Оглавление

  • ОТ РЕДАКЦИИ
  • КНИГА ПЕРВАЯ СВЕТ ВЕД
  •   Введение
  •   Происхождение брахманизма
  •   Иерархия Адептов
  •   Веды
  •   Вайвасвата Ману
  •   Риши
  •   Гора Меру
  •   Парашара
  •   Шесть систем
  •   «Бхагавадгита»
  •   Брахманические мистерии
  •   Шанкарачарья
  • КНИГА ВТОРАЯ АРХАТЫ БУДДИЗМА
  •   Введение
  •   Жизнь Будды
  •   Северная и южная школы
  •   Ашока и «золотой век» буддизма
  •   Хуань Цзян, историк раннего буддизма
  •   Наланда, азиатский Оксфорд
  •   Лоханы и святые буддизма
  •   Миграции буддизма
  •   Буддизм в Японии
  •   Бодхидхарма, патриарх секты дзэн
  •   Кобо Дайси, основатель секты сингон
  •   Секта нитирэн
  •   Истоки тибетского буддизма
  •   Великий Гуру Падмасамбхава
  •   Цонкапа, Лютер Тибета
  •   Жэцун Миларепа, великий тибетский мистик
  •   Эпическая поэма о Гэсэр-хане
  •   Чанг Шамбала, Священный Город
  • КНИГА ТРЕТЬЯ МИСТИКИ ИСЛАМА
  •   Введение
  •   «Во имя Господа, Сострадательного и Милосердного»[111]
  •   Мухаммед, пророк ислама
  •   Достославный Коран
  •   Хиджра
  •   Ночное путешествие
  •   Возникновение ислама
  •   Религиозная философия в исламе
  •   Тимур-шах
  •   Акбар Великий
  •   Основы исламского мистицизма
  •   Обитель Мудрости
  •   Увеселения арабских ночей
  •   Правоверные братья
  •   Культ Ангела-Павлина
  •   Друзы Ливана
  •   Братство дервишей
  •   Джалал ад-дин Руми, великий дервиш-Адепт
  •   Суфии, мистики Персии
  • КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ МУДРЕЦЫ КИТАЯ
  •   Введение
  •   Мудрецы Китая
  •   Древние Мастера
  •   Лао-цзы
  •   Конфуций
  •   Мэн-цзы
  •   Адепты даосизма
  •   Ли Тайэ-куай
  •   Чжун-ли Чжуань
  •   Люй Дунбинь
  •   Лань Цзай-хо
  •   Чан-куо
  •   Хань Сян-цзы
  •   Цао Куо-цзю
  •   Хо Сянь-ку
  •   Влияние раннего христианства в Китае
  •   Тайные общества Китая
  •   Восточная алхимия

    Адепты. Эзотерическая традиция Востока (fb2)


    Мэнли Палмер Холл
    АДЕПТЫ
    ЭЗОТЕРИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ ВОСТОКА

    ОТ РЕДАКЦИИ

    Пожалуй во все времена существования человечества, в его среде в той или иной форме существовало и некое Великое Знание, содержащее сокровенные тайны мироздания и человеческой души, таинство единения земного и небесного. И всегда, в любом уголке планеты были люди стремившиеся к этому знанию, собиравшие и хранившие его. Однако смысл их жизни заключался не только в овладении существующим уровнем оккультной науки, но и в ее развитии, с тем, чтобы передать вновь познанное следующим искателям, которые приложат свой труд и внесут свой вклад, продолжив тем самым неуклонное продвижение от известного в Великое Неведомое.

    Но не только люди совершенствовали это Знание. Само оно — по мере того как человек впитывает его — коренным образом преображает, совершенствует овладевающего им, и тот, поднимаясь по крутым ступеням духовного познания, сам становится источником священного знания для обычных людей. Многие из таких сверхлюдей (именуемых разными традициями Бодхисаттвами, Махатмами, Адептами…) оставляли свой яркий след в духовной культуре народов, и мы можем видеть это в любую эпоху на любом континенте. Они порождали и обновляли религии, философские школы, оккультномистические учения. Сами их жизни стали путевыми вехами и примером для подражания десятков поколений. Многие, объединяясь, создавали эзотерические посвятительные центры, которые с одной стороны хранили тайное знание о Вселенной и системы психо-духовной практики, а с другой — повседневным трудом стремились способствовать развитию духовного сознания простых людей. В целом же, согласно самым разным религиозным традициям и прозрениям мистиков, Адепты составляют единое Великое Братство, которое во все времена направляло духовное развитие человечества, последовательно внедряя в сознание народов все новые знания, моральные и духовные качества, установки и устремления.

    Предлагаемая читателю книга является первой частью фундаментального труда, посвященного исследованию и обобщению материалов, связанных с работой Братства Адептов в истории человечества и жизнью и деятельностью тех, кого принято называть Великими Посвященными. Она принадлежит перу одного из наиболее выдающихся и известных американских исследователей середины XX века, посвятивших свои труды всестороннему изучению эзотерической философии. На протяжении всей своей весьма плодотворной творческой жизни Мэнли Палмер Холл написал более ста пятидесяти книг и брошюр, множество журнальных статей, прочел около семи с половиной тысяч лекций в различных странах.

    Эта книга появилась в результате многолетнего кропотливого труда автора, собиравшего необходимый материал на протяжении более чем двадцати лет (с 1953 по 1975 год) и является одним из наиболее полных собраний исторических сведений, как легенд так и достоверных свидетельств, освещающих само существование и деятельность загадочного Братства Адептов.

    Вторая часть этого труда, изданная нашим издательством посвящена эзотерической традиции Запада, включая Европу и Америку.

    С. Д. Фролов

    КНИГА ПЕРВАЯ
    СВЕТ ВЕД

    Введение

    Во всей религиозной литературе мира встречаются многочисленные упоминания об обществе просвещенных людей, являющихся хранителями основной мудрости расы. В период средневекового возрождения герметической традиции в Европе высшие посвященные этого тайного братства назывались Адептами, так что представляется обоснованным и целесообразным сохранить этот термин и название. Современные писатели собрали обширный справочный материал по традиции адептства, но до сих пор отсутствовал труд, который можно было бы рассматривать как систематический обзор исторического аспекта этого вопроса. Разрозненных сообщений еще недостаточно, чтобы объяснить понятие «Адепт». Существование развитых духовных типов, уже действующих в организованном человеческом обществе и через него, считается само собой разумеющимся у членов многих религиозных групп. Даже если бы само существование Учителей-Адептов было искусно скрыто, не слишком трудно восстановить главную тему по имеющимся вехам.

    Психологи склонны истолковывать концепцию Адептов как расширение и облагораживание возникшей в человеческом сознании идеи народного героя. То, что героическая личность означает для отдельного человека, то же и школа Адептов («героическая раса» греков) значит для коллектива.

    Человек, уверенный в своих потенциальных возможностях, о которых никто и не подозревает, при том, что его уверенность подкрепляется исторической панорамой развития человечества, без труда принимает доктрину, которая учит, что некоторые представители его собственного рода уже вышли в своем развитии за ограничения, налагаемые неразвитыми способностями и неизведанными ресурсами сознания. Невозможно отрицать, что великие мудрецы, основатели религий и менее известные мистики и святые открыли в себе необычайные источники духовного озарения и мужества. Не признать вдохновенное руководство значит подорвать благороднейшие убеждения расы. Материалистическая попытка объяснить все мистические откровения разными формами галлюцинаций бездоказательна и совершенно неудовлетворительна.

    Во вселенной есть доказательство существования высшего интеллекта, проявляющегося в постоянном развитии живых организмов из самих себя и в соответствии с непреложными законами. Высший источник сознания, интеллекта и энергии древние называли Богом. Попытки развить идею Бога были сопряжены с необходимостью снабдить ее привычными атрибутами. Со временем сама эта идея отошла на второй план, а Божество стали считать грандиозной личностью, подвергавшейся всевозможным ограничениям, налагаемым в зависимости от принятого толкования. Уже ранние размышления на эту тему дали толчок развитию концепции существования троицы, состоящей из Бога, мира и человека.

    Бог был далеким, недосягаемым и по существу непознаваемым, мир — театром божественного проявления, а человек — благородным продуктом эволюционных процессов. В стародавние времена человеческий разум счел необходимым заселить качественный интервал между Богом и человеком. Хорошо известные примеры свидетельствовали как о стремлении решить эту проблему, так и об осуществлении его.

    Нация, или государство, состояла не только из правителя и его подданных. Глава государства был беспомощен без руководящего органа, который проводил в жизнь его волю и его законы. В древнем мире предпочтение отдавалось монархической форме государственного правления. Человек в силу своего внутреннего содержания имел право на то, чтобы им правили в соответствии с конституцией. Человеческому существу принадлежала привилегия оказывать влияние на управление его собственными делами, но при этом он нуждался в руководстве, если приходилось решать более сложные вопросы, которые выходили за рамки его личного опыта. Вот так и вышло, что религиозные и философские системы представляли Бога действующим через божеств-покровителей, а они формировали аспекты конечной верховной власти. Следовательно, интервал между Богом и человеком был заполнен нисходящими чинами, или иерархиями разумов, которые были описаны Святым Павлом как престолы, доминионы и девять ангельских чинов.

    В то же самое время человечество приняло вызов обитателей этого интервала и стремилось возвыситься до осознанного понимания Иерархии[1] через дисциплины духовного развития.

    Единственным, что имелось в распоряжении для подобного восхождения к знаниям, была способность сознательного восприятия, замкнутая в сложном человеческом существе. Были созданы системы посвящения в форме мистерий для обучения науке возрождения человека, согласно которой внутренние способности души можно было стимулировать и раскрывать в соответствии с законами, управляющими подобными процессами в природе. В течение тысячелетий эти священные институты процветали совместно, а те, кто достигали мастерства, назывались посвященными. Это были не просто люди, получившие знания возвышенного толка; их более высокое развитие было результатом высвобождения внутренних способностей познания Бога. Через этих посвященных учителей миру постепенно открылось существование традиции адептства. Вся доктрина исходит из одного главного допущения, а именно, что создание может познать Создателя. Далее считалось, что если такой возможности не существует, то и человеческое существование бесцельно.

    Об Адептах иногда говорят как о народе, населяющем континент между небесами и землей. Это значит, что тайное братство представляет собой не некое отдельное творение, а служит предзнаменованием человеческой судьбы. В конце концов действие естественного закона освободит способность внечувственного восприятия у большинства человечества. Поэтому посвященные учителя упоминаются как Старшие Братья, которые уже достигли высшего состояния благодаря преданности благороднейшим идеалам, способным вдохновлять поведение смертного.

    Расширение знаний приносит мастерство, что и подразумевает слово «адепт». Удивительные рассказы, являющиеся неотъемлемой частью традиции адептства, свидетельствуют о прибавлении мудрости. Адепт не маг, а мудрец. Он не подчиняет своей воле естественный закон и не вторгается в его структуры. Он просто пользуется ресурсами Природы, которые его внутренее сознание делает доступными.

    Так как предание об Адептах дошло до современного мира благодаря миграциям арийских народов, то уместно начать первый раздел настоящего труда с религиозных мистерий индуизма. По ходу повествования будет становиться более явной степень признательности к восточной мудрости. В тексте встречаются незнакомые имена и непривычные термины, но они объясняются по мере их использования и не должны смущать читателя. Риши древней Арьяварты были первыми арийскими Адептами; от них пошли удивительные доктрины и учения, которые Восток почитает ныне как Свет Вед.

    Мэнли Палмер Холл Лос-Анджелес, Калифорния

    Происхождение брахманизма

    Название дравиды, или дравидийцы, обычно относят к туземным неарийским народностям, которые с древности населяли ту часть Индии, что простирается от гор Видхья до мыса Коморин. Согласно древним учениям, темнокожие дравидийцы принадлежат к народам, населявшим Атлантиду. В результате ранних миграций ариев с севера или, возможно, по причине перенаселенности внутри их собственной культуры, дравиды, относящиеся к урало-алтайской языковой группе, перекочевали с территории Пенджаба и побережья Ганга в центральную и южную провинции Индии, где проживают и по сей день. Число дравидийцев составляет около 47 000 000, говорят они на одиннадцати различных диалектах. Они оказывали значительное влияние в сфере морали, а их права и привилегии передавались из поколения в поколение. Дравидийцы не придерживались кастовой системы, однако лишь до тех пор, пока среди них не поселились брахманы.

    До проникновения в их среду ариев они признавали только два класса: патрициев и плебеев. Доброжелательное отношение и помощь со стороны буддистов и джайнов способствовали преодолению неприязни, которую дравидийцы испытывали к представителям арийской расы. Произошло своего рода смешение различных культур, что и явилось решением многих ранее возникших проблем. Доарийские дравиды, по всей вероятности, пользовались аккадским лунным календарем и создали свою мифологию, включавшую сказания о тридцати трех божествах, принадлежащих к астротеологическому пантеону.

    Как свидетельствуют древние руины и сохранившиеся социальные институты, в жизни дравидийцев, видимо, сочетались примитивные обычаи и высокий уровень развития культуры. Они исповедовали тотемизм, сооружали монолитные монументы и признавали родство по женской линии, а также создали обширную и весомую литературу и весьма преуспели в ремеслах.

    Фактически древние дравидийцы ведут свое происхождение, по меньшей мере, от четырех расовых корней, включая предков ариев. Именно среди столь неоднородного населения и возникла брахманическая религиозная философия. Самые ранние индусские писания обнаруживают отход от дравидийского поклонения стихиям и явлениям, связанным с процессом продолжения рода. Преобладающее влияние особенностей расовой принадлежности ариев в среде примитивных народов и определило основное направление культурного развития.

    Подчеркивая важность брахманического учения, Г. де Вильман-Грабовска пишет: «Вопреки богатой событиями истории, на самом деле именно брахманизм создал индусов, выделив их из ариев, дравидийцев и индусов-аборигенов; именно брахманизм способствовал моральному и социальному единению Индии и в некотором роде создал нацию этой страны»[2]. Брахманизм — это система религиозных обрядов и институтов, основанная и развитая брахманами, жреческим классом ариев-индусов. Первоначально слово брахман, очевидно, означало: жрец, или человек, который соблюдает обряды, предписанные для последователей Брахмы. С течением времени эта каста приобрела власть над арийскими народностями в Индии и при постепенном расширении сферы ее влияния заняла наконец положение правящей иерархии. С ростом всеобщего признания превосходства брахманизма в политической и социальной сферах, все большее распространение с одновременным ее совершенствованием получила его религиозная философия, что вылилось в так называемый брахманический период индуистской культуры.

    Сэр Монтье-Уильямс проследил историю развития религиозной мысли в Индии на протяжении трех последовательных этапов, которые он назвал ведизмом, брахманизмом и индуизмом. При такой классификации ведизм определяется как период откровения, брахманизм — период организации и индуизм — период толкования. Немалое влияние на развитие религиозных убеждений индийцев оказывали условия, преобладающие в стране в этот важный период формирования мышления.

    Когда арии, или арии, спустились в Индо-Гангскую долину, они отгородились от дравидийцев расовым барьером, защитив тем самым также и свою культуру. Желая воспрепятствовать исчезновению их национальной самобытности, арии постепенно объединились и сформировали привилегированную социальную группу. И хотя этот замысел так никогда и не был полностью осуществлен, он явился лейтмотивом тех частей ведических текстов, главной мыслью которых стало сохранение чистоты арийской расы.

    В первых арийских племенах, по-видимому, существовало деление на три класса: жрецов, воинов и земледельцев. Они сплотились вокруг своего философско-религиозного центра и постановили, что неарийское население не должно пользоваться правами и преимуществами привилегированных классов.

    Усилившееся с течением времени обособление привело к формированию кастовой системы со строгим соблюдением традиций. Дальнейшее углубление кастовых различий закончилось тем, что брахманы, или каста жрецов, приобрели полномочия и привилегии, не сравнимые ни с одним классом священников на протяжении всей истории человеческого общества.

    Обзор результатов исследований и заключений западных историков свидетельствует о состоянии общей неразберихи и поразительном отсутствии хронологических данных. Создается впечатление, что показную пышность индийской цивилизации нельзя объяснить с исторической точки зрения. Поскольку известно, что большинство религиозных систем сталкиваются с подобной трудностью, индуизм можно назвать классическим тому примером. Для объяснения почти полного отсутствия фактической хронологии было выдвинуто множество самых разных толкований, в частности, что до 5-го столетия до нашей эры индусы не имели соответствующей письменности, а значит — и не имели возможности сохранить последовательное изложение своих устных преданий. Однако, как обычно, эта гипотеза входит в противоречие с кажущимися очевидными, но противоречащими ей фактами. При изложении индусских преданий проще всего воспользоваться знакомой строкой, с которой начинаются почти все сказки: «Жил-был когда-то…»

    Индусские собиратели и толкователи фактов имели природное азиатское воображение. Неизменно пользуясь астроматематическими формулами древних брахманов, они в результате получили хронологические данные таких невероятных пропорций, что сами пришли в полное изумление. Эти открытия встретили полное неприятие со стороны западных ученых, находящих утешение в убежденности, что арийская культура возникла во 2-м тысячелетии до нашей эры. Однако справедливости ради следует отметить, что, согласно высказываниям великих мудрецов Индии, примитивный брахманизм, из которого развились все более совершенные системы, возник в северной части центральной Азии никак не менее 100 000, а возможно даже 1 000 000 лет назад.

    И ни в какой словесной перепалке не родится истина в отношении древности Вед. Все даты в ходе повествования будут вводиться там, где это представляется обоснованным с любой точки зрения, причем в отношении каждой из них достигнуто, можно сказать, некоторое соглашение между авторитетными источниками.

    Поскольку темой настоящего обзора главным образом являются истоки традиции адептства, то критический анализ брахманической религии представляется нецелесообразным. Столь удивительна по своей сути доктрина, столь глубоко и всеобъемлюще ее раскрытие, что любая попытка краткого и при этом удовлетворительного ее изложения окончилась бы неудачей. И все-таки без общей схемы, производной от величественной системы индуизма, невозможно объяснить, что собой представляет Невидимое Правительство Мира.

    Концепция адептства, как ее воспринимают сейчас в различных частях света, по своей сути брахманическая и подтверждается и разъясняется школами индийской философии. Ученым, стремящимся раздобыть дополнительные сведения, следует обратиться к таким источникам, какупанишады, брахманы и пураны. Главные идеи, заключенные в этом обилии религиозной литературы, вновь появляются в буддизме и его учениях, где рассказывается о буддах, бодхисатвах и архатах.

    Древние индусские поэты ясно осознавали, что правомерность их этических, нравственных и социальных наставлений находится в прямой зависимости от их теокосмологических изысканий. Без постижения хотя бы в малой степени природы вечно сущего принципа, возникающих из него божеств, строения вселенной, зарождения жизни на земле и духовных потенциалов собственно человека, законы и институты официальной религии оказались бы бесплотными призраками.

    Следовательно следует считать обычной практику представление трудов религиозных авторов и даже великих исторических и литературных эпосов с сокращенными вариантами священных теогонических и антропологических повествований. Таким образом принципиальные вопросы, обсуждаемые в отдельной работе, приводятся в надлежащее соответствие с главной темой. Представляется разумным следовать такому плану в рамках его прямого отношения к традиции адептства.

    Не следует, однако, забывать, что происхождение Иерархии Адептов само по себе является лишь одним из аспектов индусской концепции вселенной, которая имеет касательство к судьбе человека и является главным брахманическим ключом к тайне эволюционных процессов, раскрывающихся посредством человечества.

    Большинство древних народов рассматривали аналогию как наиболее удобный и простейший из мыслительных процессов. Закон, этот заключен в герметической аксиоме: «Как вверху, так и внизу». Божественная воля действует через посредство главной модели, а творение — это утверждение этой модели. Вселенная развертывается божественным разумом в бесконечной последовательности повторяющихся воплощений основной модели на разных планах, или уровнях. Таким образом, миры, расы, институты и все материальные тела представляют собой микрокосмы, или миниатюры первоначального замысла. Они различаются величиной (размером) и многообразием (количеством их частей), но только не тем, что составляет сущность их природы. Постичь что-то одно — это понять формулы всего. Все структуры — от мельчайшей до величайшей — раскрывают Главный План, а сам План разоблачает Проектанта. В этой упорядоченной схеме вещей нет места ничему нелогичному или неразумному.



    Вселенское древо индусов


    Брахманы провели тщательное изучение тела Бога (мироздания) с точки зрения анатомии, физиологии и биологии. Продолжая исследования, они пошли дальше, а именно, поняв, что человек имеет разум и сознание, действующие через посредство умственных способностей, они повернули свой аналогический ключ в замке и открыли дверь, ведущую из видимой вселенной следствий в невидимую вселенную причин. Они установили наличие первичного творческого импульса как возникающего на плане божественного сознания, раскрытия сотворенных вещей на плане божественного разума и тел сотворенных вещей на плане божественной формы.

    Над этим огромным построением они поместили Иерархию управляющих сил, которые сами по себе являются атрибутами Верховного Существа. Эта Иерархия подобным же образом — в порядке от высшего к низшему — пронизывала уровни творения, формирования и воспроизводства, а на ее низшей ступени был Гуру, почтенный учитель, или мудрец. Гуру, окруженный своими учениками, есть микрокосм вселенской мудрости, его предназначение — служить всему живому, а кроме того быть средством для полного ее (мудрости) истолкования.

    Таким образом, вселенная есть микрокосм космической мудрости, храм, микрокосм вселенского сознания, правительства наций, микрокосмы сообщества богов на Меру, горе Мира. Вечная Сила, понимаемая в смысле Вечного Учителя, вдыхает душу в концепцию учения. Тело учения — наука, разум учения — философия, дух учения — религия. Первоначальные касты, или классы раннего арийского общества, таковы: ученые и художники формируют касту вайшьев, землепашцев богов, философы относятся к касте кшатриев, воинов, то есть защитников истины. Священники — каста брахманов, поскольку в ходе учения наибольшую значимость имеют духовные знания. Религия — это не простая приверженность теологической системе, но духовная наука, совокупность всех знаний и подчиняющаяся строгим правилам дисциплина раскрытия человеческого сознания к познанию сути самой истины.

    Согласно брахманической антропологической концепции, человеческая волна жизни делится на семь великих расовых потоков. Современные теософские мыслители дают этим расам следующие названия: полярные жители, гиперборейцы, лемурийцы, атланты и арии. Шестая и седьмая расы пока еще не прошли стадию дифференциации, ибо они принадлежат будущему. Раскрывая специфический характер подобного деления на расы, следует отметить, что упоминание о полярных жителях, гиперборейцах и большинстве лемурийских групп как о видах имело целью подчеркнуть, что они еще не достигли состояния настоящих человеческих существ. Четвертая раса — атланты, смешавшись с остатками поздних лемурийцев, положила начало расселению атлантических народов. В соответствии с брахманической антропологией, атлантическая культура явилась границей раздела инволюционной и эволюционной дуг человеческого развития.

    Культ умирающего бога, ставший одной из наиболее важных вех в истории происхождения эзотерической традиции, как полагают, впервые возник в Атлантиде, а значит, он уже существовал в среде дравидийцев в период вторжения ариев.

    Отголоски доктрины о боге-спасителе, принявшем на себя грехи мира ради спасения своих детей, встречаются во всех главных разделах арийской религии. Пережив крушение язычества, эта доктрина сформировала ядро адвентизма и мессианского отправления правосудия.

    В более древней доктрине божественная жертва добровольно принимает смерть, чтобы спасти свой мир. Он, облекшийся в плоть, родился как человек, страдал и умер ради спасения всех людей. В эзотерических школах ученики стремятся освободиться от иллюзии мира, причем отнюдь не просто во имя эгоистических целей, но чтобы через них великий «кающийся грешник» мог получить отпущение грехов. В ходе эволюционного процесса одновременно достигаются две цели: человечество постепенно подводится к тому, что предначертано судьбой, и в то же время освобождается сам «спаситель», отождествивший себя с первоосновой человеческой жизни.

    Божества брахманизма — это персонифицированные атрибуты вселенского сознания и вселенского разума. Теология раскрывается в более высоких измерениях сферы причин. Боги, то есть те, кто развивает божественный замысел, порождают организмы и вдыхают в них душу. Материальный мир с его бесконечным разнообразием — это вахан, или носитель форм реализации божественного замысла. Сознание едино в субстанции и многообразно в проявлении. Оно всепроникающе и путем медитации отображает внутри себя объективный космос.



    Брама и ПарашактиСознательная мудрость созидающей силы представлена здесь соединяющейся с женским аспектом под покровом тайны.


    Значит, мир поддерживается волей и йогой. Вселенская сила проверяет на практике творения, которые вначале себе представляет. Для того чтобы на опыте познать продукты собственного мышления, эта сила сознательно признает реальность мысленных образов, отождествляется с ними и позволяет себе впитаться в них. Результатом этого непрерывного процесса придания видимой формы и отождествления становится полное проявление модели и полное погружение в нее самого принципа. Божество высвобождается в ходе обратного процесса, осуществляемого самим творением, постепенно побеждающим с помощью внутренней силы — Света Логоса — внешние проявления сна, которые реальны только пока они не познаны.

    Работа Великой школы заключается в том, чтобы указать божественной силе, запертой в иллюзии, ее собственный ею же самой намеченный путь к освобождению.

    Исходя из допущения, что вселенная является неким сложным соединением, в котором всеохватывающее замкнуто внутри всеохватываемого, ученый-брахманист делил изучение этой проблемы на три части. В первой рассматривался грандиозный по масштабу и многообразию процесс, посредством коего боги (принципы сознания) нисходили в иллюзию, которой сами же и придали форму; во второй — настоящее состояние этого сложного соединения в том виде, в каком оно раскрывается через одушевленных и неодушевленных созданий, и особенно через самого символически значимого из этих созданий — собственно человека, и, наконец, в третьей изучаются божественные науки, раскрывающие то, как в будущем сознание можно будет высвободить из формы путем изменения процесса, через который первоначально произошло его «втягивание» в форму. Этот метод освобождения сознания (богов) из состояния формоосознания через самоосознание в конечное состояние необусловленного осознания и составляет суть тайной науки Адептов.

    Иерархия Адептов

    Существует множество традиционных доказательств, подтверждающих, что Ригведа — это древнейшая из сохранившихся религиозных книг мира. Хотя текст и подвергался нескольким критическим пересмотрам, сохраненная неизменной древняя доктрина раскрывает основные принципы религиозно-философской системы первых ариев. Главная идея, составляющая ядро Ригведы, обросла множеством комментариев и толкований, явив миру удивительный кладезь древней мудрости. Как полагают индусские ученые, ведическая литература была передана богами через посвященных учителей, чтобы управлять поведением расы, возникшей в нагорьях Гималаев. Агни, бог тайного огня, пересекал пространство в колеснице, запряженной семеркой сверкающих лошадей, которыми были Риши, оберегающие и направляющие развитие эзотерической традиции.

    Постепенно расселившись со своей родины, арии с течением веков стали господствующей на земле расой. В ходе длительной миграции арийские племена несли с собой свои законы и доктрины. Они не только создали системы теологии, но и способствовали широкому распространению знаний, организуя школы гуманитарных и естественных наук. Оставшиеся представители более старых рас, попавшие под влияние ариев, оказались под натиском доктрин ведической мудрости, что повлекло за собой бесчисленные реформации и новые истолкования прежних верований. Прародителями первых ариев были атланты, ведущие, вероятно, свое происхождение от древней семитской ветви атлантической расы. Разделение произошло, когда Вайвасвата Ману осенил своим присутствием или вдохновил один из древних кланов, или родовых семейств, предначертав, что ему суждено стать проводником новой расы.

    В эзотерическом смысле все арийские народы являются частями одного психобиологического организма. Разделение произошло внутри одной расы, тогда как сама раса никакому делению не подверглась, будучи «выделенной» для высшей участи. Первой ветвью ариев стали индусы. Однако не совсем правильно было бы рассматривать ариев-индусов как отдельную субрасу, в действительности они были первой расовой структурой, возникшей благодаря им самим в их же собственной среде. Мудрецы и святые, появившиеся на заре индуизма, стали родоначальниками и духовными наставниками всего расового движения. Как дерево сокрыто в своем семени, так и древних индусов называли прародителями, ибо ничто, не пройдя через них, не могло появиться на свет. От индусов, следовательно, произошли четыре другие субрасы, подобно тому, как шесть земных континентов появились из седьмого Нерушимого Острова. Каждая возникающая субраса несла с собой Свет Вед, а посему религиозные учения ариев следует рассматривать не как отдельные откровения, а скорее как ступени раскрытия одной грандиозной духовной концепции.

    В каком-то смысле неуместно говорить об ограниченных периодах существования и конкретных названиях ветвей арийской расы, однако для удобства необходимо дать им хотя бы общее определение. Свойства времени и окружающей среды, а также изменения в результате смешения сохранившихся племен лемурийцев и атлантов создавали средства для проявления различных потенциальных возможностей арийской струи в потоке жизни. Вторая субраса получила название арийских семитов, а истоком их культурного наследия стала цивилизация Ближнего Востока, включая мавританскую и арабскую. Сохранилось крайне мало сведений из древней истории этих групп, причем не следует считать, что субрасовое племя всегда занимало ту область, где его находят сейчас. Третью ветвь ариев составляют иранцы, и все, чем они обязаны Ведам, обнаруживается в Зенд-Авесте и пастырстве нескольких Зороастров. Современные парсы являются хранителями тайн, связанных с культами огня, существовавшими у древних иранцев.

    Четвертую субрасу обычно называют кельтской, но ее следует рассматривать как объединение групп греко-римской культуры. Изучение орфических доктрин обнаруживает многочисленные заимствования греками из культуры древней Индии. Пятая субраса известна как англосаксонско-тевтонская, которая ныне занимает господствующее положение в мировых событиях. Великое движение, выявляемое последовательным происхождением субрасовых групп, есть движение от религиозного через философское к научному.

    Существовало множество указаний на ведение меновой и биржевой торговли, и арий останется в памяти поколений как крупный коммерсант. Мотивом большей части его успешных дел было обеспечение перевозки и сообщения, а значит, где бы он ни появлялся, везде создавал рынки и торговые центры. Как следствие преобладающего воздействия ария возник созданный им же комплекс политических систем и сопутствующих им проблем. Ныне его духовное наследство так глубоко погребено под деятельностью в материальной сфере жизни, что он почти забыл свое право первородства. Однако, все еще ограниченный массой связанных между собой священных книг, он, хотя и мучимый мыслями о бесчисленных сектантских разногласиях, тем не менее поклоняется имеющим самые разные имена богам первых ариев.

    В ходе длительных и сложных расовых миграций арии приносили с собой и традицию адептства. И везде, куда падали лучи ведического света, возникали и успешно действовали тайные школы. Это духовное наследие послужило основой создания философской империи. Из одной ясной доктрины развились все искусства, науки, профессии и ремесла, которыми ныне занимаются арии. Истины, издревле оберегаемые в обителях и храмах, заперты теперь в расовом подсознании. Арии, стремясь найти в себе ключи к тайне собственного происхождения и судьбы, соприкасаются с потоком откровения, изливаемого Вайвасватой Ману. Как видимое правительство ариев склоняется к мировому содружеству, которое есть не более чем воссоединение разбросанных обломков, так и внутренний опыт искателя истины открывает единый Свет, заключенный в крови расы.

    Предкам ариев было раскрыто, что управление расовым развитием находилось в ведении неких попечителей. Эти Адепты-князья некогда были владыками правителей, ставших таковыми божьим соизволением. Этих Адептов, иногда называемых Трансгималайским Братством, закон Ману призывал руководить расой и без вмешательства в права человеческого существа обучать посредством опыта. Подобно смиреннейшему созданию внутри своего духовного имения, Адептам следует строго соблюдать вселенские законы и быть скорее слугами, чем Господами Великого Плана. Как мудрый родитель оберегает своего ребенка, не затмевая его индивидуальности, точно так же и Иерархия может действовать только в соответствии с сознательной волей руководимого. Иерархия проявляется с того момента, когда человек начинает искать свет, однако прежде, чем наступит такое время, она не в состоянии навязать развитие.

    Ману дал законы для регулирования общественного поведения, а Иерархия раскрывает божественный план для персонального развития. Сотни сект и школ стояли как ворота, ведущие в неизведанный мир. Те, кто прошли через эти ворота, открыли единую религию и единый порядок. Восточный мудрец и западный праведник идут одним путем, хотя некоторые из них и не осознают тождественности своих методов. Греки и китайцы, египтяне и персы, мусульмане и евреи исповедуют единую тайную доктрину ариев. Путь от несходства к согласию, от иллюзии к реальности — это всегда и везде путь йоги. Мир был введен в заблуждение различием языков и неверно понял слова, выражающие идеи. Все великие учителя, ставшие основоположниками нескольких религий, ныне получивших широкое распространение среди арийских субрас, должны считаться Адептами, или святыми личностями, которые восприняли традицию адептства как переживание внутреннего сознания. Некоторые ничего не знали об источнике их вдохновения, а потому не могли утверждать единство доктрины. Каждый из них приходил именно в тот момент и в то общество, которое наиболее сильно нуждалось в духовном руководстве.

    Независимо от целей Великой школы появились лидеры на интеллектуальном уровне, которые отнюдь не достигли внутренней чистоты. Сообразуясь исключительно с собственными пристрастиями и мнениями, они ввели в мир материалистические принципы поведения, которые сохранились только потому, что потакали личному эгоизму и невежеству. Такие доктрины, хотя и стали приемлемыми благодаря передаваемому из поколения в поколение одобрению, не могли быть согласованы с арийской мудростью. Разделять идеи подобных школ — значит постепенно приходить все в большее замешательство, пока сердце и разум, испытав отвращение, не отвергнут то, что внутренне для них неприемлемо. И неважно, как долго разум следует ложным учениям, ибо внутреннее «я» не полностью подвержено их пагубному влиянию. Всегда обнаруживаются чрезвычайные обстоятельства, которые подвергают испытанию компетентность верования.

    Постепенная концентрация внимания на вероучениях и вероисповеданиях определяет переходный этап в человеческом развитии. С иллюзией необходимо соприкоснуться, познать ее на опыте и преодолеть. Независимо от промежуточных обстоятельств, арии, став закаленнее и мудрее, возвращаются к жизненному пути прародителей. Человек не властен над неизбежным, он имеет право только искать, открывать и принимать. Изначальная религия-мудрость разделилась на две великие ветви, сформировавшие восточные и западные школы мистерий.

    Долгое время в этих религиозных институтах проходили посвящение подготовленные ученики и изучались священные науки. Восточное направление мистерий было подобно легендарному баньян, ветви которого пустили на земле корни, став новыми деревьями. И именно таким образом буддизм осуществил необходимые реформы в Индии, а учения Лао-Цзы и Конфуция способствовали развитию духовной культуры Китая. Западные мистерии процветали в Халдее и во всем своем великолепии возродились в Египте. Египтяне объединяют в себе качества первых ариев и развитого племени атлантов. После провала реформ Эхнатона для египетской религии наступили тяжелые времена. Эзотерическая традиция, возродившись в Греции, была перенесена на Ближний Восток Моисеем, жрецом египтян.

    Самыми знаменитыми в истории считаются греческие мистерии, однако, будучи перенесенными на римскую почву, они мало-помалу приходили в упадок, пока наконец не прекратились совсем. Между тем, как из восточной, так и из западной школ выходили посвященные философы, чьи системы постепенно приняли на себя всю тяжесть лидерства в умственной и духовной сфере. Адепты-посвященные Пифагор, Платон и Аристотель были в действительности проводниками ведической доктрины. Пифагор несомненно имел непосредственный контакт с Индией, а Платону, попытавшемуся отправиться в подобное путешествие, помешали бушующие на протяжении всего маршрута войны. Во всей этой структуре чрезвычайно важное место отводилось идеалистической философии, образующей среднее звено между миром непосвященных и классом посвященных. Она притягивала к себе тех, кто смутно сознавали возможность лучшей участи, и призывала их подготовить свои сердца и умы к внутреннему просвещению. Таким образом внутренний мир каждого искателя истины превращался в святилище, где он мог достичь посвящения, даже если приходили в упадок физически существовавшие системы.

    Именно на Ближнем Востоке, где встретились Азия и Европа, алхимия мистерий явилась почвой для создания таких общностей, как каббалисты, неоплатоники и гностики. Образование подобных групп можно сравнить с первыми попытками перекинуть мост между различными религиозными сферами и восстановить единство эзотерической традиции. Многого удалось добиться, однако мир оказался не готовым увековечить возникшие впоследствии институты, хотя они и выжили благодаря именам и учениям их знаменитых лидеров.

    В раннем христианстве проявляются фрагменты многих систем, включая египетскую, греческую и халдейскую. Наследие это так и не получило всеобщего признания, в чем кроется страшная ошибка, которая еще может иметь трагические последствия. Так была утеряна благоприятная возможность обнародования вселенской Доктрины, а Хранители Пламени были вынуждены, удалившись со сцены, найти себе приют в тайных обществах. Эти скрытые, но мощные группировки служат источником потока мистицизма, изливающегося на ортодоксов и постоянно приводящего их в смущение.

    Термин йога, по-видимому, отражает основной принцип арийской мудрости. Всякое истинное развитие ведет к единению[3], и путь этот преодолевается в результате последовательных откровений. Всеохватываемость божественного плана опровергает исключительность погрузившейся во мрак цели. Сегодня все толкуют об одном мире, одной религии, одном человечестве, одной вселенской нужде и одной божественной силе. Все большее осознание этой насущной потребности в признании единства и есть путь йоги. Постоянное подтверждение этой потребности и нахождение средств для ее удовлетворения — это не результат формального изучения, а нечто, называемое интуицией, или внутренним чутьем. Это внутреннее сознательное восприятие божественного замысла. Степень убежденности, которая должна быть достигнута для того, чтобы понять этот вывод, есть «познание Вед». В основу книг и священных писаний ариев положен неписаный закон — божественный план, существующий в божественном разуме. И в случае потери или уничтожения этих книг Веда не канула бы в вечность, ибо она — правовая основа ариев, законы, познаваемые оракулом сердца и раскрываемые священством ментальных способностей.

    Таким образом концепция Вед получает новое, расширенное толкование. При выводе формул современный ученый должен исходить исключительно из непреложных законов, признаваемых им с той же не вызывающей сомнений, даже слепой верой, какую проявляет простой человек, планирующий свою деятельность в соответствии с периодическим наступлением дня и ночи.

    На уровне божественного плана Веда выражает неизменные, вечно самоутверждающиеся принципы. Первые священные писания показывают эту непреложность, а вовсе не субстанцию вещей, как на то уповают провидцы и мистики. Подобно тому, как ученые достигают своих целей, пользуясь законами природы, так и Адепты осуществляют свои замыслы, познавая и направляя энергию Вед. Отступить — значит потерпеть неудачу. На обоих планах, духовном и научном, действует одно правило: узнавай и пользуйся.

    У многих может возникать ощущение, что традиция адептства — это чистая фантастика, однако разве допустимо считать полностью невероятной возможность существования личностей, сведущих в науке жизни и искусстве жить? Мир создал великих художников, обладающих поразительной виртуозностью музыкантов, искусных архитекторов и выдающихся ученых. Все эти гении считаются исключениями, но признаются таковыми потому, что их работы служат свидетельством их способностей. Человек всегда признавал возможность превосходства и с древних времен учился тому, что немногие преданные и дисциплинированные смертные становятся Учителями тайных наук о душе. Однако душа невидима, а науки о душе отнюдь не проявлены в их трудах, а посему несведущим в подобных вопросах не дано распознать Адептов и посвященных. И все же в христианских и нехристианских священных книгах содержатся многочисленные рассказы о святых и мудрецах, которые вели праведную жизнь, творили чудеса и вели свой народ из тьмы к свету лучшей жизни. Стоит ли разом отвергать эти рассказы как галлюцинации или фантазии нездорового рассудка? Какую пользу принесет отрицание того, что вдохновляло нации и определяло их судьбу?

    Вполне возможно отыскать и письменные свидетельства об Адептах-Учителях. Невозможно изучать какую-либо религию, не обращаясь к историческим описаниям явления и деятельности этих учителей. Они появлялись среди всех народов и в критические моменты выступали как мудрецы, реформаторы и наставники.

    Не менее важным было и послание, которое они несли людям. И всегда происходило одно и то же, поскольку враг был один — духовное невежество. В Китае существуют легенды о мудрецах, обитающих вдали от людей в Нефритовых Горах, вершинами касающихся неба. В Индии рассказывают о великих йогинах, чьи ашрамы и обители располагаются над верховьями Ганга. У дервишей и суфиев есть свои тайные учителя, странствующие в поисках тех, кто достоин приобщиться к мистериям. Не разумнее ли предаться размышлениям и проявить уважение? Эти описания не предназначены для прочтения с целью покритиковать, подвергнуть осмеянию или отвергнуть их только потому, что они противоречат всеобщему предвзятому мнению. Если у вселенной есть основание и цель, то как эти основания и цели обслуживаются и осуществляются? Иерархия Адептов — единственно возможное объяснение того поразительного и точного управления, что определяет будущее человечества, причем иерархия сама по себе странным образом составляет неотъемлемую часть Вед. Закон представляет законодателя и порождает из себя своих служителей. Вопреки общему мнению, первичен не законодатель, а закон.

    «Востоковеды, — пишет Е.П. Блаватская в «Тайной Доктрине», — хорошо понимают, что не в состоянии устранить вехи, которым следуют все более поздние религии и которые установлены в «Библии человечества», называемой Ригведой. И именно там на заре мыслящего человечества были заложены краеугольные камни всех религий и символов веры, каждого храма и церкви, построенных с начала до конца, и они всё еще там». В конце концов человечество придет к прямому соприкосновению с сущностью Вед, но срок этот еще не наступил.

    Око дангма (орган внутреннего в идения) еще не раскрыто. И пока момент этот не наступил, Адепты будут служить посредниками между законом и людьми. Их долг облечь эту вечную истину в форму иносказаний и мифов или представить в виде, доступном для понимания.

    Первые законы были достаточно простыми для истолкования и принятия, но по мере развития умов и сердец давались более сложные откровения. Поскольку восприятие у человека идет через посредство органов внешнего восприятия, Веда была представлена в форме священных писаний и толкований. До людских умов ее доводили риши и гуру. Она включалась в историю, а ее законы и правила излагались в учебниках гуманитарных и естественных наук. Пока человек осознавал законы, действующие вокруг, у него недоставало силы познать законы, действующие внутри него, а потому Адепты были подобны пасущим овец пастухам и владельцам овчарен. Рассказы о них можно отыскать в преданиях о царях-пастухах, правивших в стародавнее время.

    Все передаваемые подобным образом знания были всего лишь внешней стороной учения. Однажды индус-гуру попросил своего ученика разломить боб и описать, что он найдет внутри. Ученик сделал то, что ему было велено, и сказал: «Во-первых, там есть кожура, или оболочка, внутри которой находится более мягкая субстанция, или мякоть. В середине мякоти имеется крошечная, напоминающая росток структура, очень похожая на зародыш». Весьма довольный его ответом учитель задал следующий вопрос: «А что находится внутри зародыша?» Ученик был сбит с толку и ответил: «Ничего, учитель». «А! — произнес гуру. — Это именно то ничто, которое есть Всё и без которого видимое лишено и жизни и смысла». Для тех, кто имеют объективные представления тайн каузальной вселенной, в корне существования заключено «ничто». И только те, кто обладают способностью духовного восприятия, могут на опыте познать безмолвие источника жизни. Адепты указывают путь и освещают интеллектуально, или рационалистически, сложные явления. В поисках истины Веда есть ничто и Всё. Однако, хотя ее проявления бесконечны, суть ее может раскрыться только с помощью тайных наук о душе. Сами же Адепты в равной степени непостижимы. Этих служителей Вед можно назвать руками и ногами Великого Владыки. Когда Владыка известен, они также становятся узнаваемыми. Познание Вед раскрывает Иерархию. Но до этого момента никого из них нельзя оценить по достоинству.

