    И села у окошка сечь
    Как Бобик Жучку будет влечь.
    А бобик Жучку шпарит раком!
    Чего бояться им, собакам?
    Лишь ветерок в листве шуршит,
    А то, глядишь, и он спешит…
    И думает в волненьи Таня:
    «Как это Бобик не устанет
    Работать в этих скоростях?»
    Так нам приходится в гостях
    Или на лестничной площадке
    Кого-то тулить без оглядки.
    Вот Бобик кончил, с Жучки слез
    И вместе с ней умчался в лес.
    Татьяна ж сидя у окна
    Осталась, горьких дум полна.
    А что ж Онегин? С похмелюги
    Рассолу выпил целый жбан,
    Нет средства лучше, верно други?
    И курит топтаный долбан.
    О, долбаны, бычки, окурки!
    Порой вы слаще сигарет.
    Мы же не ценим вас, придурки,
    И ценим вас, когда вас нет.
    Во рту говно, курить охота,
    А денег, только пятачок.
    И вот, в углу находит кто-то
    Полураздавленный бычок.
    И крики радости по праву
    Из глоток страждущих слышны.
    Я честь пою, пою вам славу,
    Бычки, окурки, долбаны!
    Еще кувшин рассолу просит
    И тут письмо служанка вносит.
    Он распечатал, прочитал,
    Конец в штанах мгновенно встал.
    Себя не долго Женя мучил
    Раздумьем тягостным. И вновь,
    Так как покой ему наскучил,
    Вином в нем заиграла кровь.
    Татьяну в мыслях он представил.
    И так и сяк ее поставил.
    Решил Онегин —  в вечеру
    Сию Татьяну отдеру.
    День пролетел как миг единый
    И вот Онегин уж идет,
    Как и условлено в старинный
    Парк. Татьяна ждет.
    Минуты две они молчали,
    Подумал Женя ну держись.
    Он молвил ей: «Вы мне писали?»
    И гаркнул вдруг: «А ну ложись!»
    Орех могучий и суровый
    Стыдливо ветви отводил,
    Когда Онегин член багровый
    Из плена брюк освободил.
    От ласк Онегина небрежных
    Татьяна как в бреду была,
    Шуршанье платьев белоснежных
    И после стонов неизбежных
    Свою невинность пролила.
    Ну, а невинность это, братцы,
    Во истину и смех, и грех,
    Коль, если глубже разобраться
    Надо разгрызть, что б съесть орех.
    Но тут меня вы извините,
    Изгрыз, поверьте, сколько мог.
    Теперь увольте и простите
    Я целок больше не ломок.
    Ну вот, пока мы здесь пиздели
    Онегин Таню отдолбал
    И нам придеться вместе с ними
    Скорее поспешить на бал.
    ********
    О! Бал давно уже в разгаре!
    В гостиной жмутся пара к паре
    И член мужчин все напряжен
    На баб всех, кроме личных жен.
    Да и примерные супруги,
    В отместку брачному кольцу,
    Кружась с партнером в бальном круге,
    К чужому тянутся концу.
    В соседней комнате, смотри-ка,
    На скатерти зеленой сика,
    А за портьерою, в углу,
    Ебут кого-то на полу.
    Лакеи быстрые снуют,
    В бильярдной так уже блюют,
    Там хлопают бутылок пробки,
    Татьяна же после поебки
    На верх тихонько поднялась,
    Закрыла дверь и улеглась.
    В сортир бежит Евгений с ходу.
    Имел он за собою моду
    Усталость с ебли душем снять,
    Что нам не вредно б перенять.
    Затем к столу он быстро мчится
    И надобно ж беде случиться
    Владимир с Ольгой за столом,
    Член естественно колом.
    Он к ним идет походкой чинной,
    Целует руку ей легко,
    «Здорово Вова, друг старинный,
    Jeveus nome preaux, бокал «Клико»!
    Бутылочку «Клико» сначала,
    Потом «Зубровку»,"Хваньчкару»
    И через час уже качало
    Друзей как листья на ветру.
    А за бутылкою «Особой»,
    Онегин, плюнув вверх икрой,
    Назвал Владимира разъебой,
    А Ольгу —  самою дырой.
    Владимир, поблевав немного,
    Чего-то стал орать в пылу,
    Но бровь свою насупив строго,
    Спросил Евгений: «По еблу?»
    Хозяину, что бегал рядом
    Сказал: «А ты пойди поссы!»
    Попал случайно в Ольгу взглядом
    И снять решил с нее трусы.
    Сбежались гости. Наш кутила,
    Чтобы толпа не подходила
    Карманный вынул пистолет,
    Толпы простыл мгновенно след.
    А он красив, могуч и смел
    Ее меж рюмок отымел.
    Потом зеркал побил немножко,
    Прожег сигарою диван,
    Из дома вышел, крикнул: «Прошка!»
    И уж сквозь храп: «Домой, болван.»
    ********
    Метельный вихрь во тьме кружится,
    В усадьбе светится окно.
    Владимир Ленский не ложится,
    Хоть спать пора уже давно.
    Он в голове полухмельной
    Был занят мыслею одной.
    И под метельный ураган
    Дуэльный чистил свой наган.
    «Онегин! Сука! Блядь! Зараза!
    Разъеба! Пидор! И говно!
    Лишь солнце встанет —  драться сразу,
    Дуэль до смерти! Решено!»
    Залупой красной солнце встало.
    Во рту, с похмелья, стыд и срам.
    Онегин встал, раскрыл ебало
    И выпил водки двести грамм.
    Звонит. Слуга к нему вбегает,
    Рубашку, галстук предлагает,
    На шею вяжет черный бант,
    Дверь настежь, входит секундант.
    Не буду приводить слова,
    Не дав ему пизды едва,
    Сказал Онегин, что придет,
    У мельницы пусть, сука, ждет.
    Поляна белым снегом крыта.
    Да, здесь все будет «шито-крыто».
    «Мой секундант», — сказал Евгений,
    «А вот мой друг —  месье Шардрез.»
    И так, друзья без рассуждений
    Становятся между берез.
    «Мириться? На хуй эти штуки!
    Наганы взять прошу я в руки.»
    Онегин молча скинул плед
    И быстро поднял пистолет.
    Он на врага глядит сквозь мушку,
    Владимир тоже поднял пушку.
    И ни куда-нибудь, а в глаз
    Наводит дуло, пидорас.
    Онегина мондра хватила,
    Мелькнула мысль: «Убьет, мудила.»
    Ну подожди, дружок, дай срок.
    И первым свой нажал курок.
    Упал Владимир. Взгляд уж мутный
    Как будто полон сладких грез
    И после паузы минутной
    «Пиздец» —  сказал месье Шардрез.
    —=== The End ===—
    (нечто типа P.S.)
    Упал Владимир, взгляд уж мутный,
    Как будто полон сладких грез, И после паузы минутной
    «Пиздец», — сказал месье Шардрез.
    Что ж делать, знать натуры женской
    Не знал один, должно быть, Ленский.
    Ведь не прошел еще и год,
    А Ольгу уж другой ебет…
    Оговорюсь: другой стал мужем,
    Но не о том, друзья, мы тужим.
    Твердила мать и без ответа
    Не оставались те слова,
    И вот запряжена карета
    И впереди Москва, Москва!
    Дороги! Мать твою налево!
    Кошмарный сон, верста к версте,
    О, Александр Сергеич, где Вы?
    У нас дороги еще те…
    Лет через пятьсот дороги, верно,
    У нас изменятся безмерно…
    Так ведь писали, верно, Вы
    Увы! Вы, видимо, правы.
    Писали Вы —  дороги плохи,
    Мосты забытые гниют,
    На станциях клопы и блохи
    Уснуть спокойно не дают.
    И на обед дают гавно
    Теперь давно уже не то.
    Клопы уже не точат стены,
    Есть где покушать и попить,
    Но цены, Александр Сергеич, цены
    Уж лучше блохи, блядью быть!
    Весна для нас, мужчин, мука.
    Будь хром ты, крив или горбат,
    Лишь снег сойдет —  и к солнцу штука,
    А в яйцах звон, не звон —  набат!
    Весной, как всем это известно,
    Глупить желает каждый скот,
    Но краше всех, скажу Вам честно,
    Ебется в это время кот.
    О, сколько страсти, сколько муки,
    Могучей сколько красоты, Коты поют и эти звуки
    Своим подругам шлют коты….
    —=== The ENDец, вероятно ===—


    Пансион любви

    Мистер Хобс еще раз сверился с записью в блокноте и направился к особняку. Обширный двор, который был скрыт от посторонних взоров высоким кирпичным забором, — на воротах этой цитадели была прибита огромная вывеска: «Частный пансионат для детей-сирот», ул. Пароэль, 14.

    — Это, кажется, здесь, — пробурчал мистер Хобс и нажал кнопку звонка. Пожилая женщина-привратница провела Хобса в дом и представила мадам Сюльбе — хозяйке дома.

    Кабинет мадам Сюльбе был больше похож на будуар светской дамы, чем на рабочую комнату. На стенах много картин, одна стена зеркальная, широкая кровать покрыта розовым муаровым одеялом, туалетный столик с духами и вазами, два кресла, пуф и бюро. На подоконнике стоял магнитофон, но он как-то выпадал из общего вида и был незаметен. Сама мадам Сюльбе меньше всего походила на содержательницу бедного пансиона. Эта роскошная молодая француженка поразила Хобса своей непринужденностью и жизнерадостностью.

    — Да, да, — с радостью воскликнула она, как только Хобс представился. — Нам как раз такой доктор и нужен. Мне кажется, что девочкам вы понравитесь. Мне, во всяком случае, подходите, — улыбнулась она.

    — Очень рад, благодарю за откровенность, вы тоже мне нравитесь и как женщина и как хозяйка. Счастлив вам служить.

    — Итак, — мадам Сюльбе стрельнула интригующим взглядом, — обмен любезностями закончен. Прошу садиться. Поговорим о деле.

    Она опустилась в глубокое кресло напротив Хобса и ему сразу бросились в глаза ее стройные длинные ноги, открытые далеко выше колен. Хобс старался не смотреть на них.

    — Вам что-нибудь известно о нашем пансионате?

    — Нет, ничего, кроме того, что написано в объявлении.

    — Прекрасно.

    Хобс заметил, что мадам не носит резинок. Чулки были сшиты с трусами.

    — Наш пансионат, — сказала мадам после минутного молчания, предназначен для девочек от 14 до 18 лет из бедных семей, оставшихся без родственников. Сейчас у меня 9 девочек, но вообще будет 20. Когда девочки достигнут совершеннолетия, мы будем их устраивать в меру их способностей и внешних данных. Все остальное вы узнаете в процессе работы.

    — Как в смысле жилья, оплаты и распорядка дня?

    Мадам Сюльбе подошла к окну и включила магнитофон, сказав в микрофон: «Мистер Хобс Джон принят на работу в пансионат. Ему отводится комната N10 в правом флигеле. Питание за счет пансионата без сигарет и вина. Жалованье — тысяча франков в месяц. Мистер Хобс обязуется следить за состоянием здоровья пансионарок, в любое время суток оказывать помощь, производить раз в неделю медосмотр. Уезжая из пансионата, мистер Хобс должен ставить в известность хозяйку, куда и на какой срок…»

    Рассказ хозяйки.

    В 1960 г. Я вышла замуж за одного биржевого маклера и он был на 42 года старше меня. Как мужчина он уже кончился. Когда мы венчались, он уже знал, что безнадежно болен. Я, правда, не знала, но догадывалась, что здоровье у него не в порядке. Так вот, давайте выпьем…

    — Вы долго с ним жили?

    — Если то, что было между нами, можно назвать супружеской жизнью, то я пробыла замужем ровно 120 дней. — Она вдруг грустно улыбнулась и, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза. — Доктор, налейте мне рома, я хочу сегодня напиться!

    — Положить лимон?

    — Нет, пусть будет чистый ром… Да, так вот, — продолжала она после того, как он выпил. — 120 дней, но боже мой, какая это была пытка. Вы врач и вам можно рассказать все. От врача обычно не скрывают ничего!

    — Я выросла в богатой семье. Мой отец был крупным коммерсантом. Я воспитывалась в лучших пансионатах Швеции. Когда мне было 16 лет, я была помолвлена с сыном марсельского банкира. Мне была уготована легкая и беззаботная жизнь. Но все рухнуло в 1957 году. Отец ввязался в какую-то темную аферу с кубинским сахаром. Он вложил в это дело все свои капиталы, заложил все имущество и прогорел. Мы остались нищими. Отец застрелился… Налейте еще рома!.. Мать умерла от гриппа в том же году. Я осталась одна. На мою беду, а может быть и на радость, у меня больше нет родственников. А почему вы больше не пьете?

    — Я потом выпью.

    — Нет, пейте сейчас. То, что я буду рассказывать, нельзя слушать в трезвом виде.

    — Удобно ли напиваться в первый день работы?

    — Я думала, вы умеете, — зло сверкнула она глазами, — Жаль, что ошиблась. Спасибо за компанию, доктор. Я вас не задерживаю. Можете идти отдыхать. Она подошла к бюро, просматривая какие-то бумаги, дав Хобсу понять, что ужин закончен. «Беспардонная дура!» — подумал Хобс, чувствуя, что краснеет от стыда. Хобс встал и, молча поклонившись спине хозяйки, направился к двери.

    — Вы забыли попрощаться со мной, милый доктор!

    — Я поклонился вашей очаровательной спине.

    Мадам Сюльбе сначала улыбнулась шутке, а потом рассмеялась.

    — Вы хорошо ответили. Люблю остроумных людей. — Она вернулась к столу и села в кресло. «О, эти ноги» — Мелькнуло в голове у Хобса. — Простите меня, доктор я погорячилась. Нет, очевидно, вино виновато. Садитесь и допейте хотя бы этот бокал, если не хотите много пить.

    Хобс сел на место.

    — У вас такие красивые ноги, я никак не могу на них насмотреться, смущенно пробормотал он.

    — Они вам нравятся? Вы на них еще насмотритесь!..

    «Как, и она будет на осмотрах?» — Подумал Хобс, его сердце судорожно забилось. Хобс не был ханжой, но видеть эту роскошную женщину на гинекологическом кресле ему не хотелось.

    — Кстати, — продолжала она, — с этих ног все и началось в 17 лет. Я была нескладной, угловатой девчонкой и к тому же с противным характером, так что мной не интересовались. И вот, когда я была на краю смерти от голода, меня подобрал на улице один пожилой господин, привел к себе домой, дал вымыться в ванной, накормил и уложил спать. Утром после завтрака он сказал: «Я не спрашиваю тебя, как ты попала на улицу, и не интересуюсь твоим прошлым. Ты не интересуешь меня как женщина, и что ты за человек — я не знаю. Но у тебя красивые ноги и это спасает тебя. Я холост и мне нужна хорошая горничная. Ты будешь работать только в те дни, когда у меня будут гости. Об этом дне я буду предупреждать тебя заранее. Все остальное время ты можешь заниматься своими делами. Денег я платить тебе не буду. Я куплю одежду и закажу специальную форму и буду тебя кормить. Поскольку деваться тебе некуда, ты останешься у меня. Вот и все. Экономка покажет тебе твою комнату.» На этом разговор окончился. Я осталась жить у него. А через два дня мне принесли униформу, она у меня до сих пор хранится, но стала узкой в бедрах и груди. Я ее надела и ужаснулась. Юбка была настолько коротка, что едва закрывала трусы. Мсье Жюль — так звали моего хозяина — осмотрел меня и нашел форму великолепной, особенно мои ноги. Я стала обслуживать вечеринки, которые устраивал мсье Жюль каждую субботу. Мне давали поднос с мороженным или бокалами с шампанским и я предлагала гостям освежиться и выпить. Мне не позволяли одевать чулки. Глядя на меня, мужчины улыбались и о чем-то перешептывались, а женщины презрительно отворачивались.

    Больше всего меня бесило, что все женщины, которые посещали эти вечера, были либо откровенными проститутками, либо содержанками, но ко мне относились с неприкрытым пренебрежением. Однажды, разнося мороженное, я зашла в комнату рядом с залом, где обычно курили мужчины. В ней было сумрачно и я не сразу разобралась, кто в ней сидит.

    — Подойди ко мне, — услышала я женский голос справа.

    Я обернулась, мои глаза уже привыкли к сумраку. Красивая женщина полулежала в широком мягком кресле. Страшно светилась ее белая ляжка, а между ее ног клубком торчала мужская шевелюра. От неожиданности я опешила.

    — Ну что же ты, дай мне мороженное!

    Я подошла к ней и подала вазочку с мороженным, а сама во все глаза смотрела на мужчину, с упоением и самозабвением безумствовавшего у тела женщины. Мне тоже захотелось, чтобы меня так ласкали.

    Я впервые в жизни почувствовала, насколько я женщина. Я готова была предложить себя любому мужчине в зале, но боялась, что надо мной посмеются и откажут. Женщина изнывала от удовольствия, она стала похотливо двигать задом и прижимать голову мужчины к себе рукой, а тот прыгал и чмокал, как животное. Женщина бросила на поднос вазочку, еще больше откинулась на спинку кресла, запрокинув голову, закрыла глаза от удовольствия. Я взглянула на мужчину. Его пылающие похотью глаза не мигая смотрели на мои ноги. Я невольно сделала движение бедром, будто предлагая себя ему. Он вскочил. Я заметила, что из его расстегнутых брюк торчит напряженный член. Мужчина кинулся на свою партнершу и вонзил свой член в ее истерзанную поцелуями утробу. Они прыгали и стонали, как приговоренные к смерти. Больше я не могла смотреть и вышла, и еще несколько минут ходила, как в тумане. Почти физически чувствуя, как в мою собственную непорочную вульву входит упругий мужской член. Я вся ушла в мечтание об этом. Очевидно, любовники рассказали всем о случившемся, потому что отношение ко мне резко изменилось. Меня перестали стесняться, мужчины больше не шептались при мне, а женщины стали относиться, как к равной. Мсье Жюль не отправлял меня спать после часа ночи, я обслуживала вечеринки до тех пор, пока хоть один из гостей оставался на ногах. Я поняла, что квартира мсье Жюля своеобразный дом свиданий, где собираются любители шумных оргий и острых ощущений. Примерно через месяц после того памятного вечера мсье Жюль зашел ко мне в комнату. Я собиралась походить по городу и была уже в пальто. Он окинул меня критическим взглядом.

    — Сегодня, детка, я даю ежегодный бал. Будет много новых людей, которых ты не знаешь. Постарайся им понравиться.

    Вечеринка в этот день превзошла все мои ожидания. Великолепно были украшены все комнаты, множество людей заполняли их. Я по привычке обслуживала всех так же аккуратно и искусно, но не выдерживая от нестерпимого желания среди такого количества совокупляющихся парочек решила немного выпить и быстро опьянела.

    Обычно мужчины не видели во мне женщину, которой они могли бы обладать. Когда я поднималась наверх, в комнату рядом с залом, они разочарованно отворачивались. Так было и на этот раз, с той лишь разницей, что мои захмелевшие глаза на некоторых производили какое-то впечатление. Я выбрала среди них рыжебородого парня и поманила его пальцем. Он удивился и стал оглядываться, полагая, что я зову кого-то другого, а когда понял, что мой жест относится к нему, удивился еще больше, съежившись от неожиданности. Я почувствовала, что попала в неловкое положение и не знала, что делать, как вдруг ко мне подошел стройный красивый мужчина.

    — Я уже давно тебя приметил в этом доме. Хочешь, я покатаю тебя на машине?

    Я молча кивнула. Мы вышли из зала, незаметно покинули дом, сели в раскошный лимузин и поехали. Управляя машиной одной рукой, другой он гладил мои ноги, подняв юбку как можно выше. Я не сопротивлялась и вообще воспринимала все как-то смутно и нереально, как сон. Час-полтора мы носились по Парижу и за это время не произнесли ни слова.

    — Куда тебя отвезти? — Спросил мужчина, когда стемнело.

    — Везите к себе…

    — Ко мне нельзя, я женат, — удивленно рассматривая меня, сказал он.

    — Тогда я здесь выйду…

    — Постой, мы поедем в одно место. Все равно домой я сегодня не попаду, — сказал мужчина, развернув машину. Через 10 минут мы были в небольшой хорошо обставленной комнате. Габриэль, так звали моего нового знакового, закрыл дверь на задвижку, опустил шторы на окнах и подошел ко мне.

    — Разденься, мы здесь как дома. Можешь принять ванну.

    — Я уже мылась сегодня, — сказала я и стала снимать пальто.

    Он мне помог раздеться и пригласил к столу.

    — Хочешь выпить? Я согласилась. Еще через полчаса я была пьяна. Габриэль рассказывал сальные анекдоты и целовал мои ноги, отчего я испытывала необыкновенное удовольствие. Он снял с меня чулки и гладил мои ляжки, потом он снял с меня трусики. Я не сопротивлялась и готова была ко всему. Он опустился передо мной на колени. «Вот наконец голова мужчины у меня между ног» — с вожделением подумала я млея от охватившей меня страсти. «Поцелует ли он меня?» — Подумала я, не смея шелохнуться, чтобы тронуть его голову руками. «Сними с себя все» — сказал вдруг он, порывисто вскакивая на ноги. Мы разделись догола и несколько минут смотрели друг на друга, с упоением наслаждаясь своей наготой. «Иди ко мне» — прошептал он. Некоторое время мы стояли обнявшись, не смея сдвинуться с места, не в силах справиться с охватившей нас дрожью. Жесткий член Габриэля уперся мне в живот пониже пупка. Ляжка его давила мне на лобок. Каждое прикосновение, каждое малейшее движение его тела доставляли мне несказанное удовольствие. Я обезумела от восторга и, закрыв глаза, уткнулась в его волосатую грудь. «Ариан, милая, ты мне нравишься» — прошептал он и его руки сползли по моей спине к ягодицам, скользнули по бедрам и сошлись внизу моего живота…

    Мадам Сюльбе замолчала, мечтательно улыбнулась куда-то вдаль. Потом взглянула на мистера Хобса, улыбнувшись, спросила:

    — Вы еще слушаете?

    — Конечно.

    — Не надоело? Ну, что же!.. Может, опустить эти сексуальные подробности…

    — Нет, нет, они придают, по-моему, особый колорит вашему рассказу. Да и к тому же я в этом не нахожу ничего плохого…

    — Ну хорошо, налейте нам еще вина, выпьем и продолжим. Вы выпьете вместе со мной?

    — С удовольствием!

    «Что это были за руки! — Восхищенно произнесла мадам, закрыв глаза от сладкого воспоминания. — Когда его пальцы коснулись моей плоти, я испытала такое пронзительное удовольствие, что невольно дернулась всем телом, конвульсивно сжала ноги».

    — Тебе что, не нравится, — обиженно спросил он…

    — Наоборот, — задыхаясь от возбуждения, ответила я. — Это слишком хорошо, я еще не привыкла к этому. Он улыбнулся. — Милая девочка, ласково произнес он, целуя меня в губы. Это был еще не тот поцелуй, от которого женщины теряют рассудок и вспыхивают как пламя. Но для меня и этого было достаточно. Я со стоном рухнула ему на руки от сладкого изнеможения. Габриэль перенес меня на кровать, положил поверх одеяла и стал исступленно целовать мое тело, мою девичью грудь, мои угловатые плечи, мой впалый живот, мои ляжки и, наконец, я почувствовала жар его губ на своей еще не распустившейся розе. Мы были в исступлении, весь мир пропал все люди пропали и жизни уже не было, были лишь две безумные плоти, слившиеся в одном каком-то неистовом сумасшедшем торжестве.

    Когда я проснулась, Габриэль сидел уже около меня одетый.

    — Ты уходишь? — Спросила я слабым голосом.

    — Тебе надо отдохнуть. Я не знал, что ты девушка. Я тебя совсем замучил.

    — Нет, это было прекрасно! Прекрасно, что ты сделал меня женщиной! Спасибо тебе, милый.

    Габриэль поцеловал меня и ушел, а я заснула.

    Домой я вернулась на следующий день к вечеру, когда исчезли синяки под глазами. Мсье Жюль встретил меня в передней. По его лицу было видно, что он очень беспокоился обо мне.

    — Все в порядке, мсье Жюль, — сказала я ему, — я одену ваше «Пике».

    — Безумный ребенок, — сказал он и тихо покачал головой.

    Я прошла к себе в комнату и, не раздеваясь, легла в кровать. Я все еще была наполнена каким-то сладким томлением и восторгом. Мне показалось что частица Габриэля все еще находится в моей плоти. Это ощущение было настолько сильным, что даже потрогала себя рукой. Я так и заснула не раздеваясь. На следующее утро я приняла ванну и достала из стола «Пике». Презабавная это была штука. Сам треугольник был из какого-то эластичного и упругого материала. Обшивка наружной стороны бархатная. Внутренняя прорезиненный нейлон. Груша была довольно внушительного размера и я не без основания боялась, что такую толстую мне нелегко будет вставить, но далее это оказалось не только трудным, а почти невозможным. Груша была вдвое шире моего отверстия. Она до боли раздирала губы моего влагалища, но все еще не входила во внутрь. Как раз в этот момент, когда я уже отчаялась и решила отказаться от этой затеи совсем, груша вдруг прошла последние тугие миллиметры и легко скользнула внутрь, заполнив меня своей внушительной массой. Белый треугольник будто приклеенный застыл у меня на лобке я облегченно вздохнула, однако трудности на этом не кончились. Оказалось, что ходить с грушей не совсем удобно, она терлась во влагалище и все время давала о себе знать каким-то смутным тревожным удовольствием. Я несколько раз прошла по комнате, посмотрела на себя в зеркало. Вид у меня был довольно экстравагантный. В следующую субботу я ослуживала гостей в том наряде с той разницей, что на мне вместо белых трусиков было лишь «Пике». Гости приняли меня как равную, со мной шутили мужчины, заговаривали женщины, меня теперь нисколько не стеснялись. И потому, наверно, и сам вечер прошел безумной оргией. Я обносила пары вином и мороженым. В тот момент, когда они предавались самым невероятным любовным играм, один из гостей, поставив свою женщину на четвереньки, устроился к ней через зад и, двигая всем телом, ел мороженое, поднесенное мною. Другой положил женщину на диван и устроил у нее на животе нечто вроде стола и отпивал из бокала, а после каждого глотка целовал ее промежность. Третий сел на стул, посадив на свой живот красивую пышку и, взяв у меня вазочку с мороженым, стал кормить партнершу с ложечки, в то время как она двигала задом своим, держась за его плечи. Мужчины не оставляли меня без внимания. Они мяли, гладили мои ляжки, терлись голым телом о мои бедра. Одни даже целовали меня в ягодицу в порыве возбуждения. Все это доставляло мне немало удовольствия и повысило мои акции среди мужчин. К утру одна я оставалась одетой, вокруг меня сновали голые мужчины и женщины, пахло духами и плотью.

    Зрелище беспорядочных и бесстыжих совокуплений произвело на меня огромное впечатление. Я испытывала необыкновенное удовольствие и к утру была совершенно разбитой от многократных и довольно быстрых оргазмов. Перед тем, как лечь спать, я вынула «Пике». Оно выскользнуло легко и быстро вместе с огромным комком белой слизи. Спустя две недели я почувствовала, что Габриэль подарил мне ребенка это известие огорчило мсье Жюля. Он сокрушенно вздохнул и, почесав затылок сказал: «Ну, что, Ариан, придется отправить тебя к тетушке Моро.»

    И меня отправили к тетушке Моро в Нормандию, в маленькую веселую деревушку на берегу океана. Два месяца добрая, ворчливая старушка лечила меня всякими травами и кормила по особому рациону. Заставляла делать упражнения для груди, талии бедер и только ноги оставались прежними. Не знаю, была ли я беременной. От задержек менструации избавилась, не выкидывая ребенка. За эти два месяца, которые я жила у тетушки Моро, мое тело сильно изменилось: пополнели бедра, ягодицы. Высокий рост, причинявший мне столько огорчений, вдруг стал особенно кстати, делая меня стройной и изящной. Все мои платья пришлось переделывать, они трещали в груди и бедрах.

    В конце июля позвонил мсье Жюль. Он справился о моем здоровье и попросил приезжать в Париж. Местный портной сшил мне довольно удачный дорожный костюм, в нем я выглядила настолько элегантной, что впервые в жизни себе понравилась. За 2 месяца волосы мои сильно отросли и теперь они спадали на плечи пышным золотым каскадом. В день отъезда я зашла в парикмахерскую и сделала модную прическу.

    Еще из вагона я заметила мсье Жюля, сиротливо стоявшего в шумной толпе. Я помахала ему рукой, но он не заметил. Я с чемоданчиком проходила мимо него, он взглянул как-то странно, улыбнулся, не проявив никакого желания подойти ко мне. Я растеряно остановилась и стала следить за ним. Он еще несколько раз взглянул на меня. Вдруг лицо его испуганно вытянулось, он всплеснул руками и бросился ко мне.

    — Ариан, боже мой, ты ли это?!!

    — Конечно я, мсье Жюль!

    — Я тебя не узнал, — извиняющимся тоном прошептал он. — Ты так похорошела, повзрослела, прямо удивительно!

    Он взял у меня чемодан и, предложив руку, повел к выходу. Мы ехали домой в новой роскошной машине. Мсье Жюль жил уже в новом особняке на улице Пьери, у него была новая прислуга. Мое место заняла молоденькая сероглазая девушка лет 18. Экономка была прежней, меня ждала приготовленная ванна.

    Мсье Жюль провел меня в новую комнату. Она была светлая и красивая, окна выходили в сад. Словом все было новое. Я пошла в ванную и первое, что бросилось в глаза, было небольшое зеркало на высоте человеческого роста. Оно было вделано в стену так же, как в старой ванной. Я знала, что зеркало с той стороны прозрачное и через него сейчас мсье Жюль будет наблюдать за мной. Мне стало смешно. Я настолько привыкла к этому пожилому мужчине, что без всякого смущения позволила бы ему смотреть на меня в любое время. А сейчас он будет следить за мной тайно через зеркало вместо того, чтобы войти и сесть рядом со мной. Я позвала его.

    — Мсье Жюль! Мы так давно не виделись и так много новостей, что мне не терпится скорее все узнать, если вы не заняты, побудьте со мной в ванной, пока я помоюсь и мы поболтаем. Говоря это, я успела снять сорочку и стала расстегивать лифчик.

    — Помогите мне, пожалуйста, — обратилась я к мсье Жюлю, растерявшегося от неожиданного счастья. Сняв бюстгалтер, я обернулась к нему. — Вы побудете со мной?