    Веды

    Имя Вьяса, означающее того, кто подробно излагает или развивает, открывает или толкует тайну профанам, давали в древние времена как почетный титул высочайшим посвященным учителям Индии. В пуранах упоминается о двадцати восьми Вьясах как о назначенных хранителях и проводниках ведической доктрины. Одному из них, известному как Ведавьяса, было доверено составление ведических писаний и совершенствование их литературной формы. Брахманы полагают, что Ведавьяса жил и творил примерно за 3100 лет до христианской эры, что приближает время его жизни к началу кали-юги. Составлялись эти писания на берегах озера Манасаровар, за Гималаями, в области, ныне известной как Тибет. Гимны Ригведы приписывают святым и мудрецам, жившим в разное время, даже много веков назад, по-видимому, имея целью подчеркнуть, что труд этот составлялся на протяжении многих тысяч лет.

    О содержании четырех главных Вед можно судить по их названиям. Ригведа — это книга гимнов; Самаведа — книга внутреннего мира, или святости; Яджурведа — книга литургических формул и Атхарваведа — книга магических заклинаний. За исключением Яджурведы, эти произведения представляют собой сборники метрических гимнов и стихов. Содержащиеся в Ведах космологические и теологические доктрины были расширены и приведены в определенную форму в брахманах и сутрах, а в упанишадах им была придана более явная философская направленность.

    Самой древней формой религии в Индии является анимизм, до сих пор исповедуемый некоторыми примитивными племенами. В отношении ранних верований доарийских народов этого обширного региона можно сказать, что ведическое жертвоприношение было магией симпатии, к которой прибегали, чтобы обеспечить благотворное воздействие солнечного света и дождя в соответствующее время года. Ведические поэмы служили, по крайней мере частично, средством выражения примитивной религии народа, которому было не знакомо искусство письменности. Они сохранялись, передаваемые устно из поколения в поколение, до тех пор, пока развитие культуры не позволило собрать их вместе с другими писаниями в священные книги.

    Один из Вьясов, как утверждают, был автором «Махабхараты», а двадцать восьмой представитель этой группы знаменитых мудрецов стал составителем уттара-мимансы, вдохновившей одну из шести школ, или систем, индийской философии. 1400 год до н. э., с которым соотносят его западные востоковеды, следует считать датой слишком поздней. Время его расцвета приходится, вероятнее всего, на более ранний период. Существовали и другие Вьясы, не включенные в упомянутую здесь группу. Хотя подобный метод принимается далеко не всеми востоковедами, возможно, было бы разумнее повнимательней изучить письменные источники индусов.

    В третьей эпохе каждого цикла Вишну принимает облик Вьясы и «разделяет Веды». Это означает, что некая часть великого учения ограничивается специальной тематикой и отделяется от остальных, чтобы послужить основой некой школы. В период Вайвасваты Манвантары риши делили Веды двадцать восемь раз. Все Вьясы, которых уже не стало (т. е. двадцать восемь), — это формы, воплощения Ведавьясы, поскольку в индийской философии все частности выделяются из общих и всеобъемлющих принципов, что применимо к эзотерической традиции, равно как и к различным расам и видам живых существ, населяющих семь континентов. Вишну как всепроникающий есть свет духа. Изливаемый со страниц священных писаний, он раскрывает свою лучезарность через Вьяс, поэтов-мудрецов, выступающих толкователями вечного учения (Вед) для людей, живущих в разные временные циклы. Необходимо понять, что в индусской хронологии в необычайно сжатом виде представлены грандиозные космические события, как и повторения этих событий на других планах проявления. Только символист, способный правильно истолковать определенные намеки и сведения, в состоянии расставить элементы структур в нужном порядке и последовательности.

    Согласно некоторым авторитетным источникам, существуют восемнадцать видья, или частей истинного знания. Первые четыре раскрываются в Ведах, состоящих из четырех отдельных произведений, рассматриваемых как одно целое. Каждая из Вед поделена на разделы. Ригведа состоит из пяти частей; Яджурведа — из восьмидесяти шести; Самаведа — из тысячи и Атхарваведа — из девяти. Оригинальные писания, определяемые как бесконечные, были сокращены Ведавьясой до указанной выше формы. Как утверждают сами индусы, ни один человек не имел никакого отношения к созданию Вед, и, хотя имя Вьясы и связывают с этими книгами, его следует считать лишь составителем Вед. Он действовал только как редактор этого грандиозного собрания мудрости, первоначально раскрытой самим Брахмой.

    Веды, кроме всего прочего, соотнесены с определенными стихиями: Ригведа — с огнем, Яджурведа — с воздухом и Самаведа — с энергией Солнца. Создается впечатление, что эти три раздела считались основными частями всего произведения, в которое Атхарваведа была включена позднее. Следует заметить, что имя Вьяса было дано мудрецу Двайтаяне в качестве почетного титула после того, как он закончил составление этого огромного труда. В третьей главе «Бхагавата-пураны» перечислены двадцать два воплощения Вишну. В семнадцатом воплощении он явился как Вьяса и разделил Веды для преподавания всему человечеству. В Бенгалии Ведавьяса считается сыном Парашары и отцом Панду.



    Брахма ВираджПервое андрогинное проявление Брахмана, бесполой созидающей силы.


    Согласно брахманической мифологии, у бога Брахмы было пять голов. О первой из них упоминают только как об эзотерической тайне. Устами четырех других были сообщены четыре Веды. Таким образом, становятся понятными редкие ссылки на пятую Веду, или тайную книгу, вышедшую из пятых уст. И если главный источник индийской эзотерической философии заключен в Ведах, то их мистическая теология берет начало в упанишадах, где раскрывается тайна непосредственного познания Бога через божественную науку.

    Брахму следует отличать от Брахмана, который есть вселенский безличный принцип, источник всего сотворенного и то конечное, в котором существование, будучи поглощенным, растворяется вновь. Брахма — это периодическое овеществление этого принципа и в этом качестве подвержено рождению и распаду. Возвратное поглощение Брахмы Брахманом вызывает пралайю, то есть постепенное возвращение реально существующего, или объективного, в его субъективный неизменный принцип. Следует понять, что Веды соотносятся с невыразимой истиной так же, как Брахма с Брахманом. Через одинаковые промежутки времени великая Доктрина выходит из состояния своего вечного пребывания, чтобы доставить удовлетворение сердцу и разуму Брахмы. Черпая знания из этого грандиозного руководства, сам Создатель в период своего объективного существования достигает статуса совершенного мудреца и отходит ко сну, познав свой собственный вечный и необусловленный источник.

    В Ведах отражена величественная концепция космогонии. В Ригведе нашли свое воплощение две теории: в одной вселенная рассматривается как творение великого архитектора, а согласно другой — как результат естественного воспроизводства. В Ведах нет прямого указания на веру в метемпсихоз, однако она обнаруживается в одной из брахман. Теория перевоплощения, развитая в упанишадах, оказала влияние практически на всю индусскую философию[4].

    В своей работе «Мистическое масонство» Дж. Д. Бак, доктор медицины[5], объединил интерес к истории и философии масонского братства с изысканиями в области теософии. Кратко выражая связь между ведической традицией и происхождением эзотерических школ, он пишет: «Итак, предшественником Вед была Великая Ложа Адептов, которые создавали религию, вдохновляли цивилизацию и преподавали трудную для понимания науку, принесшую величие древней Индии. И если остаются только предания и разрушенные монументы, то они все же превосходят все современные достижения человечества. Древнее правительство было патриархальным; правитель был еще и учителем-посвященным и считал народ своими детьми. В те давние времена царствующий принц не считал ниже своего достоинства в одиночку отправиться в пустыню и, сидя у ног вдохновленного свыше отшельника, набираться знаний, которыми он вновь смог бы поделиться со своим народом. И когда раскроется истинный смысл ведического символизма, то вместо преподавания суеверий и идолопоклонства в нем, возможно, обнаружат тончайшую завесу, когда-либо созданную между Величайшей Мудростью и людским восприятием».

    В приложении к книге доктора Бака приведена схема, иллюстрирующая происхождение религиозных и философских учений от ложи Адептов через Веды. Эта приведенная выше схема весьма выразительна и не требует дополнительных толкований. Ученый доктор был уверен, что из Вед как из центра вышли восточное и западное направления тайной доктрины. Все великие школы религиозной философии, процветавшие в арийском обществе, были хранителями Света Вед. И в каждой из них сущность Вед облекалась в одежды теологического или философского покроя.

    Схематическое изображение развития Религии Мудрости


    Таким образом, все известные великие кодексы человеческой этики подразделены на высшую часть, где увековечена традиция адептства, и низшую часть, в которой скрывается истинный смысл, а учение толкуется на уровне морали и общественной полезности. Согласно диаграмме, «голосоведение» Вед показывает, с исторической точки зрения, как в результате смешения платонизма и доктрины ессеев возникло эзотерическое христианство. Неспособное сохраниться исключительно в виде морального кодекса, раннее церковное христианство при посредстве доникейских отцов церкви сформировало вторичный альянс с платонизмом и ессеизмом, чтобы проявиться в жизнеспособной форме христианства Константина.

    В своей синхронологической таблице религий мира, опубликованной в книге «Реки жизни», ее автор, генерал-майор Ферлонг проследил развитие религиозных учений Индии с присутствующего в каждом из них культа зарождения и пришел к мнению, что их появление относится примерно к 9000 году до н. э. В прилагаемых комментариях генерал заметил, что им была предпринята попытка комплексной систематизации, наглядно отображающей смешение религиозных течений, и что приведенные даты следует рассматривать как в значительной степени гипотетические. На 2300-й год до н. э. он указал как примерное время появления Ригведы и возникновения учения аватар. Обединение Вед он отнес к концу ведического периода, т. е. примерно к 1800 году до н. э. В это же время им отмечено начало эры мантр, формирование нравственных и общественных законов и церковного права, а также составление Яджурведы и Самаведы. Первое сообщение о Меру, горе Бога, появилось, по мнению Фёрлонга, на сто лет позднее, что совпадает с датой основания Афин. Временем появления свода законов Ману он определил 900 год до н. э., то есть век формирования философии Капилы. Яскаведу (пятую Веду?) он относит к периоду творческого расцвета Будды и Конфуция, незадолго до рождения Пифагора. Отвечая намерению генерала Фёрлонга представить обзор этих сложных взаимосвязей, в настоящем издании приведена составленная им краткая схема. Тот факт, что результаты его изысканий в высшей степени спорны, само собой, не требует доказательств.

    В «Махабхарате» Вьяса, описанный как составитель Вед, представлен в облике угрюмого безобразного карлика («а dark dwarf»). А слепой царь в этой великой эпической поэме — это его старший сын, Дхритараштра. Такая символика, возможно, означает, что образ Вьясы, искаженный противоречивыми легендами, представляется некой призрачной личностью. Горас Уилсон, выдающийся авторитет в области священных писаний индусов, утверждал, что вполне вероятно, что Веды были окончательно собраны и скомпонованы школой или школами ученых брахманов, среди которых Вьяса был формальным главой. Возможно, что мудрец являлся персонификацией этой группы ученых или они рассматривали его как силу, или принцип, обусловивший их программу собирания и компановки отдельных частей.

    Профессор Макс Мюллер пришел к выводу, что если учесть огромный труд по составлению Вед, «Махабхараты», пуран, «Вьяса-сутры» и даже подготовку прозаических комментариев к «Йога-сутре» Патанджали, то весь объем приписываемой Вьясе работы неизбежно должны были выполнить несколько человек, или его следовало отнести скорее к целому литературному периоду, чем к некоему человеку. Развивая дальше свою концепцию, знаменитый востоковед продолжает: «Нам надо научиться смотреть на Бадараяну, Джаймини, Капилу и другие подобные имена просто как на эпонимических героев различных философий, с тем чтобы, независимо от времени сведения этих систем к форме сутр, определенные воззрения можно было бы назвать их именами»[6].

    Профессор, вероятно, высказывал больше, чем знал, когда предположил, что известных авторов некоторых индийских священных писаний можно воспринимать только как некие имена или набор интеллектуальных способностей. Египтяне приписывали таинственному Гермесу авторство множества литературных произведений, безусловно, не принадлежащих перу одного человека. На самом деле Гермес был мудростью, которая и является истинным и вечным автором. Позднее, хотя некоторые философы и носили его имя, это означало лишь то, что они как избранные были осенены божественным разумом.

    Вьясы принадлежали к той же эзотерической системе персонификации атрибутов универсального ума, что в равной степени относится и к другим призрачным учителям, сведения о которых невозможно обнаружить ни в исторических источниках, ни в хронологических указателях, связанных с происхождением рас и народов.

    «Махабхарату» назвали национальной сагой Индии. И хотя в отношении места, занимаемого ею в индусской литературе, она сопоставима с греческой «Илиадой», все же это произведение обладает несравнимо большей ценностью. Значительная часть этого труда относится к классу писаний, а кроме того, в нем содержится «Бхагавадгита», индусская книга псалмов. Главная тема «Махабхараты» — битва между двумя родственными семьями, сыновьями Панду и сыновьями Дхритараштры. Эти великие кланы назывались пандавами и кауравами. В конце сыновья Панду побеждают, а Дхритараштра, лишившись всех своих детей, решает удалиться вместе с супругой, царицей Гандхари, в местечко на берегу Ганга, чтобы в благочестии и молитве прожить там остаток дней.

    В «Ашрамавасикапарве»[7] великого эпоса рассказывается о прибытии старого слепого царя в уединенное жилище Вьясы. Там Дхритараштра был посвящен в обычаи лесных пустынников и получил наставления от великих мудрецов, следовавших приказаниям Вьясы. Оставшись чрезвычайно довольными искренностью старого царя, почтенные отшельники, известные строгим аскетизмом, нанесли ему ответный визит. Среди них присутствовали «рожденный на острове» Вьяса со всеми своими учениками и другими людьми, наделенными великой мудростью, и царский мудрец Шатаюпа, человек весьма преклонных лет, обладающий множеством неоспоримых достоинств.

    Знаменитый аскет Нарада предсказал, что по истечении трех лет Дхритараштра в сопровождении своей супруги Гандхари отправится в края Куберы, где ему окажет великие почести «Царь Царей». Поедет он туда в экипаже (летательном аппарате), движимом усилием его воли, а тело его украсится небесным орнаментом. Одаренный праведной душой, он, если пожелает, будет странствовать в сферах небожителей.

    Нараду причисляют к Праджапати и часто говорят о нем как о Риши. Согласно преданию, он был любимым сыном Сарасвати, богини мудрости и музыки. От своей божественной матери мудрец унаследовал выдающиеся способности ко всем искусствам и особенно прославился своим умением играть на в ине. Обычно его изображают веселым озорником. Нарада постоянно путешествовал, и не было в трех мирах такой тайны, которую не раскрыл бы его живой и пытливый ум. Он обладал многими атрибутами греческого Гермеса и был призван богами разносить их послания во все уголки вселенной. Его близко связывают с Кришной, с которым он однажды состязался в музыкальном искусстве. Нарада, однако, не устоял против воплощенной космической гармонии. В древних легендах он выступает как оратор и толкователь тонкостей эзотерической доктрины.

    Позднее жившего в уединении Дхритараштру посетил Юдхиштхира, захвативший власть в государстве кауравов. Победителя, приветствовавшего побежденных, пригласили занять подобающее ему место. По этому случаю к новому правителю вышел Вьяса, окруженный учениками. Затем прославленный Вьяса взял искусно сделанное сиденье из травы куша, положил его на шкуру черного оленя, а сверху накрыл куском шелка. Вьяса осведомился о духовных свершениях Дхритараштры, и царица Гандхари рассказала ему, что ее слепой престарелый супруг все еще глубоко скорбит о ста своих сыновьях, потерянных им на поле Курукшетры. Их жены горько оплакивают погибших, и в траур оделись все потерявшие в сражении своих любимых.

    Выслушав ее, Вьяса произнес: «Будь благословенна ты, о Гандхари, этой ночью ты увидишь своих сыновей и братьев, друзей и родственников словно пробудившимися от крепкого сна». Выслушав наставление Вьясы, собравшиеся отправились на берег Ганга, где провели день, совершая священные обряды. Когда же на землю опустилась ночь, аскет Вьяса, обладающий поразительной духовной энергией, искупался в священных водах реки и призвал тех, кто сражался на стороне пандавов, и тех, кто в битве поддерживал кауравов, и даже благословенных царей разных государств. Вдруг воды сильно зашумели, и цари, во главе с Бхишмой и Дроной, со своими армиями тысячами стали подниматься из вод Ганга. Все они были облачены в неземные одежды, а в ушах у них горели бриллиантовые серьги. В них, недоступных гневу и зависти, не было и следа гордыни и злобы. Небесные музыканты без устали играли в их честь хвалебные гимны, а барды воспевали их подвиги. Героев, украшенных гирляндами восхитительных цветов, ожидали апсары. Силой своего покаяния и аскетизма Вьяса даровал божественное зрение слепому царю Дхритараштре, и старец впервые увидел своих сыновей. И ушли все горести войны, родственники заключили друг друга в объятия и, уладились все споры. Действо длилось всю ночь, а наутро все это огромное воинство, вместе с колесницами и животными, вернулось в реку.

    Ходит молва, что Вьяса, удалившись от мира, остался тем не менее бессмертным-смертным и все еще «обитает» в Бадарикашраме. Такое название носит один из матхов, или святых обителей, основанных Шанкарачарьей. Находится он в Кедарнатхе в Гималаях. Именно там в возрасте тридцати двух лет умер Шанкарачарья. Там же расположен и храм, где служит брахман Намбутири. Шанкарачарья основал четыре главных матха в каждой из четырех стран света. Нужно ли под всем этим понимать, что Вьяса (систематизирующий разум) обрел тайное прибежище в системе толкования философии, основоположником которой был Шанкарачарья?

    Когда организация арийской расы по указаниям Вайвасваты Ману стала достаточно интегрированной и утонченной, чтобы возникла потребность в восполнении культурных ценностей, религия таинств «воплотилась» в систему обрядов и обычаев, впоследствии управляющую поведением ариев. И как следствие, Веда, или бессмертная Доктрина, сама по себе безымянная, была раскрыта в Ведах. От Вьяс произошли мудрецы, ставшие хорошими пастырями, или хранителями Вед. Через них путем последовательных редактирований и переработок постепенно высвобождались возвышенные истины религии. Мало-помалу исправлялись ошибки, ставшие результатом смешения дравидийских и арийских традиций. Когда средства выражения расы были усовершенствованы, Вьясы предоставили ключи для раскрытия тайного символизма древних писаний. Таким образом раса приобретала свое философское наследие.

    И всякий раз когда требовалось более полное раскрытие Вед, наготове был один из инструментов божественного разума. И любой мудрец или святой, выступающий толкователем учения, становился — исключительно при данных обстоятельствах — Вьясой. Согласно восточной системе, таких великих религиозных реформаторов Запада, как Лютер, Уиклиф и Кальвин, следовало бы считать Вьясами, поскольку все реформы являются своего рода повторным редактированием и перекомпоновкой прежних доктрин. Человеческий разум по мере своего развития неизбежно требует, чтобы его религиозные воззрения придавали силу и оправдывали умственнодушевный рост. Таким образом, старые толкования, ставшие бесполезными, периодически отбрасываются, а основное учение представляется в новой формулировке с использованием современных терминов. Процесс этот может осуществляться серией религиозных соборов, однако более часто это происходит вследствие появления отдельной личности, дающей стимул к более полному утверждению личной веры. Индусы, наблюдающие этот упорядоченный процесс в природе, пришли к убеждению в существовании взаимосвязи событий. У великого потока Вед были свои Вьясы, являвшиеся, когда в этом возникала необходимость; свои Вьясы были и в разных сектах, создаваемых в результате общих реформаций. Реформы, в свою очередь, подвергались преобразованиям, а новые формулировки излагались в обновленном виде. Таким образом религии развиваются и в свое время приносят соответствующие плоды. Из плодов освобождаются семена, которые, падая на благодатную почву восприимчивости человеческой натуры, оживают и прорастают, чтобы стать новыми вероучениями. История Вьяс объясняет механизм развития религии.

    Вайвасвата Ману

    Когда во исполнение божественного замысла приходило время появиться какой-то определенной человеческой расе, «Всепроникающий» приходил в состояние мыслителя. Он таким образом становился ментальным воплощением самого себя и существовал как божественная сила в качестве разума. В результате подобного действия «Всепроникающий» становился, с точки зрения человеческого плана, первым Ману, Сваямбхувой, чье имя означает «сын самосущего». В этой системе религиозной философии первый Ману представляет собой коллективный разум волны жизни всего человечества. Он является завершенным человеком, эквивалентным Антропосу гностиков и каббалистическому Адаму. Воплощение Ману Сваямбхувы происходит путем последовательных материализаций семи сил, или принципов, в скрытой форме присутствующих в первичной ментальной сущности. Человечество становится телом Ману, а человеческие разумы вместе образуют его разум. Процесс раскрытия разума Ману, подобный раскрытию лепестков лотоса, осуществляется посредством возникновения шести рас из родительской расы.

    С появлением каждой расы проявляется один из семеричного потенциала разума Ману. Эти потенциалы также персонифицированы, и из Сваямбхувы по порядку появляются пять других Ману, а затем седьмой. Каждый из них представляет ментальную цельность, сконцентрированную в ментальной сущности. Ману воплощаются в расы, которые не только становятся их телами, но также и объективно совершенствуют институты, через которые высшие энергии Ману стремятся к собственному освобождению. Первая раса вовсе не умирает, но как ребенок исчезает во взрослом человеке, так и младенческое человечество проходит через ряд проявлений, достигая некоего подобия зрелости, и в конце концов старости. Ману пятой великой расы — расы ариев — есть ее разум, коллективный гений, равно как и ее индивидуальный потенциал. Великое существо, которое воодушевляет расу и рождает ее из себя на плане разума, названо в древних писаниях Вайвасватой Ману. Он — сын Вивасвата, или Солнца.

    За давностью времен чрезвычайно трудно, если вообще возможно, исторически установить, что удовлетворило бы западных мыслителей, великого предводителя, явившегося относительно незначительному расовому ядру или восставшего из него и давшего импульс развитию культуры, которая постепенно распространилась по всему индийскому континенту и в результате миграции стала властвовать над миром. Жизнь исторического патриарха сокрыта в глубине веков, стерших сведения, необходимые для ее изучения, а кроме того, индусы возвели его в положение полумистического героя, ведущего свое происхождение непосредственно от бога Брахмы. Этого жившего в древности главу рода почитают под именем Вайвасваты Ману, прародителя ариев, как законодателя и толкователя эзотерического учения, передаваемого в устной форме. Те институты[8], которые он пропагандировал, нашли распространение в человеческом обществе и стали основной моделью арийской этики.



    Индусский символ четырех мировОбъединяющее в себе четыре аспекта существо показано помещенным внутри духовного тела Брахмы.


    Законы Ману, согласно восточной концепции, были раскрыты, чтобы направлять развитие пятой коренной расы, которая рождена в великом круге Химавата и считается ныне арийской ветвью народов. Вайвасвата Ману был «отцом племен», и пять ветвей ариев, проявившиеся до настоящего времени, ведут свое начало от него, происходя одна из другой. Заключающий в себе жизнь-разум принцип Ману распространяется в его расе, которая таким образом становится расширяющимся воплощением его самого. Ману был доверенным лицом Верховного Божества и, пользуясь терминологией священных писаний, когда Предвечный испытывал желание стать «разливом» пятой расы, то есть принять ее форму, он в качестве инструмента выбирал высочайшего Адепта предыдущей расовой группы. С точки зрения ментального принципа рас, четырнадцать Ману являются потенциалами Брахмы. Значит, раса — это воплощение некоего качества божественного разума. Качество это не только отличает одну расу от другой, но и заключает в себе судьбу существ, которых оно порождает. Деяния ариев раскрываются через развитие ментальных способностей арийских субрас.

    Таким образом, в эзотерическом толковании Вайвасвата Ману, является разумом ариев. Все созданное расой представляет собой проявления этого разума, и, строго говоря, бесконечно многообразные интеллектуальные достижения расового разума необходимо считать неотъемлемым свойством Ману. Ману — создатель религий, философий, наук, искусств и ремесел, придуманных, изобретенных или заимствованных в собственной интерпретации его детьми из более ранних культур. Замыслы Ману простираются подобно тончайшим нитям, пронизывающим сферу его владычества. Каждая нить, как и священный шнур, тройная, поскольку сплетена она из духовной, умственной и физической энергий, которые должны проявиться через религии, философии и науки, возникшие из субъективной сферы расы. Таким образом, на плане расового развития Ману олицетворяет Брахму. Как творец Ману является источником жизненного импульса, вызывающего расу к жизни; как хранитель он формирует этические побуждения, охраняющие расовое развитие; как спаситель — содержит в себе образец во всей его конечной завершенности, которая заключена в ментальном потенциале расы.

    В сохраняемой в тайне традиции ариев раскрывается вселенский план, осуществлением которого руководит Предвечное Божество через бессмертных существ и смертных, достигших уровня героев. Благодаря этой системе впервые стало известно о традиции адептства. Мир и его создания — это части одной огромной политической системы, источник которой заключен в Брахме. Божество само по себе — жрец-царь и вечный кающийся грешник, который должен нести бремя собственных деяний. Высшая Сила действует через человечество и на него посредством Невидимого Правительства, пребывающего в пространстве высших измерений на вершине земли-горы, мифической Меру.

    Руководящий орган земли — миниатюра грандиозной структуры, находящейся вне пределов космического проявления. Как Солнце является видимым центром солнечной системы и надлежащим символом централизованной власти, так и Вайвасвата Ману представлен в некоторых генеалогиях как сын Сурьи, солнечный аспект Божества. Он считается Солнцем, или великим источником света ариев и центром расовой солнечной системы. Его сопровождают семь Риши, которые на расовом плане соответствуют планетам. Они составляют его свиту и к тому же выступают в роли тех, кто раскрывают или осуществляют его волю. Сохранились записи о том, что во время царствования Ману человеческая раса была целиком уничтожена потопом и в живых остались только сам царственный Адепт, семь Риши и их жены. В то время наступила всеобщая пралайя, или прекращение существования объективной вселенной. История эта подробно излагается в восьмой книге «Бхагавата-пураны». События развертывались следующим образом.

    Демон Хайягрива похитил Веду (вечную доктрину), охраняемую Брахмой, когда тот отдыхал в конце шестой манвантары (период шестого Ману); вся человеческая раса впала в разврат, не коснувшийся Вайвасваты и семи Риши, которые впоследствии правили в Дравире. В этот критический момент в облике маленькой рыбки явился бог Вишну. Совершив это, Владыка исполнил свое вечное обещание, ибо в «Бхагавадгите» он говорит: «Время, когда на земле иссякнет добродетель, станет временем моего прихода». Переносимая во все большие водные пространства рыба — аватара Вишну — постепенно увеличивалась, пока наконец Сатьявата — (имя царя Дравиры до того, как он стал Ману и получил мистическое имя Вайвасваты) не опустил рыбу в океан, где она достигла огромных размеров. Затем аватара, повернувшись к преданному правителю, обратился к нему со словами: «Через семь дней всех провинившихся тварей уничтожит потоп, но ты будешь в безопасности на чудесным образом возникшем вместительном корабле. Поэтому собери все виды лекарственных трав и годных в пищу зерен и вместе с семью праведниками, вашими женами и п арами всех животных без страха взойди в ковчег. Затем ты пребудешь наедине с Богом и получишь ответы на все свои вопросы».

    Сказав это, Вишну, все еще остававшийся в облике рыбы, исчез. Через семь дней воды океанов вышли из берегов, а на землю обрушились нескончаемые ливни. Сатьявата, сосредоточившись на субстанции Божества, увидел плывущий по волнам большой корабль. Он взошел на его палубу, послушно выполнив все наставления Вишну, который вновь появился в виде огромной рыбы и дозволил, чтобы корабль привязали к нему морским змеем, как канатом. Когда потоп прекратился и воды спали, Вишну убил демона Хайягриву, вернул себе Веду, преподал Сатьявате божественное знание и назначил его седьмым Ману, дав правителю имя Вайвасваты.

    Первые толкователи писаний были просто потрясены обнаруженным сходством потопа времен седьмого Ману и тем, что связывают с библейским патриархом Ноем. После потопа, как полагают, у Сатьяваты, впоследствии Ману, родилось десять сыновей, старшим из которых был Икшваку. У Ману была также и дочь Ила. Потомство Ману разделилось на две великие ветви: детей Солнца — от Икшваку и детей Луны — от Илы. Считается, что Ила вышла замуж за первого Буддху (Меркурия), сына Чандры (Луны). В отношении же семи Риши, хотя и встречаются упоминания об их женах, нет указаний на то, что они стали прародителями людских семейств.

    Имя Ману встречается в Ригведе вместе с именами других мудрецов глубокой древности. Он там представлен как отец семейства, а в начале одной легенды описано, как ему приносят воду, чтобы он мог вымыть руки. Он был создателем священных обрядов и автором правового свода законов, правителем людей и риши, через которых были раскрыты священные тексты. Он описывается как царь и прародитель царей; там же встречается упоминание о его коронации. Множество раз в Ригведе рассказывается о жертвах, принесенных Ману, и о том, как он разжигал священный огонь и молил богов принять жертвоприношения мудрецов. Он, как утверждается, был первым, кто ввел практику приносить жертвы во время обряда погребения. Он позаботился о человечестве, открыв людям отправляемый богами ритуал (эзотерические дисциплины). Ему приписывают раскрытие мантр. Известно и такое высказывание: «Все сказанное Ману является лекарством». Другие носили то же самое имя, что является обычным в практике законного наследования.

    «Законы Ману», авторство которых приписывается этому законодателю древности, оказали существенное влияние на индусскую культуру. Трудно определить, к какому времени относится этот свод законов, поскольку ранние тексты были подвержены искажениям. Сэр У. Джоунз, первый переводчик свода законов Ману, относит его к ведической эпохе, т. е. примерно к 1200 г. до н. э. Более поздние авторы полагали, что он был составлен в 4-м веке до н. э. Профессор Макс Мюллер и доктор Бернелл называют временем его создания начало христианской эры. Доказательство, лежащее в самих законах, подтверждает древнее происхождение этого труда и тем самым, видимо, относит обычай сатти, или самоубийство вдов, к более раннему периоду. В своде законов указывается, что сын должен вступаться за овдовевшую мать. Брахманы в нем названы владыками мира, а кшатрии, или каста воинов, должны были их защищать, каста вайшьев — собирать для них богатства, каста шудр — выполнять обязанности слуг. Огромной важности легендарные события оставлены в индийской литературе практически без внимания, что относится и ко многим божествам более позднего пантеона; там можно встретить упоминания лишь о ведических божествах. Кастовая система, впоследствии ставшая в Индии господствующей, возможно, была заимствована из «Черной Яджурведы», составленной, по всей вероятности, до 500 г. до н. э. В своде законов содержится учение о метемпсихозе как средстве очищения души.

    В «Законах Ману», глава 1, стихи 32–34, 36–41, великие мудрецы приближаются к Ману, сидящему «в состоянии глубокого сосредоточения». Он объявляет им священные указы, впервые раскрывая пропорции и деяния божественного плана. Часто на вопросы мудрецов Ману отвечал так, будто сам был этой предопределяющей силой мира. Желая произвести на свет расу людей, Владыка стал наполовину мужчиной, наполовину женщиной, и из его женского аспекта произошел Вирадж. Ману продолжил свою речь так:

    (33) «Но знайте же, о праведнейшие из дважды-рожденных, что я — создатель всего этого (мира), которого само это мужское существо, Вирадж, и произвело, исполнив покаяние».

    (34) «Затем я, желая произвести живых существ, совершил подвиг тапасьи и (тем самым) вызвал к жизни десять великих владык, повелителей сотворенных живых существ…»

    (36) «Они сотворили семь других Ману, преисполненных сияния, богов, местопребывания богов и великих риши неизмеримого могущества…»

    (41) «Таким образом было все это (мироздание), как движимое, так и недвижимое, создано этими высокими разумами посредством аскетизма и по моему приказу, (каждое существо) — в соответствии с (результатами) его действий».

    Эти кающиеся праведники (мудрецы) своими спасительными советами и примером собственного аскетизма открыли человечеству пути добродетели и нравственности.

    Риши

    Термин «риши», означающий «вдохновленный», используется в ранней индийской литературе применительно к великим ученым и святым, через которых человечеству были раскрыты мантры, или части Вед. Присвоение подобного имени рассматривалось как знак уважения ко многим древним ученым и, имея в виду более поздние времена, к недавним и даже современным религиозным лидерам. Риши Востока, строго говоря, сравнимы с Адептами западной эзотерической традиции. Это человеческие существа, принадлежащие к нынешней волне жизни, которые чрезвычайным развитием своих духовных способностей и сил превратились в сознательные орудия божественного плана и естественных учителей непросвещенного человечества. Риши, как утверждают, ведут уединенную жизнь и часто для своих жилищ выбирают наиболее удаленные места. Они являются Магистрами эзотерических гуманитарных и естественных наук, имеющих отношение к их религиозной философии, и наставляют учеников, которым отдают немалую часть своего времени.

    Риши-людей, с практической целью, не следует путать с Риши-Праджапати[9], толкователями, которые являются хранителями тайной мудрости Арьяварты, «страны Ариев». Слово «арий», которым стали называть ныне господствующую в Европе расу, происходит от санскритского «арья», что значит «святой». Так некогда был назван Риши, который вел ариев по пути спасения. Следовательно, арии — это «освященные», или избранные для достижения архатства посредством раскрытых Риши дисциплин. Эзотерически Риши-Праджапати тождественны Иерархиям в описании Святого Павла и представляют собой сверхчеловеческих существ, передающих опыт предшествующих циклов эволюции земному человечеству. Под этими Иерархиями подразумеваются покровители, или старейшины, своего рода хранители эзотерических школ, включающие человеческие институты в космическую схему.

    В индусских писаниях, как правило, не всегда понятно, о ком идет речь в каждом конкретном случае, то ли о Риши-Праджапати в смысле Иерархии, то ли о риши применительно к Адептам. Все это еще более усложняется индийской философией, где Адепты-люди объединены с их божественными прототипами. Эта грандиозная структура раскрывается через влияние Иерархии на систему эзотерических школ, организованных по ее подобию. Высший постоянно отображается в низшем, или подчиненном, — все вещи одинаковы по сути, но различны по внешнему виду. Следует также помнить, что человек сам по себе есть воплощение иерархии. Когда Вайвасвата Ману стал отцом ариев, его сопровождали семь Риши. Эта мистическая семерица просвещающих сил неоднократно появляется в большинстве древних мифологических систем.

    Голову Брахмы украшает ореол из семи лучей света. В северном буддизме они названы дхиани-буддами. Ими являются также «семь духов, следующих за своим Владыкой», упоминаемых в описании египетской погребальной церемонии. Эти стоящие перед престолом духи суть толкователи, или посредники, через которых божество проявляет сферу своего сознания. Подобно тому, как белый свет, проходя сквозь призму, разлагается на семь цветов, так и вечный свет Логоса, вначале разделенный призматической триадой, раскрывает свои семеричные потенциалы. Цвета служат проявлением и доказательством наличия первоосновы света. Использование той же символики применительно к свету мудрости позволяет объяснить феномен Риши. Их можно истолковать как семь истин, рожденных одной истиной, разделившейся при ее прохождении сквозь тройную субстанцию мира. И когда семь цветов мудрости собираются вместе и воссоединяются, они вновь превращаются в чистый свет. Такова суть тайного ритуала Риши, которые путем определенных «самоограничений» возвращают свои цвета к чистоте бесцветного сияния.

    В «Вишну-пуране», книга III, глава 1, приводится следующее описание семи Риши: «Это семь личностей, которые в течение нескольких манвантар защищали сотворенных существ. Поскольку весь этот мир пронизан энергией божества, ему дали имя «Вишну», от корня виш, что означает «входить», или «проникать», так как боги, Ману, семь Риши, сыновья Ману, Индры, повелители богов — все являются всего лишь олицетворением могущества Вишну»[10]. Таким образом, семь Риши появляются в каждой манвантаре как древние мудрецы, или советники. Согласно некоторым источникам, подобные личности каждой эпохи ведут свое происхождение по прямой линии от первых Риши, а в этом явно усматривается намек на то, что они продолжают череду перевоплощений одной великой линии учителей.

    В древних писаниях упоминается, что, когда Вайвасвата Ману создавал свою расу, семь Риши не основали каждый свой род и не стали прародителями людей. В сочинениях мадам Блаватской содержатся косвенные указания на то, что семь Риши Иерархии в действительности тождественны семи Праджапати, прародителям и творцам человечества, а также Кумарам, первым сыновьям (разумом-рожденным) Брахмы, отказавшимся производить потомство.

    Эзотерически Кумар было семь, а экзотерически — четыре. Их имена выражают степени человеческого интеллекта, поскольку сами они связаны с развитием принципа разума как отличительного признака человеческого существа. Согласно некоторым эзотерическим школам Востока, утверждается, что Кумары представляют собой волну многих эго, воплотившихся в людей-животных в конечных циклах третьей коренной расы. Этим объясняется описание, содержащееся в книге «Бытие»: «…тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал» (Быт., 6:2). Более подробно об этом рассказывается в «Книге Еноха».

    Кумары, или девственные эго, отказались создавать тела, но ожидали того времени, когда в результате эволюции формы будут созданы оболочки, пригодные для их воплощения. В назначенное время Кумары спустились и одушевили тела, дав начало развитию человеческого рода и обусловив переход от животного к истинно человеческому состоянию. Кумары привели с собой Иерархию сверхчеловеческих учителей, через которых была раскрыта грандиозная модель системы мистерий и основаны институты, необходимые для распространения сведений о ней на физическом плане. Риши поведали о божественных силах Кумар в отношении аспекта мудрости человеческого эго. По этой причине очень легко спутать между собой различные, если можно так выразиться, «сословия», или порядки существ. Дальнейшее развитие символики Кумар превращает их в Кумару, девственного воина, которого иногда представляют как бога войны. Санаткумара соответствует архангелу Михаилу, тайному богу Израиля. Михаил — это непобедимый девственный воитель, который фигурирует в легендах многих народов как известный во всем мире герой. В фольклоре он — победитель дракона, символизирующий в целом человечество в его аспекте героической души. Он участвует во всех религиозных мистериях в ритуале с умирающим богом. Каждый кандидат в лицах проигрывает драму народного героя. В этом и состоит наглядное проявление символики, и Кумара восстает в своем подлинном значении как коллективное эго человечества.

    Религия мудрости не раскрывается через примитивную структуру животного человечества. Она проникает человеческий мир вещей, сопровождая снисхождение кумарических эго. В каббале имеется описание небесного университета, где обучался Адам до его падения. Эта коллегия бессмертных и была той Великой школой, которую человечество, ныне превратившееся в сплав умственных способностей и животных наклонностей, постепенно возрождает, развивая и оживляя ее культурные институты.

    Учителя, преподававшие в этом небесном университете, составляли одну группу Риши, а их ученики, отобранные из человеческой волны жизни, — другую. В процессе физического воплощения Кумары лишились своей осознанной мудрости. Они погрузились во тьму невежества, и «отцы» стали оберегать и направлять их на долгом и трудном пути обучения управлению своими животными оболочками. Эти отцы, по очереди отбирая носители-оболочки, пригодные для осуществления их целей, ниспосылали наитие или вдохновляли более развитых представителей, выделившихся из расового сплава. Это были поэты-мудрецы, на заре жизни общавшиеся с бессмертными и получавшие наставления, впоследствии объединенные в священные писания человечества.

    Поскольку невозможно в деталях познакомиться с мнениями древних индусов о своих посвященных мудрецах, доктрина может быть изложена лишь с относительной точностью. С момента возникновения самоосознающей жизни в мире всегда существовала Иерархия Адептов, состоящая из должным образом посвященных жрецов-философов, которые служили «руками и ногами» Адепта-царя. Структура иерархии аналогична устройству собственно космоса, и через своих посвященных Великая школа пронизывает человеческое общество наподобие артериальной системы. Основное назначение Адептов-Учителей состоит в посвящении человечества в величайшие таинства. Плотский человек, познавая мистерии и очищаясь от телесных ограничений, сможет возвыситься до воссоединения со своей божественной природой. Мысль эта красной нитью проходит в заключительных строках «Золотых Стихов», приписываемых Пифагору.

    Такого рода освобождение становится возможным, если овладеть семью эзотерическими гуманитарными и естественными науками, ключи к которым, как говорят, хранятся у царя-брахмана. Подобно египетскому иерофанту, т. е. толкователю таинств, носившему «ключи от царства», индусский мудрец является хранителем семи толкований, посредством которых можно «открыть» великие Писания. Возможность достижения адептства следует рассматривать как неотъемлемое право первородства всех человеческих существ. Путь ученичества ведет через мудрых к собственно мудрости. Искатель истины — это прежде всего ученик человека, обладающего глубокими знаниями, который, однако, и сам может стоять на одной из низших ступеней иерархии. По мере развития таланта студент продвигается вперед, а взращиванию его духовных способностей обеспечивается надлежащее руководство. Как тело, развиваясь, переходит от младенчества к детству, от детства к юности и от юности к зрелости, так и невидимый внутренний человек должен дойти до зрелости, или до совершенства, следуя законам Бога и подчиняясь законам Природы. Ступени ученичества соответствуют степеням духовной зрелости. Когда внутреннее «я» оказывается должным образом и в достаточной степени просветленным, ученика можно считать готовым к официальному посвящению в Великую школу. Как ученик он смотрит будто сквозь тусклое стекло, а как посвященный он обладает видением лицом к лицу.

    Связанная с посвящением символическая система торжественных мистерий античности разъясняет механизм процесса посвящения. У новичка проверяются характер и темперамент, у ученика — одаренность и умственные способности. Если окажется, что он обладает всеми необходимыми качествами, его талант развивается и усиливается. Если же его подготовленность сочтут недостаточной, ему советуют вернуться в общество и продолжить подготовку. Ритуалистические драмы раскрывают тайну героической души и завершаются воскрешением из мертвых. Вновь посвященному сообщают, что он является персонификацией великого процесса, непрерывно протекающего вокруг и внутри него. Став посвященным, он приобретает право называться «дваждырожденным». Впоследствии он становится одним из того философского племени, которое символизируется в Индии брахманом — человеком, рожденным дважды.

    Как посвященный он обладает определенными привилегиями, подчиняется некоторым ограничениям и может прилагать дальнейшие усилия в своем стремлении достичь адептства. И если ему это удается, он переходит от почетного к активному членству в иерархии, и при этом перед ним открываются несколько возможностей выбора. Все они связаны с путями служения, и сделанный им выбор определит его будущий жизненный путь. Мистик сердцем познает реальность эзотерической традиции, а посвященный открывает ее посредством собственного разума. И только Адепт пребывает в средоточии тайны, отождествленный с нею и предназначенный исключительно для ее раскрытия через свой достигший совершенства организм. В каждой из школ индийской философии частностям дается различное толкование, при том, что все они признают Свет Вед и Иерархию Риши, управляющих распространением эзотерической традиции.

    Вряд ли в данной работе целесообразно подробно останавливаться на отличающихся большим разнообразием заключениях специалистов в отношении распределения эзотерических школ в настоящее время, мест, где они находятся, или личностей их учителей и учеников. По всем этим вопросам до сих пор ведутся бесконечные споры, а многочисленные секты выдвигают весьма сомнительные свидетельства в поддержку собственных притязаний. Искатель истины должен научиться умению различать, которое он сможет приобрести, не полагаясь на советы посторонних, а развивая способность суждения. Достаточно процитировать вечно действенную герметическую аксиому, которая гласит: «Когда ученик готов, находится и Учитель». Великие арийские Адепты раскрыли этой расе всю мудрость, какая только необходима, чтобы привести искреннюю душу к ногам Учителя. И отнюдь не отсутствие знаний, а недостаточная преданность и нежелание человека терпеливо выполнять упражнения, ведущие к самосовершенству, — вот что мешает профану достичь ступеней храма.

    Риши — это Адепты древности. Доктор Бак называет их «истинно Величайшими и Совершенными Учителями», то есть, пользуясь терминологией масонов, он признает их как чудных светочей Великой Ложи древних времен. Эти мудрецы-праведники, как утверждают, не умерли, а, завершив на данное время свою работу, удалились в «леса», чтобы вести там жизнь погруженных в медитацию аскетов, ожидая, когда Владыка призовет их продолжить свою работу. Существует легенда о том, что они останутся в лесах до прихода следующего аватары, а когда пробьет час, они поднимутся и, встретив его, соберутся вокруг и в глубоких долинах или на вершинах гор станут охранять свою Ложу. Ришам предписано оставаться с человечеством и оберегать расу в течение тех периодов, когда Всевышний погружен в медитацию. Они — слуги Всевышнего и содержат в порядке его дом до того момента, как он, вернувшись, благословит их и обратится к ним со словами: «Вы прекрасно со всем справились, добрые и верные слуги».

    Буддизм перенял иерархию Адептов вместе с ее величественной структурой, и в буддистских произведениях можно найти более ясное изложение Доктрины. Этот вопрос будет рассмотрен в разделе, посвященном передаче традиции адептов через буддизм. Невидимое Правительство Мира с его Адептом-царем и кругами Адептов, посвященных и учеников задает нравственный тон восточному образу жизни. Согласно индусскому мистику, в природе не бывает случайностей. Жизнь разворачивается в соответствии с величественной программой. Человечеству неизбежно уготована высокая судьба; несчастья и трагедии принадлежат к миру призрачных явлений. Неразрушимое «Я» в каждом человеческом существе неизменно растет, а превратности преходящего существования подобны испытаниям мистерий, проверкам на мужество и целостность. Ничто реальное не может быть разрушено; ничто нереальное не может сохраниться. Над тем, что представляется несправедливым, стоит всепобеждающая сила правоты. Не может быть никаких сомнений относительно Провидения, никакого страха перед будущим, никаких напрасных сожалений о прошлом. Невидимое Правительство охраняет и руководит, и курс его точен. Между трудными для понимания невидимыми причинами и видимыми следствиями, в которых также трудно разобраться, присутствует великое откровение Вед. Между богами и людьми пребывают излучающие яркое сияние Риши, учителя и посланцы Царя-Адепта. Они — подтверждения реальности веры. Столь благородная доктрина, столь осознанная убежденность должны дать замечательный результат. Те, кто приняли ее сердцем и поняли умом ее обоснованность, могут с надеждой смотреть в лицо грядущим вечностям.

    Гора Меру

    Брахманизм, реформированный с философской и религиозной точек зрения Буддой и его архатами, распространился по всему огромному азиатскому континенту и соседним регионам. Несмотря на то что гора Меру, или Сумеру, не фигурирует в Ригведе, краткое упоминание о ней, встречающееся в «Рамаяне», наводит на мысль о том, что предмет должен быть знаком читателю. Весьма подробно эта тема раскрывается мудрецом Парашарой во второй главе «Вишну-пураны». В пуранической литературе вообще детально излагается концепция мировой горы, и многочисленные секты, унаследовавшие традиции, импровизировали на эту тему.

    Пытаясь создать географию, которая физически согласовывалась бы с их космическими гипотезами, древние арии схематически изображали землю плоской и ограниченной замкнутой цепью гор. В кольце гор располагались концентрически чередующиеся зоны суши и воды. Это описание напоминает рассказ Платона об Атлантиде. В центре гор и морей находится Джамбудвипа, обитаемая земля. Это остров дерева джамбу, дерева мира, дававшего богам сому — напиток бессмертия. Корни дерева джамбу уходят в подземный мир Ямы, а вершина поднялась так высоко, что отбрасывает тень на Луну. Крона дерева джамбу раскинулась в небесном царстве богов, а его ствол служит поддерживающей осью вселенной. Эту концепцию можно узнать в авестийском «древе всех начал»[11]; тот же символизм возникает в Европе в виде Иггдрасиля, мирового ясеня из скандинавской мифологии.

    Джамбудвипа по форме напоминает распустившийся цветок лотоса, его лепестки представляют собой обитаемые континенты, а середина взметнулась огромной выпуклостью, давая пристанище божествам. В пуранах описывается, как гора Меру, столп, или ось мира, поддерживающая и объединяющая три аспекта существования — небеса, землю и ад, возвышается посреди Джамбудвипы. Вершина Меру есть небесная земля в форме круглого плато, окруженного, в свою очередь, холмами. Над Меру поднимаются одна за другой сферы, расширяясь в духовной значимости и образуя небесный двойник расстилающегося внизу земного мира. Вершину Меру венчает град Брахмы, и многочисленные горы выступают на ее поверхности подобно тычинкам из основания лотоса. Джон О’Нейлл полагает, что «Меру» означает «центральный», или «основной», подобно латинскому «medius» или староирландскому «medon». К тому же, чсажется, здесь есть скрытый намек на молодое деревце, вероятно, подразумевающее ось. Он считает, что корень «Brahm» — «Брахм» — означает «вращаться», «кружиться», и выдвигает предположение о том, что и в слове «Иггдрасиль» заключен тот же скрытый смысл. В великом финском эпосе «Калевала» ветви вселенского дуба загораживают свет с севера. Сказка о Джеке и бобовом стебле, особенно в русском варианте, является одной из форм изложения концепции мирового древа.

    Во всех системах мироздания, включенных в космическую схему, есть своя гора Меру. Уже в 1808 году Дж. Д.Паттерсон в «Исследованиях Азии» поместил Меру на Северном полюсе, а Ленорман согласился с Ренаном в том, что эта идея уже возникала в древнегреческом мифе о Меропе. В японском буддизме Меру встречается как Сюми (Shumi) или Сомэйро (Someiro); оба названия эквивалентны Сумеру, т. е. центру вселенной. Это то же самое, что и гора Эльбурс (Alburz) у парсов. Меру сравнивается с колоколообразным дхатурой (плод), сладким на вкус и погружающим в сон, и с лотосом, жемчужиной Джамбудвипы, или культом золотой яблони жизни, также находящемся в центре «драгоценной Индии»[12].

    Мудрец Парашара подробно описал мировую гору. Его рассказ в основном сводится к следующему: в сфере яйца Брахмы вращаются планеты. В самой середине яйца находится поддерживаемый эфиром земной шар — носитель высшего могущества Брахмы, представляющего по своей природе независимую силу. В земле есть семь пустот, обиталищ змеев и демонов. Золотая гора Меру проходит через середину земного шара и выходит на поверхность с двух сторон. На ее верхнем конце располагаются Индра, боги и мудрецы. На ее нижнем конце подобным же образом находят пристанище демоны. Гору-ось окружает со всех сторон великий океан, разделяющий, словно пояс вокруг земли, полусферы богов и демонов. Со всех сторон от Меру располагаются острова или континенты, вытянувшиеся подобно лепесткам перевернутого лотоса. В обоих направлениях от Меру посреди неба неподвижно стоят две Полярные звезды. Пещеры под Меру — это паталы, и в этих таинственных местах блуждают прелестные дочери дайтьев и данавов, пленяя даже самых строгих. Ниже семи паталов находится исходящее из самой тьмы ложе Вишну — Шеша. Это огромный змей с тысячью голов, каждая из которых отмечена мистическим знаком свастики. Именно на этом змее Вишну спит на протяжении периодов творения, и на многочисленных головах змея покоится мир.



    Гравюра на дереве с изображением вселенской горы(Япония, 17 век)


    Из индийской литературы очевидно, что Меру находится на полюсе, поскольку определенно утверждается, что в месте ее расположения градусы широты не имеют значения. Пещеры под горами относятся к семи телам планетарных глобусов. Под паталами располагаются отделения Нараки, двадцать одна часть ада. Солнце освещает все уголки поверхности Джамбудвипы, за исключением вершины Меру. Солнце движется вокруг мира таким образом, чтобы Меру всегда оставалась справа от него; следовательно, в то время как в южных краях царит день, за Меру — ночь. В «Исследованиях Азии» приводится индусский зодиак. Во внешнем круге представлены зодиакальные знаки; во втором круге — планеты и точки пересечения орбит. В центре находится земля, окруженная великим морем. На ней высится гора Меру, увенчанная лучезарным двором Брахмы. Приблизительно такова признанная классификация индусской космогонии, и очевидно, что она вдохновлена формой лотоса. Шесть сидящих на склонах Меру фигур, возможно, являются Риши в состоянии медитации.

    Есть несколько различных подробных описаний горы Меру, и одно послужит тому, чтобы показать направление символизма. Высота Меру составляет восемьдесят четыре тысячи йоджанов[13]. Вершина горы в диаметре больше ее основания, так что она напоминает семенную чашечку земного лотоса. Меру разделяется натри пика, на которых располагаются три священных града. Под ними находятся восемь городов, в которых пребывают регенты восьми направлений пространства. На самой высокой вершине раскинулся огромный град Брахмы, окруженный рекой Ганг. В «Бхагавате» эта священная река протекает через большой палец левой ноги Вишну. В «Вайюпуране» эта река просто стекает с лунной сферы и не имеет отношения к Вишну.



    Индусский зодиак

    Планеты и созвездия сгруппированы вокруг земли, окруженной океаном. Посреди земли возвышается Меру, на вершине которой растет Древо Жизни.


    У святой горы четыре склона, которые обращены к главным сторонам света и имеют разные цвета: красный — к северу, желтый — к югу, белый — к востоку и темно-коричневый или черный — к западу. Четыре реки берут начало в одном источнике, находящемся под ногой Вишну на месте Полярной звезды. Они разделяются на вершине Меру и вытекают из зева коровы, слона, льва и коня. Реки орошают четыре области, в которых растут четыре древа жизни для различных человеческих родов (буддисты, кстати, признают только одно древо жизни). На вершине Меру живет Индра со своим женским аспектом Индрани. На той же самой золотой горе, иногда называемой Кайласой, обитает Шива. Сумеру, Маха-Меру, Кайласа, Калайя и Суралайя — все это названия одного и того же небесного пика.

    В пышных чертогах на вершине и склонах Меру живут семь богов — главы небесной сферы. Они, по-видимому, умножаются или проявляются на различных уровнях святости как Риши, Септариши, Махариши, Ману или Муни. У Меру есть пара, или адский двойник, Ку-Меру. Он находится на крайнем юге и, вероятно, означает Южный полюс с его асурами, или злыми духами. Демон Асмодей бежал на юг. Ариман проделал в земле проход, и нечестивцы падали в него вниз головой, оказываясь в южной преисподней вверх ногами. По убеждениям халдеев, двенадцать южных дополнительных зодиакальных созвездий имели власть над мертвыми. В египетской мифологии самая северная часть земли поднималась, пока не коснулась небес. На южной оконечности земли была другая гора, где обитали боги юга. Это были божества Аменти, пребывавшие на перевернутой территории, или в противоположном мире.

    Как гласит предание, Индра, старинный индусский бог ветра и неба, лишился на некоторое время своего царства в пользу асуров, звезд Северной полусферы, находившихся под властью Ямы, у которого был двор в Южном полярном круге. Индра и суры (добрые духи) правили из Северной полусферы. Метрополия Меру является Олимпом Индры, горой золотых россыпей. Индра соответствует римскому Юпитеру. Он сидит во главе небесного отряда, который размещается на вершине Меру. В пределах Меру находится самодвижущаяся колесница богов. Там пребывает четырехликий Брахма, а также величайшие из тех, кто знают Веды, великие боги и боги, занимающие более низкое положение. Двор Брахмы составляет весь земной мир. Тысячи великих богов пребывают при этом прекрасном дворе. Там обитают и брахмариши, мудрые и замечательные учителя.

    У дерева-оси мира есть три слоя, каждый из которых называется корой. Наружный слой — это Брахма, второй — Вишну и внутренний — Шива. Плавающий на воде лотос является эмблемой мира. Стебель выходит из пупка Вишну, спящего на дне океана, а цветок — это колыбель Брахмы для человечества. Меру включена в символику воспроизводства, олицетворяя мужской принцип. Считалось, что мир имеет сходство с символическим лингамом, которому до сих пор поклоняются приверженцы Шивы. Следовательно, зародыш является не только Меру, но и лингамом. Лепестки и тычинки — это горы, которые окружают Меру и к тому же являются символом йони.

    В индусском искусстве бог Шива изображается в своем земном раю, Кайласе, находящемся на вершине одного из многочисленных пиков удивительной и таинственной горы Меру. Слово «Кайлас», или «Кайласа», возможно, имеет тибетское происхождение и является названием горы в Тибете к северу от священного озера Манасаровара. Этот пик достигает высоты примерно в 6700 метров, а формой в общих чертах напоминает индусский храм с удаленной конической верхней частью. Это известное место паломничества индусов. После заключения лхасского договора западный Тибет стал открытым для народа Индии. Как индусы, так и буддисты торжественно совершают паломничество и обходят гору кругом. Это путешествие занимает в среднем три дня. Ритуал, конечно, чисто символический, и гора Кайласа просто олицетворяет недоступную Меру.

    Согласно восточной эзотерической традиции, Меру находится на Северном полюсе аурического поля земли. На самом деле это вовсе и не гора. Она обозначает интеллектуальный фокус сил, которые правят и поддерживают планету. Ниже Меру располагаются сферы иллюзии, семь слоев магнитного строения земли. Среди них, подобно острову, находится физический земной шар со своими континентами. Считается, что магнитный полюс планеты расположен непосредственно под Меру. Когда во время великих геологических процессов полярные шапки планеты отвердели, они образовали континентальные зоны, которые постепенно вытягивались в направлении экватора. Первые застывшие участки назывались Священными Островами, или Нерушимыми Землями. Северный остров соответствовал тому месту, которое теперь занимает огромная пустыня Гоби, и именно там были порождены первые живые существа. Обитавшие в небесном «надземелье» боги спустились на полярную шапку, названную «короной матери-земли». Создания, которым надлежало заселить планету, эволюционировали на магнитном плане раньше, чем возник физический земной шар. Когда планета уже была в состоянии сохранять физические формы, эти существа сошли на нее, чтобы стать основателями рас и родов.

    Иерархия обитает на горе Меру. Божества, ответственные за руководство земным миром, собираются на совет в ее огромном дворце для приемов подобно богам-олимпийцам древних греков. Здесь же собираются риши-люди, великие мудрецы, служащие орудиями Царя Мира. Эта концепция планетарного правительства находит отражение внизу, превращаясь на земле в великую школу Адептов и Посвященных. По аналогии со строением человека Меру соответствует разуму с его возможностями, а земной носитель разума — мозг — аналогичен формальному объединению Адептов, которое является Невидимым Правительством земли. От мозга исходят импульсы, контролирующие физическое тело и управляющие им, но источником этих импульсов является не мозг, а осеняющий его разум. Меру, планетарный разум, связана с великим солнечным орденом, или Иерархией, через тридцать два порядка высших существ, которые восходят к единению с сознанием Солнца. Как сам разум является атрибутом сознания, его распространением в более высокие субстанции мира форм, так и Меру расположена в той точке планеты, в которой духовная и материальная субстанции встречаются и создают нейтральную зону.

    Символизм индусской географии, подобно Птолемеевой геоцентрической системе мира, является верным на его собственном плане, даже если кажется, что он нарушает современную гелиоцентрическую концепцию структуры солнечных систем. Именно земной элемент, или субстанция, а не планета помещен в центр аурического поля реальных, но невидимых энергий. Спуск богов с Меру эквивалентен вхождению сущности в тело в момент воплощения. Те же самые процессы повторяются на всех планах существования. Меру играет важную роль в традиции Адептов, потому что с ее помощью объясняется нисхождение божественной мудрости в тайну зарождения. Религия мудрости не приемлет веру в то, что человек создает в самом себе просто под влиянием окружающих обстоятельств универсальные знания, необходимые для его защиты. Как жизнь входит в форму, чтобы стать личностью, так и Вселенская Истина нисходит в эту личность, когда организация последней становится достаточно совершенной и личность — просвещенной. Та же самая процедура, с помощью которой архат, превращаясь в подходящий приемник, достигает идентичности с мировым сознанием, объясняет, каким образом Свет Вед, создав сначала планетарный разум (Меру), струится сквозь него, подобно небесной реке, и стекает четырьмя потоками, чтобы оросить равнины Джамбудвипы.

    Таким образом, Меру представляет собой архетип грядущего мира и позднее ассоциируется с Майтрейей Буддой. В конечном итоге модель Меру будет отпечатана на всей социальной структуре человечества. Пока же, однако, эта модель отражена в школе Адептов, являющейся зародышем, или семенем, Меру. Школа раскрывается подобно символическому лотосу и распространяет свое могущество по всему миру, а ее золотым сердцем является Чанг Шамбалла северных буддистов. Это столица Адептов, находящаяся непосредственно под райской обителью богов. В Индии считается, что Совет Адептов происходит в Гобине, отдаленном святилище, расположенном в неприступной пустыне Шамо, или Гоби. Гобина стоит на выходящем на поверхность пласте азойской[14] горной породы, которая представляет собой старейшую материальную субстанцию земли. Этот выход пласта и есть Нерушимая Земля. Он несет на себе первые отпечатки ног богов. Следовательно, Гобина является земной Меру, центром великих систем школ мистерий.

    Расы и виды разворачиваются в соответствии с географией концепции Меру, а через них Правительство Мира медленно, но неизбежно совершенствуется. Меру есть печать, и земля обнаруживает на себе и внутри себя оттиск этой печати. Это, естественно, не место, а состояние сознания. Однако даже у сознания есть свои размеры и обиталище. В высшей степени символичные описания Меру ничуть не более удивительны, чем аналогичные рассказы о Новом Иерусалиме. Святой город божественного откровения, подобно обители индусских богов, имеет квадратную форму, омывается рекой жизни, освещается светильником (светом Бога), а в нем растет дерево, предназначенное для врачевания народов.

    Градом Божьим Святого Августина является Сумеру, а град зла этого доброго святого, который он называет Вавилоном, — не что иное, как Ку-Меру, или Южный полюс. Эта доктрина пришла из Египта, но, как признавали сами египтяне, первоначально она была занесена из Индии.

    Аристотель придавал особое значение распространенной практике персонифицирования вселенских энергий и сил, создающей на этом пути пантеоны божеств. Вся концепция Меру является таким процессом олицетворения мировых посредников в целях интерпретации и объединения в различные сочетания принципов, которые сами по себе являются слишком абстрактными, чтобы их можно было понять.

    Взойдя по лестнице планетарных зон, Святой Иоанн подошел к маленькой дверце в небесной стене. Войдя в нее, он оказался в величественном духовном чертоге по ту сторону небес. Расширив толкование по примеру Св. Иоанна, можно сказать, что Меру — это не только гора на полюсе, а еще и небесная земля, которая охватывает земную. По этой причине индусы утверждают, что зарождение физического мира происходило в утробе Меру. Таким образом, планета представляет собой эмбрион, плавающий в амниотической жидкости[15] и окруженный маточной оболочкой неба.

    В индусской астрономии все планеты пребывают в эмбриональном состоянии. Действительно родились только Солнца. Описание находящейся под Меру преисподней со всеми ее пещерами и туннелями относится к земле как к физической планете и к ее эфирной оболочке. Как еще не родившееся дитя получает питание от энергий его родителей, так и еще не рожденная планета поддерживается жизненной силой Меру, которая ее окружает. Великая школа повторяет этот процесс на более низком уровне. Ее назначение заключается в том, чтобы довести находящееся в эмбриональном состоянии человечество до момента рождения во чреве мистерий. Человек рождается тогда, когда дух мудрости в нем достаточно окрепнет, чтобы обеспечить ему личный контакт с источником вечной жизни. А до той поры боги питают его через Адептов.

    Парашара

    История рождения Риши Парашары изложена в «Адипарве»[16] «Махабхараты». Она проходит через несколько глав, начиная со 178-й. Отцом мудреца был Шактри, сын Риши Васиштхи. Некогда жил царь по имени Калмашапада. Этот царь был страстным охотником и однажды, будучи в лесу, повстречался с Шактри, человеком высокой души и самым старшим из ста сыновей (учеников) Риши Васиштхи. Царь приказал мудрецу Шактри сойти с пути, чтобы дать ему пройти по узкой тропинке. Шактри ответил кротко и любезно: «О великий царь, вот мой путь. Это путь извечной религии. А согласно всем заповедям религии, царю надлежит уступать дорогу брахманам».

    Возник спор. Царь требовал, чтобы его приказание было исполнено, а праведник отказывался уступить. В конце концов Калмашапада ударил святого плеткой. Мгновенно придя в ярость от такого применения физического насилия к святому лицу, Шактри проклял царя, объявив, что в тело Калмашапады войдет злой дух и что отныне он будет каннибалом, блуждающим по земле и пожирающим человеческое мясо. Повинуясь проклятию Шактри, ракшаса по имени Кинкара вселился в царя, и тот пришел в ужасное отчаяние и лишился рассудка. Позднее, изводимый злым духом, который обитал в его плоти, царь, скитаясь, случайно столкнулся с Шактри в уединенном месте. Он крикнул святому человеку: «Коль скоро ты наложил на меня это исключительное проклятие, то я начну жизнь людоеда с того, что съем тебя». Так сумасшедший царь убил Шактри и жадно проглотил его, подобно тому, как тигр пожирает свою добычу.

    Впоследствии Адхрисанти пришла к своему свекру, Риши Васиштхе, и поведала ему: «Я — Адхрисанти, жена Шактри! Я воздержанная женщина, исповедующая аскетизм». Потом Адхрисанти сказала Риши, что носит во чреве дитя, зачатое Шактри. Старый Риши очень обрадовался, потому что это должен был быть ребенок его рода, а посему он отвел женщину в свое уединенное жилище. Однажды Васиштха увидел бродящего в уединенном лесу царя Калмашападу. Он приблизился к помешавшемуся правителю и окропил его водою, освященной святыми молитвами. Тут же к царю вернулся рассудок, и он приветствовал Риши такими словами: «О высокочтимый Риши, я твой ученик. Поведай мне, чего ты сейчас желаешь и что я должен исполнить». Риши повелел ему вернуться в его царство, править мудро и руководствоваться Ведами.

    В приюте отшельника Адхрисанти произвела на свет сына, родившегося Учителем Вед. Ребенок считал своим отцом Риши Васиштху, но мать, не желая, чтобы ее сын обманывал самого себя, рассказала мальчику всю историю смерти Шактри. Вот так и случилось, что юноша, которому суждено было стать известным миру под именем Парашары, затаил в сердце смертельную обиду на ракшасов. Став взрослым, Парашара произнес таинственные заклинания, с помощью которых решил уничтожить всех ракшасов. Эти демоны относятся к тому же классу, что и кабиры египтян и титаны древних греков.

    Согласно легенде, древние народы Атлантиды разделялись на две группы: тех, кто сохранял внутреннюю связь с божественной силой, и остальных, лишившихся внутреннего зрения и посвятивших себя осуществлению материальных устремлений. Ракшасы были потомками последней группы, и в индусских писаниях они представляют собой примитивные создания более низкого порядка, которые противостояли ришам, преподававшим более прогрессивные и цивилизованные нормы нравственности. В более широком смысле эти демоны, или злые духи, были просто животными инстинктами и наклонностями, пытавшимися одержать победу над вдохновленными служителями Вед. Следовательно, ракшасы как некая группа были и остаются персонификациями атавистического порядка, или обращением к более примитивному типу и возрождением этого типа или его характерных черт на более поздних и более высоких уровнях развития культуры.

    Парашара сидел перед тремя ярко горевшими огнями, и его собственное тело казалось четвертым огнем. Языки пламени поглощали бесчисленных злых духов, молодых и старых. Чтобы положить конец этому ритуалу уничтожения, к Парашаре подошел великий и великодушный Риши Атри с четырьмя другими мудрецами, и Риши Пуластья произнес: «О Парашара, спокойствие — твоя высшая добродетель; так блюди спокойствие… О сын Васиштхи, то, что случилось с твоим отцом, произошло с ним из-за его же собственного проклятья. Шактри был взят на небеса по его же вине. О Риши, никакой ракшаса не мог проглотить твоего отца; он сам подготовил свою смерть… Откажись от этого жертвоприношения. Пусть оно завершится».

    Тогда Парашара отбросил зажженные им огни и забросил их так далеко, что они упали в огромном лесу к северу от Гималаев, и эти огни можно увидеть там и по сей день. Благодаря покровительству мудрого Пуластьи и обладавшего божественно глубокими знаниями Васиштхи, Парашара, на которого снизошло просветление и который освободил свое сердце и разум от жажды мести и раскаяния, получил представления, позволившие ему создать «Вайшнава (или Вишну) — пурану», состоящую из десяти тысяч стансов. В «Вишну-пуране» ученик Майтрейя, кратко перечисляя ряд рассказчиков части «Бхагаваты», утверждает, что эта первая пурана была передана ему его гуру Парашарой, как того пожелал Пуластья.

    Риши Пуластья был одним из тех, кого называли «рожденными разумом сыновьями Брахмы». Согласно одной из версий, Пуластья произошел из уха Брахмы. Рассказывают, что у патриарха Дакши было двадцать четыре дочери. Одна из них, по имени Прити, что означает «привязанность», стала женой Пуластьи. Этот Риши был отцом Вишрава-сы, а тот в свою очередь отцом Раваны, царя Ланки, который встречается в качестве отрицательного героя в «Рамаяне». Пуластья ездил в колеснице Солнца как один из семи стражей в месяце мадху, или чайтра. В третьей книге «Вишну-пураны» риши текущего великого цикла (манвантары) описываются как потомки по прямой линии семи рожденных разумом мудрецов. В этом ряду Даттоли был сыном Пуластьи. Складывается впечатление, что цель заключалась в том, чтобы с помощью ряда загадочных имен указать на проявление в каждом цикле определенных божественных сил и атрибутов. Их список слишком сложен для подробного рассмотрения в настоящей работе.

    Когда у божества возникала необходимость проявиться, оно всегда выбирало одно из семейств, происходивших от Риши. В «Вишну-пуране» Парашара так объясняет тайну Майтрейи: «В крита-югу Вишну в обличье Капилы и других (вдохновенных учителей), радеющий о благе всех созданий, передается им через мудрость. В трета-югу он держит в узде нечестивых, выступая в обличье вселенского государя (некоего Чакравартина), и защищает три мира. В двапара-югу он в роли Ведавьясы делит одну Веду на четыре части и разбивает ее на бесчисленные разделы; а в конце кали-юги (или четвертого века) он появляется как Калки и возвращает греховных на пути (нравственности). Таким образом вселенский дух сохраняет, создает и наконец разрушает весь мир».

    Упомянутые здесь века являются югами, или четырьмя периодами времени, на которые разделен каждый цикл. В кали-югу Вишну появится как Калки, аватара на белом коне. Ссылаясь на написанную в форме диалога «Вишну-пурану», Е.П.Блаватская писала, что Парашара, арийский Гермес, давал наставления Майтрейе, индийскому Асклепию.


    Калки, или аватара Вишну с Белым Конем(По рисунку индийского художника)

    Даты жизни Парашары указываются по-разному, но считается, что он жил между 6-м и 14-м веками до н. э. Подобная неопределенность, возможно, обусловлена тем, что этим именем называли нескольких людей, выступавших составителями или интерпретаторами «Вишну-пураны».

    Божество покажется в обличье или в сопровождении белого крылатого коня с дивной сбруей. Конь изображается с поднятой левой ногой, но когда он опустит ее на землю, нечестивые и грешные понесут наказание. Не является ли этот белый конь таинственным конем Муз, Пегасом, который возникает как некий важный символ во время происшедшей в 17-м веке реставрации эзотерической доктрины в Европе?

    Шесть систем

    Профессор Макс Мюллер в предисловии к своей монографии о школах индийской философии особо упоминает о своем восхищении честностью, пронизывающей эти системы. Описывая древних мудрецов и их доктрины, он заявляет: «Если они — идеалисты, доходящие даже до нигилизма, то так и говорят, и если они считают, что вещественный мир нуждается в реальном, хотя и не обязательно видимом или осязаемом субстрате, то ни в коем случае не боятся говорить об этом. Они честные идеалисты или материалисты, монисты или дуалисты, теисты или атеисты, потому что их благоговение перед истиной сильнее их благоговения перед чем бы то ни было еще».

    Школы, которые развились на основе огромного количества священных книг и комментариев к ним, называются ведантой, пурва-мимансой, санкхьей, йогой, ньяей и вайшешикой. Термин «миманса», связанный с названием каждой школы, означает «исследование», или «метод изучения откровений великих учителей». И хотя все шесть систем не совсем сходятся во взглядах, их принято считать по существу взаимодополняющими. Индолог же считает, что эти исследования образуют эволюционную последовательность и каждая школа развивает или раскрывает главную концепцию. Каждая школа имеет собственные метафизические, религиозные и философские предписания.

    Считается, что ведический период индийской философии продолжался с 1500-го по 600 год до н. э. В течение этого времени индийские системы проходили ритуалистические, теологические и спиритические этапы, почти всегда присутствующие на начальной стадии развития этической культуры. Эпический период продолжался с 600 года до н. э. до 200 года н. э. и отмечен преобразованием религиозной концепции. К эпическому периоду относится возникновение двух важных вероучений: джайнизма и буддизма. В этих школах приоритет принадлежал философским воззрениям, породившим то, что получило название идеалистического материализма. Период формирования и развития шести систем начался около 200 года н. э., и школы, возникавшие в этот период, продолжали пользоваться заметным влиянием.

    Каждая из шести систем связана с именами, жизнями и учениями прославленных мудрецов и святых. В большинстве случаев исторические сведения скудны и составить их жизнеописания трудно; но считалось, что основоположники обладали выдающимися способностями и силами. В соответствии с определением слова «адепт», знаменитые люди, раскрывшие систему, имеют право быть причисленными к посвященным учителям восточной мудрости. Существует странная путаница с использованием имен, под которыми несколько личностей становились продолжениями или проявлениями друг друга. Так как учитель всегда отождествляется со своей миссией и доктриной, которую пропагандирует, то возможно, что при упоминании ряда мудрецов подразумевается происхождение школы.

    Система веданты основана на сутрах Бадараяны. Об этом учителе известно очень мало. Его считали святым, и он является одним из нескольких ученых древности, чей авторитет не уступает авторитету оригинального труда. Философию веданты можно кратко сформулировать следующим образом: «Нет ничего достойного обретения, нет ничего достойного наслаждения, нет ничего достойного познания, кроме одного Брахмана, ибо тот, кто знает Брахмана, есть Брахман». В данном случае термин «Брахман» означает «абсолютную реальность». Мокша, или вечное блаженство, есть освобождение от тирании внешних оболочек, которые беспрестанно меняются или переходят от настоящего состояния к будущему. Майя — это не материальная иллюзия, а выражение относительности как отличия от реальности. Просветление — это принятие, переживание того, что душа неизменно составляет единое целое с реальностью. Покров иллюзии — это принятие того, что менее значительно, чем Брахман. Цель нравственной дисциплины — не победа добра над злом или разгадка тайны бытия, а всего лишь переживание реальности как завершенности в Брахмане.

    Мудрец Джаймини органично связан с появлением пурва-мимансы как текста, за который он несет личную ответственность. Не будучи по существу философской доктриной, пурва-миманса превратилась в общую систему, занимавшуюся раскрытием сути долга (дхармы). Слово «пурва» означает «предшествующий», а название школы может быть переведено как «более раннее исследование». В этой школе отсутствуют какие бы то ни было указания на то, что мир нереален или что индивидуальные души всего лишь непросветленные осколки целого. Выполнение долга состоит в соблюдении ряда обычаев, большей частью ритуалистических, включающих добродетельные и этичные поступки. Сама жизнь считается ритуалистической, и каждый поступок, совершенный человеческим существом, где-нибудь или когда-нибудь производит соответствующий результат. Таким образом, спасение души оказывается следствием причины, приводимой в действие искателем истины.

    В санкхье имеются свидетельства заимствования из доктрин веданты, йоги и ньяи. Развитие во всех его формах — это высвобождение в проявленное состояние скрытых потенциальных возможностей. По-видимому, здесь подразумевается, что за проявлением скрывается в ожидании выражения беспредельная сила. Человеческие души обособлены и индивидуальны, и освобождение есть свобода от пракрити (природы). Систему санкхья можно охарактеризовать фразой «свобода через распознавание». Человек обретает свое истинное место в модели вселенной путем осознания наличия высших качеств. Он должен усердно добиваться спасения, даже если по существу неразрушим. Разумное «я» является наблюдателем и остается им до тех пор, пока не поглощается вещами видимыми, слышимыми или допускаемыми на основании доказательств, предоставляемых органами чувств и способностями. Пракрити деятельна и изменчива, а пуруша (Я) озаряет объективную реальность изнутри и, следовательно, может быть единственным свидетелем. Практически санкхья учит тому, что неоплатоники называли «победой Я над обстоятельствами».

    По индийскому преданию, создателем системы санкхья был Капила. Точных сведений о нем нет, но, по-видимому, это была историческая личность. Поскольку буддизм обнаруживает зависимость от его учений, то он жил, вероятно, до середины 6-го века н. э. Существует множество легенд о жизни Капилы, но все они запутанны и противоречивы. Буддийское учение связывает имя Капилы с городом Капилавасту, местом рождения Будды Гаутамы. Возможно, в этом заключен тонкий намек на происхождение буддийской доктрины.

    О сохранившихся трудах Капилы ничего не известно. Те же, на которых имеется его имя или имена, приписываемые ему, похоже, относятся к более позднему времени. Он вспоминается главным образом как олицетворение философской концепции. Имена Капилы и Патанджали соединяются, обозначая источник философских школ санкхьи и йоги. Параллельное существование систем Капилы и Будды дало повод к появлению старинного выражения: «Если Будда знал закон, а Капила нет, то что есть истина? Если оба были всеведущими, то как же они могли иметь различные взгляды?». Профессор Мюллер не был внутренне убежден, что Будда заимствовал что-либо из философии санкхьи. Индийские же ученые склонны не соглашаться с этим выдающимся германским ориенталистом.

    Есть указание на атеизм Капилы. Он, как считают, утверждал, что нет никаких логических доказательств существования единого Бога. К тому же он пропагандировал учение о перевоплощении, а Патанджали выдвигал доводы против него в связи с признанием существования Верховного Существа, обычно называемого Ишварой, Владыкой. В «Бхагавата-пуране» ясно указывается, что Капила возродил санкхью. Это, вероятно, означает, что какая-то часть доктрины существовала до него. Подобное уклонение от ответственности за создание системы мышления — обычное явление во всей индусской религии. Все является возрождением, а истоки обсуждаются редко. Капилу признают основателем школы санкхьи, которая несомненно базировалась на более ранних традициях.

    Лучшее определение системы йоги можно дать, сравнив ее с учениями школы санкхьи. Патанджали приписывают авторство «Йога-сутры», но и в этом случае учитель также выступает в роли возрождающего учение и составителя книги. Патанджали иногда называют Шешой, Божественным Змеем. Период его жизни отнесен ко 2-му веку до н. э., но это неизбежно вызывало споры, если он действительно дискутировал с Капилой. Возможно, он был тем самым Патанджали, грамматистом, а может быть, и нет. Так как он жил и работал примерно за двести лет до рождества Христова, то это можно объяснить недоразумением. Человек, называемый Вьясой, — вездесущий составитель — подготовил комментарий к «Йога-сутре», но этот мудрец вряд ли мог быть Ведавьясой.

    Первоначальная концепция йоги являла собой протест против тирании разума. Истинное приобщение к реальности обретается путем пресечения умственной деятельности и достижения состояния самадхи. Существует несколько йог, которые подходят людям с теми или иными интересами и склонностями. Преодоление пути обучения происходит посредством наложения ряда ограничений на объективную жизнь, тело и эмоциональные и умственные функции. Слово «йога» означает «слияние», но не обязательно идентичность с любым личным представлением о Божестве. Через переживание самадхи совершенная жизнь в духе и духа познается как трансцендентность всех объективных процессов. Йог достигает правильного восприятия вечных истин, по сути лишенного каких-либо признаков или атрибутов. Цель заключается в удержании сознания в недифференцированном Бытии.

    Система ньяи сформировалась как единое целое, по-видимому, около 150 года до н. э. Ее фундаментальное руководство, «Ньяя-сутра», было написано или составлено святым логиком Готамой, называемым иногда Акшападой, «зрячими ступнями», то есть тем, чей взгляд устремлен на собственные ноги. Не следует путать этого Готаму, или Гаутаму, с Буддой. Слово «ньяя» означает «логика», но обозначенная таким образом система не ограничивается тем, что вкладывается в это понятие на Западе, и раскрывается как законченная философская система. Ньяя признает четыре источника истинного знания: восприятие, умозаключение, аналогию и надежное доказательство. Важнейшим из них считается умозаключение. Многое в разработке силлогизмов ньяи напоминает категории Аристотеля. Как и перипатетическая система, эта восточная школа избегает непосредственного изучения Бога, или Первопричины. Божество само по себе всемогуще и всеведуще, и эти качества поддерживают вселенную. Бог, однако, не имеет таких атрибутов, которые приводят к вовлечению в цикл существования.

    Правильность знания не является самоочевидной. Факт необходимо доказать, применив его на плане действия. То, что не оправдывает разумных ожиданий, не может считаться истинным. Таким образом сдерживается склонность к религиозной спекуляции, а непрагматические идеи или доктрины просеиваются через сито распознавания. Индивидуум является самопобуждающимся агентом, обладающим качествами, которые делают возможным достижение достаточности. Личность и тело представляют собой отдельные сущности, а внутренний мир обогащается приобретением знаний. Все невидимое или выходящее за пределы убедительного определения подлежит познанию или открытию путем построения строго упорядоченных умозаключений. Неизбежный вывод будет правильным, если процессы его получения адекватны и не содержат ошибок. Неотъемлемой частью школы ньяи является индуктивная система, развитая позднее в европейской философии Фрэнсисом Бэконом.

    Система вайшешики ассоциируется с именем Канады, «поедателя атомов». Имена Канада, Канабхакша, или Канабхудж, имеющие одно и то же значение, относятся, вероятно, к атомистическим спекуляциям этого мудреца и являются прозвищами. Канада создавал свое основное произведение, «Вайшешика-сутра», между 2-м и 4-м веками нашей эры. Именно в космогонии этой системы излагается теория атомов. Вселенная проходит через периодические циклы творения и разрушения, или проявления и непроявления. В течение Ночи Брамы, или периода растворения, частицы, из которых состоят элементы, остаются отдельными и диссоциированными. Новое возникновение космоса есть результат соединения душ и атомов. Это слияние происходит, первоначально, в более разреженных элементах, и процесс их соединения продолжается до проявления всех структурных форм. Растворение представляет собой обратный процесс. Полное уничтожение невозможно, поскольку все формы в конечном итоге разлагаются на атомы, а они неразрушимы.

    Всеобъемлющая концепция, естественно, приводит к развитию последовательной этической концепции. Души человеческих существ индивидуальны, но вечны. Отделенные друг от друга, они рассеяны в пространстве, но все же проявления способностей души — понимания, ощущения и действия — ограничены концентрацией в телесном. Определение атома становится также и определением «я» и формулируется как «нечто существующее, не имеющее причины и вечное». Основным принципом школы является анализ, направленный на открытие характерных особенностей мира. Индивидуальность рассматривается как признак и доказательство истинности концепции частностей.

    По словам профессора Хирайянны, «можно считать, что эти шесть систем распадаются на три пары: ньяя — вайшешика, санкхья — йога и две мимансы, так как члены каждой пары согласуются друг с другом либо по общему метафизическому мировоззрению, либо по исторической основе, либо по тому и другому» («Outlines of Indian Philosophy»).

    Тот же самый автор делает еще одно важное замечание о том, что не стоит предполагать, будто шесть систем возникли в те времена, когда официально сформировались школы. Упоминания о «древних пророках», встречающиеся в преданиях об истоках, свидетельствуют об их глубокой древности. Действительно, эпоха сутр, религиозной литературы особенного для Индии типа, была периодом обращения к письменной форме. Более древние устные учения бережно хранились и увековечивались, передаваемые от учителя к ученику. Знания, вначале не предназначенные, как слишком священные, для открытого распространения, впоследствии стали доступными благодаря усилиям толкователей и реформаторов. После заката брахманических мистерий естественно последовал век откровения. Считалось целесообразным или даже необходимым расширить интеллектуальную жизнь людей. Этот процесс был почти идентичен объяснению орфической теологии древних греков в философских школах, созданных такими посвященными учителями, как Пифагор и Платон.

    Сэр Уильям Джоунз, первый востоковед, провел несколько интереснейших аналогий между шестью индийскими системами и школами древнегреческой философии. Он приравнял веданту к платоновскому направлению, санкхью — к итальянскому, пурва-мимансу — к сократовскому, ньяю — к перипатетическому и вайшешику — к ионическому. Сэр Уильям пришел к заключению, что логик Готама соответствует Аристотелю, Джаймини — Сократу, Вьяса — Платону, Капила — Пифагору, Патанджали — Зенону, а Канада — Фалесу. Даже если эти параллели и носят чересчур общий характер, то наблюдения интересны.

    «Бхагавадгита»

    «Бхагавадгита», или «Божественная Песнь», занимает главы с двадцать пятой по сорок вторую «Бхишмапарвы» «Махабхараты». Она построена в форме диалога между героем Арджуной и богом Кришной, который проявил себя на земле, чтобы восстановить справедливость. «Песнь» настолько естественно занимает отведенное ей место, что было бы затруднительно представить ее как более позднюю вставку. Поэтому индусские писатели склонны относить этот диалог к 14-му или 15-му веку до нашей эры. «Бхагавадгита» — не только руководство для образованных и думающих людей Индии, но и произведение, глубоко почитаемое народными массами[17].

    «Махабхарата» является одной из величайших эпических поэм индийской литературы. Считается, что главной сюжетной основой повествования послужила борьба двух древних кланов. Хоть и записанная только в начале христианской эры, она увековечивает события, произошедшие почти за три тысячелетия до этого. Ссоры связанных родством семейств кауравов и пандавов закончились войной.

    Два клана со своими союзниками расположились на поле Куру, рядом с местонахождением современного города Дели. Арджуна, знаменитый стрелок из лука и предводитель пандавов, взглянув по ту сторону поля, увидел в рядах армии противника множество родственников и друзей. Еще он увидел отважных и благородных мужей, искренне уверенных в правоте своего дела. Арджуна пришел в ужас при мысли о том, что принесет страдание и смерть многим из тех, кого уважал и кем восхищался. Арджуна обратился к владыке Кришне, принявшему человеческий облик и вставшему рядом с ним как возничий его боевой колесницы, и получил священные наставления.

    Использованные символы достаточно очевидны. Поле Курукшетра — это объективная или иллюзорная вселенная. Пять принцев-пандавов олицетворяют присущие разуму способности восприятия. Арджуна, как воплощение принципа пандавы, несет громадный лук, Гандиву. Он является расовым, или культурным, героем, искателем истины, объективным «я», которое размышляет о познаваемом. Рассредоточившиеся по полю армии воплощают в себе принцип двойственности, который мешает пониманию высшего единства. Каждая группировка искренне верит в справедливость своего дела, но на плане объективной реальности примирение невозможно. Долг Арджуны состоит в том, чтобы воспользоваться быстро разящим мечом для разделения истинного и ложного. Однако он не способен преодолеть воспринимаемую чувствами сферу внешнего мира с его привязанностями и антагонизмами. Армии взывают к сражению, ибо в раздираемом противоречиями мире умы спешат умереть за свои убеждения.

    Арджуна стоит в боевой колеснице, и в этот решающий момент его душа познает мрак отчаяния.

    Шри Кришна, Кудрявый Единый, представляет собой сверх-Я. Он олицетворяет переживание вечного, искомого и обретаемого на пороге страдания и ужаса. Арджуна твердо решил, что скорее позволит врагам убить его, чем поднимет на них руку. Однако Кришна упрекнул принца за его недостаточную проницательность и напомнил ему о нестареющих учениях его расы. Вот поэтому говорят, что «Гита» — молоко Вед. Ни в каком другом произведении древние доктрины не обращаются столь непосредственно и конкретно к беспощадной дилемме. Хоть Кришна и является Владыкой Любви, он убеждает Арджуну начать сражение. Принц должен испытать свое сердце, совершить предопределенные деяния и без эгоизма и страха послужить более великому благу.