    — О, конечно, с удовольствием, — еле проговорил он с волнением. Я сняла трусики и залезла в воду. — Как ты похорошела! У тебя такая очаровательная фигура и роскошная грудь! Я не нахожу слов, чтобы выразить свое восхищение. Очевидно лекарства тетушки Моро пошли тебе на пользу, хотя не всякой это помогает.

    — Да, я прекрасно там отдохнула! Но без Парижа все же скучала. В мире как-то скучно, пусто. Когда вы успели перебраться в этот дворец?

    Мы долго с ним болтали о делах, о его новых знакомых. Он сказал, что приготовил мне новое занятие, к которому как нельзя лучше подходит моя внешность. Потом вдруг как-то смущенно сник несколько минут молча смотрел на меня. Было видно, что он хочет чтото спросить у меня, но не решается.

    — Ариан, — тихо позвал он.

    — Да, мсье Жюль!

    — Детка у тебя такая прелесная грудь что я не могу удержаться от желания потрогать ее руками. Можно, я хоть одним пальцем притронусь к ней?

    — Боже, какая щепетильность! — Удивилась я. — Конечно, хоть обеими руками. Вы мне доставите этим только удовольствие. В глазах его сверкнули похотливые огоньки, он вскочил с табуретки и подошел ко мне. Его пухлые короткие пальцы нежно коснулись моей груди и сжали ее настолько, чтобы я почувствовала лишь прикосновение, но не больше. Он умел обращаться с женщинами его искусные ласки не оставили меня безразличной. Я содрогнулась от страстного порыва.

    — Мсье Жюль, разденьтесь! — Чуть слышно выдавила я из себя. Он молча исполнил мою просьбу. Вопреки моим ожиданиям тело его не было старым. И голым он казался значительно моложе. — Если вы хотите меня, я вашем расположении, как и другие женщины.

    — Видишь ли, — начал он и замялся.

    — Нет, нет, вы не должны мне это рассказывать. Разве я не могу так делать?

    — Ты? Не знаю… Наверно, сможешь, но это не так просто.

    — Другие же делали, значит, и я смогу. Как это?

    — В ротик!

    — В рот? Что за удовольствие? Разве в рот лучше, чем туда?

    — Кому как, а я наслажденье получаю только так, когда женщина берет мой член в рот.

    — А для женщины это…

    — Одни берут в рот просто так — им все равно, другим это противно, а третьи получают огромное удовольствие!

    — Давайте я попробую.

    — Здесь неудобно, я тебя вытру и мы пойдем к тебе в комнату.

    Так голыми мы и направились в мою комнату. В коридоре нам встретилась экономка. Она нисколько не удивилась нашему виду, а только спросила, вернемся ли мы в ванную. Мсье Жюль сел на мою кровать, а я устроилась на стуле рядом.

    — Теперь слушай, Ариан. Ты должна взять эту штуку не просто в рот, ее необходимо всеми возможными способами сосать и эту часть работы я предлагаю тебе делать как заблагорассудится. Одно прошу, держи зубки как можно дальше от члена, работая только губами и языком.

    — Понятно, мсье Жюль, я буду осторожна.

    Член мне очень нравился, его вид будил во мне какие-то сладкие затаенные чувства. Мне уже и самой захотелось взять его в рот и ощутить губами гладкую кожицу. Я сосала этот предмет, все более и более распаляясь. Я уже испытывала удовольствие и видела, что мсье это приятно. Вдруг он дернулся всем телом, на миг замер, а потом резко вскочил и вырвал член у меня изо рта.

    — Что же вы? — Обиделась я.

    — Прости, девочка, я не могу!

    — Я делаю не так? — Все так, но что… Ты еще не знаешь самого главного, я поступил бы нечестно, если бы позволил себе воспользоваться этим.

    — Боже мой, что может быть неизвестного в этот момент для меня, удивилась я.

    — Может быть, я тебе об этом скажу, но только не сейчас. Потом, потом, милая Ариан!

    Мсье Жюль был очень расстроен и выглядел очень несчастным. Его глаза обмеривали мое тело, руки ласкали мою плоть, но очевидно этого ему было мало.

    — Ложитесь, мсье Жюль, я лягу рядом с вами.

    Он подвинулся, освободив мне место. Мы обнялись и замерли в долгом сладком поцелуе. Его рука скользнула по моему телу и втиснулась между ляжек, палец проник во влагалище, его легкие искустные манипуляции очень быстро привели меня в состояние совершенного экстаза. Я легла на спину и, согнув ноги в коленях, развела их широко в стороны, пропуская в себя мсье и опять весь мир пропал, все заволокло туманом.

    Я очнулась в сладком сказочном небытие. Когда я пришла в себя, мсье сидел рядом в халате. Он улыбнулся мне и сказал:

    — Ты необыкновенная девушка, Ариан!!!

    Я ответила ему улыбкой. И странное дело, я нисколько не чувствовала особой близости к мсье. Он оставался хозяином, а я его служанкой, и мне даже казалось, что это не он, а кто-то другой был во мне несколько минут назад. Если бы мне сейчас снова захотелось мужчину, я бы неизменно попросила меня удовлетворить и вместе с тем я бы никогда не отказала его просьбе. Новая горничная принесла мне кофе, пирожное, молча поставила все на стол и вышла.

    — Отдохни, — сказал мне мсье, поднимаясь. — Ты, наверное, устала с дороги и тебе надо выспаться, а я пойду, у меня много дел.

    Вначале десятого я проснулась с чувством легкости во всем теле.

    — Ариан, ты спишь? — Услышала я вдруг голос мсье.

    — Нет, а что? — Сразу отозвалась я.

    — Я хочу показать тебе настоящий миньет.

    — Что показать? — Не поняла я.

    — Миньет — так называется то, что ты мне сегодня делала. — Хочешь посмотреть?

    — Конечно!

    Я вскочила с кровати и зажгла свет. Жюль стоял у двери и ждал, пока я оденусь. Я накинула просторное платье на голое тело, сунула ноги в туфли и подошла к нему.

    — Подожди, дай я на тебя посмотрю, — сказал он, поворачивая меня перед собой. — Хороша! — Прошептал он, — удивительно хороша! Пошли.

    Мсье Жюль привел меня в просторный холл, где сидело человек 8 мужчин. Они, очевидно, друг друга не знали, т. к. занимались сами собой. При виде меня они вскочили.

    — О, мадам, очень приятно, — произнес один из них, целуя мне ручку.

    — Простите, господа! — Прервал восторги мужчин мсье. — Я хочу представить вам хозяйку этого дома. При этом не только у меня, но и у мужчин вытянулись лица от удивления. — Так надо, — прошептал он мне, держись как хозяйка! Господа! — Продолжал мсье, обращаясь к мужчинам, мадам Ариан желает познакомиться с мадам Рине. Надеюсь, вы не будете возражать, если она будет присутствовать при ваших встречах с ней? Никто из мужчин не возражал и мы с мсье прошли в комнату.

    Там в кресле сидела маленькая изящная женщина с пышными черными волосами. Она была одета в черное шерстяное платье, застегнутое на пуговицы, как на халате. Верхнюю половину лица женщины скрывала изящная полумаска с длинными щелями для глаз.

    — О, мадам Рине! — Воскликнул мсье Жюль, — вы уже здесь? Вы давно пришли? Здравствуйте, здравствуйте, дорогая!

    — Здравствуй, дорогой, — произнесла женщина низким грудным голосом. Нет я совсем недавно вошла сюда и, как видите, еще не успела раздеться. А кто эта дама? Вы хотите, чтобы она мне в чемто помогла?

    — Это мадам Ариан, хозяйка дома. Она пожелала с вами познакомиться и у вас поучиться. — О, милая, простите меня, — воскликнула мадам и подошла ко мне. — Я очень рада знакомству с вами и готова научить вас всему, что умею сама. Ну что ж, мсье, присажывайтесь, начнем? Там много собралось народу? Было девять человек, но может еще кто-нибудь пришел. Обидно будет, если не придет десятый и я останусь неудовлетворенной.

    С этими словами она сбросила с себя платье и осталась в сиреневом купальнике, плотно облегающем ее маленькую стройную фигуру. Мсье Жюль дал сигнал и вошел первый мужчина. Он был совершенно голый. Очевидно, он разделся в небольшом тамбуре, отделяющем комнату от холла, я там видела стул и вешалку.

    — Боже мой, кого я вижу, ты совсем забыл меня, милый Боку! Воскликнула мадам Рине. Они обнялись и расцеловались как давние добрые друзья. — Много ты женщин за это время перепробовал? — Ворковала мадам, усаживая мужчину на низкую скамейку. — Раздвинь ноги, пусть он свободно висит, ты от меня совсем отвык. Негодник! Мужчина что-то шептал в оправдание, но она его не слушала. — Раздвинь руками, не так… Положи их себе на ляжки… Ну, вот так! А теперь раздвинь локти в стороны. Прекрасно. Ты говоришь что соскучился? Тебе захотелось моих ласк, моего огня? — Ласково ворковала мадам Рине, хлопоча над телом мужчины. — Я тоже о тебе вспоминала. Мне нравиться твоя кожа, — она целовала его губы долгими страстными поцелуями. Член мужчины встрепенулся, рассыпав цепочку поцелуев Рине от губ до щек. Она перешла на спину мужчины и принялась лизать его шею, спускаясь все ниже и ниже. При этом ее тонкие изящные пальцы порхали вокруг, массируя кожу мужчины. Вдруг она стремительно всунула голову под ляжку Боку и схватила губами его высоко поднявшийся член, засунув его до самого конца себе в рот.

    — Ох! — Вздохнул Боку, дернувшись всем телом. Но в следующую секунду мадам Рине уже сосала под мышкой, потом она впилась губами в живот и медленно сползла ниже. Снова схватила его член губами. Но вот она окончательно устроилась у Боку между ногами, от удовольствия подхватив член губами и медленно вставила его до конца, производя при этом сосательное движение ртом. Она не выпускала член изо рта, будто играя, то качала его языком, то вновь заглатывала до конца. Потом она встала сбоку мужчины, облокотившись грудью на его ляжку, и стала сосать, сосать и сосать, все время похотливо двигая задом. Так она стояла спиной к нам. Я успела заметить, что промежность у нее была прикрыта тонкой резинкой купальника, сквозь который хорошо видно ее полураскрывшееся влагалище. Боку конвульсивно взрагивающий от нестерпимого острого удовольствия, гладил своей рукой спину мадам, ее пышные ягодицы, бедра и ляжки. Наконец, он просунул ей под низ руку и его указательный палец, отодвинув тонкую резинку, глубоко ушел в лоно мадам. Она еще более неистово задвигала задом и стала притопывать ногами. Да, зрелище поистине великолепное! А когда Боку, запрокинув голову, запрыгал, мадам Рине глубже втолкнула член в рот и, обхватив мужчину за бедра, стала двигать ими из стороны в сторону. Так они неистовствовали еще минуты две. Потом мадам выпустила поникший член изо рта и встала, сияя от необыкновенного удовольствия.

    Она поцеловала Боку в губы, лизнула кончик его носа и засмеялась.

    — Ну как, доволен?

    — У-у-у-у, — промычал мужчина, — богиня!!

    Боку еще раз поцеловал мадам Рине поклонившись мне, и вышел в другую дверь.

    — Он хорошо кончает, — доверительно сказала мадам рине, жуя шоколадку. — Это один из тех, чей сок мне особенно нравится. Хочу вам сказать, что в таких случаях очень приятно подержать сок во рту пока не почувствуешь его особый терпкий вкус.

    — Ну, продолжим, что ли? — Обернулась мадам к Жюлю.

    Тот дал сигнал и вошел следующий мужчина. Это был тощий, длинноногий верзила с лицом крестьянина. С мадам Рине он был не знаком. Она обратилась к нему подчеркнуто вежливо:

    — Здравствуйте, мсье! В этом доме меня зовут мадам Рине. Буду рада доставить вам удовольствие. Мужчина стоял, ошалело улыбаясь, прикрывая низ живота обеими руками и смущенно озираясь. По сравнению с ним мадам выглядела девочкой.

    — А что, у вас тут больше нет женщин? — Басом спросил мужчина и посмотрел на меня. Мадам Рине обиженно пожала плечами.

    — Ну, если я для вас не женщина, то других здесь нет!

    Я вспомнила, что этот мужчина не совсем по-дружески отнесся к моему желанию присутствовать при работе Рине. Легкие изящные пальцы Рине пробежали по телу мужчины, он вздрогнул, глаза его заблестели и руки, прикрывавшие его член, приподнялись. Теперь стало видно, что он прикрывал! Размеры этого инструмента могли поразить и более опытную женщину, чем мадам Рине. Во всяком случае мне не приходилось ни разу видеть что-нибудь подобное! Тонкая длинная кишка не менее 25–27 см торчала у него, как шест. Бледно-рыжие волосы на лобке едва прикрывали яички. Мадам Рине усадила мужчину на стульчик, ласково воркуя, начала свою любовную работу. Вид и размеры члена необыкновенно возбудили ее. Она таяла прямо на глазах у мужчины, обволакивая его сладким и похотливым дурманом. Мужчина с восхищением смотрел на гибкие движения ее тела.

    И время от времени мял и гладил ее ляжки, живот и грудь, на что она отвечала протяжным, громким стоном. Вдруг мужчина вскочил со скамейки и обхватил руками спину мадам, пытаясь вставить ей между ног одеревеневший член.

    — Ну-ка, раздвинь ноги, — с натугой прохрипел он. — Я его вставлю.

    Мадам Рине смущенно заморгала глазками и еше крепче сжала ляжки, не пуская член в себя.

    — Милый, к чему эти банальности? Садись, я возьму его в ротик!

    — Нет! — Зло буркнул мужчина. — Я хочу тебя!

    — Но позвольте, — встревожилась мадам Рине, — я не живу с мужчинами таким образом, разве вам не сказали?

    — Мсье Гонтре, — вмешался мсье Жюль, — вы изъявили желание иметь миньет, о большем не было разговора!

    — Пошли к черту! — Взревел мужчина. — На кой дьявол мне нужны детские забавы! Мне нужна женщина и я ее получу! При этом мсье Гонтре схватил мадам за талию, приподнял ее от пола и понес к дивану. Она отчаяно сопротивлялась, пытаясь вырваться из рук насильника. Но когда она начала угрожать мсье Жюлю жалобой в полицию, я решительно вмешалась. Стремительно сбросив платье, я подошла к барахтавшимся на диване и слегка тронула его за плечо.

    — Вы хотели женщину? Я к ваши услугам…

    Он сзади воткнул свой огромный член. Я взвыла в пароксизме наслаждения. И снова свет погас и утонул в огромной волне нестерпимой сладости. Я уже плохо соображала, что происходит. Однако через некоторое время я пришла в себя. Мужчина был во мне и его член двигался вперед и назад с глухим хлюпаньем. Мужчина что-то бормотал, мял мою грудь и целовал затылок. Я, разомлевшая от густой горячей сладости, как губка впитывала радость, ощущение мужского тела в своем. Впервые в жизни справившись с мутным безумием любовного забытья. Я успела кончить еще раз, прежде чем этот великан изверг в меня поток горячей спермы. Даже поникший, этот член выглядел очень внушительно, и я была несказанно удивлена, что он поместился во мне вообще.

    Пока я отдыхала мадам Рине сделала миньет еще трем мужчинам. Когда вошел четвертый я окончательно оправилась и заинтересовалась вновь любовными забавами экстравагантной женщины. На этот раз она продемонстрировала суть миньета наиболее откровенно. Когда у ее партнера стало дергаться тело и он был готов излить семя, она вдруг вынула член изо рта и продолжала манипулировать пальцами, держа головку члена у открытого рта. Вот мощная струя белой жидкости выстрелила ей в рот, потом еще и еще. Мужчина корчился от нестерпимого удовольствия и гладил голову мадам. Она проглотила все с таким удовольствием и смаком, что мне самой захотелось это попробовать и я шепнула мсье Жюлю:

    — Пойдемте, я уже все поняла.

    Когда мы пришли в комнату ко мне, я сама предложила мсье сделать ему миньет. Он с радостью согласился. Мы разделись догола и я усадила его, как делала мадам Рине, на маленькую скамеечку. Я очень быстро довела его до экстаза и он выстрелил мне свой сок. При этом мсье искусно ласкал мне клитор, что глотая сперму, я чувствовала сладость во всем теле. С тех пор я стала ярой поклонницей миньета, хотя обычные способы совокупления мне не менее приятны.

    — Милый доктор, — вдруг прервала она свой рассказ, — я разболталась, а вы, наверное, устали и хотите отдохнуть? Уже два часа ночи.

    — Я действительно устал, но слушать вас готов до бесконечности. Вы необыкновенная женщина!

    — Однако я не хочу злоупотреблять вашим вниманием и намерена вам предложить отдохнуть.

    Она нажала кнопку звонка. Вошла горничная.

    — Постелите, пожалуйста постель и приготовьте ванну, — сказала мадам Сюльбе, вопросительно взглянув на мистера Хобса. Хобс кивнул головой, принимая приглашение. — Сначала ванну для мужчины, — бросила мадам вслед горничной. Хобс вернулся из ванной. Мадам Сюльбе вышла ему навстречу, небрежно накинув тонкий халат, настолько короткий, что роскошные ноги были полностью открыты взору от кончиков пальцев до ляжек. Пока горничная готовила ванную для мадам Сюльбе, хозяйка предложила выпить еще по одной рюмке коньяка.

    — Хорошо помылись? — Спросила мадам.

    — Превосходно! Чувствую себя настолько свежим, что готов продолжить беседу хоть до утра.

    Мадам загадочно улыбнулась и медленными глотками отпивала коньяк. Потом она взглянула на Хобса из-под ресниц:

    — Я очень рада, что вы будете у меня!

    Она немного помолчала и добавила: «Работать».

    — Мне тоже приятно быть вашим слугой!

    — Ну и отлично! Давайте выпьем за это счастливое совпадение!

    Она протянула ему свою рюмку, слегка наклонившись вперед, при этом халат распахнулся, открыв ее нежное розовое тело. Мадам приготовилась принять ванну и была совершенно голая под халатом. Она не сразу заметила свою оплошность и Хобс несколько секунд видел эту восхитительную, возбуждающую наготу.

    — Пока я вымоюсь, — сказала она, допив свой коньяк, — вы, поскучайте, посмотрите эти журналы. Я думаю, что они вас заинтересуют.

    Журналы были очень интересными. Это были порнографические издания «3*4 и замочная скважина». Увлекшись журналами, он не заметил как прошли полчаса.

    — Интересно? — Услышал он голос мадам.

    Хобс взглянул на нее. Розовая, свежая, чуть влажная сияющая красота и молодость, она стояла перед ним, выгнув стан и сощурив глаза. И опять эти ноги! — Он не мог оторвать от них восхищенного взора. Мадам Сюльбе подошла к нему, обняла рукой за шею и прижала его голову к своему животу. Хобс без труда нашел разрез ее короткого халата и его губы коснулись мягкой нежности ее тела. Целуя, поглаживая рукой живот женщины, Хобс пытался представить себе выражение ее лица, но не мог. Вдруг его взгляд скользнул в сторону, и он обнаружил, что в огромной зеркальной стене они оба видны, как на экране. Он увидел и лицо мадам Сюльбе, чуть перекошенное острой болью наслаждения. Ее широко открытые глаза, взгляд которых был устремлен на него, и трепетные руки, нервно поддерживающие верх халата, и ее восхитительные ноги, двигающиеся в такт его языка. Все это привело его в бурный экстаз. Он зарычал и, нагнувшись еще ниже, впился губами в гладко выбритую подушечку лобка мадам. Проворный язык Хобса жадно впитывал, слизывал терпкий и солоноватый сок напарницы, с губ ее влагалища. Мадам Сюльбе раздвинула ноги, прижала его голову к себе руками и испустила тихий, протяжный стон.

    — О, милый доктор, вы начинаете мне нравиться!..

    Хобс оторвался от сладкой плоти мадам и поднял лицо.

    — Давайте ляжем.

    — Зачем спешить? Встаньте, доктор, еще выпьем?!.

    Она достала из стенного бара рюмки и бутылку вина. Сев на кресло друг против друга они выпили.

    Мадам Сюльбе посмотрела на Хобса сквозь бокал и спросила:

    — Вам жарко?

    — Вы про пижаму? Я бы с удовольствием ее снял, она мне просто мешает.

    — Мне тоже, — сказала мадам и сбросила на спинку стула свой халатик.

    Она сидела в метре с той свободной непринужденной позой, которая свойственна женщинам, сознающим свою красоту. Слегка откинувшись на спинку кресла, одну ногу убрав под себя, а другую вытянув вперед, при этом Хобсу было отлично видно пухлые розовые губы ее влагалища. Медленно цедя легкое вино сквозь зубы, Хобс с возбуждением и каким-то сладким упоением в упор разглядывал свою хозяйку, впитывая взглядом ее умопомрачительную прелесть. Мадам одной рукой держала бокал у рта и украдкой поглядывала на Хобса, конвульсивно подергиваясь от нетерпения. Он продолжал глазами пожирать эту роскошную женщину и был очень недоволен тем, что она закрывала от него вожделенное место. И вдруг он заметил, что ее рука не просто лежит между шелковистых ляжек, она тихо, равномерно двигалась, в такт покачивалась ее отставленная нога. Мадам Сюльбе онанировала у него на глазах! Такого Хобс еще не видел никогда. От зрелища женского онанизма он пришел в безумный экстаз и почти непроизвольно его рука очутилась на члене. В полной тишине и ярко освещенной комнате, сидя друг против друга, они онанировали в мутном иступлении острого, неизведанного наслаждения. Мадам кончила первой, уронив бокал с вином на пол. Она широко раздвинула ноги и глядя безумными глазами то на разомлевшую свою вульфу, то на член Хобса, стала пальцами обеих рук тереть свой вспухлый клитор.

    — А… а… а… оох! — Вдруг воскликнула она и рухнула на пол, выставив Хобсу на обозрение все свои сокровенные прелести, раскрывшиеся, как нежный букет роз. Хобс вскочил с кресла и бросившись на пол прильнул губами к этому сокровищу. Мадам только слабо дернулась и, издав слабый стон, замерла без движения. Наконец слабость сразила и Хобса он выстрелил в воздух мощную струю спермы и вытянулся без движения на ковре, уронив голову на ляжку своей партнерши. Когда Хобс окончательно пришел в себя, он почувствовал, как гладит его волосы мадам Сюльбе, как мягка и приятна ляжка, на которой покоилась его щека, как возбужденно сладко пахнет плоть этой женщины.

    — Ты доволен?

    — Угу. А ты?

    — Ты же видел… — Она помолчала немного. — Я люблю неожиданности. Запомни!

    — Я тоже.

    — Что?

    От влагалища мадам Сюльбе шел дурманящий запах плоти, смешанный с тонкими духами, который он жадно вдыхал и почувствовал, как в его теле рождается волна бурного желания.

    — Что не ответил? Запомнишь?

    — Конечно!

    — Постарайся быть необыкновенным: ты мне нравишься!

    — Я постараюсь. — Он целовал ляжку мадам и, приподняв голову, посмотрел на нее.

    — Ты чего? — Спросила она, стрельнув на него тревожным взглядом.

    — Хотел на тебя посмотреть! — Смутился он.

    Она улыбнулась и погладила себя от бедра до шеи.

    — Смотри сколько хочешь! — Разомлевшим голосом сказала она и закрыла глаза. Он стал рассматривать ее, помогая руками себе. Раздвинув губы ее влагалища, он заглянул в таинственную глубину ее плоти и потрогал пальцами тугую пуговку ее клитора, заставив мадам сладко содрогнуться. Провел рукой по выпуклости ее лобка, погладил живот, дотронулся до пышных полушарий груди и стал нежно теребить ее соски. Блаженно улыбаясь, мадам сквозь длинные ресницы следила за манипуляциями Хобса. Ляжка, на которой покоилась рука любовника, приподнялась, его лицо скользнуло в промежность. Мадам Сюльбе тихо ахнула, широко раскинув ноги и выгнув спину, затрепетала от острой слабости. Его язык глубоко вонзился в горячую влажную пропасть, конвульсивно сжимающуюся под его лаской. Она вытянулась и протянув руку, вцепилась в член Хобса.

    — Не так, не так! — Прохрипела она, исступленно потирая член. Хобс оторвался от сладких губ ее вульвы и поднял голову. — Не так! — Почти зло воскликнула она и вскочила на ноги. Она смотрела на него хищно прищурив потемневшие красивые глаза. — Не так, не так! — Да вы банальны, как базарная торговка! Я ошиблась! Вы отвратительны! Убирайтесь к себе, черт бы вас побрал, вы меня только расстроили!

    В нем тоже кипела злость на это роскошное, бестактное животное. Он лежал на ковре, опершись на локоть правой руки и едва сдерживаясь, молча смотрел на нее.

    Мадам Сюльбе схватила свой халат и накинув его на плечи, выбежала из комнаты. Хобс остался один. Он был унижен и раздавлен. Сладкий трепет вожделения исчез и смылся тяжелым чувством горечи и разочарования. Что ей нужно? От чего она бесится?

    В девять часов утра его разбудила горничная:

    — Что пожелаете, доктор? Кофе, какао, чай? Если доктор захочет, чтобы ему на завтрак что-нибудь сварили, ему следует сказать об этом заранее. Женщины в пансионе утром едят мало.

    — Ничего мне не надо, — зло буркнул Хобс, — и вообще, я есть не хочу.

    — Доктор расстроился из-за того, что хозяйка ночью от него ушла? Понимающе произнесла девушка, закончив уборку. — На нее не стоит сердится, она ведь не со зла. Вот увидите, она сегодня будет говорить с вами, как будто ничего не случилось.

    — Не случилось! Может для нее ничего не случилось, а для меня… Да о чем тут говорить. Вы не знаете, когда уходит поезд в женеву?

    — Первый уже ушел в 7 часов утра, а второй будет в 15. Только вы напрасно это делаете, хозяйка будет очень обижена.

    — Мне на это наплевать! Я не хочу оставаться здесь ни одного лишнего часа.

    Даже злость на мадам Сюльбе и чувство собственного унижения не могли отвлечь внимание Хобса от свежего очарования девушки. Она была одета в синюю униформу, состоявшей из короткой расклешенной юбки, плотно облегающей стройную талию, жилета с глубоким, до пояса вырезом на груди, схваченным внизу золотистым поясом, который прикрывал ослепительно белый передник с карманами. Под жилетом на девушке была одета нейлоновая блузка, настолько прозрачная, что позволяла видеть края пышных полушарий ее упругих грудей. Темного цвета нейлоновые чулки без шва и синие туфельки на высоких каблуках, дополняли ее рабочий наряд и делали ей пикантный вид. Может это милое юное существо, неожиданно явившееся перед Хобсом, и ее сердечное участие, заставили его впервые подумать спокойно о ночном инциденте.

    Хобс не скрывая интереса разглядывал горничную, все более и более восхищаясь ее нежной непринужденной прелестью.

    — А вы давно сами здесь работаете?

    — С самого начала, уже скоро год. Здесь совсем не плохо. — Сказала она. — С мадам Сюльбе можно ладить, да и остальные гувернантки тоже хорошие.

    — Как тебя зовут? — Неожиданно спросил Хобс, перейдя на ты.

    — Кларетт!

    — Ты чудесная девушка, ты мне нравишься.

    — Так что же принести вам к завтраку?

    — Принеси парную телятину в молочном соусе, заливного сазана, пару бутылок виски и салат из свежих овощей.

    — Вы так много наговорили, что я даже не запомнила, но если бы и запомнила, то все равно кроме кофе, с шоколадом ничего бы не принесла.

    Девушка смеясь выпорхнула за дверь и через несколько минут вернулась назад с подносом, на котором стоял кофейник и ваза с пирожными.

    — А ты сейчас не занята?

    — Нет.

    — Я хотел бы, чтобы ты побыла со мной, пока я буду завтракать.

    — Я уже завтракала, но если вы хотите, я сяду здесь на диване.

    Она села на широкий диван против Хобса закинув ногу за ногу и повернулась к нему в полуоборот, застыла как статуэтка. У девушки было нежное, розовое лицо с тонкими элегантными чертами, поражающими своей классической диспропорцией. Темные, чуть раскосые глаза таинственно поблескивали из-под темных ресниц, полные, слегка влажные губы улыбались, и вся она была наполнена какой-то буйной радостью в ее гордой непринужденной осанке чувствовалась сила, достоинство осознанной красоты, способность не только беспрекословно подчиняться, но если надо, то и твердо повелевать с уверенностью, что ее желания будут исполнены. Хобс чувствовал, что робеет перед этой девушкой и ему стало стыдно за ту вольность, которую он позволил себе в обращении с ней вначале.

    — А почему вы молчите?

    — О чем говорить? — Пожала плечами Кларетт.

    — Вы, наверное, обиделись, что я вас задержал у себя. Извините я не хотел забирать у вас свободное время, просто хотел видеть вас.

    — Я нисколько не обиделась и вы не отняли у меня нисколько времени, а молчу потому, что вас еще не знаю.

    — Мне казалось, что мы с вами уже познакомились.

    — Что вы называете знакомством? То, что я назвала вам свое имя? Разве это знакомство?

    — А что вы называете знакомством?

    — Только половую близость.

    — Да? Но это не так быстро делается… — Залепетал Хобс.

    — Вы этого знакомства не хотите? — Спросила девушка, искоса взглянув на него.

    — Нет, почему же! Я был бы рад с вами познакомиться так…

    — Ну, договаривайте! — Так, как вы сказали…

    — То есть, вы согласны совершить совокупление? — Домогалась девушка от Хобса прямого ответа.

    — Да! Да!

    — То есть вы согласны, чтобы я, — она встала с дивана и подошла к Хобсу, — чтобы я расстегнула ваши брюки? — При этом девушка, присев перед Хобсом на корточки, быстро расстегнула ему ширинку, — засунула свою руку и достала ваш… О-о! Уже напряженный член! — При этом она вытащила член Хобса и поцеловала его. — Вот так, да? Так? Я чувствую, как изнывает и сладко трепещет моя вульва от страсти и наслаждения.