    Суть первой беседы Кришны сводится к подтверждению ноуменальной истины. Мудрые (просветленные) не горюют ни о живых, ни о мертвых. Кришна говорит, что не бывало такого времени, когда не существовал он, или сам Арджуна, или не существовали благородные мужи, или самые простые солдаты. Никогда и не могло быть такого времени, когда кто-нибудь, будь они богами или смертными, переставали бы существовать. То, что обитает в теле, проходит детство, зрелость и старость в этом теле и переходит в другие тела. Это только затемненный аппарат чувств и эмоций вызывает удовольствие и боль или иллюзию рождения и смерти. Все внешнее приходит и уходит, и ничего от него не остается. То (Вечное Существо), которое заполняет всю вселенную и входит в каждое живое существо, нетленно. Это дерзость — верить, что Неизменный может быть уничтожен или ранен или что его замыслы могут быть сорваны. Только у форм и внешних проявлений есть конец. Непостижимый Обитатель, который населяет формы и внешние проявления, вечен. Тот, кто говорит: «Меня убили» или: «Я убил», воистину лишен способности постижения. Душа никогда не рождается и не умирает, она не может когда-либо придти к своему несуществованию. Так же, как человек отбрасывает изношенные одежды и надевает новые, так и Обитатель тела отделывается от изношенных тел и переходит в другие, новые.

    Но Арджуна по-прежнему не удовлетворен. Как ему разгадать загадку о том, что правильно, а что ложно? Как может он, стоящий на грани войны, постичь в своей душе тайну вечного мира? И тогда Кришна открывает правила самопроверки на случай, если неуверенность ослабляет решимость. Какой мотив побуждает к действию? Что вовлекает нас в хаос безрассудного поведения: любовь к одним и ненависть к другим? А может быть, честолюбие, гордыня, зависть, алчность, да даже и стремление выжить ослабляет решимость и превращает Я в слугу жгучего желания? Каждый должен спросить свое сердце и при этом приложить к себе меру закона. Есть только один поступок, который не сковывает Я: это жертва, благородное стремление отдать все ради общего блага. В этом и заключается истинный смысл церемоний жертвоприношения, описанных в Ригведе. Тот, кто дает из того, что имеет, отдает только иллюзию, но тот, кто отдает всего себя, совершает добродетельный поступок.

    Когда Создатель творил вселенную, он хотел, чтобы во всем мире торжествовали закон и порядок. Поэтому сначала он породил Праджапати, Владык потомков, и через них раскрыл религию деяний. От Праджапати произошли великие мудрецы и учителя, которые преподавали волю Господа. В эзотерических комментариях Праджапати были не богами и не сверхъестественными существами, а достигшими определенного уровня развития духами с другой планеты, обладавшими мастерством, необходимым для руководства прогрессом земного человечества.

    Затем Создатель породил других праведных существ «без желаний или страстей, вдохновляемых святой мудростью, отрешенных от вселенной и не желающих иметь потомство» («Вишну-пурана»). Они, отказываясь творить или становиться отцами народов, оставались всегда чистыми и невинными, как подсказывает имя первого из них. В «Линга-пу-ране» говорится: «Вечно будучи таким, каким родился, здесь он называется юношей; и, следовательно, его имя хорошо известно как Санаткумара». В «Ашивапуране» Кумары (вечные юноши) всегда описываются как йогины. В «Курма-пуране» после их перечисления сказано: «Эти пятеро, о брахманы, были йогинами, достигшими полного освобождения от страстей». Кумары принадлежали к доада-мовской эпохе, то есть к периоду, предшествовавшему разделению полов и получению человечеством творческого, или священного, огня, как повествуется в древнегреческом мифе о Прометее.

    Кумары дали начало религии отречения, или пути внутренней святости, поскольку не имели непосредственного отношения к развертыванию вещественного мира. Таким образом, Праджапати стоят за созидательными процессами природы, а Кумары поддерживают искупительные аспекты сознания. Эти концепции смешиваются, образуя, согласно комментариям Шри Шанкарачарьи к «Бхагавадгите», «состоящую из двух частей ведическую религию деяний и самоотречения, которые поддерживают порядок во вселенной». Доктрина, противополагающая путь деяний пути самоотречения, требует периодического утверждения верховенства внутреннего. Когда с течением веков люди отворачивались от Вед и извращали свою веру, эзотерическая доктрина уходила в тень. Чтобы справиться с этой повторяющейся чрезвычайной ситуацией, кумарическая сила проявляла себя посредством ряда божественных воплощений.

    Такие воплощения божественных сил, по существу, сверхчеловеческих и, следовательно, не подчиняющихся законам физического воспроизводства, называются аватарами. В индусской системе любая часть Вселенского Существа, ставшая воплощенной, считается инкарнацией этого Существа. Ученик вовсе не должен полагать, что Верховное Существо облеклось в плоть и стало смертным. Скорее, луч или продолжение Нараяны, созидающего аспекта Вишну, сформировал волей и йогой некоторое подобие тела и проявился с помощью этой оболочки для тех, кто не способен чувствовать Божественность прямым усилием сознания. Некоторых героев, которых считают избранными в качестве средства раскрытия божественных сил Вишну, глубоко чтут как аватар бога.

    Легенды, которыми окружено рождение Кришны, принимают традиционную форму, встречающуюся в большинстве великих индийских эпических произведений. В конце третьей великой эпохи, два-пара-юги, для клана Ядавов из Раджпутаны настали трудные времена. Законный царь был свергнут собственным сыном, который на самом деле был ракшасой (демоном) в человеческом обличье. Этот злобный правитель принес много горя и страданий своему народу и пренебрегал всеми достойными занятиями. В таком критическом положении земля воззвала к богам, требуя очищения. По настоянию всех божеств Вишну решил воплотиться среди Ядавов, а с ним пришли и другие удивительные существа: святые, мудрецы и небожители. Родителями аватары стали Васудэва и Дэваки. В это время у нечестивого царя Кансы был сон или видение, в разгар которого голос, раздавшийся из невидимого мира, сообщил ему, что он умрет от руки восьмого ребенка Дэваки.

    Когда час рождения Кришны был близок, царь окружил дом Васудэвы многочисленной стражей, приказав убить младенца в самый момент его появления на свет. Но Вишну, сделав все, чтобы его воплощение выжило, заставил всех стражников погрузиться в сон и отпереть замки дверей и ворот. Затем Васудэва положил только что родившегося Кришну в корзину, которую отнес на голове подальше от дома. А мудрецы и астрологи между тем чрезвычайно обрадовались, ибо знали, что появился аватара. Узнав об этом, царь приказал убить всех детей, но не смог перехитрить бога.


    Отец спасает младенца Кришну

    Существует множество удивительных рассказов о чудесах, которые творил Кришна, будучи ребенком. После множества приключений он присоединился к пандавам и во время великой войны служил возничим у Арджуны. Когда же наконец пришло ему время покинуть этот мир, он побрел в полном одиночестве в лес. Усевшись в тени громадного дерева, он погрузился в состояние йоги. Пока он так медитировал, какой-то охотник, приняв его за оленя, выпустил стрелу, ранившую Кришну в ногу. Подойдя ближе и увидев, что это нищенствующий монах в состоянии медитации, стрелок из лука испугался, не причинил ли он боль святому. Сознавая ситуацию, Кришна встал на ноги и успокоил его, а потом в присутствии охотника вознесся на небеса, окруженный сиянием, заполнившим все небо.

    В «Гите» высшей целью человеческой жизни провозглашается прекращение сансары, или циклов перевоплощения и причин повторного рождения. Вот как Кришна увещевает Арджуну: «Оставив все дхармы, приди ко Мне за защитой». Здесь «дхарма» означает «действие». Это религия отречения. В то же самое время Кришна побуждает Арджуну вступить также и на путь карма-йоги. Это достигается деяниями или выполнением всех обязательств, которые указаны и предписаны Ведами. Ученика наставляют, что, когда добродетельный совершает поступок, он возлагает свое деяние на Брахмана. Иными словами, он освобождает себя от всех последствий, существуя только затем, чтобы исполнять вечный закон. Целью всех йог является мокша, или спасение. В религии отречения высшее блаженство достигается путем непосредственного осознанного восприятия сущности Кумар.

    Кришна убеждал Арджуну принять двойственную форму реальности и следовать обоим аспектам закона. Первым требованием истинной преданности является повиновение. Иллюзия должна быть побеждена осуществлением, а не отказом. Духовное путешествие — это движение сквозь иллюзию к реальности; следовательно, Кришна раскрывал принципы джнана-йоги и карма-йоги. Цель заключается в блаженстве, средство ее достижения — послушание.

    И все же от Арджуны не требовалось подчинения Кришне, потому что во время беседы аватара стал просто олицетворением Вед. Все знания были преподаны в виде священной традиции. Героя пандавов вдохновили оставаться верным непреходящим истинам. Все, что сделал Кришна, — это подтвердил данные принципы и подвигнул героя признать их и следовать им и жить в них. Исключительная целостность и красота «Гиты» состоит в удивительно кратком изложении всего, что необходимо для внесения ясности в колебания человека.

    Внутреннее переживание бытия в мире, а не мира в конце концов рассеяли человеческие сомнения Арджуны. Он осознал, что он — всего лишь один из огромной массы людей, населяющих мир. И, подобно всем остальным, он должен испытывать страдание и удовольствие. Из неведомого он пришел и в неведомое возвратится, а с ним и все принцы и воины. Он был вовлечен в структуру, сломать которую не мог, не нарушив сложную сеть законов, что сдерживает и связывает всех существ. Каждое человеческое существо должно жить в соответствии со своей собственной судьбой, и ни у кого нет ни права ни привилегии поступать наперекор неизбежному. Борьба и разногласие, любовь и ненависть, надежда и отчаяние, радость и скорбь — все это входит в наследие иллюзии. Нет спасения через власть, ибо один человек не может спасти другого. На поле боя Курукшетра каждый сражающийся должен мужественно обрести опыт; каждый должен уяснить себе то, чему не могут научить даже боги. Мучимые вечным внутренним конфликтом, смертные должны приближаться — каждый своим путем и в свое время — к тому моменту, «который никому не известен». И все же какова бы ни была цена, это момент полной расплаты. Кто скажет, где впервые познается истина?

    Брахманические мистерии

    В древние времена каста брахманов пользовалась неограниченной властью над всеми сферами жизни индусов. Эти удивительные люди, опираясь на силу традиции, положили начало развитию и совершенствованию ранней индийской культуры. Они составляли обособленный класс, отделенный от небрахманов жесткими правилами кастовой системы. Однако было бы ошибкой принять распространенное неправильное представление о том, что термин «брахман» является синонимом высшего слоя общества. Члены этой социальной группы не были феодальными принцами или богатыми и могущественными владыками. Их привилегия проистекала не из земных сокровищ и не из благородного происхождения. Их признавали вдохновленными лидерами, мудрецами и просвещенными жрецами, посвятившими свои жизни тайнам Вед.

    Будда определял брахмана не как человека, родившегося в этой касте, а как благородное человеческое существо, преданное служению истине. Конфуций, для определения человека, живущего в соответствии с высочайшими критериями просвещенности, этики и морали использовал термин «превосходный человек». В произведениях Платона класс, названный философской элитой, был представлен и выдвинут в качестве естественной аристократии, подходящей для руководства обществом. Брахманы как жреческий класс были хранителями эзотерических ключей индусской религии. После возникновения буддизма посвященные брахманы выступали против буддийских архатов, которые, как они считали, ставили под сомнение законное происхождение тайной доктрины. Это расхождение в убеждениях заставило буддийских учителей покинуть Индию и основать свои школы в других азиатских странах.

    Несмотря на распространенное противоположное мнение, более глубокие аспекты брахманических знаний не были открыты или сделаны доступными для чужеземцев. Единственным исключением был Пифагор, который стал признанным брахманом и прошел посвящение в Элефанте и Эллоре. Ему дали имя Яванчарья. Говорят, его имя — «Ионийский учитель»[18] — до сих пор сохранилось в записях брахманов. Даже после приобретения мусульманством влияния в Индии посвященные из брахманических храмов и монашеских общин избирали совет старших, или старейшин, под председательством брахматмы. Он был верховным первосвященником и единственным хранителем высших тайн и догматов. Этим главным жрецом всегда бывал старый человек, который выступал в роли учителя и посвящающего по отношению к тем, кто заслужил адептство. Обязательность соблюдения этих восточных обрядов была столь строгой, а наказание за их профанирование столь тяжким, что само существование этой системы вызывало сомнения у западных ученых.

    Все брахманы проходят три символических посвящения, которые, однако, можно рассматривать как составляющие процедуры приема в касту. Вероятно, эти обряды произошли от племенных ритуалов более древних народов. Первое посвящение производится при рождении, и ребенок получает от семейного астролога тайное, или священное, имя, которое он не назовет никогда и ни при каких обстоятельствах. Второе посвящение происходит на седьмом году жизни, когда мальчик получает состоящий из трех прядей шнурок брахмана, который будет носить до самой смерти. Третье посвящение имеет место в отрочестве (примерно в одиннадцать-двенадцать лет), когда юношу принимают в касту с соответствующими церемониями.

    Становясь брахманом, он принимает на себя всю ответственность и обязанности, присущие этой группе. По смыслу эти ритуалы даруют членство или гражданство в Империи Просветленных. Таким образом, вся каста представляет собой одну школу мистерий, приверженную кодексу законов более суровых, чем те, что держат в подчинении членов других классов.

    На раннем этапе развития брахманизма традиции адептства раскрывались в легендах, связанных с риши. Их, подобно древнегреческим героям, считают промежуточной группой человеческих существ, у которых есть и божественные атрибуты, и черты смертных. В ряду сотворенных существ эти благочестивые мудрецы располагаются ниже тех божков и невидимых созданий, которые принадлежат к свитам высших божеств. Риши, хотя и были смертными, обладали сверхчеловеческой мудростью и могуществом, равным богам, а в некоторых случаях бульшим, чем сами боги. В религиозной литературе индусов можно различить три ранга этих удивительных личностей. Первая и высшая группа включает тех святых, которые пребывают с богами и служат советниками и главами религиозных орденов. Следующими являются брахмариши, которых почитают как раскрывающих эзотерическую традицию. Третий круг состоит из раджариши царского или княжеского происхождения, которые управляют своими племенами и народами как просвещенные владыки.

    Эти мудрецы жили и трудились во все периоды существования мира. Некоторые участвовали в создании солнечной системы; другие появились во время составления Вед и стали хранителями знания. Можно привести список святых, в более поздние времена вдохновлявших и возглавлявших многочисленные реформы и преобразования индусских доктрин. В эпических поэмах и пуранах мифов о риши больше, чем о божествах. Основная идея, которая раскрывается во множестве легенд, проста, даже если комментарии создают впечатление сложности. Боги, хоть и воплощавшиеся и проявлявшиеся время от времени среди своих народов, выбрали риши своими обычными посредниками и представителями, доверив этим героям интерпретацию божественной воли сообразно с нуждами смертных.

    Изменения, которые время внесло в форму и идеологию индийских религий, отражаются в народном уважении к риши. Изначально эти мудрецы имели отношение главным образом к ритуалам веры и руководили жертвоприношением. По мере того как философия расширяла метафизический аспект брахманизма, святых стали рассматривать как великих йогов и аскетов. Они занимались медитацией и исповедовали аскетизм, с помощью которых обретали и поддерживали внутренний контакт с сущностью учения и совершенствовали свои сверхчеловеческие способности. Даже в наши дни незаурядных мистиков, особенно тех, кто удалился от мира, чтут как риши или как лучших учеников этих вдохновленных учителей.

    Хотя на Западе брахманизм и отождествляют с эзотерическими учениями и практиками, подобное заключение не совсем верно. Современный брахман признает Адептов и посвященных этого ранга, но его непосредственные контакты с такими возвышенными существами весьма ограничены, если вообще имеют место. Аскетические школы современности стремятся посредством практических занятий йогой и другими относящимися к религиозным таинствам и обрядам дисциплинами подготовить учеников к осознанному познанию Иерархии на опыте. Значительное число индусов увлечено поисками, но лишь очень немногие выходят за рамки искреннего и усердного следования наставлениям своих гуру. Тот контакт с Адептами, какой действительно случается, относится к области внутренних переживаний, а о подобных озарениях мало говорят и еще меньше пишут. Большинство же из опубликованных трудов на эту тему основывается на сообщениях, рассчитанных на то, чтобы заинтриговать иностранцев и удовлетворить любопытство.

    Луи Жаколлио, который в течение нескольких лет был главным судьей Чандернагора (французская Ост-Индия), собрал значительное количество сведений, касающихся теории и практики оккультных наук в Индии. Составленный им краткий отчет свидетельствует о серьезной попытке изучить совершенно недоступный непосвященным предмет. К сожалению, мсье Жаколлио не объяснил, как он собирал данные; следовательно, их достоверность лежит целиком и полностью на его ответственности. Он упоминал о Верховном Совете брахманов под председательством брахматмы, которому должно было исполниться восемьдесят лет, прежде чем он мог занять этот высокий пост. Главный судья пишет: «Живя в огромном дворце, окруженном двадцатью одной стеной, брахматма являлся массам только раз в год, и его появление было обставлено с такой пышностью и великолепием, что создавало у всех видевших его впечатление, будто они лицезрели Бога»[19].

    Тот же автор добавил, что брахматма носил на своей тиаре два скрещенных ключа, похожих на знаки отличия римского папы. В случае Великого Брахмана эти ключи, как предполагалось, отпирали святилище Храма Агарти (Asgartha), в котором хранились начертанные на золотом треугольнике неизреченные слова. Как только брахматма умирал, его тело сжигали на золотом треножнике, а пепел тайно бросали в Ганг. Согласно современным воззрениям, многие храмы и важные обители возглавляются ныне праведниками, называемыми брахматмами. Это, очевидно, свидетельствует о том, что централизованная система управления сдала свои позиции в результате мусульманского и европейского вторжения.

    Жаколлио пытался сравнить брахманические мистерии с системами еврейских каббалистов и александрийских неоплатоников. На него произвели глубокое впечатление оккультные феномены, которые он наблюдал во время пребывания в Пондишери. Увиденные проявления магии вдохновили его на изучение доктрин, благодаря которым могли происходить такие удивительные явления. Он подытожил свои изыскания следующим образом: «Наша цель заключается всего лишь в описании философских и спиритуалистических принципов брахманов, а также внешних проявлений и феноменов, являющихся, по их убеждению, средством, с помощью которого питри, или бесплотные духи предков, обнаруживают свое существование и общаются с людьми».

    Не всегда уместно интерпретировать одну религиозно-философскую систему, применяя термины, принятые в другой. Однако в данном случае есть все основания указать на то, что средиземноморский и эгейский эзотерические институты в долгу у индусской системы. Древние греки, египтяне, персы и сирийцы признавали, во всяком случае традиционно, восточную вдохновляющую идею. То, что невозможно обнаружить, непосредственно изучая сохранившиеся труды древних индусских авторов, можно частично воссоздать по системам, уходящим корнями в брахманизм. Восточная философия достигла Европы и Ближнего Востока еще до похода Александра Великого. Индия была родиной мировой религии, и Адепты и Посвященные, донесшие доктрину в отдаленные уголки, сохраняли основную структуру изначального откровения.

    Спустя столетия после смерти Пифагора Аполлоний из Тианы решил стать пифагорейцем. Он добровольно принял дисциплины этой школы и попытался — во всех возможных отношениях — вести жизнь пифагорейца. Он стал носить одежду этого братства и связал себя обетом молчания на пять лет. Аполлоний приобрел известность как мудрец и принадлежит к числу самопосвященных учеников мистерий. Стремясь по возможности восстановить утерянные пифагорейские ключи к вселенской науке, он предпринял путешествие в Индию, придерживаясь как можно точнее пути, пройденного ранее Пифагором. И хотя, вероятнее всего, этот тианец так никогда и не раскрыл того, что узнал на Востоке, фрагмент его рассказа все же сохранился.

    В третьей книге «Жизнеописание Аполлония Тианского» Филострата Старшего описывается путешествие, совершенное Аполлонием и его верным учеником Дамисом в край, лежащий за рекой Ганг. Там философ был принят брахманами. По словам Дамиса, индийские мудрецы жили на холме, который возвышался над расстилающейся вокруг равниной так же высоко, как афинский Акрополь. Эту возвышенность окружало облако, позволявшее мудрецам оставаться видимыми или невидимыми по своему усмотрению. В тумане трудно было отыскать тропинку, ведшую к приюту святых ученых. Добравшись до них, Аполлоний увидел восемнадцать таинственных ученых личностей, руководимых Иархом, который сидел на очень высоком троне из черной бронзы, инкрустированном различными узорами из золота. Кресла остальных мудрецов тоже были бронзовыми, но не такими высокими и без золотых орнаментов. Аполлоний представил свои верительные грамоты, в том числе письма от индийского царя. Брахманы обратились к философу по имени и заговорили с ним по-гречески.

    Аполлоний пробыл у мудрецов около четырех месяцев, и за это время они посвятили его и Дамиса в свои тайные обряды. Они много говорили о философии; когда пришло время путешественникам уезжать, брахманы сказали Аполлонию, что люди в его собственной стране будут считать его богом не только после смерти, но и при жизни.

    Во время одной из бесед Аполлоний спросил Иарха, имеет ли значение число ученых мужей. Число восемнадцать не было квадратом какого-нибудь числа и не пользовалось никаким особым уважением у египтян и пифагорейцев. Глава религиозной общины дал на этот вопрос загадочный ответ: «Мы — не рабы числа, и число — не наш раб; но нас, Мудрецов, бывает сообразно нашей мудрости и добродетелям. В одно время нас больше, в другое меньше. Мне рассказывали, что мой дед был в свое время выбран одним из двадцати семи Мудрецов и оказался самым молодым из всех и что, когда ему исполнилось сто тридцать лет, он остался здесь совершенно один, потому что никто из собратьев не дожил до этого времени, а в Индии больше не осталось ни одного ученого и философского ума. Когда египтяне поздравляли его как счастливейшего из людей, потому что он один занимал этот трон в течение четырех лет, он попросил их перестать попрекать индусов тем, что у них не хватает философов».

    Добравшись до Красного моря, Аполлоний вернул верблюдов, которых Иарх одолжил ему для возвращения домой. С ними он отправил следующее письмо: «Аполлоний приветствует Иарха и остальных Мудрецов. Я пришел к вам по суше, а вы одарили меня морем; поделившись со мной своей мудростью, вы дали мне возможность пересекать небо. Даже среди греков я буду помнить эти учения, так что я буду беседовать с вами, словно мы сидим друг против друга, если только не буду тщетно пытаться напиться из чаши Тантала. Прощайте, лучшие из философов».

    Очевидно, Аполлоний и его ученик так никогда и не обнародовали полное описание своего пребывания на холме мудрецов. Филострат сообщал, что Аполлоний писал и говорил о брахманах туманно. Дважды повторяется фраза, которой философ подытожил пережитое за Гангом: «Я видел мужей, живущих на земле и все же не на ней, защищенных со всех сторон и все же без всякой защиты, и еще не обладающих ничем, кроме того, что есть у всех». Филострат полагал, что путешественник намекал на многочисленные чудеса и удивительные явления, которые наблюдал, живя среди индийских мудрецов.

    Было бы ошибкой думать, что брахманизм подразумевает поклонение Брахме. В действительности он знаменует признание достоверности Вед и всего, что из этого признания вытекает. Происходил постепенный уход от жертвенных и ритуалистических аспектов религии в сторону теософских теорий. Они не являются подлинно ведическими, но подкрепляются дополнениями к более старому преданию. Сочетание философских систем и погруженности в мистику правильнее определить как индуизм. Сначала брахманизм включал несколько систем узких философских и научных знаний. Точно так же, как школы мистерий в древней Греции и Египте были хранительницами секретов медицины, архитектуры, искусства управления государством, математики, астрономии и музыки, каста ученых Индии раскрывала основы широкой образованности. Науки, одна за другой, отделялись от храмовой системы, и каждая признавала какого-нибудь посвященного древности своим личным покровителем.

    Нелишне упомянуть о некоторых высеченных в скалах храмах, связанных с брахманическими мистериями. Они разбросаны по всей Индии и часто встречаются вблизи буддийских или джайнских святилищ. Двумя наиболее известными являются пещерные храмы Эллоры в княжестве Хайдарабад, а также храмы на острове Элефанта в бомбейской гавани. Древность этих знаменитых храмов с трудом поддается определению. Обычно их датируют периодом между 7-м и 10-м веками христианской эры, но многое наводит на мысль об их более древнем происхождении. Возможно, раскопанные ныне замысловатые помещения и украшения представляют собой не оригинальное сооружение, а более поздние дополнения. Существует предание о том, что Пифагор посетил и Элефанту и Элл ору, которые были центрами индусской культуры уже в 600 году до н. э. Распространенное мнение, что брахманические пещерные храмы были созданы под влиянием буддизма, лишено оснований. Во всяком случае символика изысканных украшений этих пещер раскрывает сущность индусской доктрины. Ими несомненно пользовались для проведения ритуалов посвящения, и они относятся к периоду процветания этих обрядов.

    В противовес археологическому подходу к решению этого вопроса существуют местные предания об элефантских пещерах. Согласно одному из них, они были вырыты за одну ночь пятью братьями-пандавами, героями «Махабхараты». Другой рассказ приписывал их создание царю Канары Банасуре, чья дочь решила посвятить себя вечной девственности и много лет жила на этом острове. Предание, вероятно, мусульманского происхождения связывает возникновение пещер с Александром Великим, чье имя ассоциируется с несколькими творениями и памятниками. Вопреки общему мнению, изображения Элефанты вовсе не были изуродованы мусульманами и оставалась нетронутыми до 1534-го года от рождества Христова, когда этот регион перешел в руки португальцев. Эти чужеземцы в период тропических дождей держали в пещерах свой скот и прикладывали значительные усилия для уничтожения резьбы, даже пригнали артиллерию, чтобы докончить работы по разрушению.

    В апогее своего триумфа брахманизм преподал величественную концепцию мировых процессов. Вооруженные глубоким знанием высшей математики, посвященные выявляли многомерность качественной и количественной вселенной. У них были фундаментальные научные теории относительно таких абстракций, как пространство, время, энергия, разум и материя. Подобно членам других эзотерических школ, они скрывали свои открытия за сложными символами и фигурами. В разгар философского периода ведическая теология и постведический научный метод создали космологическую и антропологическую схему поразительной глубины и целостности. Западному миру до сих пор настолько недоставало заинтересованности и понимания ее значения, что он не удосужился методично изучить мудрость Востока.

    Шанкарачарья

    Великого дравидийского гуру Шанкарачарью называли Адептом из Адептов. Говорят, он родился в Малабаре где-то в конце 7-го или начале 8-го века. Востоковеды расходятся во мнениях, и несмотря на твердость их убеждений, он жил, вероятно, ранее принятых дат. Появление этого выдающегося учителя совпало с возрождением брахманизма, наступившим после угасания буддийской реформы.

    Буддисты предприняли героическую попытку проповедования доктрины равенства и братства, но сделанный ими упор на ответственность отдельной личности не встретил широкого понимания в стране, где долгое время господствовала кастовая система. И хотя многое из тщательно разработанной программы, с помощью которой брахманы вернули себе верховенство, было осуществлено, очевидным фактом является то, что большинство индусов предпочло доверить свою духовную судьбу жреческому классу.

    Сам Шанкарачарья был строгим брахманом и великим учителем философии веданты[20]. Он выступал в защиту адвайты, учения недвойственности, от многочисленных школ, которые отрицали либо игнорировали единство, или тождественность, всех существ. Шанкарачарья описан как «великий проповедник возрождения веры», но, к сожалению, брахманизм не был более в состоянии оправдывать полное доверие думающих людей.

    Религия, однажды вытесненная или замененная, никогда не сможет восстановить исходную сферу влияния. Буддизм расширил этические взгляды масс, а результатом возрождения веры стали компромисс и появление новой секты. Брахманы видели в Шанкарачарье аватару, явившегося восстановить ведическую доктрину, а буддисты считали его возможным новым воплощением Гаутамы Будды, возвратившегося, чтобы очистить и развить их собственные учения.

    Существует несколько рассказов о рождении и детстве Шанкарачарьи, и во всех описываются странные и сверхъестественные явления. По одной версии, отец мудреца звался Шивагуру. Он был ученым брахманом и, хотя и был женат много лет, не имел детей. В пожилом возрасте он с женой свершил особые обряды и проявил строгий аскетизм перед лингамом бога Шивы. Позднее божество явилось ему во сне или в видении. Шива, тронутый искренностью немолодой уже пары, осведомился, предпочли бы они иметь одного сына, наделенного исключительной мудростью и добродетелью, но с недолгой жизнью, или много сыновей, лишенных таких качеств. Будущие родители решили выбрать героическое воплощение. Поэтому сын у них родился в тот момент, когда планеты и созвездия дарили свое самое мощное влияние.

    Другой вариант истории рождения не выходит за рамки традиционной концепции непорочного зачатия. Мать мудреца Висишта совершила поклонение Шива Линге в Керале. Шива в форме своего творящего символа осенил Висишту, и она зачала сына. По этому рассказу Шанкара действительно произошел от божества. Символизм, косвенно выраженный в обеих легендах, очевиден, ибо в более раннем предании имя его отца было Шивагуру, что означает «учитель секты Шивы». Следовательно, Шанкара был олицетворением или воплощением эзотерической традиции, связанной с культом этого божества. Рассказывают, что Шанкара научился читать в двухлетнем возрасте, а к своему третьему дню рождения стал основательно изучать пураны. Он родился с сильно развитыми интуитивными способностями и даром внутреннего видения. Его мать посвятила себя и свое дитя служению богу и руководила сыном с благоговейной любовью. Шанкара платил ей такой же любовью и несколько чудес совершил только для нее.

    Едва выйдя из младенческого возраста, Шанкара начал посещать ведическую школу и овладевать науками своего времени. Он стал саньясином, отказавшись от жизни главы семейства, и присоединился к гуру Говинде, Учителю, чьи учителя происходили от великих Вьяса. Слава молодого мистика росла, пока слухи о нем не достигли царя Кералы. Эта выдающаяся личность явилась со своей свитой, чтобы пригласить Шанкару к царскому двору. Царь тоже хотел иметь сына и верил, в то что Шанкара сможет открыть ему обряды, которые необходимо совершить, чтобы умилостивить божество. Наставления саньясина по этому поводу тайно передаются до сих пор.

    Гороскоп Шанкары, указывая на возвышенную судьбу, в то же время предупреждал о ранней смерти. Когда один из риши сказал, что мальчик умрет в возрасте тридцати двух лет, юноша решил посвятить себя целиком аскетической жизни. В течение некоторого времени он оставался в уединенном жилище Говинды, и Учитель приказал ему совершить паломничество в Бенарес. Именно во время этого путешествия его учеником стал Падмапада. На берегах Ганга Шанкара приказал Падмападе перейти через реку и вернуться к нему. Преданный ученик немедленно повиновался, и там, где его нога ступала на поверхность реки, появлялся поддерживающий его цветок лотоса. Имя «Падмапада» означает «ступающий по лотосам».

    Путешествуя, Шанкара дискутировал и вел беседы с известными учителями. Он всегда отвечал на труднейшие вопросы и опровергал ложные представления. Рассказывали, что сам Вьяса, желая проверить его ученость, принял облик аскета и испытал юного мудреца самыми абстрактными и трудными вопросами. И снова Шанкара одержал победу, потому что даже Риши было не под силу восторжествовать над его мудростью. Но если Вьяса не нашел способа привести в замешательство молодого саньясина, то одолеть богиню Сарасвати было не так просто. Она вступила в борьбу под видом прекрасной жены прославленного ученого, с которым вел спор Шанкара. Она испросила себе привилегию проверить мудрость Шанкары, а затем приступила к нему с вопросами на тему любви смертных. В первый и единственный раз саньясин не нашел ответа; однако как мудрость может быть полной, если не разгадана одна из самых сокровенных и неизбежных тайн жизни?

    Пытаясь справиться с непредвиденной ситуацией, Шанкара обратился к тайным наукам индийской философии. Он случайно наткнулся на тело недавно умершего царя Амараки и усилием воли заставил свое сознание войти в труп. Внешне казалось, что Амарака воскрес и вернулся в свое царство. С помощью этой уловки Шанкара получил возможность какое-то время жить жизнью главы семьи и познал на опыте все семейные взаимоотношения. В должное время царь Амарака снова погрузился в вечный сон, а Шанкара вернулся в свое тело, охранявшееся его учениками. Потом он отправился к Сарасвати и ответил на ее вопрос.



    Шри Шанкарачарья


    Вскоре после этого он узнал с помощью йоги, что его мать скоро покинет этот мир. Он поспешил к ней и отдал ей всю свою любовь и понимание. Когда она умерла, он нарушил правила и обычаи индийского аскета, которому не положено иметь каких бы то ни было контактов с умершими. Шанкара кремировал тело своей матери, испустив из правой руки огромный язык пламени. Тех же, кто были готовы осудить его за нарушение передаваемых из поколения в поколение обычаев, это чудо заставило замолчать. Отдав последний долг матери, Шанкара продолжил путешествовать по земле и пришел в конце концов в храм Шарада в Кашмире. Там жрецы не позволили ему войти и подвергли суровому экзамену. Но наконец, когда они уже были удовлетворены и он находился в святилище, богиня Сарасвати засвидетельствовала его святость и полноту мудрости. И тогда он взошел на трон всезнания в сердце храма. Этот рассказ описывает одну из ступеней его посвящения.

    В городе Канчи Шанкара вступил в свое тридцатидвухлетие, зная, что подошел к концу своего воплощения. Прибегнув к высочайшей йоге, он уселся и заставил свое физическое тело абсорбироваться в более тонкие проводники. А их он по очереди дезинтегрировал, добиваясь тождества с чистым разумом. Странствие его сознания продолжалось до тех пор, пока он не ощутил тождественность с сознанием-интеллектом, наполняющим мировую форму. Его похоронили, а не кремировали, ибо для такого чистого и святого тела не требовалось очищения огнем[21]. Анандагири определенно утверждает, что Шанкара абсорбировал свое физическое тело, и что останки мудреца были помещены в гробницу. Под абсорбцией несомненно понимается изъятие физического принципа энергии, а не реальное исчезновение останков тела. Кажущееся противоречие объясняется неясностью формулировки.

    Госпожа Блаватская, цитируя эзотерические комментарии, проводила различие между Гаутамой и Буддой. После нирваны Будда вернулся в мировое сознание, а Гаутама, человеческое эго, переживал дальнейшие воплощения. В «Тайной Доктрине» Е.П. Блаватская пишет: «Спустя несколько столетий Будда осуществил еще одно воплощение, как утверждают, и еще раз, через пятьдесят лет после смерти этого Адепта, в того, чье имя звучит как Тянь Цан. Никаких подробностей, никакой дополнительной информации или объяснений не дается». В списке дальнейших воплощений Будды называют Шанкару, умершего в возрасте тридцати двух лет, который умер, когда ему было тридцать три года, еще двоих, имен которых не сообщают и никак не описывают, и Цонкапу, великого ламаистского реформатора. Блаватская выдвигает предположение о том, что Тянь Цаном, возможно, был Аполлоний из Тианы.

    Подобно другим рассказам об Адептах, в жизнеописаниях Шанкары можно встретить множество противоречий. Так несмотря на упоминание о его смерти, имеется сообщение о том, что он удалился в пещеру отшельника в стране, лежащей за Гималаями. Он запретил своим последователям и ученикам сопровождать его и навеки исчез из поля зрения непосвященных. Он пребывает среди тех, кто входит в состав братства Шамбалы, и продолжает исполнять обет служения человечеству. Он живет в согласии с доктриной, которую преподавал и которую можно кратко сформулировать так, как это сделано в одном из его высказываний: «Высший дух реален; мир нереален; индивидуальное «я» есть единственно высшее «я» и ничто другое».

    Шанкара как философ обратился к одной из самых сложных абстракций, с которой может столкнуться разум искателя истины: если существует Верховное Существо, всеведущее, вездесущее, вседействующее и, значит, совершенно неограниченное, то каким же образом можно истолковать мироздание, целиком составленное из ограниченных созданий? В самом деле, почему совершенство создает только несовершенство? Шанкара разрешил это кажущееся непримиримым противоречие между ноуменом и феноменом, введя принцип майи, или иллюзии. Разум смешивает субъект и объект, познающего и познаваемое и, возлагая на одно качества другого, порождает как причину сомнений, так и доказательства, подтверждающие неопределенность. Мудрец объективизировал путаницу с помощью терминов «мы» и «вы». Ими нельзя пользоваться как взаимозаменяемыми. Было бы неправильно сказать «мы есть вы» или «вы есть мы». Также ошибочно переносить атрибуты понятия «мы» на понятие «вы» и наоборот. «Мы» или «я» существуем как то, что познает или как состояние познания; и никак не можем быть тем, что познано. Таким образом, познающий — это субъект, а познанное — объект.

    Шопенгауэровские «воля» и «представление» соответствуют миру как субъекту и миру как объекту. В учении Шанкары природу «не-я», или объекта, можно выяснить путем исследования и на основе данных, предоставляемых способностями и чувственными восприятиями, но субстанция «я», или познавателя объекта, может быть раскрыта только путем внутреннего переживания. «В заключение, — пишет Макс Мюллер, — Шанкара подводит итог, утверждая, что все основывающееся на этом ошибочном перенесении или допущении, фактически все, что мы можем познавать и считать истинным в науке или в обычной философии, в законе или в чем бы то ни было еще, относится к сфере авидьи, или неведения, и что цель философии веданты заключается в том, чтобы рассеять это незнание и заменить его видьей, или истинным знанием»[22].

    Отсюда, естественно, следовало, что Шанкара сознавал разницу между эзотерическими и экзотерическими знаниями. Тайная дисциплина заключалась в систематическом развитии сознания в направлении отождествления с необусловленным Бытием. Простых же общеобразовательных школ было достаточно для получения умственного представления о предметной вселенной. Они стремились совершенствовать мудрость, приписывая объектам не познанные на опыте качества, называемые определениями, и заставляя познающего регулировать или ограничивать свою собственную универсальность. Признание «я» и «не-я» единым приводит к тому, что более возвышенное существо обременяется атрибутами менее возвышенного, по крайней мере, на плане ума.

    Человек говорит: «Я болен», «Я стар» или «Я боюсь». Само его утверждение не верно, потому что Я не подвержено изменениям и существует всегда отдельно от действия. Это «не-я», внешняя личность, подвержено различным несчастьям. Человеку следовало бы говорить: «Мое тело больно», «Мое тело старо» или «Мой разум боится». В тот момент, когда этот факт признается, открывается путь просветления.

    Гуру

    Тысячелетиями религиозные дисциплины индусов сохранялись духовными учителями. Индийские секты чтут древних мудрецов и философов как основателей школ и систем. Старые учения передавались от первых учителей через учеников. Эти ученики, в свою очередь, собирали преданных последователей, которых наставляли. Когда ученики становились просвещенными, их признавали Учителями секты и героями и духовными сыновьями древних мудрецов. Только те, кто были верными учениками признанных гуру, имели право преподавать эзотерические дисциплины. Так потоки восточной мудрости текли во времени и ныне осеняют своими живыми водами современных святых Индии. Изредка, как сообщается в историях различных орденов, гуру приобретал особую известность благодаря своим талантам и способностям. Тогда его считали лично осененным, или вдохновленным, одним из божеств или духом прославленного древнего Риши.

    Хотя вполне вероятно, что большая часть древних знаний утрачена или сделалась непонятной из-за многовековой передачи от поколения к поколению, можно признать без необоснованных сомнений, что современные гуру Индии являются хранителями мудрых учений древних ариев. Этих индусских религиозных философов принято считать просто учителями, но это неверно. Они больше напоминают классических древнегреческих философов, создавших свои школы и ставших для всех своих учеников отцами в учении.

    Ученик в Индии обязан повиноваться и служить только своему учителю. Земные узы имеют второстепенное значение, но этические и моральные обязанности почитаются. По крайней мере, в более старые времена для любого искателя истины считалось бы настоящей дерзостью вступить на путь религиозной жизни без руководства сведущего гуру. Выбор мог определяться репутацией Учителя или же естественной симпатией, которую приступающий к учению, возможно, испытывал к конкретной почтенной личности. Иногда достойный выбор подсказывали какой-нибудь удивительный случай или гороскоп.

    Ученики не воспринимали повиновение учителю как трудную или ненавистную обязанность. В самом начале курса обучения их приучали к тому, что повиновение укрепляет и освобождает внутреннее сознание. Вполне могло случиться так, что сегодняшний ученик станет завтрашним учителем. Кто сам не научился повиноваться, не имел права требовать повиновения. В обязанности гуру входило исследование сердец и умов его чела. Если он обнаруживал в ком-нибудь следы гордыни или высокомерия, а в другом, например, признаки эгоизма или поглощенности земными заботами, то эти негативные склонности приходилось преодолевать. Ум, связанный собственными тщеславными помыслами, не годился для благочестивых деяний.

    Если же, с другой стороны, учитель замечал, что какому-нибудь ученику недостает мужества убежденности, то и этот недостаток надо было устранять. Жизнь с гуру обеспечивала ежедневный контакт с практическим религиозным опытом. Чела наблюдали, слушали и извлекали пользу сообразно своим личным способностям.

    Подающего надежды ученика поощряли и поддерживали особо. Он продвигался вперед настолько быстро, насколько позволяли его достоинства. В некоторых случаях ученик превосходил своего учителя. Если такое случалось, учитель был весьма удовлетворен. Однако подобное превосходство никак не отражалось на взаимоотношениях учителя и ученика. Ученик всю свою жизнь почитал учителя, считая отсутствие глубокого уважения проступком против истины. Часто ученик оставался с гуру до самой его смерти, а потом чувствовал призвание создать собственную группу. Иногда же учителя требовали от преуспевших учеников, чтобы те становились наставниками, и отправляли их в мир с благословением и покровительством гуру.

    Несмотря на то что термин «Мастер» обычно применяют ко всем признанным гуру и праведным аскетам, существует множество рангов этих духовных наставников. Некоторые всего лишь скромно передают традицию, другие уже достигли могущества легендарных Риши. Святые люди знают между собой, кто из них более просветлен. Гуру преклоняются перед великими Учителями своих сект точно так же, как их ученики почитают их самих. По всей Индии старинные секреты возрождения человека сохраняются этими героическими святыми людьми, которые всегда готовы пожертвовать, если нужно, жизнью, чтобы защитить чистоту эзотерической доктрины. Ни при каких условиях не откроет гуру тайн веры тому, кто не встал на путь ученичества. Мудрость необходимо добыть трудом, а те, кто не желают жить такой жизнью, никогда не узнают учения.

    Таким образом, система подразумевает двоякий подход к обучению. Гуру является одновременно и Праджапати и Кумарой, и от него требуется наделить обоими атрибутами своих чела. Хотя в процессе обучения придается особое значение раскрытию внутренних возможностей сознания, принимается во внимание также и множество практических соображений.

    Гуру направляет деятельность своих учеников в общественно полезные сферы. Если ученик выказывает необходимые данные, его поощряют на приобретение какой-нибудь требующей глубоких знаний профессии, например профессии юриста или медика. От него требуется быть добропорядочным гражданином и выполнять все обычные житейские обязанности. Какую бы сферу деятельности он ни избрал, что обычно делается с помощью гуру, от него ждут, что он будет пользоваться своим тайным знанием. Модель поведения определяется его религиозными убеждениями. Если же чела специально готовят к деятельности религиозного учителя, он должен научиться руководить людьми всех классов и уровней развития и направлять их.

    В книге «Святые Махараштры и их учения» Кришнарао Венкатеш Гаджендрагадкар, профессор философии, говорит о восточных праведниках: «Святые являются жителями Града Господня. Им неведомы ограничения во времени и пространстве. Они живут вечно и в вечности. Их не ограничивает привязанность к местам и нациям. Они живут и трудятся ради блага всего человечества. И хотя они явно говорят на разных языках, все-таки выражают по существу одни и те же мысли, так как предмет их размышлений и рассуждений один и тот же — Божественность… В царстве духовной мудрости нет монополий и привилегий. Святые — оправданные плоды интеллектуального и нравственного развития мира и рождаются для его просветления»[23].

    Как уже упоминалось ранее, в начале цикла творения Божество заставило Праджапати и Кумар эманировать из своего собственного существа посредством воли и йоги. Когда Верховный Владыка, расширив собственное сознание, перешел из состояния единичного самосуществования в состояние, когда он становится причиной и поддерживает многообразие феноменов, его объективные силы пробудились и олицетворились в образе Праджапати. Через них он произвел космос из хаоса и установил законы, которые должны были управлять материальной вселенной. Эти законы, раскрываясь и нисходя сквозь время и пространство, породили законодателей, великих мудрецов и царей-героев, и таким образом мудрость Бога проявилась в росте Древа Познания, уходящего корнями в Брахму. Философские системы взращивали ментальность этих созданий, наделенных умом, чтобы они могли познавать и благодаря знанию добиться господства над феноменальной сферой и материалами, из которых она состоит.

    Итак, Праджапати были сынами воли, но одновременно самосущий Владыка высвободил путем переживания реализации девственных Кумар, которые были сыновьями йоги. После того как Создатель осознал многообразие, которое породил и в которое — в большой мере — был погружен, он вновь заявил собственную индивидуальность среди своих проявлений. Это заявление оказалось возможным, потому что божественная натура содержит в себе семь потенциальных возможностей прохождения через опыт осознанной тождественности. Следовательно, Кумары олицетворяли пути, которые ведут из мира обратно к участию во вселенском «сверх-я». Это пути освобождения, которые начинаются с возрождения и оканчиваются просвещением. Кумары не стали отцами потомства, а остались семью аскетами, которые просто дожидались, чтобы их узнали посредством духовной апперцепции[24]. Хотя у Кумар и не было прямого потомства, они, подобно гуру, были духовными отцами. Их выбрали и признали подобно тому, как чела отдают предпочтение и выбирают своих Учителей. Так они стали известны как духи-праотцы святых. Праджапати воплотились, чтобы стать мудрецами, а Кумары не воплощались; они осеняли тех, кто их искал, и действовали с невидимого плана сознания.

    Следовательно, в эволюционной модели человечества Праджапати олицетворяли мудрость в устной передаче, а Кумары — мудрость, приобретаемую путем мистического переживания. Есть один закон для мира, а другой — для «я». Они не противоречат друг другу, но их следует интерпретировать как поляризацию самого принципа закона. Кодекс для мира требует развития в направлении владычества над вселенной через знание. Кодекс для «я» подразумевает восхождение через владычество над собой к приобщению в субстанции истины. В системе гуру ученика наставляют «отдавать кесарю кесарево, а богу богово». Пропорции и объем двойной доктрины должны быть осознаны и признаны. Одно физическое знание никогда не откроет истины; исключительно духовное познание никогда не сможет реализовать замысел эволюционного процесса. Как человек вдыхает и выдыхает, чтобы жить, точно так же он должен как объективировать, так и субъективировать, чтобы выполнить предначертания своей судьбы.

    В Азии эзотерическая система придает особое значение раскрытию тех внутренних ресурсов-способностей, которые, подобно Кумарам, не расположены производить потомство до тех пор, пока не смогут рождать на собственном плане. Истина как реальность сама по себе не может олицетвориться или проявиться на уровне материальных форм и институтов. Тот, кто ее ищет, должен подняться посредством обучения и тренировки до состояния расположенности к приятию. Это опасное путешествие внутрь и вверх скрыто под символизмом чела, карабкающегося по узкому и извилистому пути, который ведет к дальнему ашраму его духовного Учителя.

    Хотя контакт с системами западной культуры серьезно повлиял на взгляды индусов, никакая западная материалистическая обработка не подорвала веры жителя Востока в систему гуру. Процитируем еще раз доктора Гаджендрагадкара: «Соискатель должен быть посвящен в тайны духовной жизни только учителем, который познал Бога. Это всего лишь горящий светильник, который может зажечь другие светильники. Посвящение является первым шагом в духовную жизнь. Родители или иные родственники в этом отношении бесполезны; да и Бога нельзя познать просто путем напряженного самостоятельного раздумья или овладев различными науками. Просветление невозможно без гуру (учителя). Науки, созерцание, религиозное рвение и различные упражнения бесполезны без его благоволения»[25].

    Ссылка ученого доктора на зажигание одного светильника от другого заставляет вспомнить о некоторых розенкрейцеровских учениях. Передача светильника означает увековечивание живой истины. Тем из учеников, которые приводят в порядок свои светильники и заправляют их необходимым топливом, гуру передают пламя своей духовной силы. Учитель всегда воплощает или олицетворяет собой «сверх-я», которое является Джагат Гуру[26]. По мере раскрытия учеником его духовных ресурсов, он продвигается вперед в пределах мистических орденов, пока его не осенит один из лучей эзотерической Иерархии. Под этим подразумевается, что он высвобождает силы Кумар, заключенные в его собственной высшей природе. Потом он посвящается, или освящается, своим собственным «сверх-я» и становится слугой и учеником Верховного Владыки. Запутанные описания Риши, появляющихся позднее в виде буддистских архатов, разгадываются с помощью того же самого ключа.

    Западная цивилизация должна в конце концов воспринять, по крайней мере, дух системы гуру. Новые формы и термины, используемые для описания метода обучения, изменят внешнюю сторону, но принцип остается неизменным. В знание необходимо вдохнуть душу, иначе и знание и познающий погибнут вместе. Невзирая на школьное и внешнее обучение, Кумары отказываются творить. А без их участия учение представляет собой всего лишь сбор феноменальной информации, хранимой в памяти. Есть светильник, также есть фитиль и масло, но нет огня. Не всели равно, каким прекрасным или совершенным становится светильник разума, он бесполезен, раз не может излучать свет. Эзотерическая традиция воодушевляет или владеет знанием, но никак не может быть охвачена умом. Гуру воскрешает знание из мертвых, чтобы оно стало «первенцем тех, что спят». Как специальный инструмент Иерархии тот, кто знает, становится тем, кто понимает. Следовательно, про Кумар можно сказать, что они обеспечивают понимание изнутри, то есть из самих себя. Это главный секрет алхимии, ибо сознание есть великий преобразующий и превращающий агент.

    Не следует считать, что все гуру Индии достигли осознанного слияния со «сверх-я». Духовное развитие измеряется степенями просветления. Некоторые ушли далеко; другие проделали всего лишь короткий путь. Каждый, однако, обладает в той или иной степени интуитивной способностью проникновения в суть и может открыть двери достойному ученику. Как только основные принципы уяснены, увлеченный учащийся продолжает учение в соответствии со своими способностями. По мере продвижения вперед он все более внутренне осознает вечное мерило ценностей. Как только светильник зажжен, око души пребывает в этом свете. Чела более способен осознавать и видеть различия, и он познает иерархию гуру по опыту. Искатель ищет то, в чем нуждается, и, если его слабый свет засияет ярче, он найдет то, что ищет. Учителей более высокого уровня могут отличить и узнать лишь те, кто развил необходимые способности внутреннего восприятия.

    Поиск всегда предполагает принятие ряда допущений. Истину не требуют и не выпытывают, а узнают благодаря тонкой восприимчивости, воспитанной мудростью. Праджапати доводят мудрость до разумного и возможного предела, а потом Кумары выполняют программу внутреннего развития. Адептство на Востоке — понятие, охватывающее широкий диапазон духовных свершений. Оно применимо к тем, кто осуществил синтез учения ума и сердца. Адепты необязательно всеведущи; они — самопознающие. Они пережили то, что невозможно выразить словами. Материалист мерит мудрость мерой выученного и хранимого в памяти. Мистик измеряет мудрость с точки зрения познания на опыте Своего «Я». Это «Я» есть Божество в смысле Вишну, Всепроникающего. В слиянии (йога) со Всепроникающим как с мировым сознанием-истиной и заключается полнота мудрости; это личное переживание божественной воли. Это сознательное восприятие того, что вечно истинно, а не обладание житейской мудростью или тем огромным объемом информации, который не имеет никакого смысла за пределами сферы феноменов.

    Восточный Адепт демонстрирует саму суть мудрости, используя силы, скрытые в обычном человеческом существе. Он не Повелитель Природы, а слуга универсальной воли. Иисус говорил: «…кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою»[27]. Адепт является слугой Всего Сущего. Он величайший, потому что в нем мотивация Высшего «Я» победила все мотивации собственного «я» на уровне личности. А это опять же в духе Шри Шанкарачарьи и, следовательно, представляет мистический индуизм. Точно так же гуру являются слугами Адептов, но применительно ко всей Иерархии под термином «слуга» следует понимать не «лакея» или «крепостного», а жреца, служащего своему алтарю. Учителя не просто повинуются членам метафизической элиты; они служат божественному замыслу по мере того, как он раскрывается этими обладателями более великого внутреннего сознательного восприятия. Принципам служат, а личностей, через которых эти принципы раскрываются, почитают.

    В Индии имеется множество школ, во главе которых стоят посвященные Учителя. Каждая группа представляет собой великую Коллегию Адептов в миниатюре. Маленькие группы подобны клеткам более крупного тела. Все вместе они образуют духовно-физический организм, а через это тело циркулирует сознание-энергия Дхиан Коганов. И в этом удивительном теле нет ни одного органа или члена, который мог бы существовать отдельно от общего кровообращения. Несмотря на то что в материальном мире секты могут казаться расходящимися во мнениях, они согласуются в сознании Адептов, которые руководят ими. Путаница здесь скорее кажущаяся, чем действительная, и существует только на уровне или плане духовного незнания. Продвигаясь вперед по Срединному Пути, ученик приходит к улаживанию всех разногласий, познавая единство на опыте.

    КНИГА ВТОРАЯ
    АРХАТЫ БУДДИЗМА

    Введение

    В буддизме традиция Адептов завуалирована лишь слегка. Столетиями приверженцы Доктрины стремились к достижению внутреннего спокойствия, являющегося неотъемлемым атрибутом достигшего совершенства человеческого существа. Сразу после учреждения Братства, последователей буддийской философии учили, что религию можно принять в буквальном смысле или познать путем мистического переживания. Те, кто довольствуются лишь тем, чтобы подтверждать верность, вправе рассчитывать только на некоторое личное утешение. Даже если бы они обладали достаточно глубокими знаниями, чтобы исследовать структуру системы, они не смогли бы познать путем личного переживания живую силу Дхармы. Адептство для них маловероятно, так как стимул к достижению просветления недостаточно силен.

    Величайшие мистерии буддизма предназначались для более искренних, повиновавшихся побуждению соблюдать дисциплину и посвятить свои жизни и сердца претворению в жизнь Закона. В южной школе такая преданность требовала монашеской жизни, необходимым условием которой был отказ от всех личных обязательств и привязанностей. В северной школе все было не так сурово и победа над собой оказывалась доступна всем, невзирая на место пребывания, род занятий или профессию. Система махаяны дошла до признания того, что адептство может быть достигнуто и без принятия буддизма и без обучения у какого-нибудь учителя. Свет может исходить исключительно изнутри, а некоторых из великих мудрецов особо почитали за то, что они достигли просветленности в одиночку.

    Буддийского Адепта обычно называют архатом или рахатом. Западная и восточная концепции адептства в некоторых отношениях не совпадают. Европейский Адепт интересовался проблемами политики, образования и науки материального мира гораздо больше, чем восточный посвященный. Однако, необходимо внести ясность еще в один вопрос: вопреки сложившемуся на Западе мнению, буддизм отнюдь не является доктриной недеяния. Он не воздает должное отдельной личности, занятой исключительно собственным совершенствованием. Его позиция заключается в том, что внешнее улучшение общества должно проистекать из внутреннего просветления человеческого существа. Следовательно, архат выполняет свое назначение, используя заключенные в нем йогические силы, и его сфера деятельности не выявляется бурными проявлениями его объективной личности. Более того, буддизм не представляет архата сверхчеловеком. Цель, к которой стремятся мудрые, состоит в отождествлении с мировой истиной. Даже мудрость должна согласоваться с Законом.

    Как следует из общей концепции, восточные архаты не становились правителями наций, завоевателями или блестящими мыслителями. Они оставались в сангхе и редко пользовались каким-либо влиянием за пределами круга своих учеников с их стихийным восторгом. Их кодекс законов запрещал им жить в богатстве и роскоши, но они ни в коей мере не считали эти ограничения несчастьем. Некоторые архаты, конечно, достигали славы и почета, но всегда как учителя и люди исключительной доброты и скромности. Если же кто-нибудь из них и принимал на мгновение угрожающий вид, то только затем, чтобы наглядно объяснить запутавшемуся или капризному последователю какое-нибудь конкретное наставление. Они, подобно морю, могли допустить, чтобы на поверхности появилась рябь, но глубины всегда пребывали в спокойствии и тишине.

    Буддийскому архату, как и западному Адепту, приписываются способности творить чудеса. В ламаизме особое ударение делалось именно на этой стороне общей идеи. На самом же деле большинство чудес, приписываемых буддийским мудрецам, представляло собой всего лишь описание внутренних сил в символической форме и не было рассчитано на понимание в буквальном смысле. Чудеса творились не людьми, а через людей, и чудесное фактически бывало естественным результатом продолжения внутренней реализации[28]. Это всегда был Закон, исполняющий сам себя, а тем, кто этого не понимал, это казалось поразительным.

    Среди современных буддистов существует расхождение во мнениях относительно размеров Иерархии Адептов. Северная школа безоговорочно считала, что великие учителя мира, включая небуддистов, составляют часть высшего правительства. Это невидимое Братство просвещенных и есть настоящая Сангха, а ассамблея материального мира является всего лишь ее слабым подобием. Буддизм, однако, не учит, что Иерархия Адептов активно влияет на человеческую деятельность или направляет ее. Это противоречило бы исходным учениям Будды. Человек растет благодаря собственным заслугам, а не вследствие оказываемого на него давления. Деятельность Иерархии ограничена теми вселенскими вопросами, которые выходят за пределы нынешнего уровня просветления человечества. Напротив, архаты дожидаются в безмолвной медитации, когда их найдут те, кто жаждут наставлений и готовы заслужить право развиваться путем полной самоотдачи и личного старания.

    В некоторых буддийских школах Адепта, или архата, считают персонификацией «сверх-я». Каждый учитель человечества представляет собой средоточие реальности, из которой поддерживается иллюзорная личность. Поиск трансцендентного «я» есть поиск Иерархии. Об этом следует помнить при изучении некоторых преданий и легенд, касающихся этих благородных учителей. Истина — это высшая реальность, или Ади-будда. Великая Иерархия являет собой раскрытие истины через все миры, планы и условия бытия. Погружаясь в неизвестность мрака формы, истина растворяется, пока не остается только луч или частица. Каждый из этих лучей — это нить сознания, и искатель истины может подниматься по этой нити, пока в конце концов не постигнет источник.

    В Китае архатов называют лоханами, или «поющими священные мантры». Эти лоханы, в свою очередь, являются олицетворениями фрагментарных истин, повсюду обнаруживающих себя и побуждающих к вдумчивому исследованию. Закон никогда не бывает совершенно лишенным формы, а создает внешние проявления, которые, будучи понятыми, помогут ученику во время его долгого путешествия по Срединному Пути. Внимательные же, и в первую очередь к мелочам, постепенно обогащая свой духовный мир, расширяют трансцендентальные возможности и тихо, но неизбежно продвигаются вперед по пути освобождения. Архат, однако, останавливается у ворот и повторяет обет бодхисаттвы Авалокитешвары, который отказывается погрузиться в глубокий покой до тех пор, пока все создания не воспримут Учение сердцем. Решение о самопожертвовании принимается не по приказу или требованию, это добровольное принятие на себя ответственности. Ученик возвращается в этот мир смиренным монахом не потому, что этого требует Бог, а потому, что в глубине души его побуждает к этому решению глубокое и необычайное сострадание. Поэтому архаты и архаты-бодхисаттвы являются «самыми достойными». Они отдали не что-то из того, что у них есть, а все, чем они являются.

    Мэнли Палмер Холл Лос-Анджелес, Калифорния.

    Сентябрь 1953 г.

    Жизнь Будды

    В эзотерической доктрине будда появляется в периоды существования каждой из семи рас, составляющие цикл жизни человечества. Гаутама Будда был четвертым из плеяды выдающихся учителей, а Майтрейя Будда будет пятым. Предшественниками Гаутамы были три мануши-будды (человеческие будды) — Кракук-чанда, Канакамуни и Кашьяпа.

    В тибетской системе существуют три Иерархии удивительных существ, появляющихся из Ваджрасаттвы, Алмазного Сердца мира. К высшим принадлежат дхиани-будды, которых эзотерически семь, а экзотерически пять. Они отражаются внизу, проявляясь в семи небесных бодхисаттвах, два из которых также сокрыты. Лучи, или продления, небесных бодхисаттв, при воплощении, становятся мануши-буддами, учителями человечества. Следуя этому порядку, Гаутама Будда ведет свое происхождение от дхиани-будды Амитабхи через небесного бодхисаттву Авалокитешвару. Откуда вывод, что за земным руководством великого учителя стоит сложная метафизическая концепция вселенной.

    В религиозных писаниях Индии, Китая, Бирмы и Японии можно отыскать бесчисленные варианты истории жизни Будды, и надо заметить, что все они, совпадая в главном, различаются многообразием приводимых подробностей. Некоторые факты из его биографии, безусловно, запутаны и, как это обычно бывает с жизнеописаниями религиозных учителей, обросли многочисленными легендами, в которых жизнь великого индусского мудреца представлена как завуалированное изложение главных составляющих его учения. Человек исчез, утонув в потоке им самим созданной философии, и сохранился в людской памяти как воплощение «Благородного Восьмеричного Пути». В наиболее древних письменных источниках, где вы не найдете большинства столь привычных всем приукрашиваний действительности, раскрывается искреннее человеколюбие великого реформатора. Тем не менее, может случиться и так, что достоверные сведения окажутся принадлежностью исполненных доброты и изящества мифов, а не выхолощенной и вульгарной истории.

    Достойно рассмотрения наиболее характерное из всех повествований[29] с дополнениями из других источников. Царевич Сиддхартха, или Гаутама (563–483 гг. до н. э.), был сыном Шуддходаны, царя Капилавасту в Коласе. Открытием в 1895 г. колонны, возведенной императором Ашокой, было определено истинное и до той поры неизвестное место рождения Будды. Город Капилавасту, от которого остались лишь руины, находился на юге Непала, в нескольких милях к северу от индийской границы.

    Шуддходана взял себе в жены двух сестер, которых звали Гаутами и Майя (Махамайя), дочерей другого царя из рода Шакья по имени Супрабудда. Царь, плененный красотой и целомудрием младшей сестры, Майи, отдавал ей предпочтение перед старшей сестрой, заставляя Гаутами жестоко страдать от ревности.

    Великодушен и справедлив был царь Шуддходана, но неспокойно было у него на сердце, ибо не мог он сделать свой народ счастливым, поскольку извратились и прогнили их религиозные и этические догмы. Прознав о пороках и бедствиях, захлестнувших эпоху, Прабхапала, Сострадательный, пребывающий в небесной области, называемой Тушитой, решил проявиться в материальном мире ради спасения всего живого. Благородный бодхисаттва уже принес немало жертв во имя служения человечеству и опустил теперь свой взор вниз, в иллюзорную сферу, дабы отыскать подходящее место для своего земного служения. Хорошо зная о справедливом сердце Шуддходаны и нравственном совершенстве Майи, Святейший снизошел из обители просветленных в окружении дэв, небесных музыкантов и духов-хранителей и под покровом ночи приблизился к той части дворца, где почивали добрый царь и его супруга.

    Вдруг Майя осознала, что воздух вокруг нее наполнен неземной музыкой. Поднявшись на своем ложе, она увидела золотую пагоду, плывущую в облаке пурпурного тумана, пронизанного множеством сияющих лучей. Дверь пагоды отворилась, и перед взором Майи предстал золотой Будда, погруженный в глубокую медитацию.

    Затем появился белый слон с красной головой и шестью бивнями. На голове слон нес белый лотос, на котором сидел золотой Будда. Из белого пятна на лбу испускавшей призрачное сияние фигуры исходил луч яркого света, осветивший всю вселенную. Затем лучезарное божество обратилось к царице со словами: «Я намерен возвестить тебе нечто важное. Уже связанный с тобой цепью причин, корнями уходящих в прошлое, я решил войти в твое чрево и открыть себе этим проход в мир, чтобы нести спасение человечеству, завязшему в ненасытной страсти и невежестве».

    Майю охватил смертельный ужас, но Всевышний успокоил ее и, сойдя с трона на белом слоне, вошел, подобно тени, в ее тело. Проснувшийся в этот момент царь Шуддходана рассказал, что его посетило то же видение, и супруги решили, что небеса снизошли к их молитвам и даровали им чудесного сына. В легенде рассказывается, как незадолго до своего рождения будущий Будда в образе младенца явился Майе в видениях, преподал ей некоторые положения учения и уверил в ожидающей ее счастливой судьбе.

    Когда же пришло время ребенку появиться на свет, Шуддходана устроил для всего народа в принадлежавших его роду садах Рощи Лумбини великий праздник. Чистейшие озера и водопады создавали прохладу в этом прекрасном парке, где росло множество редких экзотических цветов и растений и порхали сладкоголосые птицы в пестром оперении. Было там и «беспечальное дерево» (дерево Сал)[30] с яркими цветами.

    Когда праздник окончился, царь попросил Майю сорвать ему цветок с «беспечального дерева». И как только царица протянула руку к одной из ветвей, одежды на ней распахнулись и на свет из ее правого бока появился младенец, она же при этом не почувствовала никакой боли[31].

    В тот же момент у ног Майи из земли появился голубой цветок лотоса величиной с колесо большой колесницы, а в нем спал новорожденный младенец в ореоле неземного света. Небеса вдруг разверзлись, и на землю сошли четыре царя дэвов, два царя нагов и легионы духов и бодхисаттв и, как небесные придворные, окружили младенца, а он, выйдя из лотоса, ступил по земле три шага вперед и четыре назад[32].

    Указывая правой рукой на небо, а левой на землю, ребенок сурово и величественно произнес: «Я один из всех существ в небесах и поднебесье достоин славы».

    Младенца сразу же отдали под опеку его тетки, раскаявшейся в своих дурных помыслах. Спустя семь дней умерла царица Майя. Ее тело кремировали, а пепел поместили в урну. Дворец, где она жила, перенесли на Гору Заходящего Солнца и установили там урну с ее прахом. Рядом с дворцом в ее честь была построена пагода высотой в сто шестьдесят футов. «Беспечальное дерево» из рощи Лумбини посадили перед ее мавзолеем.

    Мальчик, которому дали имя царевич Сиддхартха, быстро рос и, когда ему исполнилось три года, своим поведением и умом мог сравниться со взрослым. В восьмилетием возрасте его отдали в обучение Митре, брахману. Царевич уже проявлял склонность к религиозной медитации и обнаруживал в себе безграничную любовь к людям. Усвоив все знания, которыми мог с ним поделиться его почтенный учитель, он вернулся во дворец отца. Там его посетил Риши Ашита; он увидал у царевича тридцать два знака совершенного Будды и предсказал, что тот станет спасителем человечества. Шуд-дходана, желавший, чтобы сын после его смерти взошел на царский престол, попытался отвлечь юного царевича от его мистических фантазий, но судьба распорядилась иначе.

    В возрасте пятнадцати лет царевич Сиддхартха был объявлен наследником трона, однако он все же предпочел жить среди книг, проводя время в благочестивых размышлениях. Но чтобы царевич не покинул этот мир не оставив наследника, его должны были женить.


    Риши Ашита с младенцем Буддой на руках(С древнего рисунка в пещерах Аджанты)


    Согласно некоторым легендам, он сам выбрал себе жену. Три дворца построил царь для царевича Сиддхартхи и его невесты, Яшодхары. Так и жил он среди земного бренного величия, когда посетили его четыре видения, или мистических переживания. В первый раз обитающие в небесной Тушите блаженные явили его взору немощного старца. Неумолимая судьба, вселившая волнение в сердце Сиддхартхи, напомнила ему о краткости смертного бытия и неизбежности приходящего с годами одряхления.

    Во второй раз небесные мудрецы показали царевичу страшного на вид человека, изнуренного и изуродованного неизлечимой болезнью. Чандака, управлявший колесницей царевича, объяснил, что причиной столь жуткого состояния этого убогого страдальца стала потеря самообладания, превратившая его в жалкого слугу собственного аппетита, неумеренности и порока. В подавленном настроении и с грустью на сердце вернулся царевич во дворец.

    В третий раз дэва Шуддхаваса явился царевичу в виде трупа, и Сиддхартха впервые в жизни узнал, что такое смерть. Не в силах пошевелиться стоял царевич, безмолвно глядя на истощенное, безжизненное тело, как вдруг в голове его напоминанием мелькнула мысль, что всех смертных на земле ожидает одна общая участь. «Что же тогда есть жизнь, — воскликнул царевич, — если таков ее конец?»

    В четвертый раз ему явился величественный монах в скромной одежде цвета шафрана. Лицо святого излучало покой, а в глазах отражалась просветленность. Под внешностью монаха, разумеется, скрывалось верховное существо. Пробудив дремавшую в душе Сиддхартхи мудрость, архат, охваченный пламенем, вознесся над землей и исчез.

    Потрясенный увиденным, царевич Сиддхартха принял решение вести монашескую жизнь. К воплощенному бодхисаттве начали приходить воспоминания о предначертанном пути, приведшем его к повторному рождению, а царь Шуддходана стал вдруг замечать, что все чаще его сына охватывает печаль и все больше времени он проводит предаваясь мрачным мыслям. Опасаясь, что юноша вознамерился стать аскетом, царь приказал установить стражников у всех дворцовых ворот, однако однажды ночью, как и было назначено, архаты в небесной области Тушита погрузили в сон стражу и придворных. В волшебной тишине юный царевич поднялся со своего ложа и направился к выходу. Задержавшись на мгновение у постели жены, он взял прекрасное покрывало и накрыл им спящую царевну. У ворот дворца его ожидал верный Чандака с парой коней. Не прошло и минуты, как всадников поглотила ночь, безмолвие которой не нарушил ни единый звук, ибо не слышен был даже стук копыт, намеренно заглушенный локапалами.

    Когда они отъехали на безопасное расстояние, царевич Сиддхартха снял с себя драгоценности и отдал их Чандаке. Потом он ножом отрезал прядь своих роскошных волос и, разделив ее на части, разбросал их во все стороны, а налетевшие отовсюду крошечные духи унесли с собой каждый волос. После этого царевич снял богатое одеяние и облачился в грубый костюм охотника. Нежно простившись с преданным другом и любимым конем, царевич, без пищи и денег, медленно зашагал по пыльной дороге, держа в руках только чашу для подаяний.

    По обычаю того времени, Сиддхартха отправился в пещеры знаменитых отшельников и уединенные ашрамы[33] известных мудрецов. И всем он неизменно задавал три вопроса: «Скажи мне, почтенный господин, откуда мы пришли? Почему мы здесь? Куда мы идем?» Путешествуя, царевич узнал многие тайны Природы, но главные вопросы остались без ответа.

    Формально отказавшись от всех мирских устремлений, Сиддхартха побывал при дворе дружески расположенного к нему царя в городе Раджагрихе; и пришел он к нему не как почетный гость, а как нищий, странствующий в поисках истины. Покинув дворец гостеприимного царя, царевич отправился в Урувелу, небольшую деревеньку близ Гайи, где вместе с пятью аскетами, известными своей праведной жизнью, вступил в «великую битву». Шесть лет суровейшего аскетизма и самодисциплины так сильно его ослабили, что появились опасения, сумеет ли он вообще выжить при таком упадке сил. Тело его было до такой степени истощено и немощно, что даже те, кто хорошо знали царевича, не могли в этом иссохшем аскете узнать прежнего цветущего юношу. В конце концов, убедившись, что таким путем ему не достичь озарения, к которому он стремился все эти годы, царевич решил навсегда отказаться от подобных занятий. Узнав об этом, пятеро спутников царевича покинули его, сочтя, что он не выполнил своих религиозных обязательств. И вновь в одиночестве он отправился дальше по дороге странствий.

    И наконец, охваченный унынием, утомленный и ослабленный шестью годами скитаний и постоянного разочарования, Сиддхартха, еле державшийся на ногах от усталости, присел отдохнуть на невысокий холмик под раскидистыми ветвями высокого дерева, ныне называемого священным деревом баньян, в Бодх Гайе. Здесь он и решил остаться, сказав себе: «Я не уйду отсюда, не достигнув высшей и абсолютной мудрости». Как свидетельствуют древние письмена, Сиддхартха сидел на ложе из травы у восточной стороны дерева, обратившись лицом к востоку. Шло время, и царевич вдруг ощутил, что медленно погружается в дивное состояние глубокого покоя. Постепенно сознание его высвободилось из убежища смертной оправы, а сам он стал подниматься ввысь, минуя сферы пространства, и перед его внутренним взором развернулась драма человеческого бытия. Он внутренне постигал причины явлений и средства, как им противостоять. Все формы соблазнов обрушились на царевича, стремясь опутать его сознание паутиной иллюзии, но он оставался равнодушным. И вдруг наступил момент просветления и бодхисаттва из небесной области Тушита достиг состояния земного будды. Вселенная сразу же наполнилась весельем; с небес сошли процессии древних мудрецов и прежних будд, а среди них пребывал преображенный Свет Азии.

    Существует легенда о том, что пока Сиддхартха сидел в ожидании поддеревом Бо, он три раза приходил в состояние бодрствования. В первый раз к нему пришло знание о всех его прежних существованиях; во второй — он начал понимать все тогдашние состояния живых существ, а в третий — постиг все изменения, причины и следствия и на следующее утро стал всезнающим. И с этого момента сочетание «царевич Сиддхартха» превратилось всего лишь в имя некоего юноши, поглощенного вселенским океаном беспредельного сострадания. Теперь на его месте был Будда. Ищущий обрел то, что искал, и стал учителем человечества.

    Испытав просветление, Будда усомнился, надлежащим ли образом сложились обстоятельства и наступил ли нужный момент для обнародования его Учения. Затем к нему пришло внутреннее понимание, что те пять аскетов, некогда бывшие его спутниками, и должны стать первыми, кто воспримут учение. Он отыскал их в Оленьем Парке, где ныне находится город Сарнатх около Бенареса, и, сидя на невысокой насыпи, произнес перед ними свою первую проповедь. Вначале аскеты, боясь оказаться оскверненными общением с опять взявшимся за старое нищим, держались от него на некотором расстоянии. Но как только закончилась проповедь «Приведение в движение колеса закона», они с почтением склонились к его ногам, умоляя посвятить их в монахи. Так и стали они первыми членами сангхи (ордена).

    Будда, помня о том, с какой поспешностью пришлось ему покинуть отца и жену, решил побывать у них и с возвестить народу Капилавасту о своем учении. Через шесть лет после пережитого им просветления, в сопровождении сотен своих учеников он приближался к городу, где родился, а царь Шуддходана в великой радости готовился к достойной встрече сына. Однако Будда отправил к отцу посыльного, дабы напомнить тому, что сын его уже более не царевич и прибудет всего лишь как праведник, посвятивший себя служению истине. Он войдет в Капилавасту с пятнадцатью тысячами учеников, и встречать его надо как и любого из всех, не делая никаких различий.

    Яшодхара получила разрешение выйти вместе с женщинами дворца навстречу прибывшим, дабы воздать монахам все подобающие им почести. Она вела за руку шестилетнего сына Будды по имени Рахула. Понимая, что ей не удастся разглядеть мужа в этой массе одетых в желтые одежды монахов с бритыми головами, она дала мальчику покрывало, которым царевич Сиддхартха накрыл ее в ночь своего отъезда из дворца, и велела Рахуле отдать его своему отцу. Направляемый безошибочным инстинктом, мальчик прошел сквозь огромную толпу и упал на колени перед одним из монахов, занимавшим третье место на центральной скамье. Взяв у мальчика из рук покрывало, Будда отчетливо произнес: «Неизменная истина вселенского закона, таинственное озарение и состояние неограниченности — мудрость и молитва всех живых существ — и то и другое исполнилось». Выражение его лица изменилось, и пучок белых волос на лбу засветился внутренним светом.

    Согласно легенде, изложенной в «Сяка Дзицуроку», Яшодхара, во исполнение пророчества, шесть лет носила в себе сына Татхагаты. Таковым было наложенное на нее проклятие, ибо, когда она родила сына после столь долгого его вынашивания, пошли слухи, что Яшодхара была неверна своему мужу. Держа в руках покрывало с ложа царевны, Будда, произнося чудесное заклинание, развернул его перед собравшимися, и все увидели начертанные на нем слова: «Через шесть лет после моего ухода у тебя появится очаровательный мальчик, который от рождения будет мудрецом».

    Рахула протягивает своему отцу, Будде, покрывало с ложа матери

    И тогда и царь, и все его подданные поняли, сколь несправедливы были их подозрения в неверности царевны Яшодхары. В другом варианте легенды этот эпизод опущен и рассказывается, что младенец Рахула спал вместе с матерью, когда царевич Сиддхартха ночью покинул дворец в поисках мудрости. Когда Будда готовился войти в паранирвану, он поверил Высший Закон шестнадцати великим архатам и их сторонникам. Среди архатов был и Рахула, о котором сложено множество разных легенд.

    После путешествия в Капилавасту Будда посетил усыпальницу матери и освятил это место как монастырь. Сохранились письменные свидетельства, что царица Майя своими бесчисленными добродетелями и как женщина, на которую пал выбор стать матерью Великого Воплощения, заслужила счастливую жизнь в Раю Индры. В присутствии матери Будда с двумя учениками взошел на золотое облако и дал ей дальнейшие наставления. Подробности содержатся в «Сутре о вознесении Будды в небесную область Трайястримса, чтобы проповедовать Закон для своей матери». Майя, в знак вечной любви, подарила сыну цветок мандары, который носила в волосах. Таким образом по традиции толкуют обычай дарить цветы возле гробницы Будды и других бодхисаттв.

    Будда поднялся в небесную область Трайястримса, чтобы обучить мать трем сверхъестественным ступеням, или состояниям, подготовленного сознания. В течение трех месяцев оставаясь в обители Индры, он мог полностью изложить все основные положения Закона. Когда подошел момент возвращения Всевышнего на землю, Индра для его схождения вниз сотворил три лестничных марша, или три лестницы, причем центральный пролет был весь из драгоценных камней, тот, что справа — из серебра, а левый — из золота. Будда спускался по средней лестнице вместе с Владыкой небес Брахмы Махабрахмой и Повелителем тридцати трех божеств Индрой, сошедшими по серебряной и золотой лестницам. Сопровождающие Будду несли над его головой балдахин, составленный из семи бесценнейших субстанций. За этой величественной группой шествовало множество бодхисаттв, дэв и небесных существ. Как только Будда ступил ногой на землю, все три лестницы исчезли, погрузившись в землю, и остались видны только семь ступеней центрального пролета[34].

    Место, где находился древний город Санкасья, или Санкиса, царь Ашока отметил, воздвигнув там каменную колонну, а Хуань Цзян рассказывал, что стоявшие в первоначальном положении в течение многих веков семь ступеней лестницы точно так же исчезли в земле до того, как он попал в Санкасью. Существует множество различных описаний этих лестниц и материалов, из которых они были сделаны, причем всегда отмечается, что материалы использовались необычные и весьма редкие. Для непосвященных лестницы явились одновременно в виде трех радуг. Это событие из жизни Будды запечатлено в бронзе, на тибетских танках, или религиозных изображениях, однако встречается чрезвычайно редко.

    Хотя доктрина повторного рождения намного старше буддизма, всегда выходит так, что ее напрямую связывают именно с этой системой. Во время своих многочисленных бесед Будда часто обращался к событиям, которые происходили в его предыдущих воплощениях. Эти повествования, тщательно собранные учениками Мастера, были впоследствии включены в канон Священных писаний, известный под названием «Комментарии к Джатакам». В нем имеются ссылки на пятьсот пятьдесят предыдущих воплощений Будды. Разные изображения, отражающие различные эпизоды этих воплощений, были обнаружены на оградах и куполах храмов в Амаравати, Санкхи и Бхархуте. С непревзойденным великолепием эти события запечатлены на стенах галерей в Боробудуре на Яве. В каждом из своих предшествующих обличий Мастер изображен бескорыстно выполняющим какую-нибудь работу для блага всего человечества.

    Истории «Джатак» очень важны с точки зрения учения, поскольку Будда использовал их, чтобы объяснить действие закона кармы в своем последнем воплощении в качестве великого учителя.

    Татхагата после того как пережил озарение, прожил более сорока пяти лет, и за все это время он нигде надолго не останавливался, а путешествовал, учительствуя и принимая в сангху новообращенных. Его деятельность была связана, главным образом, с царством Магадха, хотя предания несколько расширили районы, где он преподавал. В это же время он раскрыл многие сутры, запечатленные в памяти его учеников. Существуют подробные описания разных удивительных случаев, связанных с его проповедями, однако большинство их явно недостоверны.

    Будде было уже более восьмидесяти лет, когда он понял, что пришел его час перехода в состояние паранирваны[35]. В сопровождении Ананды и собрания монахов он пришел в рощу деревьев Сал в Кушинагаре. Там по его приказанию было постлано ложе. Опустившись на него, Будда лег на правый бок головой к северу, приняв так называемую позу льва. Говорили, что все деревья, хотя и был не сезон, стояли в цвету, осыпая покоящегося на ложе крупными душистыми цветами. Странствующий аскет по имени Субхадра слушал учение Будды и был последним из всех, кого Будда принял в свои ученики еще при жизни.

    Легенда о том, что Будда умер, поев несвежего кабаньего мяса, по всей видимости, лишена исторической основы и, возможно, отражает конфликт между брахманизмом и буддизмом. В «Книге о возвышенной кончине» содержится описание смерти великого учителя, который погрузился в медитацию и заставил свое сознание постепенно подняться до высшего состояния.

    Будда вошел в паранирвану на 15-й день второй луны, а на 22-й день его тело омыли благовонной водой и завернули в расшитую ткань и белый атлас. Его останки положили в гроб и закрыли сверху крышкой. В этот момент мать Будды спустилась из Рая Таити, чтобы оплакать сына. Из уважения к ней гроб открыли, и тотчас же из него поднялся Будда и, сложив руки в приветственном жесте, произнес: «Вы сошли вниз из далекого рая». А затем повернулся к Ананде со словами: «Воспринимайте как предостережение на будущее тем, кто не выполняют сыновний долг, то, что ныне я вышел из гроба, чтобы просить о здоровье и покое моей матери». Все это противоречит идее о том, что паранирвана представляет собой полное угасание сознания.

    За этим последовал обряд кремации. Тело Татха-гаты, возложенное на погребальный костер, поглотил огонь, вырвавшийся из его груди. Собранный членами ордена прах поместили в подобающую рбку. В более поздней легенде рассказывается, что царь Ашока разделил останки на восемьдесят четыре тысячи частей и над каждой из них[36] установил ступу[37], или монумент.

    Северная и южная школы

    Ранний буддизм в Индии можно назвать суровой школой метафизического аскетизма. Буддийские монахи, сформировавшие некий обособленный класс, практиковали такие дисциплины, как медитация и созерцание, и объединились в братство людей, посвятивших себя учению и добровольно принятому нищенству. Их учения были столь абстрактны и сложны, а устав и правила настолько суровы, что эта школа заключала в себе слишком мало привлекательного для общества. В Индии с давних пор сложилась характерная именно для этой страны традиция нищенства и отрешения от всех земных дел как образа жизни человека. Аскетизм в Индии возник гораздо раньше буддизма, и, хотя нищим и монахам оказывали уважение и всяческие почести, доходя в этом часто до поклонения, их не считали настолько святыми и неприкосновенными, чтобы к ним не могли приблизиться непосвященные.

    Однако вскоре для буддийских лидеров, обладающих более высоким общественным сознанием, стало слишком очевидным, что эта школа никогда не выполнит своего назначения, если не отыщет какого-то способа внедрить в сознание масс учение вдохновленности и надежды. Постепенно разногласия возникли и внутри сангхи. Буддийское учение разделилось на два главных течения, причем одно из них распространилось на юг, достигнув Цейлона, а другое — на восток и север, в итоге завладев Китаем и Тибетом.

    Южное течение доктрины стали называть хинаяной, что дословно означает «малая колесница». Его сторонники составляли аскетическую часть буддийского общества, полагая, что все блага срединного пути существуют для тех, кто взял на себя определенные обязательства перед Братством и полностью следует религиозному образу жизни. Только полностью отрекшиеся от мира и всех своих привязанностей могут надеяться достичь нирваны.

    Новый импульс в развитие буддизма, распространявшегося в северо-восточной Азии, вдохнули несколько выдающихся учителей, осознававших потребность в вере, способной обещать вознаграждение за благочестие и преданность в равной степени мирянам, как и духовенству. Постепенно структура учения подверглась переделке, и на основе этих изменений, а в большой степени и компромиссов, возникла школа махаяны, или «большой колесницы». И хотя начало буддизму махаяны было дано в Индии, усовершенствована она была в Китае, и именно из Китая распространилась в Корею, Тибет и Японию. Сегодня буддизм махаяны можно определить как господствующее течение, доктрины которого оказали заметное влияние на все регионы, где побывали первые миссионеры этой школы.

    Еще в 3-м и 4-м веках н. э. официальный центр буддизма начал смещаться из Индии в Китай, хотя индийские школы и сохранили свое традиционное величие.

    В 6-м веке великий буддийский патриарх Бодхидхарма (по-китайски — Тамо, по-японски — Дарума) покинул Индию и обосновался в Китае. Бодхидхарма был двадцать восьмым патриархом, ведущим свое происхождение по прямой линии от Гаутамы, а посему был признанным главой буддийской школы махаяны. Вместе с ним в Китай пришла и эзотерическая школа дхьяны (по-японски — дзэн), система более глубокой медитации, или сосредоточения на нереальности всех чувственных феноменов. С прибытием Бодхидхармы в Китай буддизм признал Срединное Царство[38] своей главной штаб-квартирой.

    Во всех основных учениях школы махаяны обнаруживается твердая вера в то, что сам Будда не только утвердил «большую колесницу», но и показал ее совершенную метафизическую структуру. Однако его слова были столь трудны для понимания, что только некоторые бодхисаттвы, которые присутствовали при беседах, но оставались невидимыми для смертных, полностью постигали их смысл. После того как Будда прочел проповеди божествам тридцати трех небес и достиг состояния нирваны, именно эти бодхисаттвы взяли на себя ответственность за раскрытие махаяны всему человечеству. Согласно одной из легенд, бодхисаттвы Манджу-шри и Майтрейя или приняли человеческий облик, или ниспослали наитие на посвященных учеников с тем, чтобы махаяна стала известна миру людей в 116 год нирваны. И хотя произошло это еще до рождения великого архата Нагарджуны, в его обязанности входило первое систематическое толкование доктрины махаяны. Известно якобы заявление Будды о том, что через несколько сотен лет после достижения им состояния нирваны его ученик Ананда родится под именем Нага и раскроет смысл «большой колесницы».

    Одна из характерных особенностей махаяны заключается в постепенном обожествлении будд и их бодхисаттв, что, разумеется, не имеет ничего общего с первоначальной концепцией. Эти будды, восседая на своих тронах-лотосах, могли посылать сотворенные волей или йогой «магические тела» вниз, в сферу иллюзии, чтобы направлять, защищать и охранять непросвещенных смертных. Поклонение этим Вечным Буддам и мольбы об их заступничестве отражают одну из основных особенностей учения махаяны.