    Оторопевший от неожиданности и одуряющей похоти Хобс недвижно сидел на стуле, держа чашку кофе в руках и следя за манипуляциями девушки. Вдруг она порывисто вскочила, быстрым неуловимым движением сбросила юбку и, широко расставив ноги, выставила взору Хобса пухлые влажные губы влагалища. И это не трудно было сделать, т. к. на ней не было трусов. Бросив чашку с кофе на стол, Хобс в свою очередь, опустился на колени перед милой фурией и приник жадными губами к ее нежному сокровищу. Кларетт тяжело и порывисто дышала, захлебываясь стонами. Ее гибкое и упругое тело извивалось перед его глазами и под его губами. Вид этой неистовой страсти возбудил его до крайности. Хобс с трудом оторвался от плоти девушки, поднялся, подхватил дрожащую Кларетт на руки и бросил на кровать, стал раздеваться под затуманенными похотью глазами девушки.

    Он широко раздвинул ей ноги, поднял их высоко вверх, медленно, с садистским наслаждением, вонзил в нее свой член до самого конца и почувствовал, как он уперся в упругое горячее тело ее влагалища. Девушка судорожно вцепилась в него руками и тяжело дыша открытым ртом, стала размеренно и мощно двигать бедрами навстречу ему, хрипло вскрикивая каждый раз, когда его член углублялся в ее влагалище до основания.

    — Сделай мне больно!

    Хобс изо всей силы двинул в нее членом. Она ойкнула, но, очевидно, это не та боль, которую она ждала.

    — Сделай больнее… Больше боли… Сильнее! — Молила она, мотая головой от досады и непонятливости нового знакомого. Тогда Хобс вынул свой член из влагалища и подняв повыше ее согнутые в коленях ноги, попытался всунуть член в узкое и сухое отверстие зада.

    — Ой! — Закричала девушка, стараясь увернуться от неистового напора члена. — Ой, ты разорвешь меня! Ты разорвешь!.. А… А… А…

    Но боль, которую она просила, уже обрушилась на нее и вызвала бурный оргазм, в течении которого она долго и безумно моталась по кровати. Потом Кларетт замерла и несколько минут лежала в сладком обмороке в то время, как Хобс вновь поместил член во влагалище, продолжая размеренно и мощно двигать. Как раз в тот момент, когда Кларетт пришла в себя и охваченная новым порывом страсти стала подыгрывать его работе, он выкрикнул какие-то непонятные слова и, почти без чувств, упал на девушку, излив в нее обильную струю спермы.

    Потом Кларетт достала чистый платочек и заботливо вытерла член Хобса и свою промежность, разорвала его пополам.

    — Держи свою половину, — сказала она Хобсу, протянув ему половину платка. — У нас это самая драгоценная реликвия!

    Хобс спрятал платок в нагрудный карман пиджака и сел на кровать рядом с Кларетт.

    — Ну как, мы теперь знакомы? — Спросил он, поглаживая ее ляжки.

    — Теперь да! Но я думала, что ты робкий. Ведь когда я вошла будить, то думала, что ты сразу попросишь меня лечь к тебе в кровать или, во всяком случае, попытаешься возбудить во мне желание.

    — Я был зол и об этом вообще не думал!

    — Я понимаю тебя, но все же ты должен быть внимательнее к женщинам, даже когда сердищься! — Назидательно сказала Кларетт и спрыгнув с кровати, одела юбку. — Одевайся, к 12 часам тебя ждет мадам Сюльбе и постарайся сделать вид, что вчера ничего не случилось, она это очень оценит.

    Кларетт поправила постель и поцеловав Хобса в губы вышла, на прощание ласково подмигнув ему. Мадам Сюльбе встретила Хобса с откровенным равнодушием.

    — Здравствуйте, милый доктор. Как спали? Надеюсь, вам понравилась ваша комната?

    — Спасибо. Все отлично, я готов приступить к своим обязанностям.

    — Милый доктор, — сказала мадам, выйдя из-за стола. — Мне бы хотелось, чтобы вы сегодня занялись профосмотром обслуживающего персонала. Вы не возражаете?

    — Как вам будет угодно.

    Весь персонал мадам Сюльбе состоял из девяти девушек и молодых женщин в возросте от 18 до 24 лет. Самой молодой была Кларетт — ей недавно исполнилось 18 лет. Поварихе Анкю было 20 — это была статная высокая девушка с красивым лицом. У нее были непомерно огромные груди, тонкая талия и широкие бедра. Кухарка Женни была по возрасту старше, ей шел 25 год. Несмотря на некоторую полноту, она была изящной и грациозной. Две другие горничные Лизан и Бетси были типичными американками: стройные, изящные, с кукольными красивыми личиками, со взбитыми копнами золотистых волос на головах. Лизан было 19 лет, а Бетси исполнилось уже двадцать. Обе они курили сигареты и носили их в портсигарах, засунутых за пояс униформы. У Бетси были длинные, стройные тонкие ноги, которые поражали однако своеобразным изяществом и стройностью. Двадцатилетняя негритянка Олива, маленькая, довольно миловидная женщина с коричневыми шаловливыми глазами, исполняла обязанности садовника, следила за чистотой во дворе. Наконец, четыре учительницы — они же гувернантки: Лилиан — раскосая, двадцатидвухлетняя женщина с огромными выразительными глазами, носила очки на тонкой золотой дужке. Лилиан была представлена Хобсу как учительница музыки, но потом он узнал, что она преподает другую дисциплину. Учитель рисования Гита была тонкая, стройная, обтекаемая, что казалось будто искусный ювелир специально обточил все угловатости и предал ее телу изумительный вид.

    Гите было 23 года, она окончила обучение у какого-то художника в Париже и теперь с увлеченностью пробовала свои силы в этом искусстве. Мадам Риндо, гувернантка, приехала из Бразилии. Ее предки в свое время принадлежали к роду чуточку негритянской крови, подарив красивое скуластое лицо, изящное тело, длинные стройные ноги и жгучий темперамент. В свои 21 год она сохранила изящность шестнадцатилетней девушки. Наконец, учительница танцев Белина хоть и не обладала броской внешностью, но была настолько воодушевлена, что при виде ее невольно вспоминалось грациозное изящество тюльпана. Белине было 20 лет, она носила тонкие платья до колен с большими разрезами по бокам. Все они теперь собрались в центральном зале пансиона и были представлены Хобсу перед осмотром. Потом мадам Сюльбе приказала всем раздеться догола и по очереди подходить к Хобсу на осмотр. Хобс не понимал, зачем было раздевать женщин до гола, но вид этой массы голых женщин доставил ему огромное удовольствие. Первой к Хобсу подошла своей мягкой походкой Белина. Он внимательно осмотрел ее тело, потрогал небольшие упругие груди, со вздернутыми вверх сосками, погладил чистый, впалый живот, осмотрел гладко выбритый лобок и пухлые губы ее влагалища. Под мягким прикосновением рук Хобса, Белина нервно вздрагивала и конвульсивно сжимала ляжки. Потом он усадил ее на широкое кресло и приподняв ноги, раздвинул их в стороны, положив на подлокотники, раскрыв своими пальцами большие губы ее влагалища. Женщина позволила заглянуть Хобсу в глубину ее чрева с чисто блестящими розовыми стенками. Он обратил внимание на слегка вспухший бугорок клитора и нежно прикоснулся к нему кончиками пальцев. Белина дернулась и еще шире раздвинула ноги. Клитор Белины был очень чувствителен и, по всей вероятности, служил предметом тайных утех хозяйки. Закончив осмотр, он обнаружил, что его ждет уже Лилиан.

    У нее были белые пышные, но не такие крепкие, как у Белины, груди с большими нежно розовыми сосками. Прикосновение руки Хобса к соскам вызвало у Лилиан сдавленный сладострастный стон.

    — У вас болят груди? — Поинтересовался Хобс.

    — Не-е-ет… — Едва владея собой выдавила женщина.

    Хобс понимающе кивнул головой, продолжая осмотр. Нежная белая ляжка Лилиан поражала своей чистотой и бархатностью. Хобс с острым вожделением гладил эту кожу ладонями, чувствуя как вибрирует мелкой дрожью все ее тело. Усадив Лилиан в кресло, Хобс занялся обследованием ее промежности, аккуратно и чисто выбритой, но с изящным хохолком золотистых волос на лобке. Вход во влагалище был просто прикрыт плоскими будто отглаженными губами, на которых вверху слегка выступал сильно развитый клитор. Малые срамные губы розовыми лепестками сложились в объятиях больших, наглухо прикрывая вход во влагалище. Когда Хобс раздвинул губы влагалища Лилиан, то увидел узкое отверстие, сильно увлажненное похотливым соком, капельки которого стекали с промежности к отверстию зада. Судя по тому, как глянцевито отполирована и расширена эта обычно сжатая скорлупа, Хобс установил, что темпераментная женщина не отказывает мужчинам и с этой стороны. Хобс не удержался от соблазна всунуть палец в отверстие зада. Он вошел туда без труда. Лилиан при этом закрыла глаза и напряженно замерла как от нестерпимой боли или сладости.

    Художница Гита представила себя взору Хобса с таким нескрываемым наслаждением и вызывающей похотью, что доктор был вынужден прервать осмотр, чтобы справиться с обуявшей его страстью к этой женщине, дабы не выйти за пределы дозволенного при осмотре. По мнению Хобса Гита тоже онанировала. Любила она и отверстие зада, которое в любви занимает не последнее место. Мадам Рондо пожаловалась на постоянную неудовлетворенность половым актом и спросила у Хобса, может ли это дурно влиять на здоровье.

    Хобс с удовольствием осмотрел и ощупал маленькое тело с нежной и смуглой кожицей, засунул во влагалище указательный палец и нащупал шейку матки, прикосновение к которой, как видно доставило удовольствие женщине. Она сжала его руку ляжками, побуждая повторить этот эксперимент. Хобс оказал ей эту маленькую услугу и затем, если бы не замечание, мадам Сюльбе, довел бы гувернантку до экстаза.

    — Доктор, если вы нашли у мадам Рондо какую-нибудь ненормальность, вы сможете осмотреть ее вторично в любое время. Не следует так задерживать осмотр.

    Хобс смутился и наскоро закончив обследование милой южанки, приступил к осмотру поварихи Анкю. Если груди этой женщины под платьем выглядели довольно большими, то обнаженные они были просто огромные, а изящная талия еще сильнее подчеркивала их неимоверную неосязаемость. Хобс с вожделением ощупал вздутые полушария, провел руками по бедрам женщины, погладил слегка выпуклый живот, осмотрел влагалище поварихи, расположенное так высоко, что его губы захватывали добрую половину лобка. Большая часть женщин начисто брила промежность и лобок, только у Лилиан и у горничной Бетси были оставлены хохолки светлых волос над обнаженными губами. Обе американки были хорошо сложены и имели одинаково чистую кожу. Они с неприкрываемым удовольствием отдались осмотру и внимательно следили за манипуляциями Хобса, позволяли ему делать с ними все, что ему вздумается. И даже когда он втиснул в отверстие влагалища Лилиан сразу 3 пальца, та не подала ни звука и только судорожно вздохнула и конвульсивно дернулась всем телом. Такое обилие голых податливых женщин, необыкновенно возбудили Хобса и неудовлетворенная страсть сделала его злым и жестоким. Поэтому, когда очередь дошла до Оливы, Хобс больше не церемонился. Он заставил женщину стать на четвереньки и засунув ей во влагалище 2 пальца, стал двигать ими, будто обследуя его стенки, при этом он большим пальцем тер ее анус, чувствуя, как легко и свободно он раскрывается под нажимом. Когда Хобс осматривал Оливу, все остальные женщины, еще голые стояли вокруг и внимательно смотрели с вожделением, следя за его действиями. Несмотря на то, что осмотр Оливы весьма затянулся, мадам Сюльбе его не остановила. Вдруг прозвенел звонок — кто-то звонил у ворот. — О, это наверное, мсье Жалибо! — Воскликнула с некоторой досадой мадам Сюльбе. — Осмотр придется отложить. Олива, накиньте платье и откройте калитку, неудобно — гость ждет.

    — Милый доктор! — Обратилась хозяйка к Хобсу, — Я прошу вас зайти ко мне. Нам нужно поговорить, а вы свободны, — сказала она женщинам, — можете продолжать свои занятия!

    У двери кабинета мадам Сюльбе ожидал какой-то пожилой франтоватый мужчина с небольшим кожанным чемоданом в руке. Завидев мадам, он бросил чемодан на пол, радостно заулыбался и пошел ей навстречу, растопырив руки для объятий. Гость и мадам расцеловались как родственники.

    — Я рад! Я очень рад вас видеть, — бормотал он, осматривая хозяйку с откровенно сладострастным взглядом узеньких глаз.

    — Вы совсем забыли нас, мсье Жалибо, — корила гостя хозяйка, — я так давно вас не видела, что уже опасалась, не разонравилась ли я вам?

    — Боже, что вы говорите! — Воскликнул мсье Жалибо, — вы богиня, фея, сказка! Разве вы можете разонравиться, если бы не дела, я наверное, никогда бы не покидал вас ни на секунду.

    — Мсье Жалибо, позвольте представить вам нашего доктора, — сказала мадам, когда они вошли в кабинет. Это мистер Хобс. Со вчерашнего дня он работает у нас. Мсье Жалибо окинул Хобса оценивающим взглядом и подал руку.

    — Очень рад, надеюсь, вам здесь понравится. Очень жаль, что я не доктор, я бы вам был опасным конкурентом.

    В кабинет вошла Бетси, быстро и бесшумно накрыв стол она молча вышла.

    — Мсье Жалибо, рюмочку коньяка?

    — С удовольствием!

    Мадам Сюльбе налила коньяк и села за стол. Хобс и Жалибо расположились рядом.

    — Доктор, мсье Жалибо один из наших попечителей, от него у нас секретов нет.

    — Да, для мадам Сюльбе я здесь свой человек! — Сказал Жалибо, придвигаясь к мадам Сюльбе, — Здесь мне все позволено и все известно. Не правда ли? — Закончил Жалибо, поглаживая ноги хозяйки под юбкой выше колен. Мадам кивнула головой и закинула ногу за ногу, чтобы остановить не вмеру разошедшегося гостя. Однако не так просто было урезонить старого ловеласа. Он подвинулся еще ближе и подняв юбку мадам Сюльбе насколько можно выше, стал гладить ее ляжки, глядя затуманенным взглядом.

    — Мсье Жалибо! — Смущенно пробормотала мадам, — Вы помнете мне юбку!

    — Ерунда, у вас десяток таких найдется.

    Хобс сделал вид, что все происходящее его не касается и рассматривал картину на противоположной стене.

    — Мсье Жалибо! — Уже с раздражением произнесла мадам, давайте лучше сначала поговорим о делах! Она решительно отстранила руку попечителя и поправила юбку.

    — Ну что же, — досадливо поморщился Жалибо и покосился на Хобса, давайте о делах!

    — В пансионат приняты еще три девочки. Есть ли у вас попечители для них?

    — Попечители найдутся, но прежде я должен взглянуть на них.

    — Естественно, я даже хочу, чтобы доктор при вас осмотрел и установил, девственны ли они. Ведь это для вас имеет особое значение!

    — Да, для выбора попечителя это имеет большое значение! Он их при мне осмотрит?

    — Ну конечно!

    Мадам Сюльбе позвонила. Вошла Бетси.

    — Милочка, скажи мадам Рондо, пусть приведет ко мне девочек, новеньких. Бетси вышла и через несколько минут возвратилась с тремя хорошенькими девочками, одетыми в нарядные платьица. У девочек были элегантные, но детские прически, умело подкрашенные глаза и ресницы. Они молча стояли у двери с готовностью представив себя взглядам.

    — Милы! — Чмокнул губами Жалибо, — Особенно та, справа. Как тебя зовут?

    — Грета, мсье!

    — Это ты из Парижа?

    — Да, мы жили возле парка Сан-Клу.

    — Тебе здесь нравится?

    — Очень! — Искренне воскликнула Грета.

    — Ты уже видела, как совокупляются мужчина и женщина? — Допытывался мсье Жалибо. Девочка слегка покраснела.

    — Видела.

    — В картинках или в натуре?

    — Только на картинках.

    — А хотела бы увидеть, как это делается в жизни?

    — Да, — шепотом произнесла девочка и, покраснев, опустила глаза.

    — Дурочка, чего ты стесняешься? Здесь все свои, разве вам не говорили, как нужно вести себя с мужчинами? — Воскликнула мадам Сюльбе.

    — Говорили, но я еще не привыкла.

    Девочка еще больше смутилась.

    — А вы, девочки, привыкли? — Обратился мсье Жалибо к двум другим девочкам, украдкой смеющихся над подругой.

    — Я сразу привыкла, — бойко ответила белокурая девочка, стоящая в центре, — Мне нисколько не страшно. Я бы хотела, чтобы мужчина проделал и со мной это.

    — А ты еще ни с кем не имела?

    — Нет, раньше, когда один мальчишка хотел меня изнасиловать, я не разрешила ему.

    — Как тебя зовут, крошка? — Спросил мсье Жалибо, подходя к девочке.

    — Жанетта.

    — А тебя зовут Мина, да?

    — Да.

    Жалибо внимательно осмотрел девочек, ощупав их зады, груди, животы, бедра. Повернулся к мадам Сюльбе.

    — Прелестные создания! Я в восторге от них!

    — Ну что же, давайте приступим к осмотру и сразу решим о попечителях. Грета, — скомандовала мадам Сюльбе, — Разденься и садись в кресло, тебя посмотрит доктор. Приступайте, доктор, — кивнула она Хобсу.

    Грета сунула руку за спину, расстегнула замок и сняла платье, опустила его к ногам, грациозно выйдя из него, как из морской волны, чисто розовая как лепестки розы. Под платьем она была совершенно нагая. Сев в кресло она широко раздвинула ноги и представила свое маленькое, покрытое пушком, влагалище взору Хобса. Из — за плеча врача на прелести девочки с вожделением смотрел мсье Жалибо. И все время, пока Хобс осматривал Грету, Жалибо сопел у него под ухом. Это очень раздражало Хобса, но он решил терпеть и не возмущаться. Сама процедура осмотра и весь ритуал ему очень нравился. Грета оказалась девственницей с плотной массивной плевой без всяких признаков нарушений. Потом Хобс осмотрел Жанетт. Она тоже была девственницей, но ее тонкая плева была уже нарушена в двух местах, очевидно, пальцем. Хобс не стал говорить о нарушении плевы у девочки при мсье Жалибо, решив посоветоваться с мадам Сюльбе. У Мины плева тоже была с надрывом, который, к счастью, удачно зарубцевался. Мсье Жалибо был удовлетворен осмотром и попросив девочек побыть еще несколько минут голыми, стал их внимательно рассматривать сидя за столом.

    — Ну что же, — сказал он после молчаливого созерцания нового товара. — Мы найдем самых лучших попечителей. Мину возьмет мистер Скоу, а его 5 миллионов доставят немало удовольствия девочке. Грету поручим Гринтеску, он тоже довольно богат и покладистый человек и не оставит сироту без помощи. А Жанетт определим к Давидсону. Он молод, горяч, у него все еще впереди, как и у нее все еще впереди… Вот так и порешим. Ну, а теперь я приглашаю юных мадмуазель к столу на рюмку коньяка.

    — Можете одеться, девочки! — Сказала мадам Сюльбе и налила им коньяк. Девочек рассадили между взрослыми и Мина оказалась возле мсье Жалибо. Выпив коньяк девочка оживилась и почувствовала себя свободной.

    — О, помилуй, детка! — Воскликнул Жалибо, ощупав рукой девственные губы влагалища Мины. — Давай я их поцелую!

    Мина вопросительно взглянула на мадам Сюльбе. Та кивнула головой. Тогда девочка встала на стул перед Жалибо, подняв платье и раздвинув ноги, пропуская руку в свою промежность, выпятила вперед низ живота. Нащупав упругий бутон девичьего клитора, дрожа от похоти, старый джентельмен обнял Мину за задок обеими руками и прильнул широко открытым ртом к девственному храму девушки. Та сладостно дернулась всем телом, еще больше выгнулась к мсье и, закрыв лицо ладошками, стала мерно двигать поясницей в такт сосания мсье Жалибо. Это зрелище возбудило всех присутствовавших. Хобс обнял сидевшую рядом с ним Жанетт за талию и прижав к себе, сунул руку под платье. Девочка раздвинула ноги, пропуская руку в свою промежность. Прикоснувшись к девичьему клитору, Хобс начал нежно и искустно его натирать, млея от дикого вожделения Жанетт обняла Хобса за шею и исступленно начала его целовать в губы, щеки, глаза, тихо подвывая от удовольствия. Мадам Сюльбе, подняв юбку до пояса и раздвинув широко ноги, дрочила себя, глядя на любовную игру двух мужчин. Вдруг, обратив внимание на сидящею без дела, трясущуюся от страсти Грету, она знаком показала ей сосать у себя между ног. Та с радостью бросилась к хозяйке, удобно устроилась, стала лизать ей клитор, одновременно дроча пальцем свой.

    — Ох! Больше не могу, — воскликнул мсье Жалибо, — Это невыносимо. Сядь, детка, рядом.

    Хобс вынул из брюк свой напряженный член и дал его в руки Жанетт, наскоро обучив ее обращаться с ним. Теперь они искусно онанизировали друг друга.

    Мадам Сюльбе, не вставая со стула, протянула руку к столу у камина и достала шкатулку с подменителем, сунув его к себе во влагалище, она показала Гретт, как его двигать и, поставив девочку задом к своему лицу, стала лизать ее вульву, искусно щекоча ей клитор. Гретта взвыла от наслаждения, вызвав новый порыв похоти у присутствующих.

    — Ты никогда не сосала мужской член? — Спросил мсье Жалибо у Мины.

    — Сосала, один раз.

    — Ну, милая, кто же этот счастливчик?

    — Это мой брат Поль.

    — Брат? Какая прелесть! Вы слышали? Мина сосала у своего родного брата! Он родной тебе?

    — Да.

    — Ну и как же это было? Расскажи подробно это так интересно.

    — Когда умерла мама и мы остались одни, Поль предложил мне спать вместе, чтобы не было холодно. Ему тогда было восемнадцать лет, а мне двенадцать. Однажды ночью я проснулась от холода, так как одеяло у нас упало на пол. Поль спал. Когда я перелезла через него то почувствовала, что мой живот уперся во что-то твердое под трусами, торчащее у Поля. Меня это заинтересовало и я стала осторожно рассматривать его большой напряженный член, торчащий как палка. Он меня так заинтересовал, что я не удержалась и потрогала его рукой. Член Поля дернулся несколько раз и из него брызнула струя густой горячей жидкости, обливая мне руку. Так я часто играла с его членом по ночам, когда он спал. И однажды, это было месяца за полтора, как он ушел в армию, я, как всегда ночью, играла с членом. Он вдруг проснулся, а может он и не спал, схватил меня за руку и сказал: «Разве так надо!» Я очень испугалась и стала плакать. Он погладил меня по голове, чтобы я успокоилась и, обняв, прижал себе так, что его жесткий член уперся мне в ротик. Мне было очень приятно.

    Многочисленные заботы не оставляли мадам Сюльбе времени для встречи с Хобсом и она еще до сих пор не рассказала до конца историю своей жизни. Однако Хобс не страдал, поскольку работа и пылкость Кларетт поглощали у него все свободное время. Однажды вечером он сидел в своей комнате и читал свежие газеты, ожидая когда придет Кларетт приготовить постель. По времени она уже должна прийти, но почему-то задерживалась. Вдруг кто-то постучал в дверь. Он удивился, ведь Кларетт входила без стука. Хобс оторвался от газет и поднял голову.

    — Да! Войдите!

    Вместо Кларетт вошла Бетси.

    — Добрый вечер, мистер Хобс, — хозяйка прислала меня приготовить вам постель.

    — А где Кларетт?

    — Она сейчас занята, но как только освободится, зайдет к вам.

    — Ну что же, стелите постель. Двигаясь проворно и бесшумно, девушка прибрала в комнате и постелила. Когда Бетси расправляла кровать и наклонилась над ней, ее короткая юбка, обтянув пикантный зад, поднялась настолько, что стали видны розовые полоски ляжек выше чулок. На Хобса это мимолетная деталь подействовала возбуждающе. Он уже решил, пользуясь свободой этого пансиона, попробовать какова на вкус Бетси. Тем более, что Хобсу уже приелась Кларетт, а ничего нового он не имел. Пока Хобс соображал как поступить, девушка закончила стелить постель и обернулась к нему.

    — Все готово, мистер Хобс, я еще вам понадоблюсь?

    — Я думаю, что да, — сказал Хобс, поднимаясь с кресла. — Там в баре у меня есть бутылочка хорошего вина и я приглашаю вас выпить со мной. Накройте стол.

    Бетси достала вино, поставила на стол два бокала и бисквит. Она чувствовала себя свободно и непринужденно. Не ожидая дальнейших приглашений девушка села за стол и налила в бокалы вино. Они выпили. Хобс подсел к ней поближе и ни слова не говоря, расстегнул ей платье на груди. Бетси сделала слабую попытку воспротивиться проказам Хобса.

    — Мсье, не надо…

    Хобс ничего не ответил. Его руки проникли в разрез платья и втиснулись под бюстгалтер. Он стал нежно гладить мякоть груди.

    — Расстегните лифчик, он мешает вам, — сказала Бетси и выгнула спину, чтобы он мог достать до застежек. Вместе с лифчиком слетели и последние остатки стыдливости. Она проворно всунула правую руку под себя и нащупала через брюки отвердевший член Хобса. Это ее возбудило до крайности. — Дайте его мне! — Воскликнула она, вскочив со стула. Бетси сама достала член Хобса и поцеловав, едва слышно вздохнув. — Ох, я хочу его!

    Устроившись на пол между ног Хобса, Бетси поднесла член ко рту и стала на него дышать, изредка нежно облизывая языком его головку. Хобс наклонился и, запустив руку в разрез блузки, стал тискать ее грудь и живот.

    — Подождите, давайте разденемся, — сказал Хобс.

    Бетси, не дожидаясь, начала лихорадочно сбрасывать с себя униформу, продолжая держать член в губках. Хобс тоже разделся, Бетси продолжала ласкать его член, гладила по животу, ляжкам, играла яичками. Она все более и более распылялась, стала тяжело дышать носом. Его левая рука скользнула вниз, отчего она еще больше распалилась.

    Как раз в тот момент, когда партнеры были близки к оргазму, дверь комнаты отворилась и вошла Кларетт. Хобс смутился и стал отталкивать голову бетси от члена, а Бетси вцепилась в ляжки доктора и с бешенством сосала, не обращая внимания на приход Кларетт. Кларетт молча стояла у двери, наблюдая за любовной игрой подруги. Наконец, та издала какой-то уму непостижимый вопль и забилась в судорогах от сладостного оргазма. Хобс никогда подобного не видел в жизни. Бетси дергалась всем телом, каталась по полу, стукала ногами, кричала и стонала, как помешанная, и все время терла свой клитор раскрытой ладонью. Наконец, она последний раз дернулась, издала тихий и протяжный стон и без чувств распласталась на полу.

    — Ну, какова фурия! — Сказала Кларетт с некоторым восхищением, подходя к Хобсу.

    — Ты, я вижу, с ней познакомился? Понравилась? Еще не пробовал?

    — Не пробовал, — буркнул Хобс, стараясь не глядеть в глаза Кларетт.

    — Ну, да ты смущен! Вот чудак ведь я нарочно послала к тебе Бетси. Нельзя же все время быть со мной и со мной.

    — Ты шутишь! — Удивился Хобс.

    — Нисколько, это закон нашего пансиона. Все мы одно целое и если ты имел дело с одной из нас, то можешь спать и со всеми остальными! — Говоря это, Кларетт разделась догола и легла в кровать. — Ну, иди ко мне. Я вижу, ты не успел кончить с Бетси! Бетси все еще лежала на полу, но уже начала приходить в себя. Когда Хобс лег в кровать, Бетси открыла глаза и повернулась на бок, чтобы видеть любовников. Кларетт легла на спину, широко развела ноги, согнутые в коленях и сама вставила напряженный член Хобса во влагалище. Схватка была неистовой и короткой. Кларетт, возбужденная видом миньета, который делала Бетси, была уже на пределе. Хобс чувствовал, как вибрируют и сжимаются стенки ее влагалища под ударами его горячей спермы. Потом все трое легли на кровать и Хобс стал руками ласкать клиторы женщин, а они по очереди целовали его член.

    — Бетси, тебе нравится его член? — Спросила Кларетт.

    — Еще как! — Ответила девушка, прижавшись щекой к животу Хобса.

    — Ты еще не знаешь, как он пробивает своим членом, — мечтательно произнесла Кларетт. — Хочешь попробовать?

    — Конечно!

    — А ты, Хобс, хочешь познакомиться с прелестями Бетси? — Спросила Кларетт, лаская его член.

    — Не прочь бы.

    — А ну-ка, Бетси становись на четвереньки. Джон уже готов откушать твоего лакомства.

    Бетси проворно соскочила и приняла нужную позу, подставив Хобсу свой очаровательный задок. Хобс пристроился сзади и Кларетт своей рукой отправила его член в храм своей подруги. Понаблюдав несколько минут за их любовной игрой, Кларетт уселась в изголовье кровати и, раздвинув ноги, подставила свое влагалище искусному языку Бетси. Минут пять они работали молча, слышалось только тяжелое дыхание, да тихие вздохи. Кларетт выгнулась и с любопытсвом смотрела себе в промежность, следя за движением языка Бетси. Бетси неистово двигала задом, стараясь как можно глубже пропустить в себя мужской член.

    — Ой! Ой! Я кончаю-ю! Я… Я… — О-о-о…

    Бетси еще быстрее задвигала задом, Хобс схватил ее за бедра и изо всех сил прижал к себе, чувствуя, как его член углубляется в самую сладострастную глубину горячего тела девушки.

    — Га-га-га! — Воскликнул Хобс, размеренно двигая членом.

    — Ох-ох! — Вторила ему Бетси, качая всем телом то вперед, то назад. Вдруг Бетси на секунду замерла и стала орать от нестерпимой боли. — А..! А..! А!

    Тело ее конвульсивно дергалось из стороны в сторону, выгнув спину, она легла на постель, высоко подняв свой зад… Наконец, кончил Хобс, наклонившись над Бетси. Он обхватил ее руками за грудь, втиснув свой член в разгоряченное влагалище, стал храпеть и рычать от наслаждения.

    Через несколько минут все трое приняли ванну, выпили вина и снова легли в постель.

    — Хорошо? — Спросила Кларетт у Хобса.

    — Великолепно!

    — Лучше, чем со мной?

    — Тоже хорошо, только по другому.

    — А тебе, Бетси? — Спросила Кларетт у подруги.