    Постижение сути учения в школе махаяны происходило путем последовательных толкований, в которых главная доктрина была расширена с внесением в нее разнообразных дополнений и поправок. Истинная цель всех этих изменений заключалась в доказательстве и подтверждении, что положения учения гарантируют спасение всем сотворенным существам — одушевленным и неодушевленным — а значит, являются универсальной философией и универсальной религией. Дело дошло даже до подтверждения, что и небуддисты, то есть те, кто незнакомы с учением или привержены противоположным убеждениям, все же разделяют привилегию спасения, если будут творить исключительно добрые дела. Поступок, соответствующий состоянию просветленного и мотивированный самодисциплиной, гарантировал конечную победу, независимо от того, какое кредо избирал для себя индивидуум или к какой секте он принадлежал.

    Нагарджуна, живший во 2-м веке н. э., принял буддизм, отойдя от старой брахманической системы. Его философские концепции весьма похожи на те, что снискали наибольшую известность в секте дзэн. Камнем преткновения стало постулирование Нагарджуной того, что он называл «пустотой», как единственной реальности. В «Малой праджняпарамита-сутре» сказано: «В этой пустоте нет ни формы, ни восприятия, ни названия, ни концепции, ни познания. Там нет глаза, уха, тела, разума; нет вкуса, осязания, объектов; отсутствуют знание, незнание, уничтожение незнания, распад, смерть, Четыре Благородные Истины и невозможно достижение нирваны»[39]. Создается впечатление, что столь категоричное утверждение «пустого места» способно разрушить всю структуру религиозной философии. Можно только предполагать, что Нагарджуна ощупью шел к утверждению абсолютизма, необусловленной реальности, в противоположность беспредельно обусловленной нереальности. В одной из китайских легенд рассказывается, как Нагарджуна пришел к выводу, что его доктрина несовместима с учением Гаутамы Будды, причем это неправильное представление он так и сохранял до тех пор, пока не был посвящен нагами(змеями) на месте будущего университета Наланды. Это одна из наиболее интересных вех традиции адептства. Змеи олицетворяли посвященных, или Махатм, тайной школы.

    Подобное символическое представление было принято в Азии, на Ближнем Востоке и даже в Европе. От этих нагов Нагарджуна узнал, что Будда гораздо раньше, но только тайно, научил его тому, что он публично высказывал в своих проповедях, а до этого и сам Будда получил наставления от индийских мудрецов, раскрывших ему тайны шуньяты, «пустоты» иллюзии. Они также рассказали ему о праджняпарамите, или знании, которое пересекает реку, то есть переносит искателя истины в область единственной реальности.

    Учение о «пустоте» несколько изменило структуру буддийской метафизики, сместив акценты с аскетизма на набожность, хотя при этом и сохраняется внутреннее переживание собственно «пустоты» исключительно вследствие расширения интуитивных способностей души. Почти наверняка «пустота» в данном случае не означает абсолютной «пустотности», а скорее подразумевает состояние столь абстрактное и непостижимое, что человеческий разум не в состоянии подтвердить, существует оно или нет. Таково заключение профессора Дасгупты[40]. Все подобные тонкости этих ранних индийских философов с трудом воспринимаются теми, кто обучался в западных реалистических школах, тем не менее довольно странно, что многие на вид простые доктрины, имеющие множество приверженцев, опираются для своей весомости на концепции, в равной степени трудные для понимания. Однако затруднения эти не признаются, поскольку принятие подменяется умствованием.

    Произошло также и заметное изменение в отношении к архатам, или посвященным мудрецам. Прежняя позиция единоличного спасения показалась излишне суровой. Посвященные-учителя заслуживали гораздо большего, отдавая свои знания и любовь делу служения человечеству. Они остались в непосредственной близости к своему миру, выбрав повторное воплощение в качестве слуг рода человеческого и отказавшись от нирваны до тех пор, пока все люди не воспримут Учение и не достигнут спасения. При этом гораздо меньший упор делался на немедленном совершенствовании человеческого сознания, напротив, требовалось пройти через многие повторные воплощения, прежде чем усваивался весь кармический опыт.

    В махаяне поступки, продиктованные ревностным служением, мгновенно открывали доступ к невидимой Иерархии будд, бодхисаттв и архатов, причем эти великие личности не являлись во всей полноте своего могущества, но их эманации или тени можно было узнать или воспринять, выполняя мистические обряды. Доля магического в них постоянно росла, и обрядность приобретала все большую важность. Будда как личность и учитель постепенно исчез из поля зрения общества. Он стал почитаем как Открыватель и уважаем как вполне просвещенный учитель. Однако при публичном и частном отправлении культа ему поклонялись как одной из форм, или атрибутов, пантеона махаяны. Позднее в качестве главных объектов всеобщего преклонения были избраны бодхисаттвы Манджушри, Авалокитешвара и Майтрейя. Будда как простой смертный был инструментом Доктрины гораздо более величественной, чем он сам, а следовательно, небесные существа, воплотившие в себе эту Доктрину, заслуживали гораздо большего уважения.

    В связи со школой махаяны перед ученым буддийского толка встает в высшей степени интересная проблема. Постепенно перемещаясь из Индии в Китай, эта секта добавила к своему пантеону нескольких метафизических существ. Основным среди них был небесный будда Амитабха, будда Безграничного Света. Это великое существо было абсолютно неизвестно южной школе, равно как его имя ни разу не упоминалось в древних писаниях индусского буддизма. Он несомненно не был «переделкой» одного из старых богов Вед, и все же просто невозможно предположить, что почтенные мастера «большой колесницы» сформулировали эту идею Божественности без достаточных на то оснований и не имея перед собой жизненно важной цели.

    Но тогда кого или что представляет собой Амитабха и как случилось, что он стал Господином культа «чистой земли»? Амитабха — это Владыка Западного Рая (на санскрите — Сукхавати), а Западный Рай и есть «чистая земля», небесный мир, преисполненный красоты и добродетели. Его ворота открыты всем, кто совершает великий путь по жизни, согласно закону. Даже самый скромный из тех, кто делает добрые дела, найдет покой и отдых в золотой пбгоде Запада, где небесные музыканты слагают песни о гармонии мира, где праведники и мудрецы погружены в размышления, проводя время в садах с украшенными драгоценностями деревьями. И конец страданиям приходит именно там, в прекрасной обители спасенных — городе золотого лотоса, связанного с землей тонким мостиком сострадания.

    Дискутируя с царем Канишкой, почтенный буддийский учитель Ашвагхоша так объяснил тайну Амитабхи: «Брахма — персонификация принципа бытия, а Амитабха — образец бытия. Амитабха — подлинный закон, который всякий раз, когда бытие становится существованием, формирует жизнь и развивает ее, обеспечивая единообразие и порядок как в мире реалий, так и в сфере мышления. Он — источник рациональности и справедливости, науки и этики, философии и религии»[41].

    Древний буддизм Индии, суровая хинаяна с ее узкими вратами, не содержит учения о Западном Рае. Там фигурирует только земля с ее иллюзией и нирвана, полное угасание всех желаний. Занявшись поисками объяснения столь важного изменения в учении, нельзя игнорировать мнения по этому поводу разных ученых. Одни из них считают, что Западный Рай — плод раннего соприкосновения буддизма и несторианства, другие же считают, что мир неземного блаженства Амитабхи следует рассматривать как неизбежный результат давления настроения широких народных масс на буддийскую философию. По мере расширения системы с целью охватить также и необразованных людей, обнаружилось, что все большее число членов оказывалось неспособным к размышлениям над абстракцией нирваны.

    Критики буддизма дали в свое время понять, что введение Амитабхи было обдуманным стремлением пойти на компромисс с мнением масс, чтобы усилить светскую власть секты. Такое отношение, однако, представляется несправедливым с точки зрения глубочайшей честности, всегда ассоциировавшейся с буддийскими учителями.

    По своему устройству Рай Амитабхи сходен с божественным миром, характерным для верований почти всех религиозных обществ. Подобно Раю Индры и Валгалле Удина, он представляет собой промежуточное состояние между миром смертных и предельным совершенством, на которое рассчитывают посвященные. Знающий буддист рассматривает Рай Запада как вершину иллюзорной сферы. И это вовсе не компромисс, а просто признание некоторых потребностей и ограничений сознания, присущих большей части человечества.

    Во всех эзотерических системах существуют два кодекса: один — для посвященных, другой — для непосвященных. Средний человек может улучшить качество своей жизни, облагородить свои эмоции и стать более ответственным за свои поступки. Таковы добродетели мирян. Ими должны обладать также и посвященные, которым к тому же необходимо, выйдя за их пределы, погрузиться в великий океан Доктрины.

    Рай Амитабхи означает сферу кармического воздаяния тем, кто живет руководствуясь простыми учениями, подходящими для среднего человека. Рай этот представляет собой состояние, которое человек способен постичь и которое становится его наградой, поскольку оно для него так же понятно, как и награда. В буддизме Западный Рай всегда существовал как некая возможность, однако вряд ли есть необходимость подчеркивать эту концепцию, пока вера не возросла до такой степени, чтобы захватить и тех, кто не способен к высшему достижению.

    Полностью обновленное личное «я», воцарившееся в сердце и подталкивающее живое существо к правильным действиям, и есть Амитабха. Это — облагороженная и просветленная личность, человек, в своем совершенстве достигший состояния бога, однако за пределами этого бога есть пространство — Предвечный. Боги — это атрибуты пространства, а личное сознание человеческого существа — аспект его вечного пространства-сознания. Все мистические религии ведут к достижению Богосознания, или богоподобного состояния собственного «я».

    Эзотерические религии, переступая через эти границы, предполагают поглощение собственного «я» и своей воли универсумом и универсальной волей. Рай Амитабхи — это верх добродетели, тогда как нирвана означает состояние совершенной добродетели в сочетании с совершенной мудростью и совершенным самоотречением.

    Путем внутренней медитации великие Будды постигали в себе тайну «большой колесницы», которая по сути является собственно дхармой, учением о справедливом законе, следуя которому все человечество может достичь освобождения. Даже та жизнь, что заключена в песчинке, познаваема в сознании Всевышнего. Любовь Амитабхи объемлет все «вещи» в громадности учения сердца. Сострадание Амитабхи заставляет все живое двигаться по благородному восьмеричному пути к конечному отождествлению с пространством, духом и великими белыми горами — горами севера, престолами вечных будд, далеко-далеко за западными границами которых находится Рай Амитабхи.

    Ашока и «золотой век» буддизма

    Сокровенные тайны своей системы Будда раскрыл только избранному кругу архатов. Согласно тайной традиции, первые архаты прошли обряды посвящения в пещере Саттапанни в холмах Раджгир, расположенных в южной части района Патны штата Бихар.

    Эта пещера, как утверждали, состояла из семи соединенных между собой камер и упоминалась в древних писаниях под наименованием «пещеры Будды». Представляемая в виде бутона лотоса с семью лепестками, пещера Саттапанни олицетворяла человеческое сердце с его предсердиями и желудочками. Позднее эту «сердцевидную пещеру» стали отождествлять с местом, расположенным неподалеку от города Раджагрихи, где в 543 году до н. э. проводилось важное собрание буддийских монахов.

    На момент кончины Будды старейшими и самыми почитаемыми членами сангхи (ордена) были Кашьяпа, Ананда, Анураддха и Упали. В «Махавансе» рассказывается, как в сезон дождей пятьсот архатов во главе с Кашьяпой собрались в Раджагрихе (царская столица), чтобы преобразовать доктрины Будды в единую систему. В буддийской истории этот совет в пещере Саттапанни известен как первый собор, на котором председательское место, согласно общему мнению, занимал Кашьяпа. Однако в отношении дальнейшей смены власти на этих собраниях существует множество расхождений. Приверженцы северной школы утверждают, что его преемником был Ананда, тогда как в южной школе господствует убеждение, что первым патриархом был Упали, а Кашьяпу считают тем, кто просто руководил этим собором.

    В 380 году до н. э. в Вайшали, или Вешали, состоялось не менее важное собрание буддийских монахов и учителей, обычно называемое вторым собором. В это же время произошел первый раскол в ордене, после чего начали возникать многочисленные секты и школы, различные по своим толкованиям некоторых существенных догматов.

    Ашока после обращения в буддизм созвал третий собор в городе Паталипутре, столице своего царства, с целью очищения учения от ошибок тех, кто присоединились к буддийским религиозным обществам из эгоистических побуждений, а поэтому не имели никакого, во всяком случае, правильного представления об учении Будды. Престиж, которым пользовался буддизм в бытность Ашоки, явился причиной проникновения в эту систему множества не обновленных духовно людей с тяжелым багажом политических и прочих житейских амбиций, стремящихся просто-напросто повыгоднее обделать собственные дела.

    Канишка, царь Палхавы и Дели, правил в 1-м или 2-м веке н. э. (исторические данные недостоверны). Сразу же после восхождения на трон, он узнал, что Шима, царь Кашмира, отрекся от мира и, будучи принятым в общество буддистов, стал архатом.

    Канишка бывал в Кашмире и посещал лекции многих знаменитых святых. На территории его царства было двадцать восемь приисков и рудников, где добывались золото, серебро и драгоценные камни. На получаемые оттуда богатства он содержал всю буддийскую церковь. Ближе познакомившись с буддийской философией, Канишка узнал, что орден раскололся на четыре главных школы, в свою очередь разделившиеся на восемнадцать отделений. Осознавая необходимость сведения в кодекс наиболее важных правил и дисциплин, Канишка приказал созвать большой религиозный конгресс в царской резиденции Кушана в Кашмире. В назначенный день в зале конгресса собрались двести пятьдесят бодхисаттв. Главным из пяти тысяч монахов махаяны был мудрец Васумитра, а архат Пуранка председательствовал среди пятисот архатов. Тщательному изучению подверглась практическая деятельность восемнадцати школ, а существенно важные религиозные формулы и многие удивительные речи Будды, прежде сохраняемые в памяти учителей, было решено записать, дабы не допустить последующего их изменения или забвения.

    В первые годы продвижения к власти великого индийского царя Ашоки (время правления 273–231 гг. до н. э.) не обошлось без стратегических хитростей и заговоров, почти всегда сопутствующих восхождению на трон восточных правителей. Он, бесспорно, объединял и укреплял свое царство, пользуясь для этого обычными методами, то есть истребляя своих врагов и дискредитируя их политические курсы.

    В тот критический период Ашока еще не вышел из юношеского возраста, однако, повзрослев, он начал испытывать жестокие муки совести, размышляя о затратах на содержание огромного царства в сравнении с нищетой людей его населяющих. Подпав под влияние просветленных буддийских учителей, он во всеуслышание заявил о том, сколь сильны его скорбь и сожаление по поводу несчастий, постигших его подданных вследствие овладевших им честолюбивых устремлений. Решив посвятить свою жизнь трудам на ниве образования, мира и религии, Ашока, пройдя обряд посвящения, стал монахом и облачился в желтую мантию ордена. И хотя официально от престола он не отрекался, полагают, что в последние годы жизни он почти полностью отказался от всех земных привязанностей и в мире со всеми людьми тихо скончался в одном из буддийских монастырей.

    Существует любопытная легенда об Ашоке, записанная китайским монахом Фасянем в его дневнике путешественника под названием «Записки о буддийских странах». В ней рассказывается о том, как в своем предыдущем рождении Ашока, будучи еще ребенком, играл, сидя у обочины дороги. Там он и встретился с Кашьяпой Буддой (великим учителем, предшественником Гаутамы), странствующим по земле в образе нищего.

    По-детски непосредственно мальчик дружеским жестом приветствовал странника. Когда же таинственный нищий попросил у него поесть, тот, все еще продолжая игру и не осознавая важности своего поступка, протянул монаху полную горсть земли. Будда взял у него землю и высыпал ее у своих ног. Это было своего рода предзнаменованием, поскольку мальчик получил вознаграждение, став «царем железного колеса», что означает победителя в войнах, ибо, когда властитель судьбы восходит на престол, с небес падает чакра (колесо), и материал, из которого она сотворена (это может быть золото, серебро, медь или железо), указывает на характер его правления.

    Та же символика распространяется и на миссию Будды, который не швыряет колесо в своих врагов, а осторожно его поворачивает и завоевывает вселенную своим учением. Получение железного колеса служило предопределением, что в будущей жизни ребенок, которому суждено было воплотиться в образе Ашоки, должен стать великим царем и правителем Джамбудвипы.

    В искренности Ашоки сомневаться, конечно, не приходится. Хотя и будучи от рождения ортодоксальным индусом, приверженцем секты Шайвы, он, бесстрашно отступив от традиций своей детской веры, прошел по жизненному пути в согласии с буддийскими принципами. Практические аспекты его кодекса сводятся к следующему: 1) абсолютное уважение ко всем живым существам; 2) почтение к родителям и старшим и внимание к слугам; 3) правдивость и честность при всех обстоятельствах. Эти выдающиеся изречения, а также и другие, не менее глубокие по мысли, Ашока повелел вырезать на скалах. Впоследствии они получили известность как «четырнадцать наскальных эдиктов» и «семь надписей на колоннах». Этот царь, единственный в своем роде, желая распространить бессмертные скрижали по всей территории царства, повелел установить их в людных местах так, чтобы его подданные могли узнавать его волю.

    Ашока способствовал расширению влияния буддизма на Цейлон и Бирму и, как полагают, посылал миссионеров в Сирию, Грецию, Египет и на удаленные острова, а поэтому появление восточных доктрин в культуре этих регионов можно в значительной степени объяснить лишь усердием Ашоки. В нем удивительным образом сочетались непревзойденное искусство руководства и служение человечеству с преданностью святого. И почти исключительно благодаря влиянию Ашоки буддизм стал одной из самых широко известных религий мира. В деле распространения учения благородного восьмеричного пути он уступал только Гаутаме Будде.

    Хуань Цзян, историк раннего буддизма

    Вызывающий восхищение древний китайский интеллектуал, антиквар, философ и адепт в магических искусствах, Хуань Цзян родился в китайской провинции Кэуши примерно в 605 г. н. э. Отец этого знаменитого путешественника прославился своими выдающимися способностями, изяществом манер и ровностью характера. Он ходил в длинной и широкой одежде с широким поясом и испытывал крайнее удовольствие, когда его принимали за ученого. Он отказался от всех государственных должностей и земных почестей и жил в уединении, к немалому удивлению его более образованных знакомых. Незадолго до рождения Хуань Цзяна его мать увидела во сне своего сына в белых одеждах, совершающего путешествие на запад, и обратилась к нему со словами: «Ты мой сын; куда ты идешь?» Юноша ответил: «Я собираюсь отправиться на поиски Учения». Сон этот выглядит предзнаменованием или указанием, что Хуань Цзяну было предопределено путешествовать в дальние страны.

    У Хуань Цзяна, единственного из четырех сыновей этого семейства, еще в раннем возрасте проявились незаурядные умственные способности. Уже в восьмилетием возрасте он начал читать священные книги и классику и не обнаруживал склонности участвовать в играх своих сверстников.

    Как раз в это время в Китае был оглашен царский указ об избрании четырнадцати жрецов, которых обеспечивали бы в их занятиях и святой жизни без каких-либо затрат с их стороны. На право занять эти места претендовали несколько сот человек. Хуань Цзян, еще слишком юный, чтобы оказаться в числе претендентов, расположился в воротах здания, где кандидаты должны были держать экзамен. Ему, как он и ожидал, удалось привлечь внимание главного уполномоченного. Этот чиновник, пораженный искренностью мальчика и явным превосходством его ума, рекомендовал его своим коллегам как достойного кандидата. Предложение верховного уполномоченного, естественно, было сразу же принято, и таким образом Хуань Цзян оказался освобожденным от всех мирских обязанностей.

    Поскольку история жизни этого выдающегося буддийского отшельника полностью написана им самим, при том, что он дает прекрасную оценку собственным способностям еще в юношеском возрасте, повествование это следует считать явно приукрашенным. Он предпочитал называть себя Мастером Закона и стал широко известен именно под этим именем. Когда ему исполнилось двадцать лет, он прошел обряд посвящения в духовный сан и с целью дальнейшего духовного совершенствования удалился в уединенное место с намерением посвятить себя учению. Он уже пережил состояние сознания в «восьми протяжениях» и весьма преуспел в познании тайн Природы. Среди многих посетивших его знаменитостей был даже царь. Наибольшую известность ему доставили его искусство вести беседу и способность толковать самые сложные для понимания места из Священного писания.

    Когда Мастеру Закона было двадцать четыре года, во сне его посетило чудное видение. Ему снилось, что в середине огромного моря возвышается гора Меру, совершенная в украшении из четырех драгоценных субстанций. И тут он вдруг решил, что должен попытаться подняться на гору, однако на море внезапно поднялся сильный шторм, а поблизости не оказалось лодки, чтобы добраться до горы. Преисполнившийся твердой решимости, он увидел себя идущим по волнам, и в этот момент над водной поверхностью возник поднявшийся из морской пучины каменный лотос. Когда же он попытался встать на него, тот снова вдруг исчез. В то же мгновение он оказался у подножия горы. Будучи не в состоянии взобраться по ее отвесным склонам, но подгоняемый неодолимым желанием, он как мог высоко подпрыгнул в воздух и, подхваченный сильным порывом ветра, перенесся на самый верх Меру. Лишь коснувшись вершины горы, он проснулся и решил, что таким образом ему было ниспослано обещание выдающегося достижения.

    Вскоре после пророческого сна Мастер Закона совершил опасное путешествие, которое должно было принести ему в будущем бессмертную славу. Вознамерившись отправиться в Индию в поисках знаний, он в одиночку пересек огромную пустыню Гоби. Там, разумеется, он пережил множество приключений, а истории о его путешествиях вполне могут соперничать со сказками из «Тысячи и одной ночи». Помимо естественных трудностей такого, можно сказать, грандиозного предприятия, путник столкнулся с поражающими своим великолепием странными сверхъестественными явлениями, но каждый раз он выходил победителем из любой ситуации и непреклонно продолжал свой путь, стремясь к осуществлению главной цели.

    Следуя на юго-восток, он перешел через покрытые снегом горы и достиг наконец границ Каписы. Там Мастер Закона посетил пещеру Призрака, расположенную к востоку от каменистого речного русла и своим входом обращенную на запад. Путешественник в сопровождении старика, хорошо знавшего эту местность, направился было к пещере, но почти у самого входа дорогу странникам преградили пять разбойников. Однако, тронутые искренностью монаха, они позволили ему продолжить свой путь. Следуя наставлениям старого проводника, Мастер Закона вошел в пещеру и направился прямо к ее восточной стене. Затем, сделав пятьдесят шагов назад, он повернулся лицом к востоку. Стоя на этом месте, он со всей искренностью совершил обряд поклонения и вслух прочел гаты[42] Будды, простираясь ниц после каждого хвалебного стиха. После того как он положил триста поклонов, «вся пещера озарилась ярким светом и на стене возникла излучавшая белое сияние тень Татхагаты, подобно тому, как разошедшиеся облака внезапно открывают взору золотую Гору со всеми ее до той поры скрытыми красотами. Ясными были божественные черты его лица, и Мастер, с благоговением и священным трепетом созерцавший представшую его глазам картину, не знал, с чем сравнить это великолепное зрелище. Тело Будды и его мантия из кашайи[43] были желтоватокрасного цвета, а направленные от колен вверх отличительные знаки — невыразимо прекрасны, хотя контуры трона-лотоса, на котором он сидел, тонули во мраке. Слева, справа и позади призрака смутно виднелись тени бодхисаттв и окружавших их святейших жрецов… Хотя и недолгим было это явление, ибо времени едва хватило бы для принятия пищи[44], он успел произнести хвалебные гимны, разбросать цветы и воскурить фимиам, после чего свет вдруг исчез».

    Вскоре Мастер Закона прибыл в Капилавасту и увидел фундамент дворца царицы Майи, где родился Будда. Поблизости от него возвышалась ступа (башня), отмечая место, где Риши Ашита составил гороскоп Великого Воплощения. Там же было множество монументов, построенных царем Ашокой в честь великих событий. Башни стояли и там, где Будда, сидя в золотом гробу, проповедовал на благо матери, расспрашивал Ананду и обнажил ноги перед Кашьяпой, а также в том уголке благоуханного леса, где похоронили его тело и восемь царей разделили останки его костей. Монументами были отмечены места, которые связывались с предыдущими воплощениями Будды.

    Мастер Закона посетил множество обителей, где жили и проповедовали знаменитые архаты Учения. К западу от царства У-ша, на вершине высокой горы, находится удивительная ступа, воздвигнутая в память о том, как однажды, после ужасающей бури, разнесшей вдребезги огромную гору, взорам явилась облепленная спутанными волосами фигура мудреца, сидящего с закрытыми глазами. Это был архат, задолго до этого времени вошедший в состояние глубочайшей медитации.

    После тщательного помазания тела, следуя наставлениям сведущих в подобных таинствах людей, архат пробудился и спросил: «Достигли Шакьямуни несравненного состояния совершенного просветления?» Узнав, что Будда, добившийся блага для всего человечества, погрузился в нирвану, Адепт вернулся к медитации и немного погодя поднялся в воздух и уничтожил свое тело в охватившем его огне.

    Записи Мастера Закона содержат правдивый, а подчас и красочный рассказ о людях, с которыми он встречался, и событиях, свидетелем которых ему удалось стать. Большое внимание он уделял мифам и легендам, которые всегда складываются вокруг святых мест. Особую ценность для ученых представляет пространное повествование Хуань Цзяна о крупном буддийском университете в Наланде. В этой коллегии Адептов он находился в течение двух лет. За это время ему удалось овладеть санскритом и глубоко изучить различные системы буддийской философии. В записях его сохранилось описание многих прекрасных и удивительных обителей и храмов, которые впоследствии превратились в руины или полностью исчезли с лица земли.

    Пятнадцать лет продолжалось грандиозное путешествие Мастера Закона. В добром здравии он вернулся в Китай с большой коллекцией книг, множеством ценных скульптур и реликвий. Своими достоинствами и свершениями он привлек внимание царствующей семьи и по просьбе императора дополнил и привел в порядок свои записи, составив стройное повествование о пережитых им событиях. Написание книги заняло у него без малого три года, и в течение всего этого времени он не оставлял своей деятельности учителя и философа. Полностью закончив работу над текстом книги, он снабдил ее множеством рисунков.

    Хуань Цзян, явно никогда не страдавший от ложной скромности, считал себя вполне достойным любой похвалы, высказанной в его адрес. Незадолго до смерти он велел своим ученикам для собственного удовольствия вслух зачитать обширный список добродетелей, достижений, талантов и наград их Мастера. Когда чтение было закончено, старый ученый с живостью поаплодировал своим успехам и смиренно предался размышлениям о смерти с выражением самодовольства и полного удовлетворения. Когда же подошло время его перехода в иное состояние, он закрыл глаза и, повторяя некоторые восхваляющие Майтрейю стихи, в течение нескольких дней оставался недвижим и безмолвен, отойдя в лучший мир на тринадцатый день седьмого месяца 664 года.

    Несмотря на величие и славу Наланды и характерные для нее впечатляющие концепции в сфере культуры, даже во времена Хуань Цзяна и Ицзина стали обнаруживаться явные признаки упадка буддизма в Индии. Их записи содержат описание некоторых разрушенных гробниц и заброшенных монастырей. Большинство индийских царевичей и правителей обнаруживали склонность к индуизму и практически не участвовали в развитии соперничающей с ним доктрины. Примерно в 1000 году н. э. началось вторжение мусульман в Индию. Они разрушили большую часть сохранившихся в целости буддийских памятников и школ, и к концу 12-го века Магадха[45] перешла в их руки.

    В то время буддийские монахи и учителя предпочли изгнание принятию ограничений, налагаемых исламской верой. Они переселились в другие регионы, где мусульмане не могли или не считали нужным их преследовать. Там учение Будды было с готовностью принято и влияние этой величественной религиозной философии было не только длительным, но и весьма благотворным.

    Наланда, азиатский Оксфорд

    Знаменитый буддийский университет Наланды был построен в Магадхе, там, где ныне находится Бенгалия. Хотя место расположения этого крупного учебного заведения хорошо известно, раскопки в этом районе никогда не велись, и в течение нескольких столетий местные жители из близлежащих окрестностей использовали руины как источник для добывания кирпичей. Однако возможно определить размеры этого грандиозного прямоугольного комплекса, состоящего из отдельных зданий. Ширина прямоугольника составляет около четырехсот футов (122 м), а длина — примерно шестнадцать тысяч футов (4877 м).

    Царя Ашоку, этого Константина буддизма, обычно считают основателем наландского монастыря-университета. Проект его создания развертывался подобно монастырским школам Карла Великого, которые превращались в крупнейшие университеты Европы. Ашока подносил роскошные дары и делал пожертвования храму Сарипутты в Наланде, и, согласно сохранившимся письменным источникам, шесть царей приложили достаточно усилий, чтобы сделать это место более удобным и красивым. Некоторые из этих монархов даже стали жрецами и пожертвовали храму все свое богатство.

    Кеннет Дж. Сондерс рассказывает о Наланде следующее: «Прежде чем продолжить изучение школ этого крупного университета, необходимо составить о нем хотя бы общее представление. Огонь и меч ислама давно разрушили освященный веками университет, а камни его руин, «зарытые в землю мириадами маленьких индийских плугов», открывают сегодня археологи. Однако на протяжении тысячелетия в его стенах выполнялась благородная работа, а подробная история Наланды «стала бы историей махаяны со времен Нагарджуны во втором столетии н. э., а возможно, и раньше, до завоевания мусульманами Бихара в 1219 году, охватив период, намного превышающий тысячу лет. Полагают, что все наиболее известные ученые махаяны учились в Наланде. Подобающий такому крупному университету дух вольнодумства, похоже, воцарился наконец в его стенах, и бок о бок с учеными нового буддизма трудились, и по всей видимости в полной гармонии, последователи «восемнадцати школ» древности».

    Два китайских паломника, Хуань Цзян и Ицзин, посетили университет в период его наивысшего расцвета, и оба утверждают, что самый первый монастырь был построен на этом месте вскоре после смерти Будды. История Наланды как значительного культурного центра начинается с эпохи Нагарджуны, жившего примерно во времена Христа, и продолжается до мусульманского завоевания в 1197 году.

    Дух Нагарджуны господствовал на великом буддийском соборе, или конвокации, возглавляемом Канишкой, татарским царем Кашмира. Буддисты, разделенные на восемнадцать сект, объединились вокруг четырех главных направлений, причем у последователей различных учителей не было никакой общей программы. В то время Нагарджуна был молодым монахом в монастыре Наланды, который Джеймс Фергюсон назвал «Монте Кассино Индии». Нагарджуна провозгласил себя реставратором веры, совершив для буддизма то же, что и Григорий Великий для христианства, и объявил, что Будда в течение жизни скрывал свою истинную доктрину от людей и открыл ее только нагам, духам-змеям, под которыми следует понимать некоторых посвященных Адептов. Затем Нагарджуна заявил, что наги — Адепты — поручили ему объявить доктрину Будды всему миру. В результате его реформы возникла так называемая секта махаяны — «большая колесница», созданная ради спасения всего человечества.

    С появлением доктрины махаяны выросла и слава Наланды, ставшей к 7-му веку главным центром тантрическо-буддийского культа, создавшего Наланде репутацию «альма-матер» колдунов, магов и чародеев. Чрезвычайно трудно сегодня точно определить место, занимаемое Наландой в культурной жизни Азии. Большинство имеющих отношение к буддизму исторических произведений подверглись уничтожению в периоды великих религиозных катаклизмов, потрясших индийских буддистов в период между 8 и 12-м веками христианской веры. Путешественники, посетившие Наланду в годы ее величия, были по большей части жрецами, монахами или нищими и не обнаруживали склонности к критическому анализу светской истории. В 12-м веке мусульмане разрушили университет, убили всех монахов, каких только сумели найти, сровняли с землей дома и постройки и сожгли огромное собрание книг. Те профессора из духовенства, которым удалось спастись, нашли убежище в Тибете, Непале или на Цейлоне. Рядовых сторонников этой веры частично приняла в свои ряды секта джайнов, кто-то из них, обратившихся в другую веру, стал поклоняться Вишну, а были и такие, кого просто подавили или уничтожили почитатели Шивы. Власть буддистов в Индии продолжалась около тысячи лет[46].

    Следует заметить, что время между 7 и 12-м столетиями, когда Наланда достигла вершины своего величия и славы, совпадает с периодом наибольшей отсталости в европейской истории, а значит, не будет преувеличением утверждать, что Наланда была самым выдающимся из существовавших в то время центром культуры и образования, причем не только главным центром буддийской науки, но и поистине великим университетом, где около трех тысяч живущих при нем монахов преподавали гуманитарные и естественные науки, религию, богословие и знания по светским профессиям. В курс обучения были также включены медицина, право, астрономия и философия. Преподаватели-священники вели обучение сравнительной религии, древним языкам и даже магическим обрядам, ритуалам и формулам. Сообщается, что в какое-то время христианство в Наланде преподавали как одно из современных вероисповеданий.

    В своих трудах китайский путешественник И Цзин подробно описывает многие здания и памятники в Наланде. Главное прямоугольное строение состояло из восьми больших лекционных залов, или храмов, каждый высотой в три этажа. Пышно украшенные здания были построены из кирпича с выложенным из камня орнаментом. Кирпичом была вымощена и вся территория снаружи, а полы в разных комнатах залиты отполированным до блеска цементом, практически не поддающимся разрушению. Плоские крыши зданий оказывались вполне пригодными для использования в качестве площадок для прогулок и собраний. Весь университетский комплекс окружала высокая стена. Там, где находились усыпальницы и святилища, были воздвигнуты памятники, некоторые высотой двести (61 м) и триста (91 м) футов. Богато украшенный колоннами и башенками фасад зданий производил настолько сильное впечатление, что со всех уголков Азии съезжались туда люди искусства, привлеченные красотой и вдохновляющей силой этого места. Среди собранных там сокровищ искусства была медная статуя Будды восьмидесяти (24 м) футов высотой.

    В записях Хуань Цзяна сохранилось столь же превосходное описание огромного монастырского университета[47]. Он объясняет, что слово «Наланда» означает «беспрерывную благотворительность». Согласно древним сказаниям, в пруду на месте этого монастыря некогда жил наг, змей-дух по имени Наланда. Рассказывают также, что Будда в предыдущей жизни, будучи царем великой страны, построил на этом месте город, ставший столицей его государства. Все свои богатства Будда раздал сиротам и бедным. В память об этом город назвали местом, «где беспрерывно творятся благотворительные дела». Когда-то там был сад Владыки Амри. Пятьсот купцов купили сад за сто тысяч золотых и подарили его Будде, где он в течение трех месяцев читал проповеди. За свои добрые дела большинство купцов были приняты в адепты.

    С типично китайской склонностью к поэтическому изложению событий, Хуань Цзян описывал богато украшенные башни и сказочные по красоте башенки. Он упоминал об обсерваториях, которые, казалось, терялись в тумане, а верхние помещения поднимались выше облаков. Особо цветистое красноречие он приобретал, рассказывая об устремляющихся ввысь карнизах зданий, над которыми можно было наблюдать противостояние солнца и луны и следить, как ветер лепит из облаков причудливые фигуры. Число священнослужителей и просто живущих при монастыре, не считая учащихся, доходило до десяти тысяч. В стенах монастыря изучали «большую колесницу», священные писания восемнадцати сект, книги по магии и множество трудов по разным дисциплинам. Однако из множества обладающих глубокими знаниями ученых была всего тысяча сведущих в двадцати сборниках сутр и шастр, пятьсот тех, кто могли объяснить тридцать сборников, и, возможно, человек десять, включая Мастера монастыря, способных толковать пятьдесят. Во времена Хуань Цзяна самым знаменитым, добродетельным и старым был монах Шила Бхадра, потому он и считался главным членом обители.

    Примерно в ста классах университета профессора читали лекции и вели беседы со студентами. Учебный план был составлен таким образом, что занятия естественным порядком следовали одно за другим. Курс обучения в Наланде, рассчитанный на уже подготовленных учащихся, был столь трудным, что из всех прибывших туда иностранных студентов только двадцать-тридцать процентов имели достаточную подготовку, чтобы соответствовать требованиям преподавателей.

    Священники-преподаватели, жившие при университете, а значит, вынужденные постоянно общаться, держали себя с таким достоинством, были настолько уравновешенны и честны, что в течение семи сотен лет, истекших до прибытия туда Хуань Цзяна, не было ни единого случая, чтобы кто-то из преподавателей перешел — даже в отношении низшего по положению — границы приличий или нарушил хотя бы одно правило университета. Царь этой страны относился к прославленному учебному заведению с таким уважением, что назначил на его содержание доход со ста деревень, а поэтому приезжавшим туда для обучения не приходилось самим добывать основные жизненные блага, которые в Наланде назывались «четырьмя необходимостями» и включали: одежду, пищу, кров и медицинское обслуживание. Предоставление подобных благ, а следовательно, полное освобождение ума для образования, считалось основой совершенства системы образования в Наланде.

    Ни один не возвращался из этого полного чарующего волшебства места, чтобы не упомянуть о восхитительных прудах с лотосами. Голубизна наландских лилий смешивалась с темно-красным заревом цветов канака в такой величественной симфонии красок, что люди искусства преодолевали тысячи миль, чтобы просто взглянуть на чудесные сады и водоемы. И пройдет еще много времени, прежде чем мир создаст другую Наланду, школу эзотерических и естественных наук, преподаваемых непредвзято, без конфликтов и чванства.

    Лоханы и святые буддизма

    Титул «архат», что означает «достойный», эквивалентен слову «адепт» в том смысле, в каком его употребляют в западной эзотерической традиции, и тогда как титулом «адепт» более или менее свободно пользуются, имея в виду тех, кто завершил благородный восьмеричный путь, архатом именуют действительно достигшего уровня внутреннего постижения состояния реальности. Термин этот был в ходу еще до прихода буддизма, хотя в то время и не подразумевал внутреннего озарения. Он, как и слово «адепт» в немистической литературе, означал «специалиста, или знатока, в некотором ментальном и физическом искусстве». В буддизме архаты — это великие мудрецы или монахи, приближающиеся к состоянию бодхисаттв; ведь по существу даже самих будд, строго говоря, можно было бы называть архатами. Известно множество случаев, когда обыкновенные миряне достигали подобного отличия, совершив какой-нибудь выдающийся поступок, результатом которого становилось сознательное восприятие вселенского закона. Всеобщее поклонение привело к тому, что этим именем стали называть прославленных учителей древности и учеников Будды, которые несли его учение в самые отдаленные места. Китайское слово «лохан» обычно считают синонимом термина «архат».

    К числу более развитых в духовном плане личностей, принадлежащих к человеческому потоку жизни, обязательно следует отнести архатов, или стхавиров, пратьека будд и лоханов. Буддисты хинаяны склонны рассматривать достижение пратьека буддой (неучительствующим святым) нирваны как состояние духовной завершенности, конец личного сознания и погружение саттвы (своего «я») во вселенскую реальность. Буддисты махаяны придерживаются противоположного мнения. Они полагают, что нирвана — это условие или состояние реализации, при котором преодолеваются определенные ограничения рассудочного познания, вполне естественные для непросвещенных. На взгляд этих северных мистиков, процессы эволюции мира — вечны, и даже будды, хотя и возвысились над обычными смертными, должны продолжать развиваться и раскрываться во времени и пространстве.

    Пратьека будда — это вознесшийся святой, в предыдущем воплощении бывший учеником Будды, но которому не удалось достичь нирваны за время жизни его Мастера. Поэтому такой достигший высокого уровня развития ученик должен был повторно родиться в то время, когда не существовало никакого воплощения Будды и просветление достигалось исключительно посредством уединенной медитации.

    Подобные мудрецы, равнодушные ко всем неприятностям, идущим от плоти, не прикладывают никаких усилий, чтобы испытать просветление. В северной школе столь эгоцентричное развитие духовных качеств рассматривается как явное отступление от учения Будды. Просветленный являл собою пример бескорыстного служения, а поэтому сердца и умы бодхисаттв всегда были открыты всем людям, независимо от их вероисповедания, кто нуждался в чувстве внутренней уверенности.

    В легенде мистиков махаяны рассказывается, как незадолго до смерти Будда повелел четырем знаменитым стхавирам оставаться в миру, чтобы защищать его учение до прихода Майтрейи Будды. В самых первых комментариях встречаются упоминания об архатах, а также о том, как эти служители учения Будды оберегали и распространяли его философию все последующие века.

    Прямым предшественником Будды Гаутамы был Будда Кашьяпа. Существует поверье, что этот древний мудрец сидит, погрузившись в глубокое раздумье, в самом центре огромной горы. Когда Майтрейя Будда придет, то во главе грандиозной процессии шествующих за ним архатов и лоханов он отправится к этой горе. При их приближении земля и скалы расступятся и все увидят почтенного Кашьяпу, размышляющего о тайнах реального мира[48].

    По мнению китайцев, некоторые мудрецы, в различные периоды истории достигшие высших ступеней буддийской эзотерической системы, вправе называться лоханами. Из десяти ступеней «идеальной шкалы» внутренней эволюции лохан занимает вторую ступень, то есть сразу же после архата. Обиталищем лоханам служит, как утверждают, Западный Рай Амитабхи. В данном случае, говоря о Западном Рае, имеют в виду, разумеется, школу, или общество, мистерий.

    Особую известность лоханы приобрели как «сладкоголосые», основой чему послужило их искусство читать нараспев мантры, достигая при этом магического эффекта. Считается, что любой искренний буддист, погрузившись в медитацию, способен, если, конечно, в состоянии достичь полного душевного спокойствия, услышать, и в основном на рассвете, песни лоханов.

    Каждого лохана окружает свита, в которую входят от пятисот до тысячи шестисот святых служителей. Известны несколько кругов лоханов. Самый малочисленный из них состоит из шестнадцати лоханов (в Японии из восемнадцати), причем чаще всего именно они отображались в буддийском искусстве.

    Существует также круг из пятисот лоханов. В крупных монастырях Японии и Китая почти всегда имеется отдельный, искусно отделанный зал или большая комната, специально отведенные для этих пятисот святых. Каждый из них представлен в виде статуи лохана с бритой головой, длинными ушами и более или менее суровым выражением лица. В этом собрании скульптурных изображений можно отыскать лицо любого типа. В расположенной неподалеку от Пекина пагоде Пи-Юн-пи установлена скульптурная группа лоханов, изображающая собрание монахов. Высоко под крышей здания в полном одиночестве сидит святой, который, как полагают, олицетворяет причисленного к лику святых Марко Поло, путешественника, посетившего в 13-м веке многие города Китая.

    Основой формирования традиционного облика лохана послужили работы двух или трех художников династии Тан[49], добывавших сведения из весьма туманных описаний, содержащихся в древних буддийских писаниях. Для буддистов-мирян лоханы обладают особой притягательностью, что и явилось причиной наделения их изрядным объемом экзотерических знаний. Происходящий процесс секуляризации[50] немало способствовал затемнению смысла первоначальной символики, все более и более запутывая в сознании масс все, что имеет отношение к этому предмету.

    В цели настоящего издания не входит установление личности разных лоханов. У каждого из них есть своя история и причина обращения к буддийской философии, причем большинству из них приписывается способность творить чудеса. Один из лоханов изображен щелкающим пальцами с целью указать скорость, с какой к нему приходило озарение, другой не испытал превращения до того, как ему исполнилось сто лет, зато потом вдруг стал молодым и счастливым, а еще один, родившийся тупым и вялым, достиг такого мастерства в мистических искусствах, что мог летать по воздуху и по желанию менять внешность. В древних свитках пятьсот почтенных старцев изображены в виде занимательной группы эксцентричных святых. На одних надеты широкополые шляпы; другие, не обращая ни малейшего внимания на своих товарищей, согревают себе чай над жаровней с углями или с величественным видом подстригают ногти.

    Каждая из этих выдающихся личностей по праву стала знаменитостью благодаря своему вкладу в способы внутреннего познания. Одни обитали в людных городах, другие — в уединенных горных районах. Одни правили государствами и провинциями, другие жили и умирали в полной нищете. Один отличался выдающейся добродетелью, другой был закоренелым преступником. Кто-то по критериям того времени был красивым и статным, а кто-то — безобразным и увечным, но каждый в меру своего разумения так или иначе испытал в душе благословение истины. Освященный и наставленный на путь светом собственного сердца, каждый из них шел, чтобы оказывать помощь сообразно пониманию и возможностям. Все вместе эти святые служители — благословенные посланцы Закона — являли собою пример того, что каждое человеческое существо может стать лучше через осознание и дисциплину.

    Небуддисты склонны рассматривать лоханов как сборище мошенников, преисполнившихся самодовольством, занимаясь темными делами и прибегая для этого к разным заклинаниям. И их можно понять, поскольку для приверженцев других вероисповеданий слегка затруднительно проникнуться искренней симпатией к суровому, преклонных лет господину, поглощенному смехотворным занятием пришивания спутанной ниткой пуговицы к собственной одежде, особенно если за всем этим с восторженным вниманием следит группа почтительных учеников. И только те, кто обладают развитой способностью проникновения в сущность явлений, в состоянии понять, что почтенный святой всю мощь своего интеллекта посвящает познанию вселенского закона и, тщательно пришивая пуговицу, целиком и полностью отбрасывает все посторонние мысли и эмоции.

    На созванном царем Канишкой совете собралось пятьсот архатов, чтобы очистить священные писания. Сформировавшийся в более позднее время круг лоханов насчитывал уже гораздо большее число членов. Тем, кто полагает, что духовные герои других религий выглядели несколько привлекательнее буддийский лоханов, следовало бы помнить, что святые раннего христианства были столь же эксцентричными субъектами, если судить о них исключительно по внешности. Согласно письменным источникам, сохранившим сведения о великом соборе в Никее, епископы и старейшины, призванные утвердить христианство на неразрушимом основании, далеко не во всем соответствуют расхожему о них представлению. Одни из них были почти нагими, со спутанными волосами и всклокоченными бородами; другие одевались в шкуры животных, и чуть ли не все выглядели болезненными и изможденными от лишений и исполнения епитимьи. Некоторые ослабевали до такой степени, что не могли передвигаться без посторонней помощи, и каждый отличался нравом, сообразным с обстоятельствами своего образа жизни. Одни проявляли кротость, другие выступали как миротворцы, многие любили поспорить, а были даже и чрезвычайно агрессивные. И при этом все, даже наиболее годные для обучения, были неграмотными.

    Упитанный лохан, с довольным видом варящий себе рис, являет зрелище столь же замечательное, что и св. Симеон Столпник, сидящий в пустыне на самом верху высокой колонны, дабы не оскверниться от соприкосновения с земным. По свидетельству молвы, св. Симеон просидел на этом высоком посту почти половину всей жизни. И хотя в натуре лоханов есть, конечно, нечто непривычное и слегка забавное, нельзя не признать и наличия множества общих черт с аскетами других религий.

    В эзотерическом буддизме лоханы становятся персонификацией распространения мудрости сквозь бесчисленные состояния смертного бытия. И потребуются многие годы упорных исследований, прежде чем удастся раскрыть истинную ценность сказаний и мифов об этих восточных святых. Ведь в действительности они были посвященными великих азиатских школ мистерий. Их подразумеваемые «существования» на самом деле являются завуалированными повествованиями о пройденных ими посвящениях. Все вместе они олицетворяют одеяние, или внешнюю форму, буддийской иерархии, чем объясняется на время от времени обнаруживаемых статуях Будды некая странность одежды, состоящей из тел его лоханов. Эти восточные Адепты составляют часть концепции учения, совершенно незнакомого жителям Запада.

    Сведения для лучшего понимания идеи лохана можно почерпнуть в дзэн-буддизме Японии. Дзэнские монахи посвящали себя тем же практическим занятиям, что и лоханы, на которых походили и внешностью и характером. Дзэнские бессмертные якобы занимались такой полезной деятельностью, как вставление в рамы из ветра картин, написанных воздухом. Один мог без устали трудиться, открывая ворота без ворот, а другой — закрывая дверь в дверном проеме без двери. Сидящего с задумчивым видом ученого могли изобразить внимательно читающим чистый лист бумаги, а святого — со счастливым лицом несущим длинную метлу, чтобы вымести самого себя. И если подобного рода занятия оказывались слишком тяжелыми, святой мог взять себе в помощь нескольких учеников, которых он обучал дисциплинам, названным «недоступными учениями».

    Дзэнский мастер, чтобы сделать особое ударение на некоторых наиболее важных местах учения, мог указать пальцем в никуда, а затем дать своему ученику увесистую затрещину, заставляя его посмотреть туда, куда указывает его палец. Старого философа с выражением твердой решимости на лице изображали сидящим в укромном уголке, затаив дыхание, поскольку он только что вдохнул в себя космос. Позже он расслабится и выдохнет тридцать три мира. Для среднего жителя Запада все это, разумеется, может послужить оправданием его неспособности правильно истолковать скрытый смысл столь сложной и абстрактной доктринальной концепции.

    Титулом лохан долгое время награждали посвященных в те тайные обряды и дисциплины, которые составляют духовную сущность буддийской философии. Подобно всем мистическим традициям, эта тайная доктрина слишком туманна, чтобы занять прочное место в трудах и взглядах западных интеллектуалов, занимавшихся лишь поверхностным исследованием восточной метафизики. Эти западники, вполне естественно, отрицают существование того, что запрещают им изучать их собственные воспитание и предрассудки. Невозможно всерьез размышлять над тщательно продуманной структурой буддизма махаяны с ее запутанной символикой и трудными для понимания метафизическими идеями, не ощущая наличия некоего тайного смысла, более глубокого и более важного, чем содержит учение, отданное на откуп непосвященным и необученным профанам.

    Миграции буддизма

    Хотя принято считать, что причиной угасания буддизма в Индии послужили гонения по религиозным мотивам, нельзя не учитывать наличия в этом деле и других факторов. К 8-му веку новой эры в бесчисленных буддийских сектах широкое развитие получили эзотерические системы, смешавшиеся с возрожденным индусами мистицизмом, и зачастую оказывалось просто невозможным провести четкое различие между мантрическими и тантрическими ритуалами, получившими распространение и среди буддистов, и среди индусов. Однако еще до времен мусульманских завоеваний архаты срединного пути донесли учение до многих удаленных районов Азии. Сведения об удивительных способностях, которыми наделялись эти буддийские святые, указывают, что система йогачарьи уже расцветила исходное учение экстравагантными метафизическими спекуляциями.

    Примерно в середине 1-го столетия китайскому императору Мин-ди приснился чудесный сон, в котором он увидел гигантского человека с нимбом вокруг головы. Когда на следующее утро император стал рассказывать придворным о золотом великане, один из его министров вспомнил, что в западной части света есть бог по имени Будда, по внешнему виду очень похожий на увиденного императором во сне человека. Узнав об этом, Минди отправил в Индию посланцев с целью разузнать как можно больше о буддийском учении. Э.А. Гордон так описывает ход последующих событий: «В ответ на запрос императора вместе с китайским посланником Цай Инем в обратный путь от двора Канишки в «царство Фо» (как называли Гайдару монголы более позднего времени) по торговому пути через ущелье Кибер отправились два монаха, захватив с собой вырезанную из сандалового дерева статую Будды и пять священных книг; при приближении к столице посланник повелел ввезти статую и книги на белом коне в Лоян (яп. Ракуе), где император с благоговением принял их и перешел в специально для них построенную пагоду, примыкавшую к монастырю, в котором он приказал поселить монахов»[51].

    Два буддийских монаха, Кашьяпа Матанга и Дхармаракша, которые приехали в Китай по приказу императора Ханя, умерли в течение трех лет и оставили после себя переводы всего лишь нескольких разделов Сутр. Эти разделы ограничивались этическими аспектами буддизма и очень мало касались более глубоких вопросов философии. После этого миссионеры из Индии изредка добирались до Китая, и им предоставляли монастырские обители.

    Однако коренным китайцам разрешили становиться буддийскими монахами только в начале 4-го столетия[52]. Период с 4-го по 10-й век можно считать золотым веком буддизма в Китае. Династия Сун (908-1280 гг.) предпочла возродить конфуцианскую философию. Однако к этому времени и буддизм и даосизм приобрели уже достаточное влияние и многие их концепции вошли в реставрированное конфуцианство. Отмечалось, что китайские мыслители отдавали предпочтение учению Конфуция, и поэтому буддийские ученые не могли достичь этого слоя китайского общества.

    Как только буддизм утвердился на китайской территории, его влияние сразу же распространилось на недоступные прежде регионы. Учение пришло в Тибет благодаря бракосочетанию тибетского царя, или вождя, Сронцзангамбо с буддисткой — дочерью китайского императора.

    Затем эта вера дошла и до Кореи, в которую проникла в 372 году н. э. Там буддизм процветал, особенно с 10-го по 14-й век. Следует отметить, что с начала 20-го столетия как в Китае, так и в Корее происходила небывалая экспансия буддизма. В Японию учение пришло из Кореи благодаря религиозному рвению и благочестию наследного принца Сётоку Тайси. В течение последних столетий Япония, в свою очередь, проявляет миссионерское рвение. Японские буддийские секты основали храмы на Формозе, в Корее, Маньчжурии и Китае и дошли до того, что распространили свою деятельность на Гавайские острова, Соединенные Штаты Америки и Канаду. Их цель заключалась, в основном, в служении японскому населению этих районов, но они привлекли и многих небуддистов.

    В китайском буддизме сложилось несколько значительных сект, которые, в свою очередь, были перенесены в Японию и Корею. За исключением тибетского ламаизма, различные буддийские конфессии в Китае и Японии не создали разработанной в деталях церковности. Поэтому их принято сравнивать с протестантскими сектами христианства. Различие между ними заключается в выразительных средствах, но едины в основных истинах первоначального откровения.

    Единственной диссонирующей нотой является секта дзэн, проявляющая крайний индивидуализм в вопросах интерпретации. Со времени возникновения того, что называется современными сектами, произошло грандиозное распространение буддизма. На самом деле эти группы появились в 12-м и 13-м веках и по-прежнему претендуют на постоянный рост числа членов. Мак-Гаверн придерживается того мнения, что в настоящее время в школе дзэн собираются самые образованные миряне, а в школе син — самое образованное духовенство.

    Все более широкое распространение буддизма объяснялось покровительством влиятельных правителей и усердием буддийских монахов и ученых. Множество элементов христианской и буддийской религиозных алхимий никогда не подвергалось компетентному анализу. В 4-м столетии сирийские епископы селились вдоль караванных путей Центральной Азии. В 411 году н. э. патриарх Селевкии освятил сан архиепископа для Китая. Это означает, что у него под началом было как минимум шесть епископов; остальные присоединились позднее.

    Свой вклад в распространение культурных традиций вносило паломничество. Даже в стародавние времена китайские, корейские и монгольские новообращенные должны были посетить Индию и поклониться святым местам буддизма. Таким образом, были посещаемы и до некоторой степени исследованы Кашмир, Афганистан и другие далекие места. Для достижения конечного пункта путешественникам приходилось проходить через общины, до которых откровение еще не дошло. Путники становились миссионерами, а чудеса, о которых они рассказывали, запоминались надолго. По крайней мере, об одном из знаменитых новообращенных в школу махаяны, мудреце Кумарадживе, известно, что он соприкасался с ранним христианством.

    В процессе постепенного распространения и обращения буддизм Восточной Азии оказался сотканным в одно огромное полотно. На протяжении 8-го столетия при китайском дворе пребывали несторианские христианские учителя, и процветавшие в те времена религии мира смешивали свои традиции, обогащая друг друга множеством красочных легенд, символов и ритуалов. Со временем смесь стала настолько сложной, что уже не представляется возможным распознать источник идей, по сути своей идентичных. Буддизм не содержал никаких доктринальных требований относительно продвижения его дела путем завоеваний и войн. Старые монахи мирно общались со своими соседями и не прикладывали никаких усилий для создания сильных сектантских групп. Таким образом буддизм превратился в некую ценность в этической и нравственной жизни Азии. Он обогащал, не требуя признания, и служил без надежды на почести или награды. Для большинства народов, до которых дошел буддизм, он стал лучшим способом объяснения, толкования и понимания уже знакомых верований и учений. Эта мысль лежит в основе легенд о том, как буддийские архаты фактически обратили богов и демонов в тех общинах, в которых создали свои школы.

    Сириец Несторий, константинопольский патриарх с 428 по 431 годы, был вовлечен в доктринальные споры с Кириллом, посвященным епископом Александрии. Настоящей причиной разногласий было, видимо, усиливающееся влияние константинопольской епархии. Был созван церковный собор, на котором председательствовал Кирилл. Это собрание предало Нестория и его доктрину анафеме, не дав ни обвиняемому, ни его приверженцам сказать ни слова. Позднее император объявил все это заседание не имеющим законной силы. Однако в конечном счете составлявшие меньшинство несториане оказались неспособными обеспечить себя и потеряли значительную часть своих владений. Большинство ранних восточных христиан принадлежало к несторианским церквям, и во многих уголках Ближнего Востока, Индии и Китая существовали общины этой секты. В 1274 году сэр Марко Поло сообщил о двух несторианских церквях в Татарии. Современные сектанты чтут Нестория как святого, отвергая доктрину о том, что благословенная дева Мария была матерью Бога[53].

    Несториане во многих отношениях разделяли нравственные и этические убеждения буддистов. Простота, смиренность и кротость буддийских монахов, созданная ими монастырская система и принципы поведения, которыми они руководствовались, сильно сблизили обе секты в сфере практической деятельности. К тому же обе группы в то время борьбы за выживание пребывали в меньшинстве по сравнению с противоборствующими верованиями, неприемлемыми для них обеих. Впоследствии буддисты и несториане пострадали от возвышения мусульманства. Поэтому не кажется странным, что в обеих группах в том виде, в каком они продолжают существовать, можно обнаружить определенный обмен идеями. Традиционно распространение буддизма объяснялось энтузиазмом миссионеров-архатов и лоханов. Когда до буддийских общин в Индии доходили слухи о том, что какой-нибудь далекий правитель или глухая провинция жаждут получить учение, туда посылали соответствующих учителей, обычно в сопровождении вьючных животных, нагруженных книгами, статуями святых и священными реликвиями.

    Древнейшая печатная книга в мире, обнаруженная сэром Ориэлом Штайном и хранящаяся ныне в Британском Музее, была напечатана с ксилографических клише в 9-м веке и представляет собой «Алмазную сутру» Будды. Во многих случаях буддийские миссионеры проникали в области с неграмотным населением, где было необходимо создавать школы и обеспечивать их преподавателями. Таким образом, национальные культуры обязаны своим расцветом буддийским учителям. Архаты из Наланды отличались научными успехами и сочетали религиозные, философские и научные наставления в программе достижения просветления.

    Несмотря на то что некоторые из этих учителей подвергались преследованиям и страдали, все же большей частью их принимали сердечно и с уважением. Даже каннибальские племена относились к ним радушно и проникались желанием искоренить варварские обычаи. Успех этих буддийских миссий объясняется, в основном, тем образом действий, которому они следовали всюду и везде. Монахи были спокойными, скромными, почтительными и терпеливыми. Они совсем не стремились к политическому господству. Они были доступны для тех, кто нуждался в их совете или домогался его, но довольствовались тем, что их узнавали по их делам и искренности побуждений. То, что они несли с собой, было настолько очевидно благотворным, что через некоторое время их безоговорочно признавали.

    Благодарные народы, ставшие сторонниками этого учения, скоро развили и дополнили простые истории архатов. В те дни казалось чудом, что святые и монахи могли в одиночку пересекать пустыни, реки и горы и благополучно достигать цели путешествия. Племена, поклоняющиеся Природе, верили, что дороги и тропы кишат демонами, злыми духами и отвратительными привидениями, и все же буддийские монахи преодолевали эти опасные пути спокойно, никем не преследуемые. Они, несомненно, должны были быть мастерами магии и обладать колоссальным могуществом. По мере того как истории множились, рассказывали, что один Адепт перешел через бурную реку, другой промчался по диким ущельям Гималаев, а третий переплыл океан на пальмовом листе.

    В северной школе буддизма наиболее прославленные архаты считались олицетворениями, или продолжениями, бодхисаттв из высших сфер. Постепенно причисленные к лику святых ученики смешивались с персонификациями атрибутов вселенского сознания, и теперь трудно отличить реальных святых от персонажей мистического пантеона. Многие непосредственные ученики Гаутамы Будды возвысились до архатства либо при жизни учителя, либо вскоре после его смерти. Двух «великих учеников», Сарипутту и Моггаллану, умерших раньше своего Мастера, считали правой и левой руками учения. Следующими из наиболее влиятельных и почитаемых были трое председательствовавших на первом совете — Кашьяпа, Упали и кузен и любимый ученик Будды Ананда. И северная и южная школы признают их самыми уважаемыми архатами. Позже некоторые основоположники и реформаторы тоже считались «самыми достойными». В эту группу следует включить Нагарджуну, Дхармапалу, Васумитру, Ашвагхошу, Гунамати, Стхриамати и сына Будды Рахулу[54], который стал покровителем начинающих и основателем реалистической школы.

    Генерал-майор Фёрлонг указывает на отчетливую тенденцию обмениваться причисленными к лику святых личностями и ставить их на службу другим религиям. В своей книге «Вероисповедание человечества» этот эрудированный писатель приводит любопытный пример. Религиозный роман 7-го века «Варлаам и Иоасаф» привел к канонизации Будды под именем Св. Иосафата. «Иосафат» — это искаженное «бодхисат». В греческом и латинском мартирологах его день приходится на 27 ноября. Полковник Юл в своей книге «Марко Поло» утверждает, что церковь в Палермо посвящена этому святому.

    Ашвагхоша был 11 — м патриархом буддизма и жил во 2-м веке н. э. Он родился в семье брахмана, но после обращения в буддизм всю жизнь посвятил служению этой религии. Он был поэтом и музыкантом, о нем упоминают как о первом индийском драматурге. Его пригласили из Магадхи ко двору царя Канишки, и во время своего пребывания там он написал «Жизнеописание Будды». Возможно, рассказ о жизни и пастырстве Будды, привезенный в Китай монахами, приглашенными ко двору Минди, представлял собой либо краткое изложение повествования Ашвагхоши, либо части этого повествования. Именно престижу ученого северного патриарха обязано своим распространением то произведение, которое ныне считается классическим биографическим трудом, посвященным жизни и пастырству Будды. История в изложении Ашвагхоши была во многом неотразимо привлекательной и способствовала распространению буддийских доктрин по всей северо-восточной Азии.

    Вслед за книгами, привезенными первыми монахами, в Китай из Индии хлынул поток священной литературы. Свободомыслящие и просвещенные монархи требовали, чтобы эти труды переводились или транслитерировались надлежащим образом, и экземпляры передавались во влиятельные монастыри. К 684 году н. э. был составлен обширный каталог этих собраний. Он принял форму соединительного шнура, связывающего их вместе, и вся кипа представала в виде отдельного тома. Однако несколько волн гонений вызвали ослабление китайского буддизма. В начале правления танской династии разразился недолгий кризис, вызванный, по-видимому, экономическими причинами. Монахи и монахини не вступали в брак, не создавали семьи и воздерживались от экономической деятельности, сокращая таким образом доходы государства.

    Около 714 года н. э. свыше 12 000 буддийских монахов и священнослужителей были вынуждены вернуться к мирской жизни, а распространение веры было строго воспрещено. Через несколько лет все изменилось, и буддизм оставался в почете до эдикта императора У-цзуна, изданного в 845 году н. э. В это время были разрушены примерно пять тысяч монастырей и уничтожены около сорока тысяч религиозных обителей и святынь. Имущество этой секты было конфисковано, а колокола и фигуры святых переплавлены в монеты. Шесть тысяч двести монахов и монахинь заставили отказаться от их религиозного долга. Однако преемник У-цзуна почти тотчас же круто изменил политику, но, естественно, не возместил ущерб полностью.

    Попытка четвертого императора из маньчжурской династии запретить буддизм вылилась в так называемый священный эдикт от 1662 года, который официально объявлял, что буддизм приобретает слишком большие богатства и влияние. Несмотря на широкое распространение этого эдикта, он возымел слишком незначительное действие и скорее даже укрепил решимость приверженцев этой религии и вновь вселил в них мужество отстаивать свои духовные убеждения. С тех пор установилась всеобщая терпимость, а противники буддизма были вынуждены продвигать свои собственные убеждения разумными и умеренными методами.

    Религия редко распространяется в чужой стране, если не апеллирует к сокровенным взглядам новообращенных. Китай нуждался в духовном откровении, которое придавало бы большое значение источнику веры. Как и в Индии, потребность в простой доктрине, внушающей обыкновенному мирянину конструктивные нормы поведения, не могла не собрать сторонников под свои знамена.

    Хотя буддизм изначально и не делал особого ударения на коллективном отправлении религиозных обрядов, есть немало доказательств того, что даже уже во времена Ашоки верующие собирались для поклонений. Семена концепции честности, ведущей к просвещению и в конце концов к освобождению от ограничений и страданий преходящей жизни, также незамедлительно дали всходы, упав на благодатную почву сокровенных убеждений человека. Ни даосизм, ни конфуцианство не заполняли собой это пространство в нравственном сознании человека. Так буддизм дополнил удивительные спекуляции метафизики даосистов и строгие формальности конфуцианских норм поведения. Три школы продолжали существовать одновременно, потому что соответствовали трем направлениям человеческих стремлений.

    Распространение буддизма отчасти обязано распределению святых мощей будд и архатов-бодхи-саттв. Когда возник вопрос, как следует поступить с его останками после достижения им паранирваны, Будда, по рассказам, оставил необычные указания. Он посоветовал ученикам полностью забыть об этом. Их дело проповедовать учение, а не превращаться в хранителей останков. Далее Мастер объяснил, что те, кому их знания не позволяют преподавать или распространять философию, найдут утешение в сохранении реликвий. Именно так и произошло. Благочестивые миряне хранили как зеницу ока бесценные предметы и сооружали для них редкостные и прекрасные раки. Таким путем, к примеру, в Шуэдагоуне[55] в Рангуне (Бирма) появились сокровища, погребенные под ним. В силу сходных обстоятельств зуб Будды был перевезен в Цейлон и помещен там в одиннадцать искусно сделанных сосудов, которым нет цены. Хотя прямые доказательства отсутствуют, есть все основания предполагать, что Боробудур в центральной части Явы и величественные руины в Камбодже тоже были памятниками, связанными с этими святыми мощами.

    Распространение буддизма за пределы Индии ускорялось также и прекрасной религиозной символикой, через которую раскрывались исходные принципы. Восточные народы питают сильное пристрастие к аллегориям и преданиям, и буддийские легенды в период расцвета обращались в глубокому эмоциональному инстинкту, присущему человеческой природе. Буддизм критиковали за экстравагантность его учения, но она была в значительной степени результатом признательности верующих, отыскивавших бесчисленные способы приукрасить оригинальные повествования. Однако западный критик ошибается, считая, что простой человеческой истории Будды не существует. Только так получилось, что семя, упав на плодородную и подготовленную почву, буйно разрослось, питаемое поэзией и фантазией.

    Повсюду те, кто восприняли учение, испытывали глубочайшую личную благодарность, что неохотно подтверждает некий писатель с совершенно небуддийскими религиозными убеждениями: «Я признаю, что буддизм принес множество и других благ миллионам живущих в самых густонаселенных частях Азии. Он ввел образование и культуру; он поощрял развитие литературы и искусства; до определенного момента он способствовал физическому, нравственному и интеллектуальному прогрессу; он провозглашал мир, добрую волю и братство людей; он не одобрял межнациональной войны; он открыто вставал на сторону социальной свободы и независимости; он в большой степени вернул независимость женщинам; он проповедовал чистоту помыслов, слов и поступков…; он учил самоотречению без самобичевания; он прививал великодушие, милосердие, терпимость, любовь, самопожертвование и доброжелательность даже по отношению к низшим животным; он пропагандировал уважение к жизни и сострадание ко всем созданиям; он налагал запрет на алчность и накопление денег и удачно использовал в течение некоторого времени свое заявление, будто будущее человека зависит от его нынешних поступков и положения, для предотвращения застоя, поощрения старания, поддержки добрых дел любого рода и облагораживания характера человечества»[56].

    Никаких других объяснений, кроме приведенного выше, не требуется для понимания того, что именно наделило буддизм столь всеобъемлющей притягательной силой. Он раскрывал в осязаемой форме надлежащий и подходящий кодекс, а более всего поощрял личную честность. Абсолютная искренность сверхидеи была настолько очевидной и неоспоримой, что люди высоких принципов и конструктивных намерений жадно воспринимали учение. Оно было особенно привлекательно для бесправных классов, которые находили мало утешения в других религиях того времени. Добродетель неизбежно трактовалась в соответствии с местными моральными и социальными нормами, а исходные учения претерпевали значительные изменения. Даже в таких условиях программа в общих чертах удовлетворяла с этической точки зрения всех, кроме тех, у кого имелись тиранические наклонности.

    Однако даже первая сангха осознавала, что учения Будды придутся на черные времена. Имеются ранние указания и предостережения, связанные с этим этапом раскрытия доктрины. Когда Будда отказался от своего бодхисаттства в небесной области Тушита, то передал свою власть Майтрейе, который должен был стать его преемником в великой череде наставников. Потом было возвещено, что через пять тысяч лет откровение Гаутамы будет так выхолощено суетностью, запутано ошибками и извращено эгоизмом, что все его замыслы будут сведены на нет. Когда настанет этот день, Майтрейя родится как будда-человек и явится в качестве пятого из Великих Просветленных. Он будет нести символ вечного нищенства — чашу Гаутамы для сбора пищи, которая до этого будет передана в небесную область Тушита и пожалована ему. В этот грядущий день архаты-бодхисаттвы, посвятившие себя служению истине, снова соберутся вокруг воплотившегося Будды и будет дано новое раскрытие Закона. При этом не утверждается, что Майтрейя всего лишь поддержит своего предшественника. Учение будет соответствовать временам. Внешняя сторона меняется, но суть всегда остается одной. Майтрейя не будет сражаться с силами тьмы, он просто откроет свет, которого к тому времени возжелают люди под давлением несчастий, неизбежно и постоянно сопутствующих невежеству.

    Буддизм в Японии

    Умаядо, старший сын императора Ёмэи, был одним из самых необычных людей, упоминающихся в исторических хрониках Японии. Хоть он фактически так и не взошел на трон, его назначили регентом при императрице Суйко, и он пользовался императорской властью и полномочиями. В истории он известен как Сётоку Тайси, или принц Сётоку[57]. Этот выдающийся руководитель сочетал политическое искусство с глубоким уважением к этическим основам национальной культуры. Он понимал, что его народ разобщен из-за отсутствия представления о социальной жизни. Синтоизм[58] с точки зрения его доктрины был недостаточно силен, чтобы преодолеть разгоревшийся конфликт между фракциями и кланами. В деле объединения японского народа только философская концепция, учившая единству как религиозной добродетели и общественной необходимости, могла удовлетворить настоятельную потребность в безотлагательных реформах. Сётоку объявил буддизм государственной религией в Японии в 604 году н. э. и тотчас же направил свое внимание на расширение секты.

    Буддизм уже был преобладающей религией в Азии, и, приняв эту систему, Япония присоединилась к цивилизованным народам и государствам азиатского материка. Это невероятно повысило престиж островного государства. Вследствие твердой решимости Сётоку распространить основы буддийского учения, его стали считать воплощением или олицетворением одного из бодхисаттв системы махаяны. Он выступает в качестве политического архата, сочетающего в себе государственный ум и мистическое наитие.

    В 604 году Сётоку опубликовал «Юсити Кэмпо», конституцию, состоявшую из семнадцати статей, которую часто упоминают как первый писаный закон Японии. Эта компиляция в действительности представляет собой собрание учений о нравственности, полагающихся в качестве основания на человеческую совесть и внутреннюю целостность концепций. Содержание семнадцати статей было заимствовано из учений конфуцианства и буддизма. Престиж Сётоку как наследного принца привлек к этой конституции исключительное внимание. Этот кодекс, или собрание законодательных актов, с незначительными исключениями мог бы регулировать развие любого общества, как древнего, так и современного.

    Несмотря на то что маленький буддийский храм был сооружен в Ямато уже в 522 году н. э., корейский монарх прислал ко двору микадо книги, учителей, иконы и святые реликвии только в последние годы 6-го столетия. Как сообщают, когда в 623 году первые китайские монахи добрались до Японии, император Котоку Тэнно (645–654 гг. н. э.) стал искренним приверженцем и защитником буддийских доктрин. Монастырь Кобуку-дзи в Наре основали в 710 году. С этого времени и до конца 12-го века из Китая приезжали учителя, а японские монахи посещали материк в поисках религиозного знания. Среди известных японских буддийских сект следует упомянуть тэндай, сингон, дзэн, дзё-до, нитирэн и син. Все они отличаются друг от друга почти как протестантские течения христианства, имеющие расхождения в символах веры.

    Тэндай-сю была основана китайским монахом Тися Дайси[59]. Эта секта придает особое значение закону медитации и стремится к осознанию высшей силы Будды, поскольку она сокрыта во всех формах и атрибутах, связанных с великим учителем, и проявляется через них. История сингонсю, глубоко погруженной в мистические и магические формулы, прослеживается от Нагарджуны, который, как утверждают, открыл тайные формулы в железной пагоде в южной Индии. Дзэн-сю, или созерцательная школа, была создана в Китае Бодхидхармой Дарумой, который жил в этой стране в 527–435 гг. н. э. Эта школа в высшей степени интуитивна и считает, что истинное учение можно передать только интуитивным путем. Дзёдо-сю восходит к индийскому патриарху Ашвагхоше и тоже настоятельно требует аскетизма и медитации, видя в них надлежащие средства достижения спасения. Нитирэнсю — чисто японское образование, которое будет рассмотрено подробнее. Синсю полагает, что спасение зависит от внутреннего видения сострадательной силы Будды Амиды. Ее назвали японским протестантизмом, а главные храмы этой секты, известные как Ходван-дзи, принадлежат к числу прекраснейших в стране.

    Эти секты, имеющие дружественные отношения, находят поддержку в учениях Нагарджуны, который напоминал своим ученикам, что в буддизме множество путей, точно так же, как в материальном мире не счесть дорог.

    Невоинственная программа, которая является неотъемлемой частью буддийской философии, никогда не позволяла секте вербовать приверженцев агрессивными средствами. Как следствие этого, разногласия между привнесенной философией и местным синтоизмом были разрешены с помощью третейского суда. С течением времени произошло значительное смешение религий, и две секты процветали одновременно на протяжении более чем двенадцати столетий без серьезных разногласий. Буддисты просто перевели синтоизм на язык буддизма, а результаты оказались в общем приемлемыми. Японский буддизм, хоть это обычно и не подчеркивается историками, внес огромный вклад в сохранение китайской культуры. Религиозное искусство Китая, особенно династий Тан и Сун, легче изучать по японским образцам произведений этих культурных эпох, чем по разрозненным остаткам творений китайского происхождения.

    «История буддизма в Японии, — пишет Кеннет Дж. Сондерз, — это почти история ее цивилизации; лишь малая часть ее богатых гобеленов декоративного характера и на религиозные сюжеты не была вдохновлена буддизмом или создана под его влиянием. На этом величественном фоне выделяются некоторые великие и достопримечательные эпохи и некоторые великие имена. Первой и достигшей самых значительных успехов является эпоха Сёто-ку Тайси (593–622 гг.), современника Магомета и Августина Кентерберийского, ставшего, как и они, основателем новой цивилизации»[60].

    Чтобы производить впечатление на гостей этой важной культурной программой, Сётоку добился, чтобы в порту на внутреннем море был сооружен Храм Четырех Небесных Стражей. Таким образом чужестранцы, прибывавшие из Кореи и Китая, сразу же видели прекрасный ансамбль, посвященный искусству, музыке, медицине, литературе и философии, расположенный вокруг монастыря и храма буддийской веры. Принц пошел дальше; он внимательно изучил обширную буддийскую литературу и выбрал те сутры, или разделы Священного писания, которые принесли бы пользу его народу самым непосредственным образом. Он распространил эти писания как часть обширной образовательной программы. К сожалению, гений Сётоку не передался его потомкам, но буддизм достаточно укоренился, чтобы выжить и раскрыться среди японцев.

    Бодхидхарма, патриарх секты дзэн

    Несмотря на то что школа дхианы зародилась в Индии и процветала в Китае, представляется разумным рассмотреть ее наряду с буддийскими сектами Японии. Сделать это побуждает тот факт, что в течение веков японцы оставались выдающимися выразителями этой странной и непонятной доктрины. По причинам, которые станут более понятными позднее, этот ритуал созерцания, привнесенный в Японию в 1168 году (а может быть, и ранее), обладал особой привлекательностью для класса военных. Сердце солдата, отягощенное неизвестностью и бесчисленными страхами, и опасная профессия побуждают его искать ту форму духовного утешения, которая дает надежду на победу над болью и смертью.

    Двадцать восьмой патриарх буддизма Бодхидхарма, известный в Японии как Дарума, был посвящен в мистерии великим мастером Паньятарой. После посвящения Бодхидхарма, индус по происхождению, совершил путешествие в Китай. Согласно одним рассказам, он проделал весь путь пешком, но в других его называли «брахманом-мореходом», подразумевая, что он прибыл на корабле. Он обосновался в монастыре Шаолинь, где девять лет просидел в медитации, поддерживая себя в бодрствующем состоянии тем, что выпивал огромное количество чая. Он провел в Китае остальные годы жизни, охватившей большую часть 5-го столетия.


    Портрет Бодхидхармы, 28-го патриарха дзэн, выполненный художником-жрецом секты


    Внешне Бодхидхарма, несомненно, выглядел как экстраординарная личность. Его огромная фигура, косматые брови и пронзительные синие глаза вдохновляли художников секты на создание многочисленных свирепых изображений этого человека. В напяленной кое-как красной робе он делался похожим на горящего медведя, бормочущего и жалующегося на все вообще и ни на что в частности. Но, согласно всем компетентным источникам, он был одним из величайших архатов буддизма и, подобно Сократу, пережил всяческие недостатки личного обаяния благодаря величию ума.

    Когда доктрина дхианы достигла Японии, слово «дхиана», означающее «медитация», было переведено на японский язык словом «дзэн»[61]. Перемена места действия привела к изменениям самих учений, но созерцательность по-прежнему сохраняет главенствующее положение. Суровость концепций дзэн кажется на первый взгляд холодной и отталкивающей, но эта кажущаяся атмосфера скептицизма и цинизма скрывает чрезвычайно привлекательную и по-настоящему вдохновляющую философию жизни. Дзэн не критикует реалии, но решительно противостоит всяческому притворству и обману. В ее концепции вещей нет места для мирских стремлений глупых смертных или для самодовольной уверенности тех, кто мудр на словах и духовно невежествен. Жестом глубокого презрения отметает она как величие великих, так и ничтожность малых. Она высмеивает императоров так же охотно, как осуждает негодяя самого низкого происхождения. Она достигает совершенства в нанесении обид и доставлении удовольствия, приводя в замешательство тех, кто считает себя выдающимися гражданами. Если уж она не может смахнуть весь мир своей метелкой из конского волоса, то, по крайней мере, предпринимает героическую попытку сделать это. Но дзэн искореняет следы ложной учености или респектабельности вовсе не для того, чтобы просто ублажить несколько неутоленный инстинкт собственного превосходства. Ее истинным мотивом служит открытие простой красоты честного человеческого лица, скрывающегося за маской. Она стремится возвеличить реальность, напоминая людям, что простые методы — самые лучшие и что всяческое притворство неизбежно кончается скорбью и страданием.

    В 1938 году количество членов трех отделений дзэн-сю в Японии достигало примерно девяти с половиной миллионов человек. Крупнейшей сектой дзэн является сото, перенесенная из Китая вскоре после 1223 года жрецом Догэном, или Дзёё Дайси. Суть убеждений сото можно понять из формулировки доктрины, предложенной Догэном: «Рождение и смерть суть собственно жизнь Будды. Избежать их — значит уклониться от жизни Будды».

    Учения царственного патриарха Бодхидхармы в то время, когда в 520 году он пытался одарить ими китайского императора, оказали огромное влияние на большинство сфер японского образа жизни. Метод дзэн называют дзадзэн[62], или неподвижным сидением.

    Это настроение пронизывало искусство, литературу и культуру всей страны. Доктор М.Анэсаки, бывший профессор японской литературы и общественной жизни Гарвардского университета, так описывает духовный мир дзэн-буддиста: «Его разум, находящий ничем не нарушенный покой глубоко в сердце природы, воспринимает движение и изменения в вещах как мимолетные выражения, возможно, возмущающие абсолютную безмятежность лица природы. В мире многие рождаются и многие умирают; проходят годы, времена года сменяют друг друга; из почек появляются зеленые листья и засыхают, цветы распускаются и осыпаются. Пусть приходят и уходят как могут; дзэн-буддист наблюдает все это с невозмутимым спокойствием, хотя и не с тупым безразличием. Если его что-то и интересует, так это тихо струящийся аспект этого беспрестанного изменения или, вернее, вечное спокойствие, различимое сквозь изменения и за ними. С его точки зрения красота и великолепие водопада заключаются в его движении как единого целого, а не в перемещении отдельных капель и пузырьков; и именно этим движением дзэн-буддист наслаждается как символом всеобщего постоянного течения природы. Мир, который он видит, — подобно пейзажам, написанным Сэссю, — лишен слепящей яркости и живого движения. Все феномены втягиваются через его разум в недвижную пучину духовного океана, где нет ни волн, ни водоворотов и где личность сливается с бескрайним простором природы и с неизменной целостностью вселенной. Короче говоря, дзэн — это натурализм, который не поддается соблазну человеческой деятельности и впитывает природу и жизнь во всеобъемлющее спокойствие разума, отождествленного с космосом»[63].

    Один из главных принципов дзэн состоит в том, что «знание можно передавать от сердца к сердцу без вмешательства слов». Высшая истина в целом слишком утонченна, чтобы ее можно было доверить ограниченной символике языка. Будда открыл дхьяну[64] в безмолвии; в безмолвии Паньятара удостоил им Бодхидхарму, и в безмолвии этот великий Адепт передал это наследие патриархам дзэн. Он влил учение в сосуды сердец своих учеников как в новый кувшин, обеспечив таким образом безмолвное увековечение тайн Закона.

    Когда для Бодхидхармы настало время покинуть этот мир, он собрал вокруг себя монахов и монахинь ордена и приступил к ним с вопросами относительно понимания того, что они приобрели. Разрешив все трудные вопросы, престарелый архат ушел в сознание Доктрины. Спустя три года после сообщения о его смерти начал распространяться странный слух. В холмистой местности несколько крестьян видели бодрого старого философа, упорно идущего своим путем по западным горам Китая, решительно направляясь к Индии. Он шел босиком, но по какой-то непонятной причине нес один башмак в руке.

    Слухи стали столь многочисленными, что император Китая, желая разрешить этот вопрос, приказал вскрыть гробницу Бодхидхармы. К всеобщему изумлению, могила оказалась пустой, в ней не было ничего, кроме одного башмака, парного тому, что унес Бодхидхарма. На основании этого рассказа было заявлено, что великий монах дхьяны в действительности никогда не умирал, а, закончив свои труды в Китае, воспользовался трюком со смертью как подходящим методом исчезновения. Философские смерти такого рода часто встречаются в рассказах об Адептах.

    Кобо Дайси, основатель секты сингон

    Самым прославленным из буддийских святых Японии был бонза[65] Кукай, более известный под посмертным титулом Кобо Дайси[66]. В 806 году н. э. этот японский жрец, посвященный китайскими мастерами, основал сингонсю, или секту истинного слова. Согласно распространенному преданию, сингон, школа буддизма махаяны, базируется на учениях Будды, обнаруженных мудрецом Нагарджуной, когда он спустя примерно восемьсот лет после смерти Гаутамы открыл железную башню в южной Индии.

    Кобо Дайси происходил из аристократической семьи и, согласно легендам о его рождении, появился на свет в позе молящегося с соединенными друг с другом кистями рук и ступнями. Он вступил в жизнь, решив посвятить себя карьере чиновника, к которой готовился, посещая знаменитый университет. Еще будучи студентом, он серьезно заинтересовался конфуцианством, однако это этическое учение оказалось недостаточно глубоким, чтобы удовлетворить его ум. Тогда он обратился к учениям знаменитого китайского мистика Лао-цзы, абстрактные рассуждения которого больше соответствовали врожденным способностям молодого человека.

    В возрасте примерно двадцати четырех лет Кобо Дайси испытал внутреннее озарение. Он уже стал жрецом и, вдохновленный раскрывающейся в нем духовной тайной, совершил в 804 году путешествие в Китай, где целиком посвятил себя совершенствованию своего сознания. По возвращении в Японию он, при поддержке императора, основал секту сингон. Новая школа, обращавшаяся к самым образованным людям и одновременно к тем, чьи знания были скромны, мгновенно снискала популярность.

    Э.Штайнильбер-Оберлин описывает этого прославленного святого как необыкновенного человека, обладавшего сверхъестественными способностями; это был мистик, философ, художник, ученый и маг, чей гений мог господствовать над элементами и изменять ход вещей. Он изобрел слоговую азбуку хирогана, усовершенствованную систему письма, ныне используемую по всей Японии, и был известным каллиграфом[67].

    Б.Л.Судзуки указывает, что Кобо Дайси был писателем, скульптором и выдающимся лидером того времени в сфере образования и социальных проблем. Он копал колодцы, прокладывал дороги, организовал школу для учеников неаристократического происхождения, был учителем трех императоров, сохранял дружеские отношения со священниками других сект и всеми был любим. Нет ничего удивительного в том, что его свет по-прежнему сияет в Коясане[68].

    Когда Кобо Дайси, который мог рисовать десятью кистями одновременно, решил, что завершил то дело, ради которого воплотился, он принял позу экстаза и по собственному требованию был погребен заживо. Это произошло в 825 году. Паломники, совершающие путешествие к святыням секты сингон, убеждены, что Мастер никогда по-настоящему не умирал, а пребывает в могиле в состоянии медитации, ожидая пришествия Будды.

    Доктрины секты сингон являются естественным выражением просветленного разума их праведного основоположника. Он был мягким человеком, обладавшим развитой интуицией, убежденным, благодаря своим обширным познаниям, в присущей каждому живому существу врожденной доброте, Он отказывался принимать внешний хаос жизни как нечто реальное и за поверхностной стороной вещей искал решение загадки бытия и вечные, жизненно важные ценности. Он верил, что и религия и жизнь являются внешними выражениями, или символами, принципов, неразличимых для внешнего восприятия, но обнаруживаемых как переживания сознания.

    Таким образом, даже буддизм был и экзотерическим и эзотерическим. Существовала доктрина для масс, наполненная большим нравственным и этическим смыслом, но недостаточная для достижения полного просветления человеческого существа. Имеется еще и тайное учение, которое нельзя понять умом, а должно постигать через «Десять ступеней духовного возвышения». Те, кто превращают себя в единое целое с эзотерической сутью учения, становятся яснознающими. Существует множество способов открытия, подобно бутону белого лотоса, внутренних органов познания, чтобы впустить в них чистый свет Будды. Это экстатическое состояние может возникнуть в результате созерцания священных картин и схем мира, называемых мандарами (санскр. мандалы)[69]. Неуловима тайна того, что мудры (положения рук), мантры (ритуальные формулы, обладающие духовной силой) и аналогичные религиозные ритуалы могут стимулировать экстаз тождественности со Всепроникающим.

    Все приверженцы секты сингон принимают следующие пять обетов:

    1. Клянусь спасать все живые существа.

    2. Клянусь сочетать мудрость с любовью.

    3. Клянусь изучить все дхармы.

    4. Клянусь служить всем Буддам.

    5. Клянусь достигнуть высшего просветления.