    — Я еще до сих пор не могу отойти, мне казалось, что он доставал до самого сердца.

    — Ну, а теперь немного поспим. Хобс разбросал ноги, его могучий член поник. Кларетт улеглась в ногах Хобса и хитро улыбнувшись, прижалась щекой к члену. Устроившись поудобней, она, прикрыла глаза и задремала. Бетси обняла Хобса за шею, навалилась своей грудью на его грудь и тоже задремала. Они отдыхали минут сорок пять. Хобс проснулся первым и почувствовал, что его член начал подергиваться под щекой Кларетт. По мере того как член поднимался, его головка уперлась ей в полуоткрытый рот и она не просыпаясь, начала его сосать. Хобс в это время нежно крутил соски Бетси, затем, приподнявшись он протянул ногу и стал ласкать влагалище Кларетт, которое она, все еще сонная, вывернула наружу. Бетси раскрыла глаза и увидела, что член Хобса занят Кларетт. Тогда она, не долго думая, взобралась к лицу Хобса и легла промежностью на его рот. Хобс с удовольствием взял клитор губами, а средний палец погрузил в ее задний проход. Бетси застонала и задвигала задом. Через 5 минут Хобс спустил Кларетт прямо в рот, она же от пальца его ноги тоже спустила. Хобс не успел оторваться от Бетси, как его рот был наполнен слизью. Бетси кончала долго и обильно.

    Через два дня Хобс был вызван на осмотр пансионерок. После осмотра мадам Сюльбе пригласила его к себе.

    — Доктор, что вы молчите? Неужели у вас не найдется, что мне сказать?

    — Я боюсь опять попасть впросак.

    — Не будем вспоминать старое. Я, вообще, вас предупреждала, что люблю неожиданности.

    Она поднялась и подошла к шкафу, стоящему у стены и открыла дверцу. Хобс жадно смотрел на ее очаровательные ноги, которые сверкали под платьем. Он не мог предполагать, что в шкафчик вмонтировано зеркальце, через которое мадам наблюдала за ним. Она еще сильнее подтянулась и встала так, чтобы был виден ее голый зад. Обезумевший от страсти Хобс ринулся на нее. Но не успел он вставить член в положенное место, как стук в дверь заставил их отпрянуть друг от друга. Мадам Сюльбе с злостью крикнула:

    — Кто там?

    — Хозяйка, мсье Жалибо!

    — Пусть войдет! — Сказала мадам, сделав Хобсу знак, чтобы он остался.

    Старый джентльмен кивнул Хобсу и, взяв руку мадам, нежно поцеловал кончики пальцев. Хозяйка обняла мсье Жалибо и поцеловала в губы. Хобс отвернулся и через большое зеркало наблюдал за ними. Мсье Жалибо жадно целовал губы, руки, полез руками между ног.

    — Отошлите доктора, — попросил он.

    — Хобс нам не мешает, — ответила мадам.

    Мсье Жалибо уселся в кресло, а мадам Сюльбе села ему на руки.

    — Доктор, налейте всем вина!

    Хобс старательно налил вино и уселся напротив этой пары. Жалибо продолжал держать одну руку на груди, а другую между ног мадам, которые она широко развела в стороны. Затем, не стесняясь, они легли на диван и занялись любовной игрой.

    — Доктор, что же вы сидите? Идите к нам!

    Когда Хобс подошел, мадам сама вытащила его член и взяла его в рот. С досады мсье Жалибо вскочил и со всей силы вдвинул член в отведенный зад мадам Сюльбе. Каждый из мужчин старался превзойти себя…

    Через три дня мадам Сюльбе в обильной процессии горожан отвезли на городское кладбище, похоронив со всеми смертными этого любвеобильного мира. Р.S. В честь и память о мадам Сюльбе был открыт новый восьмиэ тажный «Пансионат любви». Табличка на дверях гласила: «Л ю б и т е ж и з н ь»


    * * *

    Тетрадь которую Вы сейчас прочтете, попала ко мне следующим образом. Хмурым, осенним днем прошлого года я находился на кладбище, где два года назад была похоронена моя жена. Погрустив у могилы, я направился к выходу и увидел невдалеке девушку лет 23х-24х. Она стояла у полуразрушенной могилы, на которую только что положила скромный букет. Я с трудом прочитал полинявшую надпись: фамилия, имя, отчество, дата рождения, смерти. Захороненная здесь женщина умерла 22х лет. Я спросил девушку, кем приходится ей покойница и почему она так рано умерла. — Это моя подруга, — ответила девушка, — а обстоятельства ее смерти настолько необычны, что коротко о них не расскажешь. Крайне заинтересованный, я попросил, если не трудно рассказать. Мы простились до вечера и я уже направился к выходу, как вдруг услышал ее голос: — Одну минуточку! Я вернулся. — Возьмите вот это письмо, — сказала она, подавая мне тетрадь, это то, что она написала мне незадолго до смерти. Я поблагодарил и ушел. Придя домой я сел на диван и залпом, не отрываясь, прочитал эти записки. Они не могли не взволновать. Судите сами. …''Ты пишешь, что тебя очень волнует вопрос интимных отношений с мужчинами. В двадцать лет — это вполне естественно. Не знаю, что тебе посоветовать. Я лучше расскажу, как все это со мной было, а ты сделаешь выводы. Произошло это два года назад. Помнишь, когда мой день рождения отмечали? …Аркадий Ильич — да, да, — наш учитель по физике поздравил меня, сделал несколько комплиментов и пригласил сходить с ним в театр. Ты представляешь как мне было лестно! Хотелось, чтобы все знали об этом, но надо было молчать: у него жена и двое детей. В театре сначала я чувствовала себя очень неловко, но он был так внимателен, прост, что вскоре я освоилась. После спектакля он проводил меня до дома. А когда прощались, он попросил, чтобы я его поцеловала. Я его поцеловала. Он обнял меня так, что я чуть не задохнулась, и он стал целовать мне руки, губы, глаза и еще несколько раз. С большим трудом мы расстались. После этого вечера мы стали встречаться. Вместе ходили в театр, кино. Мы много целовались. Он умел целоваться как-то так, что я становилась безвольной. Однажды он пригласил меня к приятелю. Звали его Борис. Выпили. Поговорили о наших отношениях и не заметили, как прошел вечер. Борис предложил ночевать у него. Аркадий Ильич спросил смогу ли я остаться. И хотя мне было и неловко и боязно, я не смогла уйти. Борис предоставил нам с Аркадием свою кровать, а сам ушел спать на кухню. Как только он вышел, Аркадий обхватил меня обеими руками и буквально впился в мои губы. Долго стояли мы так, не двигаясь. Он больно сдавил мою грудь и поцеловал так, что я уже не могла стоять на ногах. Аркадий отпустил меня и погасил свет. — Разденься, — сказал он и начал снимать костюм. Я стала расстегивать платье, но руки меня не слушались и я еле-еле сняла его. Потом я так-же, ничего не соображая, сняли туфли. Аркадий уже разделся и подошел ко мне. Он гладил меня по голой спине, опуская руки все ниже и ниже. — Сними комбинацию, — сказал он. Я стала снимать. Он нетерпеливо сдернул ее и я осталась в трусах и бюстгальтере. Мгновенно я почувствовала его руку у себя между ног. Другой он лихорадочно расстегивал бюстгальтер. Кровь прихлынула к сердцу. Я почувствовала, как все внутри буквально рвалось вылиться во что-то невообразимое. Я судорожно пыталась вздохнуть и не могла. — Ляг, — попросил он. Я покорно легла, он сел со мной рядом, взял обе груди и стал их поочередно целовать. Потом он впился губами в левую грудь и стал раздражать языком сосок. Каждое его прикосновение было необычайно приятно. Мне хотелось поцеловать его за радость, которую он мне доставляет. Мы слились в поцелуе. Грудь под его пальцами застонала. Оторвавшись, он взял мою правую руку и долго целовал. Потом он потянул ее книзу и я почувствовала в руке его член. Аркадий сжал мои пальцы вокруг члена и несколько раз провел вверх и вниз. — Не знаю, что делать? — сказал он, — ты девушка и лучше тебе ею остаться…, но я мужчина!.. Как ты считаешь? — Не знаю, — ответила я, — в твоих руках все мое будущее… Он опять несколько раз провел моей рукой по члену… — Ладно, я попробую с краешку, — сказал он. — Не бойся, сними трусы. Я замерла. Руки похолодели и налились свинцом. — Не бойся, — повторил он. И я почувствовала, как его рука осторожно, сантиметр за сантиметром, отодвигала мою последнюю защиту. Секунда!.. И я совершенно голая лежу перед ним. Он лег на меня, прижался губами к моим губам, но я уже не чувствовала его поцелуев. Все мои мысли были там. Я ждала этой страшной минуты — боли, страсти, восторга. Меня трясло. Он легко раздвинул мне ноги и лег между ними. Я вся напряглась. Вот самым краешком больших губ я почувствовала головку, которая нежно раздвигала их в стороны и стремилась все дальше и дальше. Это было настолько приятно, что я подалась вперед и… мгновенно почувствовала резкую боль. Боль заставила меня откинуться назад. Аркадий сразу же отстранился и спросил: — Больно? — Больно, — ответила я. — Ну я больше не буду, я потихонечку, — пообещал он и опять раздвинул мои ноги. Опять я почувствовала, как его член проникает в мои внутренности. Захотелось обхватить его, но едва раздвинув чуткие части тела, он выскользнул, это было как ушат холодной воды. Правда он тут же снова проник к этому месту. Прикосновение его с каждым разом становилось все приятнее и приятнее. Но вот Аркадий увлекся и опять я почувствовала резкую боль. Опять он отстранился. И так несколько раз. Мне было приятно и больно. Я устала от неприятного раздражения. Хотелось, чтобы все это разрешилось скорей. Аркадий меня измучил и сам измучился. — Не могу! — …стонал он, — жалко тебя. Лучше останься девушкой… — Конечно, — прошептала я. — Вот что сделаем, — предложил он. — Помажь слюной груди с внутренней стороны. Вот здесь, здесь, пониже и к животу, и сверху… Так, — с этими словами он легко сел мне на живот, обхватив ногами и положил член между грудей. — А теперь сожми его обеими руками, — он показал как нужно сжимать. — Вот так… не бойся, жми сильнее. И он начал водить членом между грудей. Мне все это было очень интересно. Через несколько минут он вдруг сильно заскрипел зубами, дернулся и из члена брызнула белая, как молоко, струя. Так впервые я видела как завершается этот акт у мужчин. Через несколько дней Аркадий отправил семью на дачу и мы встретились у него на квартире. На этот раз я чувствовала себя свободнее: нас уже связывало что-то интимное, наше. Аркадий поставил столик к дивану. Мы выпили и стали целоваться. Я опять ощутила его руку под юбкой. — Разденься, — попросил он. Я разделась, он тоже все с себя снял. Сразу же я почувствовала у своих ног его член. Аркадий положил меня поперек кровати, а сам остался стоять около кровати. Погладив мои ноги, он поднял их к себе на плечи и, обхватив руками мои бедра, начал потихоньку вводить между них член. Вновь было приятно и больно, я трепетала. Он едва сдерживался. Доведя меня до бессознательного состояния, он наклонился вперед и взял в руку мою грудь, колени мои были почти прижаты к груди. В этом положении он продолжали двигать член все дальше и дальше. Головка все чаще упиралась в преграду. Было больно, но я старалась не стонать, так как после каждого моего вскрика Аркадий сразу же отодвигался и это было ужаснее всего. Не слыша моих возгласов, он видимо увлекся, я почувствовала, как головка прорвала тонкую пленку и все влагалище заполнилось его членом. Я охнула, но уже все свершилось… Он водил членом взад и вперед. Я чувствовала небольшую боль и невыразимое наслаждение. Движения продолжались еще и еще. Он отпустил груди и лег на меня. Приближалось что-то такое, чего я не могла себе представить. Я задыхалась, внутри росла волна небывалого чувства. Ощущение это было настолько сильным, что я боялась — не выдержу того, что произойдет. Вдруг, как-будто все внутри меня озарилось нестерпимым светом. Я непроизвольно рванулась навстречу пронизывающему меня чувству, и горячая волна крови всколыхнула мой организм. Было невероятно приятно… Казалось, что это ощущение длилось целую вечность. Не знаю сколько времени я лежала, не в силах понять того, что со мной произошло. Потом я снова почувствовала, как во влагалище движется большой, уже ставший родным, его член, он погружался все дальше и дальше. В голове промелькнуло: ''Сжать! Сжать сильней, чтобы чувствовать, как головка стремится внутрь и уже проникает в матку.'' И вновь меня охватило чувство приближающегося экстаза. Волны крови вздымались все сильней и выше. Захотелось ускорить этот желанный момент. Я тоже начала двигаться навстречу проникающему члену, и не могла удержаться от возгласа, когда все повторилось уже ярче и приятней. Снова я не могла прийти в себя. Аркадий, видя мое состояние, так же двигался не вынимая члена. — Ну как, — спросил он. — Приятно? — Очень! — ответила я. — Ну, а теперь мне надо кончить, — продолжал он. — Делай что хочешь!.. И опять, как в прошлый раз, он кончил между грудей. Усталые, мы долго лежали рядом, он много говорил об особенностях и технике половой жизни (в книгах об этом не пишут). Потом я сходила подмыться. Мы еще выпили и уснули. Проснулась я от страшной тяжести в животе. Внутри меня что-то было — Аркадий лежал на мне. — Я хотел разбудить тебя так, — смеясь, говорил он. Я обхватила его и вновь начались эти ни с чем не сравнимые ласки. Ритм наших движений все учащался и учащался. Аркадий больно схватил меня за грудь, сильный разряд пробежал между грудей и клитором и я забилась в упоении нового взрыва. Мы встречались почти ежедневно. Аркадий выдумывал всевозможные способы. Я ложилась на бок, на живот. Сам он ложился на спину и предоставлял мне возможность делать что я хочу. Каждый способ вызывал новые ощущения. Особенно большое удовольствие доставляло мне ложиться на его член, повернувшись лицом к заду. Потом я вытягивала ноги к его лицу и во время сношения мы слегка щекотали друг другу пятки. Волны приятной дрожи так быстро охватывали меня, что я тут-же кончала. Так можно было кончать несколько раз. Я жила только этим. Ничего в мире не было для меня кроме этих встреч. Я испытывала невыразимое наслаждение и не думала ни о чем. Аркадий заботился, чтобы я не забеременела. Сначала он кончал между грудей и между бедер, а потом мы стали применять всевозможные средства. Новый мир открылся для меня, когда Аркадий впервые кончил внутрь меня, во влагалище, и горячая струя ударила в матку. Первая менструация после этого была большой радостью. Все обошлось благополучно, она уже стала причиной нового не испытанного мною удовольствия. Я сказала Аркадию, что у меня менструация, когда мы уже были возбуждены ласками и он начал меня раздевать. Это его обрадовало и огорчило. Он метался в поисках выхода. Хотел кончить между грудей, но затем, что-то сообразив, стал рассказывать мне к каким способам прибегают женщины, чтобы не забеременеть. Он рассказал, что многие совокупляются в рот, в задний проход и в другие интимные места. — Поцелуй его. — сказал он, придвигая свой член к моим губам. Мне это показалось невероятным. — Все очень чистое… Потом ты будешь испытывать удовольствие, — говорил он. Обхватив мою голову руками, он прижал член к моим губам. Я хотела что-то сказать и вдруг член оказался во рту. Ничего неприятного не было. ''Даже интересно,''— подумала я. Аркадий поправил меня, когда я сильно прикусила его член зубами. Он говорил как держать губы, язык. Его возбуждение начало передаваться и мне. Каким-то странным путем я почувствовала, будто его член находиться во влагалище, как и при обычном сношении. Было очень интересно и тепло уже заливало все мое тело. Он достиг крайнего возбуждения, несколько раз его член чуть не проник в горло. Я освобождалась от него отстраняя голову. — Сейчас кончу, — прохрипел он, — не отстраняйся, глотай! Это самая чистая жидкость… Так… Так. — Он сильно ударил меня кончиком в небо и горячая струя обдала мне весь рот. Чтобы не захлебнуться, я сделала сильный глоток и проглотила все, что он вылил. Он долго держал член во рту, пока не успокоился. А я лежала не двигаясь, пытаясь разобраться в новом для меня ощущения. — Видишь, ничего страшного, — проговорил он, вынимая член, потом тебе понравиться. Мы лежали рядом. Он отдыхал, а я мысленно все себе представляла, как член медленно заполняет рот, губы скользят по его тонкой коже. Мне хотелось взять его в руку. Я приподнялась и села рядом с Аркадием. Взяв член двумя руками я потянула вниз кожу. Головка освободилась и я подумала, что сейчас, когда он такой маленький, я смогла бы проглотить его целиком. Мне захотелось взять его в рот. Я взяла головку губами. Когда я несколько раз провела по его коже языком, я почувствовала, как буквально у меня на глазах член начал увеличиваться и напрягаться. Аркадий лежал неподвижно, а я водила языком и губами, испытывая неизъяснимое удовольствие. Такого наслаждения я не испытывала даже при обычном сношении. Обеими руками я схватила его яички и сильно потянула их вниз. Аркадию было больно, но я уже ничего не могла с собой поделать. Хотелось хоть на секунду пропустить его через горло. Чувствуя, что изнемогаю и вот-вот крикну, я в последний раз провела по нему руками, и в тот же момент, когда горячая жидкость брызнула мне в горло, я испытала такой невыразимый восторг, какой не испытывала ни разу. Следующая встреча была через день. Я уже представляла себе как возьму его член в рот, но Аркадий придумал другой способ. — Давай попробуем в задний проход. Я согласилась. — Будет немного больно, — предупредил он, — намажемся вазелином. Я встала около стола и он намазал мне все вазелином. Наклонив меня к столу он начал с силой заталкивать ко мне в зад свой член. Было больно, но когда член проник туда и стал задевать какие-то там органы, я испытала ни с чем не сравнимое удовольствие. Приспособившись к такому положению, я выпрямилась. Он взял мои груди… и ты не можешь себе представить, какое наслаждение я испытала. Так всячески разнообразя удовольствия, мы встречались с ним еще несколько раз, пока он не получил отпуск и не уехал на дачу. Оставшись одна, я очень скучала. Все сделалось серым, не интересным. Я вспомнила встречи, ласки Аркадия и просто не знала, что делать… Так продолжаться не могло… Однажды когда я мучилась бессонницей, я вышла на кухню и застала там соседа по квартире, Сергея К. Помнишь, он еще ухаживал за мной в школе? Отслужив в армии, он снова стал ухаживать за мной. — Соня, — сказал он, — я давно хочу поговорить с тобой. Мы давно знаем друг друга, выходи за меня замуж. Признаться, это было несколько неожиданно, хотя я давно знала, что нравлюсь ему. — Поздно Сережа, я уже не девушка, — ответила я. Он долго стоял взявшись за голову. Я собралась уходить, но он остановил меня и сказал изменившимся голосом: — Все равно Соня, я тебя люблю, ничего страшного. Выходи, все будет хорошо. — Спасибо, Сережа, ты очень хороший, но я тебя не люблю. Он долго умолял меня согласиться, но я не хотела его обманывать, мысли мои были с Аркадием. — Ты найдешь другую хорошую девушку, — уговаривала я его. — А я согласна быть твоей любовницей сегодня, на одну ночь, только на сегодня. Мы пришли в комнату. Он довольно неловко обнял меня и не успел как следует пристроиться, как сразу кончил. Я не испытала никакого удовольствия, хотя он был хорошо сложен и довольно красив собой. Он долго благодарил меня, просил изменить решение, а потом опять лег на меня, видимо испытывая большое наслаждение. И опять, не успев пристроиться, я почувствовала, как он уже кончил. Я встала проспринцеваться и собралась отправить его домой, но он ждал меня возбужденный и я стала готовиться к новому акту. На этот раз он наслаждался несколько дольше и я уже начала настраиваться, чтобы кончить вместе с ним, но увы, он меня не дождался. Так закончился и четвертый раз. Было приятно, но такого удовлетворения, как с Аркадием не было. Заметно уставшие, мы простились с ним… навсегда. Дальнейшие его попытки продолжать наши отношения были безрезультатны. Убедившись, что между нами все кончено, он вскоре отстал. Осенью я познакомилась с одним военным. Звали его Николай. Мы стали встречаться и вскоре он сделал мне предложение. Я рассказала, что у меня был неудачный роман. Его это не удерживало и мы расписались. Николай был довольно красивый и сильный мужчина. Постоянно находясь с ним, я постоянно к нему привыкала и скоро стала испытывать удовлетворение от сношения с ним. Но того что было с Аркадием не было. В иные моменты мне хотелось взять его член в рот, чувствовать как прямую кишку заполняет жесткое, доставляющее необыкновенное удовольствие тело. Я пришла к мысли научить Николая некоторым приемам и способам. Сделать это надо было очень осторожно. Я не представляла, как он отнесется к такой осведомленности с моей стороны. Однажды я сказала ему, что будто слышала разговор женщин о том, чтобы не забеременеть они принимают член в рот. Он тоже слышал об этом и мы решили попробовать. Я старалась делать вид, что для меня это ново, а если забывалась порой, то он относил это за счет своих мужских качеств. Вскоре я начала тяготиться такой жизнью и когда Николай вдруг уехал в командировку, я очень обрадовалась. Захотелось вновь увидеть Аркадия. Несколько раз приходила я вечером к его дому и вскоре мы встретились. Узнав, что я сейчас одна, Аркадий предложил встретиться у меня. Опять начались сказочные дни, занявшие мои мысли и чувства. Аркадий не раз мне говорил об узости нынешних взглядов на половой вопрос. — Наукой доказано, — говорил он, — что ни один мужчина, как бы здоров он ни был, не в состоянии полностью удовлетворить женщину. И вот, — развивал он свою мысль, — живут муж и жена, сошлись они для того, чтобы доставлять друг другу удовольствие. А вот самой большой радости муж дать не в силах. Никто его не винит — выше головы не прыгнешь. Но неужели нет выхода?… Есть. Пригласи хорошего друга-приятеля и дайте ей вместе то удовольствие, которого она заслуживает. Просто и хорошо. А между тем смотри. Он прочитал мне отрывок из ''Персидских писем'' Монтесе, где одна женщина описывает жизнь в раю. Там по очереди ее ублажали двое мужчин. Помню я тоже в ''Повести о бедных влюбленных'' Протолини, как два приятеля пригласили к себе одну из героинь этой книги Олимпию и тоже по очереди имели с ней дело. — Наши отношения, говорил Аркадий, — выше мелкого эгоизма. Ты для меня, а я для тебя. Давай я приглашу одного своего друга и мы искренне вместе будем делать с тобой все, чего ты захочешь. Я видела, что он искренне хочет доставить мне удовольствие и согласилась. На следующий день он пришел вместе с Михаилом, о котором мне раньше много рассказывал. Они принесли закуску и вино. Мы придвинули ночной столик к дивану и уселись втроем. После того, как было выпито по три рюмки, Аркадий стал хвалить и показывать, какие у меня груди… ноги… Очень скоро я осталась совершенно раздетой. Они тоже все с себя сняли и положили меня на диван. Первым лег со мной Михаил. Мне было немного стыдно, но он смело, со знанием дела делал свое дело и я успокоилась. Член у него был огромный. Он проникал к матке. Казалось, что он достигнет до самого сердца. Было очень приятно. Несколько раз мне удалось взглянуть на Аркадия, то что меня ласкали в его присутствии делало наслаждение еще более изощренным и острым. Аркадий с интересом рассматривал наши движения. Войдя в раж, Михаил неистово, кончая с такой силой воткнул член, что я вскрикнула. Жаль, что я не успела кончить с ним вместе. Зато, когда на меня лег Аркадий, достаточно ему было сделать несколько движений, как я сразу же кончила… Я кончила с ним еще раз и только тогда он спустил в меня то, что у него накопилось. Немного отдохнув, я освежилась в ванне и мы сели за стол. Выдумки их были неисчерпаемы: Михаил налил в фужеры вина, и предложил тост с моей груди: я должна была окунуть груди в фужер, а они выпить и поцеловать мою грудь. Захмелев, Аркадий предложил мне выпить после того, как мужчины окунут в фужер член. Все это опять возбудило нас и мы решили попробовать такой способ: я встала на колени, Аркадий сел на подушку около моего лица, Михаил пристроился сзади. В таком положении его член проникал далеко-далеко и это вызывало такое возбуждение, что я буквально изгрызла Аркадию весь член. Я испытывала невыразимое наслаждение. Были мгновения, когда я буквально повисала на двух концах. Мне хотелось кончить одновременно с двумя. И произошло это почти так, как я мечтала. Когда Михаил рванулся перед тем как его жидкость должна была вылиться, я замерла и вцепилась в Аркадия. Задержав дыхание, я сделала сильный глоток, и почувствовала, как его кончик сразу проник ко мне в горло. В этот момент в меня с двух сторон брызнула жидкость. Тело забилось в конвульсиях. То же испытали и мои партнеры. Они выждали пока я пришла в себя, лишь тогда отстранились. Успокоившись, мы освежились в ванне и опять сели за стол. Опять самые невероятные тосты и опять в том же положении на диване. Мужчины поменялись местами. Второй раз это было еще приятнее и прекраснее. Я уже испытывала крайнее возбуждение, как почувствовала сзади что-то холодное: Аркадий мазал мне зад вазелином. Тут же в прямую кишку полез его член. Ощущение было таким острым, что казалось вот-вот умру. ''-Ох, мужчины! До чего же Вы все хорошо делаете!''-подумала я. — Ляжем по другому, — сказал Аркадий. — Мы остановились. Он лег на спину, я села на его член, повернувшись лицом к ногам. Потом я легла на грудь спиной. Член находился в заднем проходе. Михаил пристроился между наших ног и с трудом, так как отверстие очень сузилось, затолкал член во влагалище. Мы с Аркадием лежали не двигаясь. Аркадий держал меня за грудь. Я положила голову ему на плечо. Михаил старался во всю. Пленка разделяющая отверстия, натянулась под его ударами. Мне было немного больно, но зато так приятно, что я была готова завыть от восторга. Мужчины испытывали тоже самое. Не могу сказать сколько все это продолжалось. Кончая, Михаил едва не вытягивал мне все внутренности. Аркадий закончил раньше нас и ждал. Когда они отстранились, мне стало холодно, всю трясло, как в ознобе. Мужчины поняли мое состояние. Михаил, у которого член был еще напряжен, лег на меня. Его движения согрели меня. Почувствовав, что он вот-вот кончит, я вошла в его ритм и в невероятном темпе мы кончили вместе. Освободившись от переполнявших меня секретов, я почувствовала вдруг резкую боль и долго не могла уснуть. Утром за завтраком мы обсудили перипетии минувшей ночи и я искренне сказала, что, если бы не сильная головная боль от выпитого вина, вряд ли бы мы успокоились на том, что у нас было. Вечером я с нетерпением ждала их звонка. Они пришли в восемь и не одни, с ними был Борис, у которого мы с Аркадием когда-то ночевали. — Сегодня ты будешь поражена, — заявил Аркадий с порога, — Борис знает такие вещи, что нам и не снилось. — Выпили, потом мужчины поставили диван на середину комнаты, меня раздетую положили на диван, Аркадий сел справа, Михаил слева, а Борис встал около ног. Аркадий взял правую грудь, Михаил — левую, и они стали целовать и раздражать грудь языком. Борис раздвинул мне ноги и прижался к тому месту. Я почувствовала, как языком он раздвигает срамные губы, нащупывает клитор, и начинает его толкать и щекотать языком. Токи острого чувства от одного к другой и туда составили такой пламенный треугольник, что я визжала от предельного наслаждения. Меня буквально в такт их движений бросало в жар, я сдавила головку Бориса, кусала руки Аркадию и Михаилу, но не в силах ничего поделать с собой. — Милые, дорогие, родные! Сделайте скорей что-нибудь, — кричала я, — скорее, скорее, умираю! Не помню, как Аркадий положил меня на себя, живот на живот, и ввел член во влагалище. Помню, чувствовала боль в заду. Борис ввел член в прямую кишку. Как и тогда два члена рвались в моей внутренности, доставляя невыразимое удовольствие, и вдруг я увидела перед глазами еще один пылающий, красный член. Я сразу взяла его в рот. Что чувствовала, не передать никакими словами. Все были возбуждены до предела. Никто не хотел кончать. Я первая не выдержала такого накала и кончила. Но не успела пройти первая судорога, как я почувствовала в матке огненную струю и меня затрясло. Еще более сильная судорога свела меня, когда горячая струя хлынула в горло. И вместе с глотком в горло проник маленький кончик. Вытолкнув его, я подалась назад, а так как Борис, обхватил меня ногами, потянул на себя и тоже кончил, вызвав во мне ответное содрогание. Долго еще после того, как мужчины отстранились от меня, лежала я, испытывая наслаждение. Ни одна женщина, не слыхала по своему адресу столько дифирамбов и похвал, сколько услышала я в эту ночь от своих кавалеров. На завтра Николай прислал телеграмму, что едет и встречи с друзьями прекратились. Потекли скучные, серые дни с Николаем. После того, что я испытала, жизнь с ним стала в тягость. Я стала подумывать о разводе, но тут его снова послали в командировку и я поспешила увидеть Аркадия. Долго говорили мы с ним о жизни, ее радостях и невзгодах, он заверил, что всегда будет делать все для моего удовольствия и закончил всю свою мысль словами: — Вот и хорошо. Уговори какую-нибудь подругу, чтобы мы встретились вместе. Научим ее, наши встречи станут еще интереснее. Подумай, кого можно уговорить? — Я подумала о тебе, но ты где-то пропадала и я решила пригласит Валю. Два дня я ее уговаривала расстаться с невинностью и испытать наслаждение, равного которому нет. Рассказала о своих встречах с Аркадием. На третий день она согласилась. Вечером мы встретились у меня. Аркадий был молодец. Он сразу же расположил к себе Валю. А когда мы немного выпили, она уже с удовольствием с ним целовалась. Поскольку на брудершафт мы еще не пили, Аркадий предложил тост: ''-Как это? — заинтересовалась Валя. Я ей объяснила. Мы сняли бюстгальтеры и вынули груди. Мне было интересно смотреть, как она трепетала, когда Аркадий целовал ей сосок, вскоре она совсем освоилась. После того, как мы еще выпили, я предложила раздеться совсем. Она согласилась, с ее фигурой это не стыдно. Устроились на диване. Валя посередине, мы с Аркадием по бокам. Она чувствовала себя совершенно спокойно. Аркадий взял ее грудь и стал целовать. Я решила ему помочь и представила, как язык щекочет сладострастные пупырышки вокруг моего соска, почти физически все ощущала. Вале, видимо было приятно. Она начала двигаться, перебирать ногами, хватать меня за руки и за груди. — Хватит! — шептала она. — Довольно!.. Аркадий лег между нами. — Каждому поровну, — пошутил он. Он начал целовать по очереди и меня и ее. Потом он положил нас, а сам встал на колени между нашими раздвинутыми ногами. Он целовал нас в губы, грудь, живот и так далее. Валя трепетала, когда Аркадий лег на меня и стал вводить член во влагалище, ее зрачки расширились и готовы были выскочить из орбит. Повозившись со мной, Аркадий перебрался на Валю. Она испуганно отодвинулась на подушку, и видимо хотела что-то сказать, но в это мгновение Аркадий сильно нажал, она вскрикнула, дернулась всем телом, как бы вырываясь из его обьятий. Но член уже был там. Аркадий двигался взад и вперед. Постепенно ее глаза закрылись, она легла и обхватила его руками. Я жадно смотрела в ее лицо. На нем отражалось все, что она сейчас ощущала. Глядя на нее я тоже ощущала все ее переживания. Я совершенно реально чувствовала, как его член находится в ее недрах. Груди налились истомой, ток пробегал по всем моим членам и я физически ощущала пронизывающий ее экстаз и тоже едва могла себя сдержать. Наконец Аркадий слез с нее и лег со мной рядом. Он всунул в мои разгоряченные внутренности член и казалось пронзил меня насквозь. В экстазе я все же взглянула на Валю, она с любопытством смотрела на нас. Аркадий кончил и мы немного полежав, встали. Я сходила в ванную комнату, мы привели себя в порядок. Аркадий тоже. И не одеваясь, сели за стол. — Ну как, — спросил он Валю. — Интересно, — ответила она нам, посмотрев на Аркадия, добавив — Интересно и приятно. — Ну теперь ты испытаешь такие вещи, о которых будешь вспоминать всю жизнь, — сказал Аркадий, и мы выпили за Валю. Я предложила ''мужской тост''. Аркадий сунул член нам в бокалы. Я первая выпила и поцеловала его член. Валя смотрела на нас с удовольствием и удивлением. Тогда я предложила ей сделать тоже самое, но она отстранилась. — Не волнуйся, — сказала я ей, — смотри как все это просто. Я взяла его член глубоко в рот и стала раздражать его языком. Член напрягся. — Выпей и поцелуй, — снова сказала я Вале. — Возьми в рот, — сказала я. Валя взяла. — Ну теперь ты совсем приобщилась к нашему обществу, — сказал Аркадий. Мы повторили тост и снова легли… Конечно, большинство его ласк в этот вечер досталось Вале. Два раза он на нее ложился и два раза она кончала. Аркадий разнообразил удовольствия: второй раз он кончил мне в рот, третий — в задний проход. — Ты не жалеешь, что пришла ко мне? — спросила я утром Валю. — Нет, — ответила она, — спасибо. Мы условились, что вечером Аркадий приведет Бориса. В шесть часов мы с Валей уже ждали наших кавалеров. Раздался звонок. Почтальон принес телеграмму: ''Запаздываем, будем в девять.'' Чтобы сократить время, мы выпили по рюмочке и я стала рассказывать Вале обо всем, что уже испытала. Рассказывая, я показала ей, что могла показать: брала в рот ее груди. И что интересно, испытывала какое-то странное удовольствие. Раздражая ее соски, я чувствовала то же, что должна была чувствовать и она. Потом я рассказала ей про Бориса и попробовала вызвать у нее сладострастное ощущение там. И опять, когда раздражала языком ее клитор, я испытала, будто все происходит со мной. Кроме того мне доставляло неизъяснимое удовольствие видеть, как от моих действий загорается Валя. Мне хотелось довести ее до такого состояния, чтобы она кончила. Я сказала ей об этом и легла на нее, как мужчина. Она обхватила меня руками и ногами. Я была в страшном возбуждении. Мы целовались. Я сосала до синяков ее груди. И наконец, впилась губами между ног в трепещущий и горячий клитор. Мы обе вспотели и кончили почти одновременно. Чуточку отдохнув, мы с интересом вспоминали все наши ощущения и пришли к выводу, что так тоже можно получить большое удовольствие. С нетерпением ждали мы наших мужчин, фантазируя, какие радости они нам доставят. Мужчины пришли ровно в девять. Борис не мог бросить работу и Аркадий ждал, пока он кончит дежурство. Во время дежурства они уже выпили, а потом еще пропустив по рюмочке, мы сразу же легли на диван. Мужчины положили нас рядом. Аркадий лег на Валю, а Борис лег на меня. После того, как мы немного побаловались, мужчины поменялись местами. И так несколько раз. Всю жизнь лежала бы так, чувствуя член в своих недрах. Валя кончила с Аркадием и Борисом. Я оба раза с Аркадием. Потом мужчины кончили нам в рот. — Чудесную ты девочку привела, — сказал Борис. Они сняли все с дивана и постелили на полу. — Ложись на меня, — сказал Аркадий, показывая, куда мне лечь. Я легла на спину так, что его член попал мне в рот и я начала с ним забавляться. Я сразу увлеклась. Борис это почувствовал и, видимо, стал сильнее возбуждать Валю. Она начала вздыхать и стонать. Тут я почувствовала, как Аркадий поднимает и раздвигать мне ноги и его член лезет мне под живот. Возбуждение достигло предела. Все горело. Аркадий стонал и скрипел зубами. — Девочки, — прохрипел он, — кончим все вместе. Он так задвигался, что мне сделалось больно. Вцепившись обеими руками в яички Бориса, я забирала его член все дальше и дальше, задыхаясь от плоти и возбуждения. Потом я почувствовала, как Валины ноги задергались, она громко вскрикнула и забилась в экстазе. Борис тоже дернулся, и в горло мне хлынула его струя. Одновременно я почувствовала, как струя ударила мне в матку. Это было здорово! Такая же волна ударила из моих недр. Вот бы умереть в этот момент!! Мы разъединились, но долго я еще ощущала этот невыразимый восторг. Стали расспрашивать Валю, нравиться ли ей и что она ощущала во время сношения. Ей это нравилось. Решили, что мужчины возьмут Валю вдвоем. Она легла поперек дивана. Аркадий сел ей на грудь. Борис поднял ее ноги на плечи и пристроился стоя. Я смотрела, как напрягается все тело, как член Бориса раздвигает ее нижние губы, как ее губы, как бы в улыбке, обхватывают член Бориса. Я мысленно все это переживала. Наверное я испытывала все то, что и она. Я видела, что они возбуждаются все больше и больше. Тело Вали содрогалось под их ударами. Иногда ей хотелось откинуть голову, но Аркадий крепко держал ее голову руками. И уже ничего не сознавая, толкал член все дальше. Я боялась, что она задохнется, но все прошло благополучно. Аркадий кончил и слез. Борис продолжал колотить ее матку. В этой позе он доставал далеко, Валя начала хватать его руками. Мы договорились, что пока Валя будет кончать: и когда застонав, она кончила, Борис сразу же закричал: — Соня, иди скорее! Я кончу в тебя! Я встала к нему задом и на этом закончили. Тамара! В нашей компании есть еще Михаил. Если ты придешь к нам, будет три пары. И все будут принадлежать друг другу. Вообрази, что можно придумать вшестером. Решайся. В этом деле лишь два пути: или ты выйдешь замуж и всю жизнь будешь жить с мужем, или жить со многими мужчинами, думая лишь об одном удовольствии, но тогда уж лучше не выходить замуж. Я написала тебе все как есть. Ты можешь прийти в нашу компанию, посмотреть. Я показала твою фотографию. Все очень хотят, чтобы ты была вместе с нами. Ждем тебя в субботу или в воскресенье, к шести часам вечера. Дочитав эту тетрадь, я долго не мог прийти в себя. Вечером я чуть ли не бегом пришел к Тамаре. — Заходите, — встретила она меня. — Прочитали? Я сказал, что прочитал и сгораю от любопытства, что было дальше. — В субботу, вечером я пришла к Соне. Вся компания была в сборе. Выпили за мое появление. Я сказала Соне, что пришла поговорить с ней, что у них делается, потом уже решить, что мне делать. Всех это устраивало. Началась обычная оргия. Я старалась не пить, чтобы трезво во всем разобраться. Меня не стеснялись и вскоре все уже были возбуждены и раздеты. Я сидела в кресле. Остальные мужчины и две женщины лежали на полу, расположась цепочкой: каждую женщину имели одновременно двое мужчин. Свет не гасили и я выдела все. Поглощенная невиданным зрелищем, я не сводила с них глаз. А когда я подняла голову, то на миг обмерла: в комнате стоял молодой мужчина — военный. Как потом выяснилось Сонин муж. он тоже стоял в оцепенении, потом провел рукой по лицу и опустил руку в карман. Медленно, словно в трансе, он вытащил пистолет. В этот момент его заметили на полу. Цепь распалась, наступила смертельная пауза и сразу же прозвучали три выстрела. Жалобно вскрикнула Соня, прерывисто захрипел Борис, подскочивший Аркадий плюхнулся головой на ковер. Военный быстро выбежал из комнаты. Я хотела оказать какую-нибудь помощь Соне, как он тут же вернулся с милицией и все мы были задержаны: Соня скончалась тут же в комнате, Борис умер в больнице, Аркадий поправился. На суде я фигурировала в качестве свидетеля. Справка о моей девственности начисто исключила меня из участников этого дела. Вот собственно и все. Ее слова взволновали меня не меньше, чем письмо Сони. Я поблагодарил девушку за доверие и наскоро распрощавшись ушел. Признаюсь, я много думал обо всей этой истории, и все чаще и чаще вспоминал Тамару. Было в ней что-то серьезное, чистое. Захотелось увидеть ее и однажды я зашел к ней. Она встретила меня очень приветливо. Мы чудесно провели вечер, а потом стали встречаться чаще. Тамара мне нравилась все больше и через год я сделал ей предложение. Избавившись от холостяцкой жизни, я решил избавиться и от этой тетрадки. Вот почему она сейчас попала к Вам.


    Шведская тройка

    Это была их рядовая встреча, встреча двух друзей — Саши и Вити. Они были не то что друзьями, но хорошими знакомыми.

    Встречались они не так уж часто, от случая к случаю, по делам и просто ради общения, которое, как они считали, постоянно обогащает любого человека и приносит каждому ту необходимую в повседневной жизни первозданную радость бытия.

    Эта встреча ничем не отличалась от тех других нескольких десятков предыдущих встреч, когда они вместе проводили время, обсуждали какие-то дела, важные и не очень. Летом загорали на пляже, не упуская возможности познакомиться с какой-нибудь очаровательной блондинкой, зимой ходили в кино, дискутируя после сеанса на ту или иную тему. Бывало, и не виделись по полгода и больше, а встретившись друг с другом, старались найти и почерпнуть из общения что-то новое, чего не бывало прежде.

    Встречи эти были непродолжительными: час, два, от силы — три. За это короткое время они успевали не спеша решить все свои вопросы, обсудить проблемы, наметить новые перспективы и поднадоесть порядком друг другу. Так было и на этот раз.

    Попасть в кино на ближайший сеанс друзьям не удалось, и они, быстро решив насущный вопрос, из-за которого и произошла встреча, бродили медленно по бульвару, скучно, без особого энтузиазма беседуя на тему нравственности и морали.

    Погода не радовала. Стоял пасмурный осенний день. Холодало. И было бы неплохо зайти в какое-нибудь кафе и за чашкой насладиться приятным ароматом любимого напитка или, на худой конец, в мороженице за стаканом сока и порцией пломбира продолжить в тепле уже начатую дискуссию на столь животрепещущую тему всех времен: о женщинах, мужчинах и любви.

    Но поблизости не было ни кафе, ни морожениц.

    — Ты давно не трахался? — вдруг неожиданно спросил Саша друга и, не дождавшись ответа, сказал: — Есть вариант. Очень страстная женщина. Сейчас я ей позвоню. Если она дома, едем. Удовлетворяет сразу несколько мужчин. Очень, очень страстная. Ей всегда мало, и она всегда хочет.

    С этими словами Саша подошел к телефону-автомату, вынул из кармана двушку и снял трубку.

    — Ну что, едем? — с ухмылкой спросил он.

    — Едем, — как-то безразлично, но в то же время не скрывая интереса, ответил Витя, не успев еще в полной мере осознать, что предлагал ему Саша.

    Саша набрал номер.

    — Алло, Лилечка! Здравствуй, это я, Саша. Как дела? — начал он разговор в своей подчеркнуто интеллигентной манере. — А мы тут с другом. У тебя никого нет? Хорошо. Тогда мы сейчас подъедем. Пока. — И с видом человека, договорившегося о чем-то обычном, но очень важном, он положил трубку.

    — Поехали. Шведскую тройку сделаем! Она это любит. Нам туда, скомандовал Саша, и друзья резво устремились на трамвайную остановку, чтобы через некоторое время появиться перед ненасытной в сексе Лилечкой со всей полнотой их мужского достоинства.

    Мрачная осенняя погода и настроение, связанное с ней, отошли на второй план. Впереди была цель, заманчивая и все поглощающая, особенно для Вити.

    Конечно, у него за плечами был кое-какой опыт сексуальной жизни. Однажды он даже чуть не женился, но, хорошенько подумав, все же отказался от столь решительного шага. Будучи по натуре человеком неглупым и рассудительным, но немного ленивым и инертным, он не захотел себя связывать узами священного союза, посчитав, что еще молод, и что хлопоты семейной жизни от него никуда не уйдут. Ведь ему недавно стукнуло только двадцать пять.

    Саша чуть старше Вити, человек разведенный, имеющий ребенка, но не имеющий постоянного места жительства, скитался по частным квартирам, снимал то на месяц, то на два комнату или койку где-нибудь в общежитии и, наверное, мечтал в конце концов все же заиметь постоянный угол, где он мог бы спокойно и без нервотрепки предаваться любовным играм и философским размышлениям, отдыхая от повседневной мирской суеты, то есть просто по-человечески жить, как живут тысячи и тысячи обыкновенных людей.

    Саша приобрел богатый опыт общения с женщинами, и постоянно искал в них что-то новое. И поиски этой новизны, поиски совершенства вдохновляли его на новые знакомства, на новые встречи, на новые связи, которых, по словам Саши, было уже не счесть. Если собрать всех женщин, которых он удосужился удовлетворить, сам, конечно, в первую очередь получая от таких контактов массу восторгов и наслаждения, то для этого понадобилась бы целая площадь типа Красной в Москве или Дворцовой в Ленинграде. И такое заявление Саши нельзя было считать слишком преувеличенным, поскольку случалось, что в неделю он сменял по несколько любовных партнерш. А бывали периоды, когда он, как персидский царь, переезжал от одной «возлюбленной» к другой с перерывами в два-три часа с единственной целью: вдоволь насладиться телом очередной любительницы сексуальных игр, и вновь испытать оргазм, ставший уже обыденным, но от этого отнюдь не утратившим свою прелесть и жгучую остроту.

    Это было своего рода Сашиным хобби, а, может быть, и смыслом жизни.

    Для него не были в новинку варианты, когда он одновременно удовлетворял сразу двух или трех женщин. И, по его словам, когда трахаешь одну, две другие, наблюдая за половым актом, моментально прилипают друг к другу, как соски, и яростно трутся обнаженными телами, находя свое плотское удовлетворение таким нехитрым способом.

    Саша, по рассказам его знакомых, мог трахать, к примеру, 17-летнюю девочку, а затем через два часа, уже в другом месте, 50-летнюю даму. Ему было вроде как все равно, кого трахать, лишь бы была вагина, где во время полового акта находит приют его никогда не увядающий, средних размеров и всегда готовый к работе член. И чем дольше длился такой приют, тем было лучше.

    Знакомился он с женщинами легко, в чем ему помогало историко-философское образование. Как человек образованный, он выливал все свое красноречие, все свои знания при знакомстве с представительницами прекрасного пола и перед ними всегда представал в таком виде, неся, порой, такую несуразицу и апеллируя такими терминами, в которых, кажется, он и сам не совсем разбирался, но которые производили на собеседниц такое впечатление, что многие, упоенные его замысловатой философией, частенько в первый же день знакомства с упоением отдавались ему как мужчине, в котором они на миг находили свой идеал, и который всегда был готов сделать то, что не всегда делают мужья, но что почти всегда жаждет всякая женщина, вкусившая хотя бы раз прелесть любовной связи. В этом деле Саша был виртуозом-профессионалом.

    Нужный трамвай подошел сравнительно быстро, и друзья сели, заняв два последних места в полупустом вагоне.

    Саша вынул из кармана брошюру «Религия и атеизм», нашел нужную страницу и углубился в чтение.

    Витя в предвкушении чего-то необычного не мог отвлекаться на посторонние темы. «Шведская тройка, страстная женщина, неизведанные ощущения», — вертелось у него в голове. В его воображении появилась сочная женщина лет тридцати пяти, с красивыми объемистыми грудями, статной фигурой, страстно жаждущая мужчин.

    — Шура, сколько лет этой Лиле? — спросил Витя, желая скорее узнать хоть что-нибудь о таинственной Лилечке.

    — Отстань, Витя, не мешай читать. Сбиваешь с мысли, — отмахнувшись от друга, пробурчал Саша, продолжая читать.

    «В конце концов и действительно, какая разница, сколько ей: тридцать пять или тридцать восемь. Пусть даже сорок. Если женщина страстная и себя держит в теле, то в принципе все равно. Да и не будет Шура трахать совсем невзрачный вариант. А по всему видно — он не раз захаживал к Лиле. Значит, был смысл. И все же интересно узнать, какая она: высокая или не очень, полноватая или худощавая», — непроизвольно думалось Вите по дороге к незнакомке.

    — Шура, — толкнув товарища в бок, вновь потревожил его Витя. — Скажи все-таки, сколько ей лет, как выглядит? Мне ведь интересно знать, кого мы едем трахать.

    — Тихо ты, мы ведь в общественном транспорте, — пристыдил Шура друга. Я же сказал, женщина страстная. Получишь массу удовольствия. Я трахал нормально. Что тебе еще нужно? А сколько ей лет, я и сам толком не знаю. Интересоваться возрастом женщины неприлично. Отстань, не мешай читать. Упущу сюжетную нить. Возьми лучше газету, отвлекись, — И, вынув из кармана газету «Правда», положил ее на колени к Вите.

    Витя взял газету, но читать не стал, а про себя подумал:

    «Какая сюжетная нить может быть в такой пустой брошюре, как «Религия и атеизм»?! Там же одна туфта. И неужели ему интересно читать такую галиматью? Хотя он философ, может, и в самом деле интересно. А ведь нахватывается из книжек всякой чепухи и клеит женщин, как семечки щелкает. Они же, глупые, любят, когда им лапшу на уши вешают, и сразу тают. Днем на улице вешает, а ночью продолжает. Там они еще больше любят! Чтобы им всякую чепуху про любовь да про чувства плели, особенно когда трахаешь! вновь Витя вернулся в мыслях к теме секса и сразу вспомнил Лилю. — А все же какая она из себя? Наверное, не молодая, средних лет». Вите, конечно, хотелось, чтобы Лилечка была стройной симпатичной девушкой, но он чувствовал, что это уже перебор, и был бы доволен, если бы ей было хотя бы не более сорока.

    — Шура, ну а на вид-то сколько ей? Хоть примерно, — снова легонько толкнул его в плечо Витя.

    — На вид? Да-а, поболе сорока, а так я точно не знаю. Приедем, сам увидишь. Да ты что волнуешься? Вариант проверенный, сложена ничего… И очень страстная, очень… — уткнувшись в книжку и не отвлекаясь от своих мыслей, нехотя пробормотал Саша.

    Такое известие не обрадовало Витю, но и не особо расстроило: «И впрямь: не свататься же едем. Коли больше сорока, значит, очень опытная, а в таком деле это огромный плюс».

    Снова надоедать Саше и задавать ему вопросы было бесполезно, и Витя стал терпеливо ждать, когда они приедут на нужную остановку.

    Трамвай катился вперед, покачиваясь из стороны в сторону, и через некоторое время завернул направо.

    — Выходи, — неожиданно произнес Саша, мимолетно глянув в окно, кажется, здесь, но нужно еще немного пройти.

    И друзья вышли из трамвая, оказавшись почти на окраине города.

    Темнело, и Саша с некоторой заминкой вел друга к назначенной цели.

    — Тут где-то, — подойдя к однотипным девятиэтажным домам, задумчиво произнес он.

    — Адрес я точно не помню, а дом вроде бы тот, крайний, — гадая, куда же все-таки идти, размышлял вслух Саша. — Да, точно, туда. Вот и качели. Дом этот! — наконец убедительно показал он на одну из трех типовых коробок. — Крайняя парадная, а квартира на пятом этаже, вправо, окончательно решив, куда идти, оживился Саша, и друзья, ускорив шаг и пройдя мимо качелей, вошли в нужную парадную, поднялись на пятый этаж и подошли к расположенной справа от лестницы двери.

    Саша, ни секунды не мешкая, надавил на кнопку звонка.

    Дверь открыла огромная пожилая женщина лет 60-ти, 65-ти, в первый же миг с нескрываемым интересом взглянув на Витю, приветливо улыбнулась молодым людям.

    «Наверное, Шура дом перепутал», — подумал Витя, и хотел было уже извиниться и идти обратно, как вдруг услышал голос друга:

    — Здравствуй, Лилечка! Все хорошеешь! А я вот с товарищем…

    От этих слов Вите стало как-то не по себе. «Неужели это и есть та самая хваления Лилечка, которую так красочно описал ему Шура?! Не может быть! Что-то здесь не то», — подумал про себя Витя.

    — Проходите, ребята, раздевайтесь, — пригласила пожилая дама.

    — Знакомьтесь, это мой друг Витя, а это — Лилия Васильевна, тоже философ по образованию, — представил Саша друг другу будущих партнеров по «шведской тройке». — У нас с ней общие интересы. Правда, Лилечка? И не только по философии… — недвусмысленно намекнул он.

    «Оказывается, он не только женщинам лапшу на уши вешает! А как, подлец, расписывал: и статная, и фигура ничего… Сразу, что ли, не мог сказать, что пенсионерка? А то: не знаю, побольше сорок а…» — с негодованием думал Витя, но приличия не позволяли ему все это сиюминутно высказать Саше.

    — Погода мерзкая, — начал Саша, как и полагается, разговор на отвлеченную тему.

    — Да, погода не балует, — поддержала разговор Лилия Васильевна. — А вы быстро добрались! — продолжила она.

    — Спешили, Лилечка, спешили! Тебя увидеть! — повесив куртку, произнес Саша. — Я всегда гостям рада, — не уступала ему в вежливой манере ведения разговора Лилия Васильевна. — Чего же мы стоим? Проходите на кухню. Сейчас кофейку выпьем! А хотите сухого вина? У меня тут бутылочка завалялась.

    «У нее все приготовлено: и сухое, и постель, наверное», — ехидно подумал Витя, машинально снимая куртку.

    — Не откажемся, — посмотрев на друга и мигнув ему, согласился Саша.

    — Пожалуйста, присаживайтесь, — и Лилия Васильевна, усадив гостей, поставила на стол три пустых емких фужера и бутылку «Ркацители».

    Саша взял в руки бутылку, умело надрезал пробку и, освободив горлышко бутылки от уже ненужного предмета, разлил примерно половину содержимого в фужеры.

    — За встречу, друзья! — сказал он и сделал из фужера несколько глотков. Остальные последовали примеру и тоже выпили за встречу, попробовав этот прохладный, слегка пьянящий напиток.

    Саша, выполняя роль тамады, завел разговор о том, что как хорошо уметь говорить по-французски или по-английски, словом, мол, неплохо знать иностранные языки и что, например, мы такие вот невзрачные, а валютные проститутки знают сразу несколько языков. На это Лиля заметила, что без таких знаний им вообще делать нечего, и что они знают не только языки, но и еще кое-что, что нравится мужчинам.

    — Об этом знают не только проститутки, но и многие порядочные женщины, — вставил Саша, и разговор сам собой перешел к теме секса.

    В этот момент Лиля зачем-то вышла, возможно, затем, чтобы окончательно подготовить место для предстоящего общения, оставив Сашу с Витей наедине.

    — Шура, неужели это можно трахать?! — с ужасом спросил Витя. — Ты как хочешь, а я пас, — твердо сказал он, подняв вверх обе ладони.

    — Витя, ты не знаешь, какая это страстная женщина! Такое вытворяет, что диву даешься, — вдохновлял друга Саша.

    — Да пусть хоть тысячу раз страстная… Но почему ты сразу не сказал, что она — старуха? — недоумевал Витя.

    — Я же тебе говорил, что больше сорока, больше сорока и есть. А про старуху ты зря. Она держится в форме. Скоро в этом сам убедишься, выкрутился Саша.

    — Не хочу я ни в чем убеждаться, — возразил Витя, и сгоряча налил себе из бутылки еще.

    — Перестань ломаться. Она уже ко всему приготовилась. Некрасиво будет, если ты откажешься, — убеждал Саша.

    В этот момент Лилия Васильевна вошла на кухню и присоединилась к молодым людям.

    Саша разлил остатки содержимого, опорожнив бутылку. Тост он предложил за женщин, на что Лилия Васильевна возразила, заметив, что она будет пить за молодых мужчин. На том и порешили, и каждый выпил за то, за что хотел.

    Слегка опьянев, Саша продолжил прерванный разговор о сексе, сообщив, что за границей широко практикуется такое развлечение, как групповой секс. Он стал объяснять, что такой секс вносит необходимое разнообразие в половую жизнь, хорошо снимает нервное напряжение и что вообще это очень нужная вещь, которая у нас почему-то не так широко практикуется.

    Закончив монолог и подведя платформу к предстоящему действию, он слегка почесал подбородок, всем своим видом показывая Лиле, что, мол, пора от слов переходить к делу и продолжать общение иным способом.

    Лиля Васильевна, прочитав мысли Саши, предложила пойти в другую комнату и посмотреть телевизор.

    Ее квартира состояла из двух смежных комнат. Первая комната, где стоял телевизор, была гостиной, вторая, видимо, спальней.

    Хозяйка и гости встали из-за стола и вошли в гостиную.

    Витя сел на диван напротив включенного телевизора, а Лиля прошла дальше, во вторую комнату, вместе с Сашей, который нахально обхватил ее сзади и стал лобзать в толстую неповоротливую шею. Через несколько мгновений Лиля, с повисшим на ней Сашей, скрылись в темноте спальни.

    Витя так и остался сидеть в гостиной и, уткнувшись в телевизор, не желал присоединяться к этим «философам-единомышленникам».

    «Пусть потешаются», — подумал Витя, как вдруг вбежал голый Саша, с упруго покачивающимся в разные стороны, словно шланг, набухшим возбужденным членом, в темпе бросил свою одежду на диван рядом с Витькой и, удивленно посмотрев на него, произнес:

    — Ты чего сидишь? Раздевайся, иди к нам, — и в тот же миг живо скрылся в соседней комнате, откуда Витя вскоре услышал какое-то шуршание, возню, легкие вздохи, а затем и слабые стоны.

    Выждав несколько минут, Витя медленно, как-то нехотя, вошел в соседнюю комнату, где перед его взором предстала такая картина: Лилия Васильевна, находясь в коленно-локтевом положении, сладострастно стонала и умело, как гулящая кошка, подставляла свою ненасытную вагину под разящие удары твердого члена Шуры, который, как паровоз, пыхтел в такт своим толчкам и старался как можно глубже и сильнее пронзить своим членом Лилю, словно копьем.

    Такая картина Витьку почему-то ни капли не возбудила, а лишь внутренне рассмешила: забавно было наблюдать, как молодой человек в самом расцвете сил трахает монолитную даму, да еще, судя по всему, получает от этого неописуемый восторг и наслаждение. Да и где еще увидишь подобное?!

    Тем временем Саша завершил половой акт, выплеснув свою накопившуюся за неделю теплую живительную сперму в воспламененную страстью бездонную вагину Лили, сделав в конце несколько глубоких выдохов. Постояв в таком положении еще несколько секунд, он расстыковался с Лилечкой, вынув свой разгоряченный «поршень» из рабочей зоны, и сел на кровать, безмятежно расслабившись.

    Лилия Васильевна также немного обмякла, но все еще не на шутку пылая страстью, легла на спину, с нетерпением ожидая продолжения сексуального сеанса.

    — Витя, идите к нам, — слегка придушенным голосом позвала она.

    — А, Витек! — увидев друга, подхватил Саша. — Ты еще не разделся? Быстренько раздевайся и иди сюда, не тяни резину.

    Получив такое приглашение, Вите ничего не оставалось делать, как подчиниться воле большинства. Он вышел в гостиную, не спеша снял рубашку, затем носик и брюки и, оставшись в одних трусах, поколебавшись несколько секунд, бросил и их на диван рядом со своей одеждой.

    — Витя, где же ты? — с нетерпением звала Лилечка. — Что вы так медлите?

    — Идите скорее сюда! Ложитесь, здесь места много, — не унималась она.

    Места и впрямь было достаточно: обширная кровать и предназначалась, видимо, для такого рода коллективных развлечений.

    Витя подошел к кровати, на которой сидел Саша и лежала необъятная дама с неимоверными, грузными и свисающими в разные стороны «арбузами», вся распаленная страстью, готовая невесть что сотворить с новой жертвой своей сексуальной похоти.

    — Ложись на спину, Витя, — деловито произнес Саша, и Витя, следуя указу друга, лег на спину рядом с Лилечкой. Ему стало как-то не по себе при мысли о том, что сейчас ему придется вступить в половой акт с этой пожилой громадиной, которая, по-видимому, сутками может трахаться хоть с батальоном мужчин.

    — Лиля, поза! — скомандовал Саша, взяв на себя роль режиссера сексуального спектакля.

    При этой команде Лилечка отработанным движением перекинула свою правую ногу через Витю, встав над ним на колени, раздвинув в стороны свои пухлые ляжки, и склонилась к его члену в предвкушении чего-то очень-очень приятного. Обрюзгшие, но мощные груди повисли над Витиными коленками, слегка касаясь их старческими сосками.

    Осторожно взяв в руку вялый член молодого человека, активно завиляла задом, показывая всем своим видом, что готова принять своей утробой его шалуна. Шура, мгновенно отреагировав, стал предпринимать какие-то действия с задней частью тела Лилии, о чем Вите можно было только догадываться, так как из-за ее обширной фигуры он не мог видеть, что же там все-таки делает Шура.

    А Шура беспрепятственно вставил в задний проход Лилии своего работягу и, раскачиваясь взад и вперед, постепенно ускоряя темп, стал совершать обычные в таких случаях толчки, которых он сделал за свою жизнь, наверное, не менее миллиона.

    Лилечка стала активнее массировать Витин член рукой, от чего он стал нежно набухать. Вид набухающего члена еще больше завел Лилю, и она со страстной яростью уже губами и языком стала возбуждать молодецкий отросток, который от такой приятной экзекуции постепенно пришел в возбужденное состояние, чего так усердно и добивалась Лилия. Теперь его можно было ощущать более полно. Это была не вялая сосиска. Это был твердый фаллос, готовый в любую секунду мощно выстрелить спермой в рот Лиле.

    Тем временем Саша все активнее и активнее совершал толчки, терзая своим твердым членом разработанный задний проход Лили, которая стала более явственно покачиваться вперед-назад, что позволяло ей в такт Шуриных движений заглатывать Витин член глубоко внутрь себя, так, что он доходил аж до гортани, затем освобождала его, производя языком грамотные щекочуще-возбуждающие движения головки члена, и вновь окунала весь член глубоко в себя. Казалось, она готова была проглотить его, но сделать это было возможно, лишь откусив член от Витиного тела.

    «А если откусит? — мелькнуло в голове Вити. — И в самом деле: что стоит этой могучей пожилой громадине со вставленными сверкающими зубами свести челюсти, и… Наверняка она от этого кайф словит! Ведь сколько маньяков-мужчин убивают женщин во время полового акта. Почему жене может случиться так, что женщина, желая получить извращенные сладострастные ощущения, не пожелает откусить член во время минета? А может, она ждет момент, когда сперма хлынет в ее ненасытную пасть? "

    При этих мыслях легкая незаметная дрожь пробежала по телу Вити, и его член, возбужденный многоопытной дамой, сдал на глазах ее вянуть и сдуваться.

    «Черт возьми, неудобно как-то: старушка вроде старается, а тут черные мысли в голову лезут. Нужно собраться и облить ее спермой с ног до головы. Пусть тогда кайфует. Иначе не выберешься отсюда», — подумал Витя, слегка сконфузившись от такого непредвиденного поворота событий.

    А Шура тем временем, не на шутку возбужденный, пыхтя и кряхтя, продолжал все сильнее и сильнее раскачивать Лилю и, в конце концов, передернувшись несколько раз в порыве экстаза, кончил в ее разработанный анус, вынул оттуда член и тотчас же убежал помыться после такого изнурительного сеанса полового безобразия, оставив Витю с ней наедине.

    Витя лежал неподвижный и безразличный, с одним лишь желанием: поскорей бы закончить сексуальную процедуру и покинуть этот гадкий дом.

    Лилия Васильевна продолжала возбуждать уже размякший, гнувшийся в разные стороны член Вити. Постепенно ей неимоверными усилиями вновь удалось привести его в вертикальное положение, и она опять стала страстно сосать его, временами причмокивая от удовольствия и с упоением предаваясь своим сексуальным ощущениям.

    Оставив свой член на произвол судьбы во власти маниакальной дамы, Витя смиренно лежал и старался не допускать черных мыслей, от которых с таким трудом вновь возбужденный член мог снова увянуть, и мучительный для Вити секс снова мог затянуться на неопределенное время.

    Вскоре он почувствовал жгучее приближение оргазма, а через некоторое время сперма мощным потоком хлынула в рот Лили. В этот момент она, чтобы еще сильнее насладиться видом струящегося фонтана, а отчасти, наверное, чтобы не захлебнуться, вынула член изо рта и стала поливать живительной жидкостью свои губы, щеки, нос и даже глаза, пока не иссякли ее запасы в Витином организме.

    «Ну, наконец-то», — подумал Витя, слегка приободрившись. — «Теперь нужно культурно выбраться из-под этой монументальной дамы. Но как это сделать? Ладно, не буду дергаться. Все само собой разрешится.» Ему было радостно осознавать, что опасения насчет откусывания члена были напрасными, и что близился финиш этой ужасной оргии.

    Лиля продолжала облизывать головку члена, аккуратно собирая языком оставшуюся сперму. Затем она оставила в покое член, который постепенно обмяк, и стала облизываться, собирая сперму со своих губ, как кошка, которая облизывает сметану, попавшую ей на усы.

    Освободив Витю от сексуального захвата, Лилия Васильевна грузно привалилась в сторону, все продолжая облизываться и размазывая руками попавшую на ее лицо сперму — блаженствуя от такой, может быть, и не частой, но привычной процедуры.

    «Можно вставать», — подумал Витя, и тотчас воспользовался предоставившейся возможностью. Он медленно, но решительно встал и пошел в ванную, где под струей теплой воды мог навсегда смыть этот неприятный старческий запах, который впитался в него во время совершения неблаговидных действий.

    По пути он захватил свою одежду, чтобы тщательно вымыться и одеться. Чтобы не было ни малейшего повода вновь возвратиться к этим ужасным сексуальным играм.

    Но, похоже, никто не собирался продолжать их. Саша, одетый, при галстуке, уже сидел на кухне за чашечкой кофе и с важным видом покусывал сигарету.

    — Ну как, порядок? — увидев друга, оживленно спросил он, на что Витя ничего не ответил и зашел в ванную комнату.

    Встав под душ и ощутив под теплой струей воды легкий массаж изнуренного тела, он вдруг подумал, что такое блаженство, наверное, испытала бы Лиля, если бы нее таким вот потоком лилась сперма из сотен или даже тысяч мужских насосов. «А что, если собрать бесчисленное множество мужчин, сексуально возбудить их до определенной степени, окружить ими со всех сторон Лилю и по команде «пли» выплеснуть на нее лавиной декалитры спермы?»

    «Или лучше провести такую экзекуцию, — фантазировал Витя, тщательно натираясь куском импортного мыла, — как в былые времена солдат проводили сквозь строй, полосуя по спине шомполами, так и Лилечку провести сквозь нескончаемый строй онанирующих мужчин, каждый из которых в нужный момент, во время провода мимо него этой гиперсексуальной старухи, должен был слить сгустки своей спермы на ее необъятное тело. Пусть тогда облизывается! Да, наверное, такая пытка ей никогда бы не надоела», — думал Витя, слегка улыбнувшись, и закончил водную процедуру.

    Вскоре он оделся, вышел из ванной комнаты и присоединился к Саше пить кофе, который был в избытке у Лили, наверное, на случай приема гостей.

    Через некоторое время на кухню пришла и Лилечка, предварительно также посетив ванну.

    Саша завел разговор на какие-то абстрактные темы, суть которых Вите была не совсем ясна. Да он особо и не старался вникнуть, что там плетет Шура, так как он очень устал, и его одолевало такое желание: поскорее добраться домой и лечь спать, чтобы утром, проснувшись, навсегда забыть о том кошмаре, который ему сегодня пришло пережить.

    Культурно извинившись, что пора идти, Саша встал из-за стола и поблагодарил Лилю за гостеприимство. Та пригласила их как-нибудь еще зайти к ней на чашку кофе.

    Так, любезно распрощавшись, Саша и Витя покинули Лилю и вышли на улицу.

    Было уже темно.

    — Тебе что, не понравилось? — недоуменно спросил Саша, заметив кислый вид Вити.

    — По-моему, замечательно… А какая она страстная! Как в рот берет! восхищаясь Лилей, предавался сладким воспоминаниям Саша и слегка похлопывал рукой Витю по плечу.

    Мимо прошла миловидная девушка.

    — Эх, сейчас бы хату! — проводил ее взглядом, мечтательно, с сожалением произнес Саша. — Видишь, Витя, нет хаты, как приходится временами… — И, как бы оправдываясь, показал он на дом, откуда они только что вышли.

    — Была бы хата, мы бы с тобой… — повторил он свою мысль.

    — Нет, с меня достаточно, — сказал Витя. — Теперь домой, скорее домой, — и ускорил шаги.

    Ему очень хотелось спать.


    Воспоминания молодой женщины

    -

    Я родилась 1 января 1940 года. Мать умерла, едва выпустив меня на свет. Кто меня выкормил — я не знаю. До 10 лет я своего отца и не видела. Он служил агентом в компании «Гиппера» и мотался по всему свету, редко появлялся дома, да и то чаще по ночам, когда я уже спала.

    Однажды я, проснулась утром, увидела возле своей кровати бородатого мужчину. Он похлопал меня ладошкой по щеке и ушел. С тех пор он всегда был дома. Мы переехали жить в другую квартиру. Отец нанял новую няню, а фрау Олхель, воспитавшую меня, куда-то отправил.

    Новая няня была молодая, красивая и веселая. Выходя к завтраку, отец хлопал ее по пышному заду и тискал груди. Няня смеялась. После завтрака отец уходил на службу. Няня, ее звали Катрин, убирала в комнатах, а я уходила гулять на улицу. Я выросла в одиночестве и не умела дружить с ребятами, подруг у меня не было.

    Катрин любила купаться в ванне и каждый раз тащила меня с собой. Мы раздевались, ложились в теплую воду и подолгу лежали молча и неподвижно, как трупы. Иногда Катрин принималась меня мыть и, натирая губкой мой живот, будто невзначай терла рукой между ног. Сначала я не обращала на это внимание, но постепенно привыкла и находила в этом большое удовольствие. Я стала сама просить Катрин потереть мне письку и при этом широко раздвигала ноги, чтобы ее рука могла свободно двигаться. Скоро мы привыкли друг к другу. Катрин перестала стесняться меня. При очередном купании она научила меня тереть клитор пальцем и я охотно выполняла эту приятную обеим обязанность. Катрин кончала бурно и по несколько раз подряд, на меня ее оргазм действовал возбуждающе. Вид ее тела доставлял мне большее удовольствие, чем натирание моей письки.

    Катрин спала в комнате отца. Иногда по ночам я неожиданно просыпалась и слушала стоны и крики, доносившиеся из отцовской спальни. Эти звуки будили во мне какое-то смутное похотливое чувство. Я подолгу лежала с открытыми глазами и пыталась представить себе, что там происходит.

    Однажды после такой бессонной ночи, я, дождавшись, когда отец уйдет на работу, спросила у Катрин:

    — Почему вы всю ночь кричали? … И ты и отец.

    Катрин на мгновение смутилась, но сразу же приняла спокойное решительное выражение. она взяла меня за плечи и подвела к дивану.

    — Садись, я тебе все расскажу. — Я приготовилась слушать, но Катрин вдруг замолчала и о чем-то задумалась.

    — Подожди, — сказала она и вышла в другую комнату.

    Возвратилась она с каким-то свертком. усевшись рядом со мной, она положила сверток на колени и спросила:

    — Ты знаешь, почему одни люди называются мужчинами, а другие женщины?

    — Нет.

    — И ты никогда не видела голых мужчин?

    — Вот смотри, — сказала Катрин, разворачивая сверток. В нем были фотографии. Одну из них она показала мне. На фотографии были изображены мужчина и женщина. Они совершенно голые стояли прижавшись друг к другу. Одной рукой мужчина обхватил женщину за шею, а другую просунул ей между ног. Женщина своей правой рукой держала какую-то длинную палку, торчащую под животом мужчины.

    — Женщина, — сказала Катрин, — имеет грудь и щель между ног, а мужчина вот эту толстую штуку. Эта штука… — Катрин вынула новую фотографию, на которой были изображены мужчина и женщина тоже голые. Мужчина лежал на женщине. Она подняла ноги вверх и положила их на плечи мужчины. Штука мужчины торчала из щели женщины.

    — Видишь, мужчина вставил свою штуку в женщину и ее там двигает. Женщине это приятно и мужчине тоже.

    — А мне можно вставить такую штуку, — сказала я дрожащим от возбуждения голосом.

    — Тебе еще рано об этом думать. Таким маленьким, как ты, можно только тереть письку пальцем.

    — Ты так кричишь от того, что папа вставляет в тебя эту штуку, да?

    — У твоего папы эта штука очень большая и толстая. Не только я кричу, но и он кричит.

    — Можно я посмотрю эти фотографии?

    — Посмотри, только без меня ты ничего не поймешь, а мне надо квартиру убирать.

    — Пойму!

    Я долго рассматривала эти удивительные фотографии, запершись в своей комнате. Я чувствовала у себя между ног приятный зуд и положила свою руку туда. Я сама не заметила, как стала тереть письку пальцем и только когда мое сердце затрепетало от острой, еще неизвестной сладости, я с испугом отдернула руку, влажную и горячую от обильной слизи.

    Через несколько дней я упросила Катрин оставить дверь спальни незакрытой и, дождавшись, когда из комнаты отца донесся первый шепот и скрип кровати, потихоньку подошла к двери его спальни. Осторожно приоткрыла дверь, я взглянула в комнату: отец совершенно голый лежал на спине, а Катрин устроилась в его ногах, сосала отцовскую штуку, которая едва умещалась у нее в губах. При этом отец издавал приятные стоны и закатывал глаза. Катрин, продолжая сосать штуку отца, взглянула в мою стотрону. Потом поднялась и, расставив ноги села верхом на отца. Она, очевидно, это сделала так, чтобы мне было, как можно лучше видно, и поэтому, вставляя штуку в себя, повернулась грудью ко мне, медленно вошла в нее до самого конца. Потом оба сразу задергались, закричали, стали хрипеть и стонать, а потом Катрин рухнула всем телом на отца и заснула. Спустя 10 минут, Катрин снова принялась сосать Штуку отца, я впервые увидела, как она из маленькой, сморщенной, в губах Катрин, становилась ровной, гладкой, большой. Мне тоже захотелось пососать эту чудесную штуку, но я боялась войти в их комнату. В эту ночь Катрин, специально для меня, показала, как может мужская штука проникать в женщину из разных положений.

    С тех пор я часто наблюдала за сладкой парой отца и Катрин, и все чаще и чаще терла свою щель, наслаждаясь вместе с ними.

    Мне исполнилось 11 лет, когда Катрин заболела. Ее увезли в больницу и она к нам не вернулась. Отец несколько дней ходил мрачный и молчаливый, а однажды пришел домой пьяный. Не разуваясь, он свалился на кровать и заснул. Я с большим трудом, неумело и суетливо сняла с него пиджак. Рубашка тоже была грязная. я сняла и ее. Потом сняла с него брюки и хотела уже уйти, как обратила внимание, что белье тоже грязное и давно не стирано. Его нужно было снять, но от мысли, что он останется голый, у меня дрогнуло сердце и сладко защемило между ног. Я положила костюм на стул и подошла к кровати. Осторожно, чтобы не разбудить его, я расстегнула его нижнюю рубашку, чуть приподняв его, стянула ее к подмышкам. Запрокинув его руки вверх, стянула рубашку с туловища. Потом я тоже осторожно стянула с него трусы. Я долго стояла возле него, взирая на его большую голую «штуку» на его широкую волосатую грудь, на толстые руки и впалый живот, На ноги и вновь на его большой, безвольно поникший член. Меня мучило огромное желание потрогать этот член рукой, но я сдержалась. Захватив одежду отца, вышла на кухню. Все время пока я чистила платье, я думала о члене, представляла его в своих губах, мысленно гладила его руками. Идя из кухни к себе, я снова подошла к спящему отцу и, набравшись смелости притронулась рукой к члену. Член был холодный и приятно мягкий. Отец закричал во сне. Я испугалась и убежала к себе. Прикосновение к члену произвело на меня огромное впечатление. Я еще долго чувствовала его нежную упругую мягкость. И, возбужденная происшедшим, я долго не могла уснуть и пролежала в мечтательной полудремоте минут сорок, затем снова встала с постели. Раздетая, в одной нижней рубашке, я вошла в комнату отца. Он все еще также голый лежал поверх одеяла, и, очевидно, ему было холодно. Накрыв его простыней, я села рядом с кроватью на стул и так просидела до утра, слушая его тяжелое дыхание.

    Как нарочно, целую неделю отец приходил домой трезвый. Допоздна читал лежа в постели и я, дождавшись когда он уснет гасила у него свет. Убирая, как-то комнаты, я нашла пакет с фотографиями, которые еще показывала Катрин. На этот раз я взглянула на них более осмысленно и мое воображение по картинкам создало красочные моменты жарких совокуплений. Я не удержалась, за 10 дней после смерти Катрин, доставила себе обильное удовольствие, растирая пальцами клитор.

    В эту ночь у меня в первый раз пришли регулы. Если бы Катрин не рассказала мне об этом, что это такое, я бы очень испугалась. Все было так неожиданно, что я не знала, чем заткнуть это кровоточащее жерло. Ваты дома не оказалось. Через три дня регулы прошли. А через неделю я надела уже бюстгальтер. Груди были еще небольшие и торчали двумя острыми пирамидками. Поглаживая соски грудей, я не испытывала удовольствия. И теперь в моменты сладострастия я работала обеими руками. Я росла в атмосфере молчаливого своеволия. Отец со мной никогда не разговаривал, ни о чем не спрашивал, не ругал и не хвалил. Однажды я гладила его рубашку и провела по ней перегретым утюгом. Рубаха сгорела. Я испугалась, ждала ругани, но отец даже не обратил внимания. Он достал другую, одел и ушел. Постепенно я привыкла делать все, что заблагорассудится, и сама безразлично относилась к тому, что происходит вокруг.

    Был случай, я собиралась в кино и гладила свое лучшее платье. Отправившись умываться, я повесила его на спинку стула у стола. Отец ужинал. Вернувшись, я увидела, что по столу разлито черничное варенье, банка валялась на полу, отец моим платьем вытирает пятна с костюма и брюк. Не скажу что мне тогда было совершенно безразлично такое отношение отца к моим вещам, но вообще эту трагедию я перенесла спокойно. Я принесла в тазу воды, бросила туда мое, безнадежно загубленное платье, и молча вымыла пол этим платьем. В кино в этот вечер я пошла в другом платье. Мальчишки за мной ухаживали, я им нравилась, но моя молчаливость их отпугивала. Побыв со мной один-два вечера, они оставляли меня, но мне, в сущности, это было безразлично.

    Однажды, я поздно вечером ехала домой в трамвае. Кондуктор дремал, ко мне на площадку вошел парень. Он, видно, был пьян и плохо соображал, что делал. Обняв меня за плечи сзади, он повернул меня лицом к окну и прикрыл от посторонних своей широкой спиной. Его руки проникли под ворот платья и скользнули под бюстгальтер, стали мять грудь. Я попыталась освободиться от его объятий, но он держал меня крепко. Так мы простояли 10 минут молча и неподвижно. Когда трамвай подошел к моему дому, я шепнула парню: «Мне сейчас выходить, пусти!». Он нехотя разжал свои руки, а я даже не взглянула на него, вышла, с безразличием к окружающим. Я стала безразлично относиться сама к себе. Меня ничего не трогало, ничего не интересовало, мне было очень скучно. Иногда меня мучила тревога, даже страх. В такие минуты я оставалась дома и жизнь мне казалась бездонной, одинокой, а я в ней крохотной песчинкой, несущейся в пропасть одинокой и слабой, и беззащитной. Жизнь была так однообразна и скучна, что не только день на день были похожи, как две капли воды, но и годы мало чем отличались друг от друга. Однажды, мне исполнилось 13 лет, отец пришел домой раньше чем обычно. Вместе с ним в комнату прошли три дюжих парня. Ни слова не говоря, они стали носить вещи. Я едва успевала укладывать мелочи, разбросанные по всем комнатам. Через два часа вещи были уложены и их куда-то увезли. Отец надел мне платье и, молча взяв за руку, вышел из опустевшего дома. У подъезда стоял новый «опель-рекорд» черного цвета. Отец взглядом приказал мне сесть в машину, а сам сел за руль. Мы ехали через весь город. Машина остановилась у огромного дома в шикарном районе кавлбуры. Из подъезда выскочил швейцар и услужливо открыл дверцу машины. Наша новая квартира состояла из 10 комнат. Три отец отвел мне. В дальней комнате поселилась экономка. Она готовила обеды и подавала на стол. На ней лежала еще уборка квартиры. Экономку звали фрау Нильсон, ей было лет 40–45. Она была подобрана отцом в соответствии с духом нашей семьи. Это была величественная женщина с пышными каштановыми волосами, с огромным бюстом.

    У нее были длинные ноги. По характеру она была замкнута и молчалива. Она не вмешивалась в мои дела и принимала все как должное.

    Месяца через три наш дом окончательно оперился. Появились книги в библиотеке, ковры в коридоре и гостиной, дорогие картины на стенах и нейлоновые гардины на окнах.

    Первые дни я никуда не выходила. Я не знала, где у отца лежат деньги. Однажды я залезла к нему в секретер, я нашла чековую книжку на мое имя. На моем счету было 10 тысяч крон. Я взяла книжку с собой и получила в банке 100 крон.

    До 12 ночи я гуляла по улицам, посмотрела две картины, наелась мороженого. Домой я приехала на такси. У отца были гости, в гостиной пили, шумно разговаривали и смеялись. Я прошла к себе, разделась и легла спать. Часа в три я проснулась от истошного крика, потом что-то тяжелое громыхнулось, я надела халат и вышла в коридор. Из дверей гостиной пробивался слабый свет. Стеклянные двери были не полностью задрапированы и можно было видеть, что делается в комнате.

    Отец был без штанов и его огромный член торчал как палка.

    — Милый, голубчик, — шептала женщина срывающимся голосом, — пожалей. Я не могу. он такой большой. разорвешь меня.

    Отец угрюмо молчал, глядя на женщину злыми, пьяными глазами.

    — Ой, помогите!!! — Жалобно воскликнула женщина и стала отползать от отца, смешно перебирая ногами. Отец не обратил на причитания женщины никакого внимания. Он молча схватил ее за ноги и притянул к себе. Отбросив ее руки, он с силой развел ляжки и стал с силой вталкивать свой член в женщину, опустившись на колени.

    Она истошно визжала и стала царапать лицо отца. По лицу текла кровь. Я не выдержала и вошла в комнату. Ни слова не говоря я подняла за подбородок лицо отца кверху, вытерла кровь своим платком и легонько оттолкнула от хрипящей женщины. Потом схватила за ворот женщину, приподняла над полом и наотмашь хлестнула ее по щекам.

    — Убирайся!

    Мое появление, очевидно, ошеломило женщину, а пощечина лишила дара речи. Она лихорадочно оделась и, ни слова не говоря, выбежала из квартиры. Я вернулась к отцу. Он сидел униженный и подавленный, стараясь не смотреть мне в глаза. Я смазала царапины на лице йодом и прижала его к себе, с трудом сдерживая себя, чтобы не посмотреть на его могучий член, который еще торчал вверх, как обелиск. Я была так возбуждена, что боялась наделать глупостей. Поэтому, закончив свое дело, я пожелала спокойной ночи и торопливо ушла в свою комнату.

    Лежа в постели я с ужасом подумала о том, что глядя на женщину, лежащую на полу перед отцом, хотела быть на ее месте. Какое кощунство! какие ужасные мысли. Но как я не пыталась отогнать эти мысли, они все больше и больше одолевали меня. Я вспомнила, что когда хлестнула женщину по щекам, а потом выпроваживая ее из гостиной, мой халат распахнулся и отец мог видеть меня голую. Очень жалко, что он не видел меня. Нужно было распахнуть халат и обратить на себя внимание. Мне уже 15 лет, у меня красивая грудь, стройные ноги, подтянутый живот. На будущий год я смогу участвовать в конкурсе красоты.

    — О чем я думаю. Какой позор. Это же отец. Мое существо ленивое и флегматичное не привыкло к таким переживаниям. Я скоро устала и заснула. Утром, вспомнив порочные мысли, я уже не ужаснулась им, они прижились и стали обычными и даже скучными. Ведь это только мысли.

    Отец ушел на работу раньше обычного и я завтракала одна. Фрау Нильсон ни одним жестом не выразила своего отношения к ночному происшествию, хотя я точно знаю, что она все слышала.

    До обеда я пролежала в гостиной на диване ничего не делая и ни о чем не думая. От скуки разболелась голова. Перед обедом я решила прогуляться. Возле нашего дома был бар с автоматом-проигрывателем. Там можно было потанцевать. В баре было пусто, только несколько юнцов, лет 17–18 и две высокие худые девушки в брюках, стояли кучкой у окна, изредка перебрасываясь словами. Денег для автомата у них не было. И они ждали, когда придет кто-нибудь из посетителей. Я попросила бутылку пива, бросила крону в автомат и села у стойки наблюдать за танцами.

    Как только заиграла музыка, они схватили девчонок и стали танцевать. Это было сделано с такой поспешностью, что можно было подумать, пропусти они такт их хватит удар. Я допила бутылку пива и сидела у стойки просто так.

    Один из юнцов дернул меня за руку, молча вытащил на середину зала и мы стали танцевать. Когда пластинка кончилась, я снова опустила крону. Теперь меня взял другой парень. Потом третий. Так я протанцевала со всеми парнями. Когда я стала уходить, один парень пошел за мной, вся компания двинулась за нами.

    — Где ты живешь? — спросил он, оглядывая меня с ног до головы.

    — Вот в этом доме…

    — Мы пойдем к тебе, заявил он таким тоном, будто все зависело от него. Я промолчала. Когда мы поднимались по лестнице, откуда-то донеслись звуки музыки. Одна девица с парнем стали танцевать… Но мы уже пришли. В моей комнате они чувствовали себя как дома, а со мной обращались как со старой знакомой. Их наглость мне импонировала. Я все воспринимала как должное. Один из юношей куда-то ушел и вернулся с бутылкой виски. Другой включил магнитофон. Мебель торопливо раздвинули по углам и начали танцевать. Юношу, который первым пошел за мной, звали надсмотрщик. Ему все подчинялись безмолвно. У него было продолговатое холеное лицо и голубые глаза. Второго молодца в черном свитере звали верзила. Он все время щурил глаза и скалил зубы. Голос у него был тихий и хриплый, в нем все время чувствовалась какая-то угроза. У девочек тоже были прозвища. Самую старую звали художница. Она была красива, хорошо сложена, но очень высокая. Она была в брюках и блузке. Красивую кривоножку звали разбойница. Она много пила и вела себя очень развязно. Все мальчики ее целовали и она, целуясь, дергалась всем телом, прижимаясь к партнеру. Ей так насосали губы, что они распухли и стали ярко красными. Одна все время сидела на одном месте. Эта третья девочка совсем мало пила, танцевала нехотя, лениво, стараясь как можно скорее куда-нибудь пристроиться сесть. Ее, в общем-то простенькое личико украшали пышные черные волосы и красивые алые губы. На правой руке, выше локтя, была вытатуирована красная роза с длинными синими шипами на стеблях. Она была одета в простенькое серое платье, из-под которого торчали сборки нижней юбки. У нее были красивые ноги и высокая грудь. Эту девушку звали смертное ложе. Мне тоже вскоре придумали название — Щенок.

    В 6 часов вечера надсмотрщик выключил магнитофон и пошел к выходу. Все потянулись за ним, только смертное ложе осталась сидеть в моей комнате. Я вышла с ребятами на улицу. Надсмотрщик привел нас к какому-то особняку и, прежде чем позвонить, пальцем позвал меня.

    — Пойдешь? Я кивнула головой.

    — Дай нам денег.

    У меня осталось 85 крон из 100, полученных вечером в банке, и я все отдала надсмотрщику. Он пересчитал деньги и сунул их к себе в карман. Разбойница подошла ко мне и спросила:

    — Ты знаешь куда идешь?

    — Нет, ответила я таким безразличным тоном, что та сразу прекратила расспросы.

    Калитку открыли. Мы прошли через сад к дому. В прихожей нас встретил какой-то старик, сморщенный и горбатый. Окинув взглядом всю компанию, он вдруг обратился к надсмотрщику:

    — Сколько раз говорить, чтобы ты не водил новеньких сразу сюда. Надсмотрщик вынул деньги и молча сунул старику в руку.

    — Сколько?

    — Восемьдесят крон.

    — За тобой еще 120.

    — Знаю.

    Старик провел нас в небольшую комнату, задрапированную по стенам малиновым бархатом и вышел. Никакой мебели в комнате не было. Все сели на пол, устланный толстым пушистым ковром. Потолок в комнате был обит красным шелком. На стенах висели бра, испускавшие неяркий матовый свет.

    Все сидели чего-то ожидая. Вдруг в комнату вошла красивая светловолосая женщина. Она была одета в роскошное платье, переливающееся алым и фиолетовым цветом. В руках у нее была небольшая белая коробочка.

    — Сколько вас? — спросила она, обращаясь к надсмотрщику.

    — Восемь человек.

    — Одна у нас новенькая, ей только одну таблетку.

    Женщина открыла коробочку и стала раздавать по две таблетки. Мне она дала таблетку последней.

    — Тебе нужна вода или так проглотишь? — спросила она, наклонившись ко мне, я могу принести.

    — Не надо, я так проглочу.

    Пока я разговаривала с женщиной, ребята уже проглотили таблетки и улеглись на спину, закрыв глаза. Я тоже проглотила таблетку и легла как все. Через несколько минут я почувствовала, как какая — то сила подхватила меня и стремительно понесла вверх. Я почувствовала себя легко и свободно. На душе стало радостно, захотелось петь, плевать, кричать до сумасшествия. Кто-то тронул мою ляжку и стал гладить по животу. От этого прикосновения меня прошиб сладостный озноб, губы в промежности стали влажными. В этот момент послышалась музыка. Кто-то заразительно смеялся. Я открыла глаза. Комната преобразилась, она была огромна, вся сияла, переливаясь разноцветными бликами. Все мелькало и крутилось у меня перед глазами с непостижимой быстротой. Вдруг я заметила, что Художница лежит без брюк и Лукавый расстегивает ей трусы. Ее длинные ноги были все время в увлажнениях. Разбойница, наклонившись над Спесивым сосет его член, Надсмотршик, стоя совершенно голым, задрал ее платье и, отодвинув в сторону нейлоновые трусики, вставил член в ее письку. Я успела заметить, что Лукавый снял трусы с Художницы и они с криком и стоном соединились.

    В это время меня кто-то потянул за руку. Совсем рядом со мной лежала обнаженная женщина, принесшая нам таблетки. Ее глаза обжигали меня похотливым огнем. Она дотянулась до ворота моего платья и с силой рванула его. Платье разлетелось до пояса. Мне это понравилось и я стала рвать на себе платье и белье до тех пор, пока не порвались в сплошные клочья. Я осталась в бюстгальтере и нейлоновых трусах, женщина просунула мне под трусы руку и стала пальцем искусно тереть мне клитор. Чтобы ей помочь, я разорвала на себе трусы, женщина подтянула меня к себе и, вывернув мою грудь из-под бюстгальтера, стала нежно целовать и покусывать ее. Я затрепетала в конвульсиях пароксизма. Не помню, как я оказалась под этой женщиной. Я помню, что ее пылающее лицо было между моих ног, а ее губы и язык во мне.

    Потом кто-то столкнул с меня женщину. Обернувшись, я увидела, что на нее лег Надсмотрщик. Ко мне подбежал Спесивый. Ни слова не говоря, он обхватил меня за талию и повалил на пол. Я почувствовала, как его упругий член уперся мне в живот. Он никак не мог попасть в меня, хотя я сгорала от нетерпения. Наконец головка его члена у самого входа. Он дергался, тыкался в ляжки. Я безумствую. наконец, не выдержав этой пытки, ловлю его член, и свободной рукой направляю точно в цель. Удар! короткая острая боль и чувствую, как что-то живое и твердое бьется в моем теле. Наконец-то! О, миг давно желанный. Спесивый прижал своими руками ноги и, приподнявшись, сильными движениями тела вонзил в меня свой член. И я вся ушла в сладкое ощущение совокупления. Наслаждение растет быстро и ему, кажется, не будет предела. И вдруг меня пронзило такое острое ощущение радости, такой упоительный восторг, что я невольно вскрикнула и начала метаться. На несколько минут я впала в приятное забытье.

    Меня кто-то целует, тискает груди, но я не могу пошевелить пальцем. Постепенно силы возвращаются ко мне. Открываю глаза и вижу как Художница, усевшись верхом на Лукавого, неистово двигает своим задом. Около меня оказывается верзила. Он еще ничего не может сделать. Его член, только что вынутый из Разбойницы, повис. Постепенно я приспосабливаюсь и дело налаживается. Его большой член увеличивается и твердеет. Когда член распускается и становится длинным, я выпускаю его изо рта и ложусь на спину. Верзила не вынимает свой член из меня, как это делал Спесивый. После этого он сунул свой член в мое влагалище и стал слегка двигать внутри, заставляя меня содрогаться от удовольствия. Мне удалось кончить два раза подряд ощущение становится не таким острым, как в первый раз, но более глубоким и продолжительным.

    Возбуждение, вызванное таблетками, прошло внезапно. Первая очнулась я, как раз в тот момент, когда сосала член Злого. Все сразу уменьшилось, поблекло, стало будничным и скучным. Я все еще двигала губами и языком, но такого сладостного чувства, которое меня захватило недавно, теперь не стало. Я вынула член изо рта и в изнеможении рухнула на пол. Я чувствовала, как Злой лег на меня, сунул свой член в мое влагалище и стал торопливо двигать им. Мне это не доставило никакого удовольствия, но у меня не было сил сопротивляться. Злой скоро кончил и лег рядом со мной.

    Я первой пришла в себя после прострации, вызванной сильным возбуждением. Немного болела голова и слегка подташнивало. Все вокруг лежали бледные и обессиленные. У Художницы на животе был огромный синяк от поцелуев. Спесивый лежал между ног Разбойницы, положив голову на лобок. Губы Разбойницы были в крови. Метрах в двух от меня распластался на спине Надсмотрщик и красивая женщина страстно сосала его поникший член. На меня она не обратила никакого внимания. Я хорошо помнила, что разорвала свою одежду, но не могла понять, почему я это сделала.

    Домой я попала в 12 часов в чужом платье, разбитая и голодная. Наскоро поела и легла спать. С этого времени я уже целиком принадлежала банде и безропотно подчинялась ее бесшабашным законам. Нас накрепко связала скука, с которой никто из нас в одиночку бороться не мог. Я научилась пить виски, почти не пьянея. Каждую неделю мы ходили к Горбуну побезумствовать в наркотическом бреду. Шло время. Я взрослела. Теперь я нисколько не походила на того щенка, который впервые слепо и бездумно сунулся в пасть к дьяволу. В 17 лет я выглядела вполне оформившейся женщиной с высокой грудью и широкими бедрами.

    Секс стал существом нашей жизни. Все, что мы делали, о чем бы мы не говорили, все, в конце концов, сводилось к этому. Мы презирали все, что выдумали люди, чтобы сковать свободу сексуальных отношений. Мы с особым удовольствием делали то, что считалось непристойным и даже вредным. У нас процветали лесбос, минет, гомосексуализм, сношения через анус, онанизм в одиночку и в компании. Некоторые не выдерживали их отправляли в психиатрическую больницу, но потом все они снова возвращались к нам. Мы все переболели гонореей и даже гордились этим.

    Однажды утром, когда я еще лежала, ко мне зашли Надсмотрщик и спесивый. Ночь они провели впустую и были изрядно пьяны и раздосадованы. Двух девиц, которых они сагитировали, отбили какие-то парни. Я встала голая и стала открывать нижний ящик стола, где хранились запасы вина. Со сна я никак не могла попасть в замочную скважину и долго возилась над ним низко нагнувшись. Мой вид возбудил ребят и Надсмотрщик, сбросив штаны, подошел ко мне. Он вставил сзади свой член и, нагнувшись, взял ключ у меня. Открыв стол, он взял бутылку виски, вскрыл зубами и подал Спесивому. Тот налил виски в бокал и подал нам. Спесивый не выдержал и стал впихивать свой член ко мне в рот. Сосать его было не удобно. Все время он вываливался изо рта. Так продолжалось минут 20. Спесивый нервничал. Он выпрямился. Член его выпал и поник. Он подошел к столу и, налив себе виски, выпил.

    — Ты чего? — угрожающе спросил надсмотрщик, вплотную приближаясь к нему.

    — Давай вместе, обиженно сказал Спесивый. Надсмотрщик повернулся ко мне, окинул меня пытливым взглядом и лег поперек кровати на спину, опустив ноги на пол.

    — Иди сюда, — позвал он меня. Спесивый начал снимать штаны. Я подошла к Надсмотрщику и села на него верхом. Он вставил в меня свой член и положил на себя, раздвинув ноги. Сзади подошел Спесивый. Он воткнул в меня свой палец и долго двигал им то вперед, то назад, будто испытывая меня. Это для меня было не ново. Вынув палец из моего ануса, Спесивый несколько минут раздумывал, а потом приставил к заднему отверстию свой большой член. Он целиком вошел в меня. Сначала было больно, я застонала. У меня было чувство, будто меня разорвали пополам. Оба члена шевелились во мне синхронно. Удовольствия от этого совокупления я не испытывала, но к неприятным ощущениям я скоро привыкла и даже стала помогать движениями своего тела. В самый разгар совокупления в комнату вошла фрау Нельсон. Сначала она онемела и, очумело вытаращив глаза, застыла на пороге. Оба парня на нее не обратили никакого внимания и продолжали делать свое дело

    — Что вы там хотите? — спросила я хладнокровно. Однако фрау Нельсон овладела собой и приняла обычное холодное неприкосновенное лицо.

    — Я зайду позднее, с достоинством проговорила она и повернулась, собираясь уходить.

    — Постойте, вы мне нужны. Фрау Нельсон обернулась. На мгновение в красивых глазах мелькнули похотливые огоньки. Оба спокойно и внимательно смотрели на меня.

    — Там на столе сигареты. Прикурите одну и дайте мне.

    — Здесь нет сигарет, порывшись на столе, сказала она.

    — Возьмите у меня в брюках, мрачно процедил Спесивый, — Вон те серые.

    Фрау Нельсон достала сигареты, прикурила и дала мне одну прямо в рот.

    — Я вам буду еще нужна? — спросила фрау Нильсон. В это время начал кончать Надсмотрщик. Он закричал, захрипел, задергался и выбросил на меня струю спермы. Я тоже начала чувствовать приятное щекотание в груди, но кончить не смогла, мешала тупая тяжесть в анусе от члена спесивого. Фрау Нельсон все еще стояла возле нас. Надсмотрщик вылез из под меня, надел брюки. Усевшись в кресло, выпил вина, с наслаждением вытянулся, внимательно разглядывая фрау Нельсон. Я от всего этого уже устала и мне было больно, а спесивый все еще не мог кончить. Когда я хотела уже встать, услышала нервный голос фрау Нельсон:

    — Вы себе очень много позволяете. Я повернулась и увидела, что Надсмотрщик задрав подол фрау Нельсон, гладил ее белые колени. У фрау Нельсон было негодующее лицо, но она не пыталась опустить юбку и Надсмотрщик просунул руку в узкую щель между ляжек и стал тереть промежность. Эта неслыханная дерзость возмутила фрау Нельсон.

    — Пустите, отойдите от меня, я позову полицию. При этом ноги фрау Нельсон сами раздвинулись, пропуская руку надсмотрщика к сокровенным местам. Фрау Нельсон стала тяжело и прерывисто дышать слегка двигая бедрами. Она все еще отталкивала руками Надсмотрщика, но так слабо, что парень этого совершенно не чувствовал. Член Спесивого все еще двигался во мне, ему все еще не удавалось кончить. Занятное зрелище начало мало помалу возбуждать меня. Я во все глаза смотрела на фрау Нельсон, находя в этом особое удовольствие.

    Фрау Нельсон уже не отталкивала своего насильника. Расслабленная от удовольствия, она бессильно откинулась на спинку кресла, безвольно разбросав ноги в стороны. Надсмотрщик стал снимать с нее трусы. Она встрепенулась, затем покорилась. Как только ее спина открылась, Надсмотрщик опустился на колени между ног служанки и с жадностью стал целовать пышные ляжки, все ближе и ближе подбираясь к промежности фрау Нельсон. Она издала протяжный стон наслаждения и задергалась всем телом. Это добавило мне энергии и силы. Наша игра возобновилась с новой силой. Спесивый, тоже наблюдавший за возней Надсмотрщика, теперь схватил меня за бедра и, приподняв немного вверх, стал сильными толчками вновь совать в меня свой член. Кончили мы все одновременно. Фрау Нельсон искусала Надсмотрщика в агонии параксизма и кончала долго, протяжно подвывая и хрипя.

    Спустя час, мальчики ушли, я пообедала, оделась и пошла гулять. Нашей машины на месте не было, пришлось идти пешком. В 4 часа мы обычно собирались на площади у бара. Там можно было выпить и потанцевать. До четырех было немного времени и нужно было спешить. Я поехала на трамвае. В баре наших было трое. Двое мальчишек и Разбойница. Мальчишек я плохо еще знала, т. к. они были в нашей компании недавно. С одним я, кажется, уже блаженствовала, но точно не помню, а второго я видела всего один раз. Мы еще раз познакомились. Одного из мальчишек звали Угрюмый, а второго Верзила, за его огромный рост. Немного выпив, мы отправились гулять. Было около шести. Поравнявшись с огромным домом Верзила предложил зайти, познакомится с его квартирой. Он первым побежал домой и выпроводил родителей.

    Можно быть до двух часов ночи сообщил он, когда подошли к нему. В подъезде меня обнял за плечи Угрюмый, его рука проникла за ворот моего платья и нежно сжала мою грудь.

    — Будешь со мной? — тихо спросил он.

    — Как хочешь, — безразличным тоном ответила я.

    — А ты не хочешь? — Удивился парень.

    — Мне все равно.

    Мы вошли в квартиру. Угрюмый отстал от меня.

    — Ты с ним поосторожней, предупредила меня Сова, у того парня огромный член. Он чуть не разорвал меня. Сова в нашей компании недавно. Ей только 16 лет.

    Квартира у Верзилы меньше, чем моя, но обстановка красивей, современней и веселей. Мы еще немного выпили. Мальчишки затеяли драку. Больше всех досталось Спесивому. У него была рассечена бровь и распухло правое ухо. К нему подошла Разбойница и платком провела по лицу. Оказывается подрались они из-за Совы, ее не поделили. Раньше мальчишки из-за этого не дрались. Злой уселся на диван и стал дрочить член Угрюмому. Кто-то предложил проонанировать весь вечер. Все согласились и уселись в кружок.

    Мальчишки спустили до колен брюки, а девочки подняли до пояса платья и сняли трусы. Кто нибудь в этом случае садился в середину и должен быстро, как можно, эффективнее кончить. От этого будет зависеть удовольствие остальных. Потом в круг садится следующий и так по очереди все. Первая в круг села Разбойница. Она выбрала себе среди окружающих объект страсти — это был Злой, и повернулась к нему лицом, широко раздвинув ноги.

    Злому нравилась Разбойница. Он с вожделением смотрел на розовые полураскрывшиеся губы ее щели и быстрыми энергичными движениями привел свой член в состояние эрекции. Это понравилось разбойнице. Она слегка подтянула колени, откинулась назад и, всунув в себя палец, стала неистово натирать клитор.

    Он очень увеличился и торчал вперед, как маленький язычок. Постепенно похоть охватила всех. Мы стали с увлечением онанировать.

    Я случайно обратила взор в сторону Угрюмого и встретилась с его жадным похотливым взглядом. Потом я увидела его член. Это была довольно толстая палка, торчащая вверх, как обелиск, хотя Угрюмый не трогал его руками. В это время Разбойница начала кончать. Она рычала как зверь и извивалась как змея, раздирая свое влагалище дрожащими пальцами. Я тоже кончила, испытав сладкое, приятное головокружение, что было у меня не часто.

    Вслед за Разбойницей в круг села Художница, очевидно она была уже на пределе, т. к. не терла клитер, а только поглаживала его кончиками пальцев, притом содрогаясь всем телом от острого, почти возбужденного удовлетворения. Мы еще не успели как следует подготовиться, как Художница, рухнув на пол всем телом забилась в конвульсиях пароксизма.

    Художницу заменила Сова. Девочка вошла в круг, разделась донага и стала медленно, ритмично извиваться, тесно сжав ляжками свою руку. И вдруг она села на корточки и принялась концом ребра ладони натирать промежность и едва заметно поворачиваться вокруг своей оси, чтобы каждый из нас мог увидеть розовые губы ее влагалища, блестящие от обильной слизи.

    Пока Сова онанировала, мы все разделись. Похоть бушевала в нас с неимоверной силой. Каждому хотелось чего-то необыкновенного неожиданно Угрюмый оказался около меня. Я стала с удовольствием дрочить его член, а он очень искустно и нежно ласкал мой клитор. Я оказалась верхом на угрюмом и его член глубоко вонзился в меня, причинив мне боль, которая очень скоро сменилась какой-то бурной страстью, что я не смогла сдержать крик восторга. Я успела кончить несколько раз и уже была близка к обмороку, когда почувствовала подергивание его члена и удары горячей спермы. Домой я вернулась в 3-м часу ночи и, к большому удивлению, застала отца одного.

    Он очень радушно встретил меня и как-то по особому нежно посмотрел на меня.

    — Девочка, — сказал он мне, погладив меня по голове, — ты уже совсем взрослая. Не выпить ли нам по рюмочке вина по поводу твоего совершеннолетия.

    — Я с удовольствием. Разреши мне только переодеться и я сразу приду к тебе.

    — Ну, ну я жду тебя.

    Я наскоро переоделась, накинув прямо на голое тело голубое шерстяное платье и вышла к отцу. Увидев меня, он опешил. А я не могла понять почему его лицо исказила гримаса боли, почему в его руке дрогнул бокал с вином, который он протянул мне. Мы выпили молча. Я подошла к зеркалу, чтобы поправить волосы. Только теперь я поняла, что так возбудило отца. Тонкая шерсть плотно обтянула тело, а затвердевшие соски грудей торчали острыми упругими пирамидками. Я поняла, что допустила непростительную ошибку, но теперь уже изменить ничего не могла. Отец сел к столу и с выражением отчаянности уставился на мои ноги.

    — Да, тихо произнес он. — Ты уже совсем женщина. — Иди сюда, сядь.

    Я молча кивнула головой. Отец налил вино.

    — А, что там? Сказал вдруг отец, тряхнув головой. Все хорошо! Давай выпьем за тебя!

    Он посмотрел на меня повеселевшими, задорными глазами и улыбнулся.

    — Ты хороша, моя дочка, ты просто великолепна. Выпьем.

    Мы выпили. Отец взял мою руку и, глядя мне в глаза, стал ласкать пальцы. От вина, от ласки, от какой-то интимной близости, я почувствовала необыкновенное наслаждение и прилив бурной, безумной похоти захлестнул меня, затуманил разум.

    — Я хочу тебя поцеловать, сказал он, — ведь я имею право на это. Ведь я же твой отец, а ты моя дочка.

    — Да, отец сказала я. Он притянул мою голову к себе и начал осторожно, а потом все более страстно целовать щеки, лоб, глаза, руки.

    — Давай потанцуем, — сказал он оторвавшись от моих губ. Он включил магнитофон. Под плавные, тихие звуки блюза мы стали извиваться на месте, тесно прижавшись телами друг к другу. Я отчетливо почувствовала животом твердь его напряженного члена и это привело меня в дикий восторг.

    Вдруг отец замер, отстранил меня и с тихим стоном отвернулся.

    — Как жаль, что ты моя дочь, глухо произнес он.

    — Почему?

    Он резко обернулся ко мне:

    — Потому, что… Что об этом говорить махнул он рукой, выпьем. Мы опять выпили.

    — Так все-же почему плохо, что я твоя дочь? С вызывающим ехидством спросила я, усаживаясь к нему на колени.

    — Ты сумашедшая девчонка, воскликнул он, пытаясь снять меня с коленок. Но я обняла его за шею и прильнула губами к его губам долгим страстным поцелуем.

    — А мне нравится, что ты мой отец, мне нравится, что ты настоящий мужчина.

    — Ты глупости говоришь, девчонка, — с испугом произнес он, отстраняясь от меня. Я чувствовала под собой его великолепный член и совершенно обезумела от похоти.

    — Нет, — растерянно воскликнул отец, это невозможно, это безумство! Иди к себе, детка. Мне нужно…

    — Легко сказать — иди к себе… — Я буду спать с тобой! — Решительно сказала я и направилась в его спальню. Он ничего не сказал.

    Сбросив платье, я голая легла в постель, с головой закуталась в одеяло. Отец долго не шел. Я уже начала думать, что он заснул за столом. Вдруг дверь спальни скрипнула, отец вошел в спальню. Несколько секунд он нерешительно стоял возле кровати, а потом стал раздеваться. Очевидно, думая, что я сплю, он осторожно лег рядом со мной поверх одеяла.

    — Ложись под одеяло, — спокойно и властно сказала я. Отец повиновался. Мы лежали под одеялом, сохраняя бессознательную дистанцию. Между телами. Меня колотила нервная дрожь. С ним творилось тоже вдруг я рванулась всем телом, в неистовом порыве прильнула к нему, обняв рукой за шею. Он схватил меня и с силой прижал к себе.

    — О, девочка, ты прекрасна, — прошептал он, задыхаясь в похоти. Я говорить не могла. Еще секунду и я была под ним. Он раздвинул мои ноги и стал осторожно вставлять маленькими толчками свой член в мое, сильно увлажненное влагалище.

    Вот, наконец, свершилось! — мелькнуло у меня в голове я порывисто подвинулась к нему навстречу и член молниеносно вошел в меня до конца, упершись в матку. Чувствуя его огромность и толстоту, я охнула.

    — Тебе нехорошо? — Заботливо спросил он.

    — Нет, нет хорошо. Это я от удовольствия.

    Мы неистовствовали несколько часов. Я стремилась познать его как можно полнее. Он имел меня всевозможными способами и больше всего мне нравилось через зад. А совсем уже днем, отец поставил меня у кровати, я легла на кровать грудью и почувствовала, как его упругий набухший член входит в мой анус. То было последнее, что было еще нужно…


    Великолепная Зейнаб
    Классика средневековой литературы Ближнего Востока

    Из всех поэтических легенд Ближнего востока, дошедших до нас неизвестных авторов, есть легенды полные глубоких эмоций и ни с чем несравненной непосредственной красоты изложения. Совершенная литература излагает любовь при помощи условных знаков и выражений. Самое главное состоится за закрытой дверью. Античная и средневековая литература не знала этих условностей, что можно делать — то можно и писать. Таков был взгляд в те времена. Трудно понять почему некоторые из легенд получили известность, но другие не менее интересные никогда не издавались и не вошли в сокровищницу мировой литературы. Вернее всего здесь оказался недостаток эстетического понимания не правильное представление о хорошем и плохом у тех людей, в чьих находилось издательское дело. Мала ли на свете женщин и мужчин, которые всю свою жизнь довольствуются только лишь супружеской любовью, семейной постелью в ночной сорочке, в темноте да еще стыдливо прикрывшись одеялом. Выразим же уважения и благодарности безызвестным знатокам, сохранившем в течении столетий яркие цветы художественной поры.

    Великолепная Зейнаб была любимой дочерью могущественного Стамбульского паши. Отец очень любил ее и не торопился выдавать замуж. К 20-ти годам она получила прекрасное, по тем временам образование. Ее воспитывали наиболее сведущие турчанки, гречанки прислуживали ей. Рабыни из Индии, Персии, Египта многому научили ее. Учили ее женщины из Польши, Италии, Франции. Войска паши часто вторгались в страну, а ее корсары захватывали суда и в добыче всегда были женщины. Дочерей востока в те времена учили главным образом искусству угождать мужчине в любви. Еще не достигнув зрелости, вовсе еще девочкой Зейнаб знала о любви почти все, что можно было знать. Ей все подробно и обстоятельно объяснили. Сопровождая своего отца в походах она не раз видела, спрятавшись за занавес, как насилуют пленных девушек. Любознательная по натуре Зейнаб однажды забрела в спальню своего отца и долго наблюдала из-за портьеры любовные утехи отца с одной из жен. Она все знала и видела, но в ней не проснулось желание и она оставалась равнодушной. Мысли о мужской любви ее не волновали, но случилось однажды так, что, зайдя в одну из комнат, где жили рабыни, она увидела странную картину: две молодые, красивые рабыни лежали на тахте обнаженные, страстно целуя друг друга. Затем одна из них легла на спину, раскинув ноги. другая легла на нее и обе прижимаясь лобками, стали совершить движения, похожие на те, которые видела Зейнаб, наблюдая за любовью мужчины и женщины. Удивленная Зейнаб, долго наблюдала эту сцену, слыша страстные стоны девушек. Когда они насытились ласками и замерли в истоме, Зейнаб вышла, незамеченная рабынями. Придворные дамы подробно объяснили Зейнаб, чем занимались молодые рабыни и почему они это делали. Ей сказали, что такая любовь с глубокой древности распространена на Ближнем Востоке и называется лесбийской. — Но почему? — спрашивала Зейнаб. — Разве это лучше, чем любовь мужчины? — Нет, конечно, мужская любовь гораздо лучше. Но что делать девушке, или женщине, в которой бушует желание и тело страстно ждет наслаждения, а мужчины нет. Вот и приходиться довольствоваться лесбийской любовью. А несчастные узницы гаремов? Богатые старики, щеголяя друг перед другом, набирают как можно больше жен в гарем. Такой старик одну жену удовлетворить не может, а у него их десятки. Бывает, что молодую, полную сил женщину повелитель зовет к себе раз в несколько месяцев и она не успеет даже ничего почувствовать, как его старческий фаллос уже не обладает упругостью и твердостью, а старик уже закончил и не может доставить женщине радость любви. Зев ее матки горит от желания, а старик закончил свое дело и отвалился.

    20-летняя Зейнаб томилась от желания, а замужество ее откладывалось год от года. Отец был занят войной и она решилась испытать на собственном опыте безобидную и неопасную женскую любовь. Одного лишь намека было достаточно и к ней привели опытную во всех отношениях наложницу. Когда она легла рядом с белокурой, пышной Зейнаб, они составили прекрасную пару. Египтянка начала особыми движениями массировать грудь Зейнаб, затем живот, опускаясь все ниже и ниже. Холмик Афродиты, внутренние стороны бедер, и наконец вход во влагалище. Томясь от желания Зейнаб невольно раздвинула ноги. Одно движение гибкого тела и египтянка легла на бело-розовое тело красавицы, прикасаясь к ней нижней частью живота и своим возбужденным, распухшим клитором стала тереть клитор Зейнаб и, когда после долгих усилий обе наконец изошли, испытав приятное чувство облегчения, Зейнаб подумала, что очень неплохо этим заняться. С этого дня Зейнаб стала жрицей лесбийской любви. Молодость, сильное тело, ненасытный темперамент, возможность выбора любой партнерши, неограниченное время — все это было у Зейнаб, она стала предаваться по несколько раз в день этой любви. Дочь паши, она не ложилась как первый раз на спину, теперь она была сверху, ее роль была активной. За короткое время она так научилась владеть своим клитором, что легко могла удовлетворить любую женщину.

    Придворный врач приготовил особый возбуждающий напиток, его давали Зейнаб выпить за полчаса до того как…. Прошло несколько месяцев и Зейнаб перепробовала всех подходящих для любви женщин и девушек во дворце. Ее пылкую страсть узнали многие горожане. Постепенно известность Зейнаб росла. Некоторые женщины даже утверждали, что Зейнаб умеет удовлетворять женщину почти как нормальный мужчина. Были и такие дамы, побывавшие на ложе Зейнаб, которые утверждали, что она дает наслаждение более острое и продолжительное, чем может дать обыкновенный мужчина. Повороты судьбы происходят внезапно. Старший брат Зейнаб Кемаль, воевавший несколько лет на Балканах, закончил войну и теперь отдыхал в Софии с частью своих войск. Кемаль пригласил свою сестру приехать погостить у него. Зейнаб с радостью согласилась, брат был ее кумиром еще до отъезда на вону, тогда он был красивым юношей. Еще в детстве они не стеснялись друг друга. А когда у брата появилась половая потребность, он не раз удовлетворял ее с молодыми рабынями, не стесняясь присутствия сестры. Оба они не придавали этому большого значения, ведь рабыни для этого и содержались во дворце. Брат и сестра часто купались вместе и сестра бывало омывала фаллос брата, держа его в своих руках, все это было естественно и просто. Но, приехав в Софию, Зейнаб увидела не юношу, а красивого, широкоплечего мужчину. Теперь он стал не только кумиром, но и полубогом. А к ней он относился по-прежнему ласково с шутливой снисходительностью.

    Вскоре после приезда Зейнаб, брат отправился в объезд покоренных территорий. Проскучав два-три дня Зейнаб решила заняться прежними развлечениями. Во дворце был отличный зал для купания, с мраморным бассейном и такими же скамьями, тут было богатое и удобное ложе. На этом ложе Зейнаб уже пробовала несколько девушек. Однажды к ней явилась статная гречанка, дочь богатого купца. Она сказала, что предавалась лесбийской любви не один раз, но до нее дошла слава о Зейнаб и она готова лечь на ложе. Она сказала, что мужчины ей противны и никогда она не выйдет замуж, как бы ее не принуждали родители, только ласки женщины, доставляют ей истинное наслаждение. Да, мужчина нужен, когда появляется потребность материнства, а для наслаждения он совсем не нужен. Девушки и молодые женщины вполне могут обойтись и без мужчин. Когда гречанка разделась, даже Зейнаб, видавшая много красавиц, была поражена красотой ее тела. Перед ней стояла Афродита, созданная гением, только не мраморная, а живая. Зейнаб дала ей выпить вино, смешанное с возбуждающим напитком, немного выпила сама, затем обе девушки вошли в бассейн с проточной водой для оздоровления, смочили кожу соком ароматных трав. Наконец наступило то, чего обе с наслаждением ждали. Гречанка легла на широкое ложе, а Зейнаб, глядя на прекрасное тело, стала массировать ее груди и низ живота, чтобы вызвать еще большую страсть. Могла бы Зейнаб предвидеть, что ее брат неожиданно прервав поездку, на рассвете вернулся во дворец. Выспавшись, он отправился в бассейн, чтобы искупаться. Услышав голоса, остановился за ковром у ложа. Он не знал о тайной страсти сестры. Он вообще не знал о существовании лесбийской любви и решил, что его сестра от скуки придумала полудетскую игру, в которой она исполняла роль мужчины, а та другая, видимо рабыня — играет роль женщины. Но пораженный красотой гречанки, он внезапно откинул ковер и вошел. Кто бы не была эта красавица, она в его доме, его добыча. Коснувшись плеча сестры, он отстранил ее. Не отойди Зейнаб, все было бы иначе. Камель сбросил с себя халат, обе девушки в ужасе смотрели, как напряглось его мускулистое тело, готовый к бою темно — коричневый фаллос, показавшийся им огромным, торчал почти горизонтально. В следующее мгновение Камель повалился на гречанку, пытавшуюся подняться и бежать, схватил ее ниже талии одной рукой и прижал к себе, другая его рука сжимала ее грудь, коленом раздвинул ноги девушки, фаллос сам нашел ее зев. Гречанка вскрикнула, но уже было поздно. Фаллос бека легко пробил пленку, и вонзился в девственное влагалище и начал свое дело. Поднимаясь и опускаясь, как поршень насоса, он с наслаждением входил в женское тело, теперь уже послушная, гречанка замерла, с каждым толчком фаллоса вздрагивали ее широко раскинутые ноги. Вдруг сладостный стон вырвался из ее груди, руками она схватила тело, целовавшего ее бека, судорога прошла по ее ногам она почувствовала горячую и сильную струю бросившуюся в нее. Когда бек освободил ее от своих объятий и опустился в бассейн, чтобы помыться, гречанка не сделала попытки, чтобы бежать, она лежала томная и молчаливая, по лицу ее было видно, что от прежнего мнения о мужчинах не осталось и следа.

    А Зейнаб, стоя на коленях у края ложа, смотрела как кумир Камель расправился с гречанкой. Впервые она так близко видела могучее тело брата, обнимавшее женщину и этот работающий мужской член.

    Так вот какова она мужская любовь? Зейнаб испытала острую зависть к гречанке. Ей самой захотелось быть на месте гречанки. Ей так захотелось этого, что она поняла, наконец, что все услады лесбийской любви ничто перед мужской любовью, перед мужским фаллосом, работающим как поршень во влажном и горячем влагалище женщины.

    Бек выкупался, вытерся насухо и попросил Зейнаб дать ему напиться, он так привык считать ее девчонкой, что до сих пор не замечал ее развившихся форм, ее красоты. Как и прежде он совершенно не стеснялся ее присутствия. Глянув на лежащую гречанку, он снова почувствовал волнение, и подозвав ее к столу, стоявшему у края бассейна, заставил лечь животом на гладкую поверхность стола. Красивая спина гречанки, тугие ягодицы, стройные ноги действовали на нее опьяняющие. Он несколько раз погладил эту спину, прижавшись к ягодицам, затем он ввел свой член во влагалище, поддерживая его рукой со стороны лобка женщины и начал второе совокупление. Намеренно не торопясь делал бек толчки глубокие и медленные, чтобы продлить наслаждение. Обладая завидной стойкостью члена, опытный в любви бек, внезапно сделал паузу, вогнав свой фаллос до предела, он приник к обнаженной спине гречанки, лаская ее грудь. Такие ласки, когда напряженный член всажен во влагалище, имеют неизъяснимую остроту. Гречанка чуть слышно стонала, как бы прося продолжения, когда фаллос начал снова свои толчки. Сладостная дрожь охватила мужчину и женщину, нарастая все больше до самого конца. Зейнаб со стороны смотрела, как зачарованная на любовную схватку двух прекрасных тел. У нее едва не вырвался стон от сжигающего ее желания.

    Кемаль-бек снова приказал гречанки лечь на ложе, он еще не насытился, но со двора донесся призыв одного из его советников. Кивнув еа прощание сестре, бек ушел, он был уверен, что развлекался с рабыней. Ни Зейнаб, ни гречанка ему не сказали, боясь быть изобличенными в тайном пороке, которому они предавались. С этого дня все переменилось в жизни Зейнаб. Она не могла смотреть на женщин, они были ей противны. Ни днем, ни ночью не покидали ее мысли о мужском фаллосе, как символе любовного счастья. Преклонение перед богом превратилось в страсть, она мечтала о том, чтобы фаллос брата вонзился вее влагалище, чтобы его руки ласкали ее грудь. Могла ли она кому-либо в этом признаться? Кемаль по-прежнему относился к ней ласково, снисходительно, но замечая, что она из девочки-подростка давно превратилась в статную полногрудую красавицу, с огненным взглядом больших черных глаз, с яркими чувствительными губами.

    Воспитанная в духе мусульманской религии, Зейнаб была достаточно умна, чтобы строго соблюдать закон ислама, нарушение которого для женщины гибель. Но у нее хватило ума для того, чтобы понять пустоту религии, в искренность которой она не верила. Живут же люди, исповедующие другие религии, культуры, а всесильный Аллах их истребить не может. В те времена на Ближнем Востоке были еще племена фаллического культа. Главным богом Зейнаб стал фаллос.

    В их храмах огромные статуи фаллоса из камня и дерева, представляли собой изображение мужского полового органа-символа сотворения и продолжения человеческого рода.

    Маленький деревянные фаллосы «нормальной величины» находились тут же в храме, женщины не имевшие детей приходили и терлись о них, веря в то, что это их избавит от бесплодия.

    Зейнаб познакомилась с этой своеобразной религией, ища оправдания своей греховной страсти к браку. Кстати, фаллический культ разрешает сношение и браки между самыми близкими родственниками. Для женщин не является греховным, если она отдается родному брату отца или отцу мужа. Важен фаллос а не чей фаллос! Зейнаб велела раздобыть для нее небольшое скульптурное изображение бога-фаллос. В своей спальне, тайком она молила бога сделать так, чтобы фаллос брата Камеля польстил и оплодотворил.

    Жизнь, однако, готовила для Зейнаб то, очем она теперь менее всего думала — замужество. Богатый и влиятельный паша Измира прислал дары отцу законного наследника, Он хотел жениться на знатной девушке, чтобы она принесла ему сына до того, как Аллах призовет его к себе. Отец Зейнаб дал согласие на этот династический брак, весьма заманчивый тем, что паша Измира был стар, а после его смерти род Истамбульского паши мог удвоить свои владения. Оплакивая судьбу, уезжала Зейнаб в Измир, расставаясь с братом. Ничего не сказала она ему на прощание, только взяла с него слова приехать в Измир погостить, помочь ей привыкнуть к новой обстановке, чужому городу, людям.

    Была свадьба, была брачная ночь. После нескольких попыток старику-паше удалось сломать пленку невинности у молодой женщины и даже излить на нее капельку семени, затем он уснул. Еще три ночи паша посещал ее, вызывая у Зейнаб отвращение дряблым телом и своим маленьким члеником, годным лишь для мочеиспускания, а не для любви. Потом и эти посещения прекратились, паша отдыхал от трудов.

    Бедняжка Зейнаб изнывала от любовной тоски, бродила по многочисленным комнатам дворца, по аллеям парка, не замечая окружающей ее роскоши и не дорожа ею. Она мечтала о любви брата, безконца вспоминала схватку с гречанкой, она хотела его. Но любя его, она готова была отдаться и другому мужчине, который сумел бы удовлетворить ее горячее молодое тело.

    Об этом можно было только мечтать, надеяться было не на что. По всюду ее окружали недремлющие старухи и евнухи и не один мужчина, кроме законного мужа не мог приблизиться к ней. Когда прошел месяц, Зейнаб заметила усиленную слежку, окружающих ее старух. Она поняла, что паша поручил выяснить, наступила ли беременность, а беременности не было.

    Сомнение паши и его жалкие усилия на супружеском ложе не могли оплодотворить Зейнаб. Она серьезно забеспокоилась, по мусульманским законам, паша мог немедленно отправить ее к отцу, разведясь с ней, мог отправить ее в гарем в качестве рядовой жены, предназначенной только для удовольствия. Горькая участь ожидала Зейнаб и в том случае и в другом. Как быть? Помочь ей мог только брат Кемаль. Он пользовался влиянием при дворе султана, он должен был поговорить с пашой и добиться, чтобы тот поторопился с решением.

    И вот уже послан гонец к брату с просьбой выполнить обещание, немедленно приехать в Измир, дело касается интересов рода. Прошло несколько томительных дней. Застанет ли гонец брата в Софии? Согласиться ли он приехать немедленно? Позволят ли ему военные дела? К счастью брат был в Софии, понял, что из-за пустяков сестра не стала бы его вызывать через месяц после свадьбы и не теряя времени поехал в Измир.

    Зейнаб отвела ему лучшие комнаты на своей половине дворца. Охранялись эти комнаты телохранителями брата. Слуги паши доступа туда не имели. Когда брат отдохнул от дороги, Зейнаб предложила ему искупаться в бассейне, который был по ее приказанию устроен так, как бассейн во дворце Камеля. Она пришла в зал, где был бассейн, как ни в чем не бывало разделась вслед за братом и стала рядом с ним плескаться. Мало ли они купались вместе? Он сначала не придавал этому большого внимания, но Зейнаб как бы шутя обняла брата, прижалась к нему грудью. Когда она показала ему всю прелесть своего обнаженного тела, он почувствовал, что ее присутствие, ее прикосновение будит в нем желания, но ведь она была его сестрой. Он решил прекратить купание. — Подожди, Камель! Еще несколько минут, — сказала Зейнаб, — я вымою твою спину, а затем натру тело измирскими духами, у вас таких нет. Натирая тело брата душистыми травами, стоя перед ним во всей своей греховной красе, Зейнаб взяла в руки член брата, это не вызвало ни каких волнений, но теперь пальцы Зейнаб невольно затрепетали и их тайная ласка передалась нервам этого чувствительного органа и не смотря на усилия Кемаля остаться спокойным, член подвел его. В руках Зейнаб он стал быстро наливаться, твердеть и расти и ….. стал во всей своей мощи, готовый к бою. Камель, смущаясь, отвернулся. Зейнаб сделала вид, что ничего не заметила и кончила натирание. Просто взяла еще небольшой пучок травы и сказала брату: «Придется добавлять травы, он почему-то увеличился в моих руках!»

    Одевшись в богатый вечерний наряд и угощая брата изысканным блюдом, Зейнаб любовалась его мощной фигурой, слушая его уверенную речь, а про себя радостно думала:» Так, значит я тебя возбуждаю. Ты не можешь оставаться равнодушным. Твой член выдал тебя, но теперь я знаю, как добиться, чтобы он стал моим.»

    Паша был в отъезде, видимо он еще не давал ни каких распоряжений, касающихся Зейнаб. Отношение слуг к ней не изменилось. Но когда она рассказывала брату о своих опасениях, Кемаль похвалил ее за то, что она его вызвала. Дело было действительно серьезным. Самолюбивый паша не задумываясь свалит вину за бесплодие на свою жену и разведется с ней. И тогда рухнет весь план присоединения Измира к владениям Истамбульского паши. Кемаль решил дождаться приезда мужа Зейнаб, поговорить с ним о том, что бы тот не торопился с разводом. Зейнаб может отправится с поклонением в одно из святейших мест, где по милости Аллаха многие женщины излечиваются от бесплодия.

    Таким образом Кемаль рассчитывал на свое личное влияние. Едва ли паша рискнет ссорится с ним. Пока еще у него нет достаточных и проверенных оснований для развода. И так, Кемалю предстояло быть гостем у сестры несколько дней. Вечером они долго гуляли по аллеи парка, вспоминали детство и юношеские годы, прощаясь Зейнаб как обычно поцеловала брата, но сделала вид, что оступилась и упала на руки Камеля. Она почувствовала, как он вздрогнул, когда его рука коснулась на мгновенье ее нежной и теплой груди. Еще днем из дворца были удалены все красивые рабыни и заменены пожилыми, под предлогом того, что телохранители Камеля, прибывшие с войны, могут заразить женщин дурными болезнями. Зейнаб приказала без ее разрешения не впускать ни одной женщины в комнаты занятые братом. Расчет ее был прост и точен. Когда Кемаль потребовал, чтобы ему прислали перед отходом ко сну наложницу, он получил, немолодую, некрасивую пленницу — полячку правда, блондинку, но с такой отвислой грудью, что Камель прогнал ее. На следующий день был приготовлен в комнатах Камеля обед, слуг не было. Зейнаб прислуживала сама. Камель пил вино не подозревая, что в нем намешан возбуждающий напиток. Рассказывая о своих походах, с удивлением посматривая на свою красавицу сестру, которая была сегодня в открытом платье. Платье из тонкой ткани, под которой угадывались все линии ее груди, живота, бедер и…. — Мы пойдем гулять позже, — сказала Зейнаб, — а теперь давай полежим на тахте, мне надо с тобой поговорить. Улегшись рядом с братом, задумчивая и томная Зейнаб, сказала ему: «Знаешь Камель, теперь я замужняя женщина и стала замечать то, на что раньше не обращала внимания. Может быть не я виновата в том, что не могу подарить сына своему мужу. Может виноват он. — Почему ты так думаешь? — спросил Камель. — Потому что орган, который делает детей, у него слишком маленький, ну вот чуть-чуть длиннее моего среднего пальца. К томуже у моего мужа от какой-то мягкий. А ведь женщина должна почувствовать удовольствие, правда Кемаль? — Да, конечно, — ответил Кемаль, приподнявшись немного, внимательно посмотрел в глаза сестре. — Как по твоему, можно таким маленьким членом сделать сына. Вот у тебя я видела орган, так твой наверное в десять раз больше, чем у моего мужа. Он такой большой, что у меня наверное не войдет и там вообще не поместиться. — Не говори, девочка, — попробовал отшутиться Кемаль, — и войдет, и поместиться, у вас там все растягивается. Но причем здесь я? Ведь разговор о муже, а не обо мне. Но в этот момент член Кемаля предательски поднялся и подвел своего хозяина. Зейнаб увидела, как халат брата в определенном месте вздулся бугром в одно мгновение, и запустив руку под халат, она вытащила объект спора и воскликнула:» Ну, знаешь, я уже не девочка, не морочь мне голову! Разве такая громадина поместиться во мне? Покажи! Бесстрашный воин, опытный мужчина на этот раз растерялся. Не успел он оглянуться, как Зейнаб сбросила с себя панталоны, обнажилась, раздвинув ноги, крепко держа в руках член и потянула брата на себя. Но едва головка оказалась во влагалище, она с такой силой сжала ноги, что член дальше не пошел. — Вот видишь, я же говорила, что не войдет! — воскликнула Зейнаб, делая вид, что отталкивает брата. Но она видела, что самообладание уже покинуло его. Грубо, схватив ее за грудь, навалившись на нее все своим большим телом, он всадил член в нее так глубоко, что она едва не задохнулась. Кемаль может быть и опомнился, но Зейнаб обхватила его в объятия, сделала несколько движений навстречу его члену и прошептала — Послушай, ведь это же действительно удовольствие! Не вынимай! — и все свершилось как было задумано. Когда струя семени оросила матку Зейнаб и она разжала объятия, Кемаль вскочил на ноги. Бледный, с растрепанными волосами, он схватился за голову. — О горе мне! Зейнаб привела в порядок свое платье и лежа, закинув руки за голову спокойно смотрела на брата из под опущенных ресниц. — Теперь у моего мужа, Измирского паши, будет сын похож на своего дядю по линии матери, ведь такое сходство бывает нередко. Только надо будет еще несколько раз повторить, чтобы уже был сын наверняка. Кемаль смотрел на нее удивленный, гневными глазами: «Что ты говоришь? Как ты можешь так спокойно говорить о грехе? Ведь мы с тобой нарушили закон! — Закон выдумали люди, Кемаль. Выдумали для того, чтобы в семье братья не заставляли жить с ними сестер. В богатых и знатных семьях история знает не мало примеров любви и близости братьев и сестер. Боги ни когда не наказывали за это. Успокойся Кемаль, иди ко мне, все будет хорошо…

    Кемаль не соглашался, он был правоверен. Но великолепная Зейнаб была обольстительна. Когда она среди ночи ушла к себе, в ее влагалище было 6 зарядов, которые обеспечили рождение сына.6 раз она испытала блаженство, которое дает мужчина женщине, у которого член крупного калибра. Утомленный Кемаль, оставшись один, думал, что из всех женщин, которых он знал, самая прекрасная и приятная была его сестра. И обратив свое лицо к востоку он стал молить бога простить его. На следующий день им не довелось остаться наедине, до поздней ночи дворец был полон родственников, пришедших по случаю религиозного праздника. Изредка брат и сестра обменивались взглядами, значение которых было понятно только им. Расспрашивая родственников о достопримечательностях города, Кемаль узнал, что не далеко от города есть могила знаменитого святого чудотворца. К ней в праздничные дни отправлялись целые процессии. Они проводят у могилы целый день и очень многим удается излечиться от недугов. Кемалю пришла в голову мысль, что будет лучше, если сестра съездит до приезда паши на могилу святого. Тогда паше будет труднее отказать в отсрочке с разводом. Солнце еще не взошло, когда из боковых дверей дворца выехали два всадника и направились по горной дороге к гробнице святого. Одним из всадников была закутанная в черную чадру Зейнаб, другим был Кемаль. Было вполне естественно, что брат отправился проводить сестру в это путешествие. Вскоре всадники остановились у здания гробницы. Их поразило царившая здесь тишина. Вчера возле могилы было полно паломников, а сегодня был обычный трудовой день и ни кого. Гробница не охранялась. Кемаль и Зейнаб осмотрели гробницу, присели отдохнуть в траву в тени. Вокруг далеко ни души. В седельных сумках была еда и вино. Когда они подкрепились, Кемаль уже вполне примирившись с тем, что он грешник, потянулся к Зейнаб, пытаясь положить ее на спину. Но она неожиданно поднялась на ноги и жестом зовя брата за собой, вошла в гробницу. — Здесь лучше, Кемаль! — сказала она, — пусть святой видит, как избавляются от бесплодия не читая молитв. Она подошла вплотную к надгробию, и легла животом и грудью на теплую мраморную плиту и повернув голову с лукавой, обольстительной улыбкой посмотрела на брата. Штанов на ней уже не было, она успела снять их. Только короткая, легкая юбчонка прикрывала темную промежность ног. Но Кемаль оробел, член на мгновение поднялся и сник. Святое место на стенах, суровые изречения, как здесь можно заниматься таким? — Что же ты стоишь, как евнух? — раздался голос Зейнаб, — Аллах повелел плодиться, но не сказал в каком месте можно, а в каком нельзя. Зейнаб бесцеремонно обхватила его член, погладила рукой, затем снова легла грудью на мраморную плиту надгробья. Юбчонка поднята, Кемаль увидел налитые ягодицы, стройные ноги. Он зажмурил глаза, чтобы не видеть цитат из Корана и просунул руку через бедро Зейнаб, нашел все, что нужно, и медленно ввел фаллос во влагалище. Дальше все было так, как и в сцене с гречанкой в Софии, только здесь Зейнаб не зрительницей была, а артисткой и показала брату, что не даром на Востоке учат девочек угождать мужчине в любви. Легкое покачивание тела вперед и назад, в такт движения члена, сжимание и разжимание бедер, тихие стоны восклицания: «Ах, как хорошо», все было сделано, чтобы угодить брату и в тоже время заставить выдать все полностью, что он может. И Кемаль выдал все, что мог. Твердый и большой, как рог, фаллос делал медленные, ненапряженные движения до предела, то вонзаясь в глубину, оттягиваясь до взвода, чтобы головкой сильнее разжечь клитор. Паузы были полны сладострастных поцелуев. Руки сильно и нежно ласкали груди и живот сестры в момент оргазма, доведенная до исступления Зейнаб, издала стон физического удовлетворения. Долго после этого стояли они, склонившись к надгробью. Кемаль не вытаскивал член, пока тот вовсе не сник. Дыхание постепенно успокаивалось, тела остыли, хотелось отдохнуть, не расставаясь друг с другом. Они лежали на душистой горной траве, смотрели на звезды, разговаривали, когда было, что сказать, несколько раз их тела сплетались в страстном объятии. Кемаль был в расцвете мужской силы. Зейнаб умела возбуждать страсть.

    Так прошел этот чудесный день поклонения святому чудотворцу. Перед выездом на улицы Измира, Зейнаб натерла глаза луковицей, пусть все видят, что она наплакалась во время молитвы

    Кемаль гостил у сестры еще несколько дней, каждый день они встречались, проводя дневные жаркие часы в зале для купания, а ночные в спальне Кемаля. Телохранители Кемаля, отъявленные головорезы, надежно охраняли их от посторонних глаз. Брат и сестра не объяснялись в любви друг другу, они предавались к сжигавшей их страсти молча и только отдельные восклицания изредка выражали удовольствие или неудовлетворение.

    Очень выразителен был язык их взглядов, долгих поцелуев, движения рук и ног, соединившихся половых органов. Они испробовали все способы сношения. Кемаль ложился на спину, а сестра верхом на члене в экстазе совершала половой акт. Инициатива полностью принадлежала ей и она полностью ею пользовалась. Она любила отдаваться стоя, на небольшой возвышенности, чтобы сравняться с Кемалем, прижаться к нему всем телом в то время, когда он вспарывал ей влагалище своим твердым фаллосом. Потом она уступала желаниям брата, которому нравилось класть ноги сестры на свои плечи и всаживать в нее член до самого корня. Разжигая себя, хмелея от страсти, они не знали ни каких границ. Член Кемаля побывал и во рту сестры и между ее сближенными глазами, зато сестра испытала особое удовольствие, когда брат языком раздражал ее влагалище. Оба они доводили друг друга до полного изнеможения, а потом отдыхали в блаженном забытьи. Это была великолепная любовь самца и самки, смело бросивших понятие греха ради наслаждения. До того, как приехал старик паша, брат и сестра успели насытиться друг другом и, пришедшая разлука не огорчила их. Паша, конечно, согласился с доводами Кемаля, повременить с разводом. После посещения гробницы святого, иначе поступить было нельзя. Кемаль уехал, а через две недели старухи, шпионившие за Зейнаб по поручению паши, доложили ему, что его молодая жена забеременела. Слава Аллаху. — Теперь у меня будет законный наследник! — воскликнул обрадованный паша.

    Прошло 3 года, Зейнаб превратилась в пышную полногрудую и статную женщину. Слава о ее красоте и уме уже шла по городам обширной страны. Материнство придало ей зрелость, а высокое положение правительницы Измира сделало властной, настойчивой и уверенной в себе. Малолетний сын ее воспитывался няньками. Паша умер до совершеннолетия сына и Зейнаб была полновластной хозяйкой двора, города и подчиненной ей провинции. Она подобрала себе способных и знающих помощников, отлично справляющихся с государственными делами. Но была у Зейнаб и другая, тайная жизнь. Едва наступал вечер и дворец погружался в сон, Зейнаб потайным ходом проходила во флигель, выстроенный по ее приказу в глубине парка. Другой выход из флигеля вел к обрыву над морем. Во флигеле были роскошные комнаты, особенно одна, где было устроено широкое и удобное ложе с шелковыми и богато расшитыми подушками. Было несколько комнат, разделенных толстыми стенами с массивными дверями, в которых не смотря на приличное убранство, что-то напоминало тюремные камеры. В подвалах флигеля жили слуги, а сверху он охранялся несколькими львами, свободно ходившими в клетках, опоясывающих весь дом. После смерти паши, его гарем был распушен, а евнухи остались на службе у Зейнаб. Каждый был предупрежден, что за разглашение тайны, его ждет смерть. В Измирский порт приходили корабли из всех стран мира и Зейнаб поставила своей целью попробовать мужчин всех национальностей. Ее увлекала страсть коллекционирования. Выполняя волю ненасытной властительницы, евнухи разглядывали всех моряков в порту, сходивших на берег. Выбрав наиболее сильного и красивого матроса, евнухи заманивали его в кабак, где после кружки пива и сильной дозы снотворного, он терял способность сопротивляться. В закрытом палантине, схваченного моряка доставляли в одну из комнат флигеля. Там его несколько дней готовили, отмывали и умягчали кожу, кормили сытной пищей, поили возбуждающими напитками и когда наступала его очередь, приводили обнаженного в зал, где его уже ждала на роскошном ложе великолепная Зейнаб. Она встречала пришельца обольстительной улыбкой, привычно раскрывая объятия, сразу начинала любовную схватку. В редких случаях она приказывала оставить моряка в живых и привезти на следующую ночь. Чаще всего на другой день моряка убивали и сбрасывали в море. Предварительно раб-художник писал его портрет ля коллекции Зейнаб. А правительница уже в следующую ночь отдавалась другой национальности.

    В древние и средние века было несколько женщин-эротоманок, пользовавшихся неограниченной властью и менявших любовников одного за другим. История даже сохранила имена некоторых из них: Массалина, Клеопатра, Тамара и др. но Зейнаб превосходила их всех тем, что она коллекционировала мужчин разных национальностей, народов, племен, сохраняя их портреты, рисунки, описания одежды, а в некоторых случаях и собственные записи на портретах, где указывала, сколько раз за ночь этот мужчина вонзил в нее свой член, какие применялись приемы, какие характерные особенности в любовной игре применяют разные народы. Эта великолепная женщина сочетала утехи своего горячего влагалища с почти научной этнографической работы. За 10 лет она собрала единственную в мире коллекцию, в которой было более 3-х тысяч партнеров, обнаженных мужчин, отдельные рисунки их членов в натуральную величину, рисунки их национальной одежды и, наконец, лаконичные, но чрезвычайные для науки записи с характеристиками некоторых выдающихся мужчин. На каждого мужчину была заведена карточка, где были данные о национальности, происхождении, возраст и многое другое, а также точные интрометрические измерения.

    Некоторые историки считают, что Зейнаб в начале увлекалась только удовлетворением своего либидо, а затем заинтересовалась этнографией, продолжала работать своим влагалищем уже с чисто научной целью. Учитывая объем проделанной работы, нельзя не признать, что это был поистине научный подвиг. Но как это часто к сожалению бывает, потомки не оценили научной деятельности, в истории этнографии Зейнаб не упоминается и даже памятника ей в Измире не поставили. Судьба коллекции Зейнаб загадочна. Известно, что она попала в руки Екатерины Медичи.

    Все королевы Европы охотились за этой коллекцией, разумеется через тайных агентов. Но по приведенным данным, коллекция уже в XX веке попала в руки королевы Голландии и храниться у нее в личной сокровищнице вместе со знаменитым Хером Голландским, представляющим собой крупное скульптурное изображение мужского фаллоса, сделанного из чистого золота во время фаллического культа в Малой Азии.

    Знаменитый путешественник и полиглот Армении — Вамбери, привез в Европу рукописи трудов Зейнаб. Первый из них «О членах обрезанных и не обрезанных», представляет собой исследование не только с гигиенической точки зрения, а главным образом со стороны чувствительного восприятия женщин. Зейнаб решительно дает предпочтение обрезанному члену. С научной объективностью она признает, что количество испробованных ею необрезанных членов во много раз меньше чем обрезанных, так как она особенно тщательно следила за своими ощущениями в работе с необрезанными членами.

    Второй научный труд вышедший из под этой замечательной женщины называется «Спереди или сзади». Основательно исследуя этот актуальный вопрос, Зейнаб говорит, что те женщины, которые пользуются только классическими формами «спереди», делают непростительную ошибку, обкрадывая себя. Кто хочет познать все богатство чувства, то должен разумно чередовать положения спереди и сзади, а в жаркое время года отдавать предпочтение последнему. Уникальные рукописи научных трудов Зейнаб приобретены за огромные деньги одной из принцесс Гамбурга. Что стало с ними после крушения Австро-Венгрии как империи, к сожалению не известно. Знакомясь с биографией многих выдающихся людей, обогативших своей деятельностью сокровищницу общечеловеческой науки, мы замечаем трагическую закономерность. Чаще всего такие люди живут не долго и умирают насильственной смертью. Такова была судьба великолепной Зейнаб, умершей в возрасте 35 лет, в расцвете сил. Слава о красоте Зейнаб, о ее уме распространилась далеко за пределы ее родины. Ее имя было знаменито на Ближнем Востоке, Средней Азии, на Балканах и на всем побережье Средиземного моря. К ней приезжали послы с богатыми дарами от ханов, королей, пашей из разных стран, но ответ ее был неизменен для всех: «Я воспитываю сына и до тех пор пока он не станет мужчиной и пашой я не выйду замуж.» А в глубине души она посмеивалась над этими предложениями. Какой смысл менять ее огненные ночи, на однообразные, унылые, скучные и скупые дни, ласки мужа. В это время Средиземное море было наводнено корсарами. Среди них выдвинулся необычной силы и храбростью капитан по имени Сит, получивший прозвище «одноглазый черт». Он захватил один из неприступных островов Средиземного моря, где хранили оружие и награбленное богатство. Подчинил себе силой и храбростью флотилии других корсаров и постепенно стал некоронованным властителем моря. Опьяненный своим могуществом и постоянно сопровождавший его удачей,"одноглазый черт» решил, что его подруга жизни, его жена должна быть достойна его. Она должна быть прославленной красавицей из высших кругов знати. Выбор пал на Зейнаб. И вот переодевшись в одежду дервиша, состоявшую из лохмотьев, и спратов под ней старый кинжал, взяв мешочек с драгоценностями, одноглазый проник во дворец Зейнаб, заранее подкупленные им слуги помогли в осуществлении дерзкого плана. Не далеко от дворца, несколько головорезов держали наготове арабских скакунов, чтобы умчать невесту к берегам моря, где ожидал их, готовый к отплытию, быстроходный корвет. В последний раз, когда Зейнаб отпустила служанок, пошла к себе в спальню, чтобы отдохнуть, одноглазый уже был там. Прячась за портьеры, он ожидал ее прихода. Его примитивный ум не допускал мысли, что женщина не прельститься бриллиантами, не испугается кинжала. Ему казалось, что достаточно назвать себя и предложить ей стать королевой пиратского острова, она в тот же чес согласится. Зейнаб вошла, усталым движением сбросила с себя одежду и перед тем как лечь, подошла к зеркалу поправить прическу. Пират за портьерой онемел от восторга: такого тела, таких форм, такого прелестного лица он никогда не видел. Его единственный глаз налился бурой кровью, член поднялся и легко преодолев лохмотья дервиша, стал твердым как ствол. Когда же Зейнаб легла на свое ложе и раздвинув колени показала свои полные ножки, поросшими волосами холмик, а под ним манящую щель, одноглазый черт не выдержал. Одним прыжком он очутился за ней, схватил сильными руками, зажал рот поцелуем и всадил фаллос в ее половой орган, прежде, чем она могла оказать сопротивление. Задыхаясь от негодования и отвращения Зейнаб не могла сбросить с себя этого оборванца в лохмотьях, как не пыталась это сделать. Но наконец он обмяк, поднялся и с видом победителя заявил ей: «Зейнаб, ты моя! Как только стемнеет, я увезу тебя, ты будешь моей женой и королевой моря», и он рассыпал перед ней бриллианты и жемчужные украшения, на которые она даже не взглянула. Гнев и ненависть овладели Зейнаб. Это грязное животное, этот дикий негодяй посмел изнасиловать ее и хочет увезти в плен. Не говоря ни слова, Зейнаб обдумывала свое положение. Ясно, что ее продали, у него были сообщники во дворе, звать на помощь бесполезно. Но она сама постоит за себя. Она жестоко накажет негодяя за насилие. Заметив острый кинжал, спрятанный в одежде пирата, Зейнаб все так же не произнося ни слова, раскрыла свои объятия, как бы прося новой ласки. Тиран прилег к ней, обнял ее и член его снова поднялся от соблазнительного влагалища красавицы. Быстрым, как молния, движением, Зейнаб выхватила кинжал из-за пояса, и схватив его член одной рукой, точным взмахом вырезала член до самого основания. С диким воплем тиран скатился с ложа, обливаясь кровью. Держа отрезанный член в поднятой руке, Зейнаб бросилась бежать через многочисленные комнаты и крутые переходы дворца. Услышав вопли «одноглазого черта» его головорезы ожидавшие сигнала, кинулись во внутрь дворца, выручать своего главаря. И в тот момент, когда Зейнаб была почти в безопасности, ей оставалось пробежать несколько шагов до охраны, один из пиратов настиг ее и пронзил сердце длинным копьем.

    Так погибла великолепная Зейнаб, держа в немеющей руке оскорбивший ее мужской член. Всю жизнь любила она мужские члены, когда они входили как друзья, как в гости по ее приглашению. Но тот член, который вонзился в нее без приглашения, насильно, она вырезала. Гордая натура этой прекрасной и достойной любви женщины, не покорилась. На этом кончается легенда о великолепной Зейнаб.


    Нетерпение сердца

    1. Старинный замок

    Старинный замок моей бабушки, маркизы де Фомроль, был расположен недалеко от города N. в восхитительном местечке. Обнесенные стеной тенистый парк со столетними деревьями орошался маленькой речкой, вода в которой была тепла и прозрачна.

    Мне нравилось иногда бродить в речке, подняв подол, по чистому песчаному дну, чувствовать, как теплая вода медленно ст