    Идеалом школы сингон является достижение состояния будды в нынешней жизни и в нынешнем теле. Госпожа Судзуки резюмирует эту концепцию в «Коё Сан» следующим образом: «Главная мысль заключается в том, что существует одна Абсолютная Реальность, и всему: буддам, бодхисаттвам, людям, ангелам, растениям и другим сущностям — присуще латентное состояние будды, и просветления можно достичь через применение на практике Трех Секретов. Всё и вся составляют единое целое с этой Абсолютной Реальностью, Дхармакаей[70], и когда это Единство становится осознанным, познается Истина и прекращается страдание».

    Согласно этой концепции, состояние будды достигается отнюдь не посредством утомительного процесса развития, а прорывом сквозь стены иллюзии. Это идеал сингона — сокусиндзёбуцу[71]. И не так уж сильно она отличается от абсолютизма европейских мистиков, эта вера в познание истины и в то, что познанная истина непременно сделает людей свободными. Большинство восточных мистиков прочувствовало тайну Богосознания. Они осознали возможность отождествления с универсалиями через экстаз или возбуждение, возникающее от размышления о качествах или атрибутах божественной субстанции и божественной сущности.

    Кобо Дайси преподавал нечто вроде теургии[72], по существу не отличавшейся от теургии неоплатоников, поскольку он сам, подобно александрийским философам, был образованным и благородным мыслителем. Подобное убеждение в своей чистейшей форме выходит из пределов понимания среднего человека, так что приверженцам этой веры неизбежно приходилось полагаться более всего на ритуальные средства и ограничиваться лишь смутным представлением о духовных целях. Несмотря на то что его учения на практике слегка отступали от их возвышенных теорий, Кобо Дайси имеет полное право на признание его учителем-посвященным. Он открыл путь тем, у кого были мудрость, мужество и любовь для того, чтобы бескорыстно служить свету, сияющему в сердце человека и в сердце мира.

    Секта нитирэн

    Японский буддийский святой и реформатор, принявший имя Нитирэн, родился в семье бедного рыбака 30 марта 1222 года. С детства он обладал серьезным и мистическим складом ума, и созданная им впоследствии доктрина обнаруживала сильное влияние детского созерцания солнца и моря. Дивное дневное светило было для него вечным символом вселенского света истины. Совершенная религия должна быть подобна солнцу, сияющему в сердцах всех людей и приносящему со своим теплом блаженство физической безопасности, расширения умственных способностей и абсолютного покоя сознания.

    И у великого океана тоже нашлось свое откровение для этого странного, восприимчивого мальчика. То было не подверженное действию приливов и отливов море Доктрины, глубокое, как мудрость веков, безбрежное, как представление Будды о космическом плане и такое же непостижимое, как работа человеческого сердца. Размышлять о солнце и море значило забыть все мелочное. Мелкие планы ничтожных людишек больше не имели никакого значения. Цель человека поглощалась целью вселенной, и в конце были только свет, покой и вечное безмолвие, плавное течение которых длилось бесконечными веками.

    Когда Нитирэну исполнилось двенадцать лет, он стал учеником секты сингон, проходя ученичество у почтенного настоятеля монастыря Додзэм-бо. Прекрасный от природы характер мальчика преобразовал чудесный символизм и обрядность школы сингон в чистое и святое рвение. Он делал столь стремительные успехи в буддийской философии, что уже в шестнадцать лет был посвящен в духовный сан. Именно в это время он выбрал религиозное имя Нитирэн, означающее Лотос Солнца. Считают, что на выбор им имени оказала влияние история, рассказанная ему матерью. Как раз перед зачатием сына эта добродетельная женщина видела чудесный сон о белом лотосе, над которым плавало сверкающее солнце.

    Подобно большинству религиозных лидеров, Нитирэн явился своему народу во времена исключительных бедствий и страданий. Истекающую кровью от монгольских набегов Японию раздирали на части еще и внутренние противоречия, военные и политические. Голод, эпидемии чумы и землетрясения несли с собой ужас и опустошение. Нитирэн, всегда остававшийся в душе простым крестьянином, страдал вместе с рядовым человеком и ради него. Он решил отыскать способ донести утешение буддийского мистицизма до тех неграмотных и необразованных людей, которые вынуждены нести на себе бремя мировой скорби.

    Нечто очень глубокое и мудрое в душе молодого священника подсказывало ему, что истина вовсе не сложна, а бесконечно проста. И именно из-за этой бесконечной простоты истинный путь Будды был скрыт от ученых. Затерянная где-то среди проповедей и бесед Будды и его ближайших архатов, должна была существовать одна Сутра, заключавшая в себе самую суть всех учений Просветленного. Нитирэн знал, что явился в этот материальный мир, чтобы найти эту «царственную Сутру», которая господствовала над всеми Священными писаниями.

    Вознеся идущие из глубины души горячие молитвы Кокудзо Босацу[73], божеству, следящему за мудростью учения, Нитирэн предпринял паломничество к различным святыням, храмам и школам японского буддизма в поисках «царственной Сутры». Его путешествие продолжалось шестнадцать лет; он учился у главных мастеров своего времени. К тому же он включил в свою программу детальное изучение философии китайских буддистов. Эти занятия позволили ему оценить многочисленные священные книги, сравнить достоинства и недостатки различных учителей и их школ.

    В конце концов Нитирэн остановил свой выбор на «Саддхармапундарика-сутре» («Священное писание Лотоса Совершенной Истины») как содержащей самое полное изложение подлинного буддизма. Слова святого резюмируют его взгляды: «Тому, кто знает, что Лотос Истины — царь всех писаний, известна истина религии». Решив, что открыл «царственную Сутру», Нитирэн посвятил всю свою жизнь изучению и пропаганде учения, которое она содержала. Он представил три эзотерических принципа, которые суммировали всю суть чистой веры. Первым из этих принципов было Святое Имя.

    Ранним утром 17 мая 1253 года Нитирэн стоял один на вершине горы. Его взгляд, обращенный к солнцу, следил, как оно поднималось из темно-синего таинства океана. И тогда он впервые произнес нараспев формулу Великой Убежденности: «Наму Мёхо Рэнгэ Кё»[74], что означает «да поклонимся Священному писанию Лотоса Совершенной Истины». Это была мантра, присущая только его ордену, и его монахи, жрецы и пилигримы повторяли ее нараспев почти семьсот лет. Это могущественные слова, обладающие особенным достоинством. Выговаривая нараспев священное имя, человеческое существо сливается в сознании с «царственной Сутрой» и самим владыкой Буддой.

    Возможно, среднему жителю Запада трудно понять значение того, что представляется всего лишь словесной формулой, но мы должны помнить, что настоящий мистицизм — это внутреннее открытие, почти совсем не поддающееся определению на языке физического опыта. Вполне достаточно жеста руки, мантры, нескольких нот, взятых на лютне, присутствия святого предмета или дерева, одиноко растущего на каком-нибудь скалистом утесе. Слова, объяснения и слишком длинные доказательства ничего не добавляют. Они только разрушают тончайшую субстанцию отрешенности от мира, вызванную восторгом Святого. «Наму Мёхо Рэнгэ Кё» есть Великая Убежденность. Она скрывается за произнесенным словом; она вдохновляет песнопение; она призывает надежду и благородное стремление к истине. Она осуществляет удивительную работу Закона, ибо те, кто выявляют ее, принадлежат ей, разделяют ее и достигают ее исключительно благодаря преданности.

    Пастырство Нитирэна было отягощено всеми лишениями и гонениями, с которыми обычно сопряжен жизненный путь религиозного лидера. Его политические враги в 1261 году изгнали его, но он использовал это как возможность проповедовать в месте ссылки. Его помиловали в 1263 году, после чего была предпринята попытка убить его, а позже, в 1271 году, он был приговорен к казни через обезглавливание. Чудом избежав смерти, он продолжал жить, подвергаясь крайней опасности, и был сослан вторично на уединенный остров Садо в северной части Японского моря, где сильно страдал от холода и голода. Он пробыл на Садо около трех лет, после чего ему разрешили вернуться домой. Последние годы жизни он провел в безлюдных лесах Минобу в полуразвалившейся хижине в шесть футов в длину и ширину (1,8x1,8 м) в дальней горной крепости. Изнуренный более чем тридцатилетней борьбой и нищетой, Нитирэн вошел в нирвану 14 ноября 1282 года. Он ушел из этой жизни в окружении читающих нараспев молитвы учеников и в состоянии абсолютного внутреннего и внешнего спокойствия.

    Взгляды Нитирэна кратко выражает следующая цитата из его произведений: «В конце концов, пусть все небесные создания откажут мне в своей защите, пусть всяческие опасности обрушатся на меня, даже и тогда я посвящу свою жизнь этому делу… Остановить Лотос Истины — в счастье ли, в беде ли — означает низвергнуться в ад. Я буду тверд в своем великом обете. Пусть я столкнусь со всевозможными угрозами и искушениями. Если мне скажут: «Ты бы мог взойти на японский трон, если бы отказался от Священного писания и дожидался будущего блаженства, веря в «медитацию на Амиту»; или твоих родителей ждет смертная казнь, если ты не произнесешь имя Будды Амиты», и т. д, я встречу подобные искушения не колеблясь и никогда не поддамся им, если мои принципы не будут разбиты вдребезги опровержением мудреца. Все остальные опасности будут сравнимы с пылинкой, а не с ураганом. Я буду Столпом Японии; я буду Глазами Японии; я буду Великим Сосудом Японии. Да будут нерушимы эти клятвы!»[75]

    Истоки тибетского буддизма

    По утверждению Эмиля Шлагинтвайта[76], буддизм внедряли в восточной части Тибета, возможно, уже в 137 году до н. э., но если это и так, то старания священников-миссионеров оказались напрасными. Венгерский ученый и востоковед Шандор Ксома Кёрёши подобрал в написанной лхасским регентом в 1686 году исторической книге интересный отрывок, подкрепив его примером из «Истории восточных монголов» Саган Сэчэна. В этих рассказах сообщается, что во время правления тибетского царя, имя которого приводится в различных вариантах то какТхотхори Ньян Цан, то как Лха-то Тори, то как Хлатотори, произошел чудесный случай.

    В 231 году н. э. в ореоле яркого света с небес спустился драгоценный сундук или ларец и опустился на золотую террасу царского дворца. В сундуке оказались четыре святых предмета: изваяние сложенных в молитве рук, маленький чортен — крошечная башенка-рака, гемма с написанной на ней молитвой: «Ом мани падме хум»[77] и религиозная книга, называвшаяся «Шамадок» (Szamadok) — руководство к нравственному поведению. Царь не имел ни малейшего понятия о смысле этих священных предметов и поэтому приказал хранить их в его сокровищнице. И с этого времени несчастья следовали за царем по пятам. В семье правителя рождались слепые и уродливые дети; урожай был скудным; болезни истребляли скот, и голод, чума и страдания поразили все уголки царства[78].

    Сорок лет продолжались эти беды, и тут перед правителем предстали пятеро таинственных незнакомцев. Чужеземцы обратились к нему с такими словами: «Великий Государь, как мог ты допустить, чтобы эти предметы, такие мистические и могущественные, были брошены в сокровищницу?» Рассуждая таким образом, они научили Лха-то Тори надлежащему поклонению, приличествующему ниспосланным небом сокровищам. Затем пятеро чужестранцев исчезли как дым в присутствии царя. Лха-то Тори в точности выполнил рекомендации сверхъестественных пришельцев, и с того времени всем его планам сопутствовала удача, а к его народу пришло процветание. Благодаря благословению и сильному влиянию святых реликвий царь дожил до ста девятнадцати лет и совершил множество достойных деяний. К вышеизложенному Ксома добавляет, что голос, раздавшийся с небес, сообщил, что через определенное число поколений (в 7-м веке) содержание книги «Шамадок» станет известным.

    В заметках, касающихся чужестранцев, Шлагин-твайт высказывает предположение, что ими были китайские жрецы-буддисты, но их число и сопутствовавшие обстоятельства подсказывают иное объяснение. Как известно, к матери Конфуция явились пятеро таинственных старцев, чтобы возвестить пришествие Совершенного Мудреца. Так как это число согласуется также и с пятью небесными бодхисаттвами, то представляется вероятным, что в тибетском рассказе подразумевается посещение царя сверхъестественными существами.

    Хотя чудо с четырьмя драгоценными предметами и интерпретируется в том смысле, что буддизм достиг Тибета в 3-м столетии христианской эры, данная история относится к легендарному периоду, и это вызывает споры. Наиболее консервативные тибетские историки склонны относить распространение индийского буддизма среди их народа к началу правления царя Цонгцзенгамбо, 740–786 гг. н. э. У этого влиятельного правителя обнаружили при рождении определенные отметки и признаки предначертанного величия, и теперь ему поклоняются как победителю и духовному реформатору[79].

    В самом начале 7-го века тибетцы предприняли первую упоминаемую в истории попытку прийти к светской власти. Они вторглись в Верхнюю Бирму и захватили Западный Китай, вынудив китайского императора просить об унизительном мире. Царь Тибета, которому в то время было двадцать три года, получил в жены, как часть дани, китайскую принцессу. Ее звали Долкар, и она привезла с собой в высокогорную страну книги и реликвии своей веры. У царя также была вторая жена, непальская принцесса по имени Долджанг. Обе царственные супруги были преданными буддистками, и под их влиянием молодой царь занялся изучением этой веры. К такому решению примешивались и практические соображения. Цонгцзенгамбо стал правителем обширной империи гор и пустынь, населенной как дикими, так и цивилизованными народами. Обладающая властью религия могла бы оказаться полезной для установления национального единства и прочного суверенитета. С этой целью он решил послать своего первого министра Тхуми Самбхоту в Индию изучать священные книги буддистов и индийский язык. Этот министр оказывается тибетским Гермесом, и после смерти его боготворят как воплощение бодхисаттвы Манджушри. Это божественное существо является персонификацией мудрости и проповедником Великого Закона. Тхуми Самбхоту с шестнадцатью спутниками добрался до Индии в 632 году н. э. После многочисленных приключений с демонами, пытавшимися помешать этой депутации покинуть страну, семнадцать ученых достигли своей цели. Тхуми Самбхота изобрел тибетский алфавит, в основу которого он положил древнеиндийское деванагари[80]. Он отбросил несколько согласных и гласных букв, не пригодных для выражения звуков тибетского языка, и добавил шесть новых букв. Царь одобрил новую систему письма и приказал перевести священные индийские книги, рассматривавшие различные аспекты буддизма, чтобы его народ пользовался ими[81].

    Самбхота составил учебник грамматики и другие справочники по языку, еще будучи в Индии, и к тому же привез домой труд по тантрической метафизике. Так он прославился своей ученостью и в результате был канонизирован. После смерти Самбхоты распространение буддийской веры по всему Тибету продолжили китайская и непальская жены царя. После десяти лет супружеской жизни китайская жена, Долкар, отреклась от мира и с согласия мужа, облачившись в одеяние монахини, проповедовала буддизм по всей стране[82]. Когда Долджанг и Долкар умерли, их обеих причислили к лику святых под именем Дельма — по-санскритски Тара[83]. Они представлены в ламаистском религиозном искусстве в виде двух фигур в одинаковых позах; каждая из них сидит на троне-лотосе, свесив одну ногу вниз. Обе держат цветы лотоса. Долкар обычно изображается белокожей, а у изображений Долджанг кожа зеленая. Легенды об этих божествах можно найти в древней книге, озаглавленной «Мани-Кабхум». Их умоляют о вмешательстве женщины, ищущие духовного руководства или желающие иметь детей.

    В первые годы после смерти Цонгцзенгамбо среди тибетцев наметился отход от буддизма, отчасти обусловленный войной и вторжением. Его возрождением занимался другой влиятельный правитель Тибета Тисрондецан, 730–789 гг. н. э. Именно во время правления этого монарха пригласили поселиться в его стране великого гуру Падмасамбхаву. Этот прославленный архат отличался удивительным знанием языков, и именно ему гималайский регион обязан золотым веком литературы. Под его руководством весь буддийский канон был переведен на тибетский язык.

    Другим важным фактором в установлении ламаизма было монгольское влияние в лице Кублай-хана, 1259–1294 гг., деда величайшего из азиатских завоевателей Чингисхана.

    Преисполнившись искренней решимости облагородить свой народ, возвысив его над войнами и разбоем, составлявшими до этого образ жизни монголов, и с определенными политическими целями Кублай-хан принял ламаистскую форму буддизма. Вследствие нетерпимости христианских миссионе- [84] ров и их новообращенных, он торжественно провозгласил религиозную терпимость во всех своих владениях. Чтобы навсегда уладить спор, он предложил устроить состязание между буддийскими и христианскими священниками, объявив, что в его империи будет принята та религия, которая совершит в его присутствии самое убедительное чудо. Во время этого соревнования христианские миссионеры оказались неспособными предоставить даже очень скромное сверхъестественное подтверждение своих способностей, а ламы заставили кубок императора с вином чудесным образом подняться к его губам. После этого Кублай-хан официально решил дело в пользу ламаистской веры, а оказавшиеся в затруднительном положении миссионеры прибегли к своему избитому оправданию, что дьявол встал на сторону лам[85].

    В это время снискал известность верховный лама из монастыря Шакья, находившегося к юго-западу от Шигацзе. Монаха, возглавлявшего эту школу «красных шапок», звали Шакья Пандитой. Кублай-хан предоставил ему и его преемникам достаточно большую светскую власть, сделав его номинальным правителем Тибета под монгольским сюзеренитетом. В обмен на это возвышение, покровительство и признание от Владыки Ламы из Шакьи требовалось освящать или короновать императоров Монголии. Племянник и преемник Владыки Ламы двадцать лет прожил у Кублай-хана и подготовил для монголов письменность, основанную на тибетской. Эти политические события подготовили почву для установления власти Далай-лам, сам титул которых состоит из двух слов — монгольского и тибетского. Слово «далай» означает по-монгольски «океан», а тибетское «лама» по смыслу примерно эквивалентно санскритскому термину «гуру». Таким образом, этот титул можно в широком смысле перевести как гуру, или учитель, чье могущество и ученость безграничны, подобно океану.

    Великий Гуру Падмасамбхава

    Приближаясь к Гианцзе, британские экспедиционные войска под командованием сэра Фрэнсиса Янгхасбенда подошли к ущелью Красного Идола Замбанга. Ущелье получило свое название из-за грубого гротескового изваяния жреца-колдуна Падмасамбхавы, стоящего в самом узком месте ущелья среди валунов и темно-красных кустов барбариса[86]. По всему Тибету можно найти изображения этого выдающегося индийского йога, нарисованные или вырезанные на высоких утесах, в придорожных святилищах, ламаистских храмах и частных домах. Этот жрец-герой — самая романтическая фигура в культуре Тибета, уединенной, изолированной страны гор, ледников и пустынь.

    Примерно в 743 году н. э. на тибетский трон взошел Тисрондецан. Ему было всего тринадцать лет, и на его политику сильное влияние оказывала его мать, китайская принцесса, приемная дочь императора и преданная буддистка. В это время священником царской семьи Тибета был индийский монах Сантаракшита. Когда царь выразил желание пригласить какого-нибудь выдающегося буддийского жреца, чтобы основать в его стране религиозный орден, Сантаракшита посоветовал ему, если это возможно, прибегнуть к услугам его зятя, прославленного гуру тантрической школы йогачарьи, который [87] был в то время профессором трансцендентальных дисциплин в крупном университете Наланды. Гуру принял приглашение и прибыл в Тибет в 755 году по китайскому календарю или, согласно тибетским расчетам, чуть раньше. Ныне Падмасамбхава считается основоположником ламаизма, уже отделившегося от индийского буддизма.


    Основатель ламаизма, буддийский святой Падмасамбхава


    Этот могущественный Адепт-маг родился в Удьяне, ныне Кафиристане, в первые годы 8-го столетия. В это время Удьяна славилась своими колдунами, или, как называл их Марко Поло, «торговцами черной магией и колдовством». Драгоценный гуру явился в материальный мир чудесным образом. Из небесного будды Амитабхи вырвался луч света и упал на прекрасный лотос, плававший на поверхности озера Дханакоша. В самой середине этого лотоса сидел светящийся ребенок лет восьми на вид и держал в руке скипетр громовержца Индры. Он воспитывался под покровительством Индрабодхи, царя Удьяны, и приобрел необыкновенную известность своим знанием заклинаний и колдовства. Он мог управлять всеми адскими духами, привидениями и космическими чудовищами. Не было ничего странного в том, что для обращения наводненного демонами трансгималайского региона был выбран именно такой маг[88].

    Он отобрал двадцать пять учеников для увековечения своих эзотерических традиций, и каждый из них прославился своими способностями творить чудеса, управлять стихиями и переносить свое сознание в отдаленные места. В тибетских письменных свидетельствах, как правило, указывается, что Падмасамбхава оставался в стране приблизительно пять лет, но более вероятно, что в этот период он посещал Тибет по различным поводам.

    Драгоценный Гуру собрал глав северных государств, которых он обратил в свою веру, дал им подробные указания и воодушевил на сохранение навсегда его доктрин. Он объяснил также, что в священных пещерах по всей этой земле у него спрятаны книги, рукописи и секретные магические надписи. Обстоятельства его смерти неизвестны. Он покинул Тибет чудесным образом, и все были уверены, что он отправился дальше нести просветление другим странам, вероятно, Цейлону или Яве.

    Когда маг-учитель закончил свое прощальное обращение, с небес спустилась радуга и окружила его. Появились четыре сверхъестественных существа, он взошел на волшебную колесницу и унесся в небо в сопровождении процессий дэвов и небесных музыкантов, наполнявших воздух цветами и музыкой. Колесница, похожая на комету, была видна двадцать пять дней и ночей, пока наконец не скрылась за южным горизонтом. С тех пор утверждают, что Гуру время от времени возвращался, чтобы оберечь народы, которые он любил и которым служил. Всякий раз, когда складывалась чрезвычайная ситуация, великий маг незаметно входил в тело какого-нибудь царя, принца или священника, оставаясь в нем до тех пор, пока не минует необходимость, а потом тихо уходил.

    В написанном на желтой бумаге тексте, восходящем к первой половине тринадцатого века, содержится пространный рассказ о последней беседе Драгоценного Гуру перед его отбытием из Тибета. В этом сообщении утверждается, что Падмасамбхава отправился в страну заходящего солнца, чтобы обратить в веру обитавших там ракшасов (демонов). Когда о его решении уехать стало известно ученикам и новообращенным, царь Тибета и весь его двор приготовились следовать за ним. Царское общество сопровождало великого учителя до самых гор, разделяющих Тибет и Непал, все время предлагая ему сокровища и упрашивая его остаться в их стране.

    В последний день перед своим перемещением Святейший из Удьяны произнес длинную проповедь, предупреждая своих приверженцев о том, что не существует иного способа избежать страданий и несчастий материального цикла существования, кроме как веруя в учение Владыки Будды и следуя его доктрине. Тибетский вариант этого обращения изобилует странными и незнакомыми выражениями, но многие слова Гуру обнаруживают глубокое мистическое вдохновение, которое он принес диким обитателям гор земли Бод.

    Приведенные ниже отрывки взяты из прощальной проповеди Владыки Падмы: «Я открыл слово (доктрину) из сострадания. Людям, которые считают меня духом, мое тело более не видно, но я пребываю над вами… Будьте серьезны и думайте обо мне… Воплотите мое слово в золоте, серебре и драгоценных камнях… Куда бы я, Величайший Владыка, ни явился, там всегда моя величественность. Всякий, кто признает это, неизменно встречает меня, Величайшего Владыку… Если ваша вера в мое слово останется неколебимой при приближении смерти, вы получите силу и спасение… Сейчас я ухожу, но всегда буду защищать вас… Мне нет необходимости оставаться, вам всегда поможет мое божественное благословение».

    Уносясь ввысь в окружении радуг и поющих духов, святой обернулся достаточно надолго, чтобы обратиться к своим плачущим ученикам еще раз: «Если вы желаете вечного покоя, держитесь за веру… Вы не можете последовать за мной сейчас, но найдете меня снова. Так как ныне я готов отправиться в обиталище Богов, то не просите разрешения сопровождать меня на этом пути. Мы снова встретимся навсегда. И вопросам ко мне не будет конца». С этими словами Гуру улетел[89].

    Цонкапа, Лютер Тибета

    Аббат Ук[90], описанный госпожой Блаватской как «Лама Иеговы», детально исследовал тибетские легенды, повествующие о рождении и начале жизни Адепта-учителя Цонкапы. Как утверждают, этот прославленный религиозный реформатор родился около 1358 года в местности Амдо, являющейся ныне частью китайской провинции Сычуань. Его приемный отец был простым пастухом, чье земное богатство состояло из примерно двадцати коз и нескольких длинношерстных коров и быков. Много лет этот добрый человек и его жена были бездетными и жили в одиночестве в дикой горной глуши. Домом им служил черный шатер, и, пока пастух стерег пасущихся животных, его жена занималась приготовлением сыра или ткала из длинной шерсти быков и коров грубую ткань.

    Однажды эта женщина спустилась в ближайшее ущелье за водой. Внезапно ей стало дурно и она упала без сознания на большой плоский камень, на поверхности которого какой-то древний жрец или пилигрим вырезал священную надпись в честь Будды. Когда женщина пришла в себя, она сразу же поняла, что непорочно зачала дитя от магической формулы, начертанной на камне. В должное время она произвела на свет сына, и пастух дал ему имя Цонкапа по названию горы, рядом с которой их шатер простоял семь лет.

    Как сообщают с глубочайшей убежденностью, чудесный мальчуган родился с длинной белой бородой. Он имел удивительно величавый вид и был совершенно лишен ребяческих ужимок. В день своего рождения он уже говорил чисто и четко на языке Амдо и, хоть и не был склонен к многословию, рассуждал на такие серьезные темы, как происхождение вселенной и судьба человечества. В возрасте трех лет Цонкапа объявил о своем решении отречься от мира и посвятить себя религиозной жизни. Его мать, полностью одобрившая это решение и убежденная в том, что ее сыну суждено заниматься каким-нибудь святым делом, сама обрила его голову и выбросила длинные гладкие волосы из шатра. Согласно некоторым рассказам, из его волос тотчас же выросло дерево, источавшее тонкий аромат. Это священное дерево Кумбум, которое впоследствии исследовал Ук. На поверхности каждого листочка этого дерева были знак или буква тибетского алфавита.

    Еще будучи маленьким мальчиком, Цонкапа уходил даже от своей семьи и искал уединения в самых диких и безлюдных уголках гор. Там проводил он дни и ночи в молитвах и размышлениях о вечных тайнах жизни. Его посты были частыми и долгими, и дух его был столь благочестив, что он никогда не причинил вреда даже ничтожнейшему насекомому и не ел никакой мясной пищи.

    И именно в то время, когда он исповедовал столь строгий аскетизм, и случилось в высшей степени удивительное событие. Путешествовавший по земле Амдо странный лама из «одной из самых дальних областей Запада» попросил приюта у доброго пастуха, жившего в черном шатре. Согласно старинным свидетельствам, этот лама из западных областей был примечателен не только своей ученостью, которая выходила за пределы всяческого человеческого разумения, но еще и своей странной внешностью. У него был огромный нос, а глаза светились сверхъестественным огнем. Цонкапа, покоренный знаниями и святостью необычного гостя, бросился к ногам ламы, умоляя того стать его учителем.

    Аббат Ук, чей ум естественно был склонен к христианским теологическим спекуляциям, размышляет об этом таким образом: «Возможно, и нет достаточных оснований полагать, что этим чужестранцем с большущим носом был европеец, один из тех католических миссионеров, которые именно в это время проникали в таких количествах в Верхнюю Азию. Нет ничего удивительного в том, что ламаистские предания сохранили воспоминание об этом европейском лице, тип которого так отличается от азиатских. Пока мы жили у Кунбума, нам не раз доводилось слышать замечания лам относительно своеобразия наших лиц и откровенные высказывания о том, что мы из той же страны, что и учитель Цонкабы (Tsong-Kaba)». Было бы неестественно, если бы добродетельный аббат предположил, что этот западный лама мог с таким же успехом прибыть и из некоторых районов Индии, где также преобладают правильные или орлиные черты лица.

    Адепт с крупным носом взял Цонкапу в ученики и, чтобы обеспечить юноше личное руководство, поселился в местности Амдо, где, однако, прожил всего несколько лет. Посвятив ученика в эзотерическую доктрину «самых известных святых Запада», Мастер уселся на скале и заснул, т. е. вошел в состояние медитации, от которого не пробудился.

    Лишившись таким образом Мастера, который, как это особо подчеркивается, посвятил его, Цон-капа решил предпринять путешествие в центральный Тибет, чтобы продолжить изучение таинств буддизма. Он учился в нескольких местах, включая Лхасу, и убедился, что существующие школы остро нуждаются в очищении и преобразовании. В это время секта «красных шапок» занимала доминирующее положение, а ее учения были серьезно извращены. Когда Цонкапа добрался до Лхасы — земли духов — ему явилось лучезарное существо в одеянии из света. Это божественное создание объявило, что молодому реформатору надлежит поселиться в этой округе и здесь осуществить дело его человеческой жизни. Подобрав скромное жилище в менее наименее посещаемом квартале этого местечка, Цонкапа начал пропаганду своих реформ и вскоре привлек множество восторженных учеников. Его сторонники стали известны как ламы «желтые шапки», получившие название от головного убора, который они носили.

    Живой Будда из секты «красных шапок», естественно, встревожился из-за неразберихи, вызванной новыми учениями, и решил в конце концов вступить в личную полемику с маленьким ламой из Амдо. С приличествующей свитой и большой помпой первосвященник направился к маленькому домишке, бывшим убежищем его соперника. Дверь домика Цонкапы была такой низенькой, что, когда Живой Будда входил в нее, его высокая красная шапка ударилась о перекладину и слетела с головы на пол. Многие восприняли это как предзнаменование. Нимало не смутившись, Живой Будда приступил к тщательно подготовленному толкованию ортодоксальных догматов, но спор обернулся против него из-за весьма комического происшествия.

    Знакомые с условиями жизни в трансгималайской высокогорной местности, поймут значение этих подробностей. Дискутируя, аббат «красных щапок» незаметно сунул руку под свое просторное одеяние, силясь раздавить досаждавшее ему мелкое насекомое. Внезапно Цонкапа поднял глаза и напомнил Живому Будде, что, описывая достоинства и преимущества доктрины Будды о непричинении вреда, он в то же самое время пытался уничтожить крошечное живое существо. По какой-то причине это философское замечание попало в цель, и Живой Будда пал ниц у ног Цонкапы и признал его превосходство.

    Чем больше несчастный отец Ук писал о тибетском буддизме, тем менее прочным становилось его положение в собственной вере. Наградой, которой он добился, стало вычеркивание его имени из списка миссионеров в Риме, а его книга была включена в «Index Expurgatorius»[91], когда он указал на сходство между ламаистскими обрядами, введенными Цонкапой, и обрядами, отправляемыми римскокатолической церковью. Он был временно отстранен от миссионерской деятельности за избыток рвения и искренность. Ниже приводится одно из типичных утверждений, которые осложнили жизнь этого действовавшего из лучших побуждений лазариста[92]:

    «При самом поверхностном рассмотрении реформ и новшеств, введенных Цонкабой в ламаистское богослужение, остается только поражаться их сходству с католицизмом. Крест, митра, далматик[93], риза, которые Великие Ламы носят во время своих поездок или когда отправляют какой-нибудь обряд вне храма; служба с двумя хорами, пение псалмов, изгнания нечистой силы, кадило, подвешенное на пяти цепях, которое вы можете открыть или закрыть по желанию; благословения, даваемые ламами простиранием правой руки над головами верующих; четки, священнический обет безбрачия, духовное уединение, поклонение святым, посты, религиозные процессии, литании, святая вода — все это похоже у буддистов и у нас. Ну что, можно ли утверждать, что у этого сходства христианский источник? Мы думаем, да. Мы действительно не обнаружили ни в традициях, ни в памятниках страны никаких несомненных доказательств их заимствования, однако есть полное основание выдвинуть предположения, обладающие всеми признаками явного правдоподобия».

    Цонкапа дожил до всеобщего одобрения народом его реформ и нововведений. В 1409 году он основал монастырь Галдан (Гахдан) примерно в тридцати милях от Лхасы и стал первым настоятелем этой большой обители.

    Он написал, перевел и собрал множество религиозных текстов, преобразовал ритуалы более старых сект, сделав особый упор на мистическом содержании, наложил строгие ограничения на колдовские ритуалы, которые практиковала секта бон, и выступил поборником строгого соблюдения обычаев, включая пост, длительные периоды уединения для развития духовных способностей и высокий уровень личных моральных качеств для духовенства. Его называли Л ютером ламаизма. О его личной жизни, как ни странно, известно очень мало, хотя его личность окружена обычными фантастическими легендами, коими ламаистские писатели вечно украшают своих святых. Почти в конце жизни Цонкапа выбрал своими преемниками двух достигших наибольших успехов учеников. Он покинул этот бренный мир в 1419 году от рождества Христова и, по утверждению своих последователей, достиг нирваны. Его канонизировали. Члены его секты возносят ему молитвы, а современные тибетцы почти повсеместно поклоняются изваяниям и картинам, которые изображают его сидящим в высокой желтой шапке в той же позе, что и Будда.

    В монастыре Галдан есть изысканно украшенное, похожее на мавзолей сооружение из малахита и мрамора. Под золотой крышей этой усыпальницы находится гробница Цонкапы с коническим чортеном, изготовленным, по слухам, из чистого золота. Внутри этой мерцающей раки находится завернутое в большое количество полос из тонкой ткани, с написанными на них слогами дхарани[94], набальзамированное тело великого реформатора в сидячем положении[95].

    От господина С.Чандрадаса мы узнали, что в монастыре Галдан и по сей день существует коллегия, занимающаяся учениями эзотерического и мистического буддизма[96]. Здесь же секретнейшие философские доктрины Мастера сообщаются в процессе тщательно разработанных церемоний посвящения.

    Некоторые почитают Цонкапу как автора нынешней ламаистской доктрины перевоплощающихся настоятелей монастыря. Согласно этому учению, преемников усопших первосвященников не выбирают и не назначают. Каждый из них, покинув свое физическое тело, немедленно рождается снова. Это счастливое событие обнаруживают по приметам и чудесам. После этого перевоплотившегося Ламу забирают в его монастырь, обставляя это соответствующими ритуалами, и он продолжает править.

    Жэцун Миларепа, великий тибетский мистик

    Мы признательны доктору В.Й.Эванс-Венцу за предоставление ученым английского перевода «Жэ-цун-Кахбум», подготовленного последним Ламой Казн Дава-Самдупом. «Жэцун-Кахбум» — это биографический рассказ о жизни и духовных свершениях великого гуру Каргьютпа, Миларепы. Жэцун Миларепа был самым знаменитым из тибетских апостолов школы Маха-Мудры, которая добралась до Тибета из Индии через Непал и Китай примерно за сто лет до пришествия Падмасамбхавы. Миларепа был четвертым из человеческих гуру, происходящих от божественного Гуру, небесного будды Ваджрадхары, Держателя Духовной Молнии.

    В наши задачи не входит подробное рассмотрение эпизодов из жизни Миларепы. Желающим получить эту информацию рекомендуем обратиться к произведениям доктора Эванс-Венца[97] и доктора Л. О. Уодделла[98]. Великий йог родился в 1052 году «под благоприятной звездой» близ границы между Тибетом и Непалом. Начало жизни мудреца было омрачено многочисленными несчастьями. Его отец умер, когда ему было около семи лет, а дядя со стороны отца незаконно завладел большим наследством, предназначавшимся Миларепе, его матери и сестре.


    Миларепа


    Воодушевляемый ненавистью матери к ее родственникам, Миларепа на некоторое время целиком отдался черной магии и колдовству, направленных против жестоких и бесчестных родственников. Впоследствии, однако, он отказался от привлечения всех злых сил, раскаялся в использовании черной магии и присоединился к святому учителю, гуру Марпе[99], известному как Переводчик.

    Марпа, путешествуя по Индии, собирал редкие рукописи по тантрической йоге, которые он переводил на тибетский язык. Под мудрым и мягким руководством Марпы после некоторого умственного сопротивления Миларепа всецело посвятил себя святой дхарме — пути освобождения — и достиг нирваны. Он вошел в свою последнюю самадхи и ушел из этого мира на сорок восьмом году жизни, достигнув возраста Владыки Будды. Как утверждают, непосредственной причиной смерти был съеденный им отравленный творог. Миларепа оставил после себя большое количество гимнов и священных поэм, многократно изданных на тибетском языке.

    Миларепа удовлетворяет всем требованиям восточного адептства. Его рождение сопровождалось чрезвычайными обстоятельствами. Он упражнялся в дисциплинах тантрической йоги, приобретя множество оккультных способностей. Он прошел посвящение у гуру Марпы с соблюдением эзотерических обрядов и заслужил себе место в апостолическом ряду Каргьюпты. Он добился внутреннего созерцания вечной истины, проповедовал, творил чудеса и собрал вокруг себя учеников. Он достиг освобождения, и его смерть сопровождалась доказательствами его божественного статуса. Во время кремации тела в дыму и пламени погребального костра появились небесные создания, и его останки приобрели чудотворные свойства.

    История, рассказанная о Миларепе Саратом Чандрадасом[100], и, вероятно, взятая из «Лу бум», собрания трактатов, автором которых считается Гуру, свидетельствует о приписываемых Миларепе сверхъестественных силах. Однажды, когда мудрец направлялся в Лхасу в сопровождении самодовольного ученика, Миларепа решил сделать ему соответствующее внушение. Он приказал своему воспитаннику по имени Рачунг-па принести ему пару старых рогов яка, валявшихся на земле у дороги. [101]

    Рачунг-па не подчинился, потому что не усмотрел никакой пользы в собирании рогов, и решил, что его Мастер впал в старческое слабоумие и переполнен детскими капризами. Миларепа сам подобрал рога, заявив, что они рано или поздно пригодятся.

    Вскоре после этого путешественников застигла сильнейшая буря с градом, и им негде было укрыться от нее. Рачунг-па прикрыл голову краем одежды и сидел на земле, дрожа под жестокими ударами градин, пока буря не улеглась. Тогда он принялся искать своего Ламу, но того нигде не было видно. Вскоре он услышал голос и, опустив глаза, увидел Миларепу, удобно сидящего в одном из рогов яка. «Если сын не уступает отцу, — сказал святой, — то пусть усядется в другом роге». Рачунг-па был основательно посрамлен, ибо рог был слишком мал, чтобы послужить ему даже в качестве шапки.

    Эпическая поэма о Гэсэр-хане

    Хотя тибетская литература и является преимущественно религиозной, но в ней есть несколько циклов героических мифов, которые весьма обстоятельно раскрывают культурную традицию народов алтайско-гималайской зоны. Эти полуисторические саги имеют большое значение не только как письменные свидетельства старых времен, но и как завуалированные описания эзотерических институтов, систем и ритуалов Северной Азии.

    У жителей Тибета нет категории литературных произведений, аналогичной западной беллетристике; они на самом деле не признают идею рассказов, написанных просто для развлечения. Они относятся к западному роману как к чему-то надуманному: «Если это неправда, то и читать незачем».

    В большинстве случаев тибетцы просто отказываются расплачиваться за западный прогресс. Они воспримут извне только те предметы потребления и удобства, которые можно приспособить, никоим образом не нарушив и не изменив традиционного образа жизни. Так они сочетают самые абстрактные метафизические доктрины с весьма материалистическим реализмом, но этот самый реализм легко и естественно переходит в сложную и запутанную фантазию.

    Для тибетского ума Гэсэр из Линга — одновременно человек и персонификация. Нет никаких сомнений в том, что он действительно жил около тысячи двухсот лет назад, что он все еще живет в райской стране и что снова явится, чтобы очистить Лхасу от морального разложения и продажности вконец испорченного жречества.

    Неясно, где был создан цикл о Гэсэре — в Тибете или в Монголии. Барды обоих народов претендуют на него как на свою собственность. Сами же поэмы, кажется, говорят в пользу тибетцев, и попытки интерпретации вымышленной географии повествований подтверждают, по крайней мере частично, этот вывод. Такие великие эпосы как «Илиада», «Рамаяна», «Сага о Сигурде»[102] и «Гэсэр-хан» удивительно схожи по построению и последовательности развития сюжета и наводят на мысль о том, что сходство отнюдь не случайно. Некоторые высказывали предположение о том, что в цикле о Гэсэре можно обнаружить влияние древней Греции или Рима. Даже имя героя напоминает латинский титул цезаря.

    Известно, что существуют две различные формы легенд о Гэсэр-хане: тибетская и монгольская. Несмотря на то что основная сюжетная линия почти одна и та же, хватает и различий, главным образом психологических, свидетельствующих о том, что в основе каждого варианта лежит старинная традиция. К сожалению, весь цикл еще не переведен на английский язык, и задача сбора материала из национальных источников сопряжена с почти непреодолимыми трудностями. Сомнительно, что бы весь эпос принадлежал какому-нибудь одному тибетскому или монгольскому барду. Декламацию поэм о Гэсэре можно точнее всего охарактеризовать как бесконечную. Для пересказа одного коротенького эпизода может потребоваться несколько недель. Это объясняется в высшей степени традиционной манерой искусно включать мельчайший фрагмент сюжета в сложную структуру мистических, религиозных, философских и символических размышлений.

    Госпожа Александра Дэвид-Нил при содействии ламы Йонгдена предоставила нам великолепное краткое изложение тибетской версии под названием «Сверхчеловеческое бытие Гэсэра из Линга». Готовя свой сборник легенд, она воспользовалась редкими рукописями и неделями слушала туземных поэтов. Насколько ей удалось узнать, никакого печатного варианта тибетской поэмы о легендарных событиях с участием Гэсэра не существует. Она отмечает, что расспросы образованных тибетцев, включая нынешнего царя Линга, не выявили никаких признаков того или указаний на то, что это произведение существует в напечатанном виде. Сэр Чарлз Белл, много лет бывший британским политическим представителем в Тибете, после тщательных расспросов в Лхасе утверждал со всей определенностью, что легенду о Гэсэр-хане никогда не печатали и что даже рукописи чрезвычайно редки.

    Печатный вариант монгольской легенды о Гэсэре появился в Пекине в 1716 году во времена правления и по повелению императора Канси. В 1836 году один из членов Императорской академии наук в Санкт-Петербурге, Исаак Якоб Шмидт, был уполномочен подготовить новое издание более раннего текста на монгольском языке, а спустя три года вышел в свет немецкий перевод под заглавием «Die Thaten Bogoda Gesar Chan’s». Анализируя текст, профессор Шмидт также полагал, что эта легенда была тибетского происхождения. В основу английского текста, опубликованного Идой Цейтлин в 1927 году под названием «Gessar Khan», был положен монгольский вариант героического сказания. В этой работе воздается должное и так называемому «Малому Гэсэру», переведенному с калмыцкого оригинала и изданному в Риге в 1804 году.

    Хотя и принято считать Гэсэр-хана мифологическим героем, все же представляется правдоподобным, что он жил и действовал в 7-м или 8-м веке христианской эры, вероятно, в то самое время, когда Тибет попытался добиться признания в качестве мировой державы. Народы этой ныне уединенной и слабой страны завоевали значительную часть Китая и даже послали экспедицию в Персию. Для наших целей историчность повествования не имеет существенного значения; нас занимает главным образом его место в литературе по традиции Адептов. Как и «Артуров цикл» и легенды о Карле Великом и Роланде, эпическая поэма о Гэсэре представляет собой слегка завуалированный рассказ о посвященном царе-жреце. Он — воин-Адепт, который должен покорить мир и поставить его под знамена Шамбалы.

    Как чародей Мерлин сыграл важнейшую роль в пришествии короля Артура и был его духовным наставником, так и в легенде о Гэсэре один из величайших азиатских Адептов, Гуру Ринпоче Угьен Пема Джунгнес, является руководителем и духовным советником. Этот Драгоценный Духовный Мастер уже знаком нам под своим санскритским именем Падмасамбхава. В нескольких частях легенды о Гэсэре царь-герой является лишь как тулпа (tulpa), то есть ментальный фантом, созданный «волей и йогой». В других местах Гэсэр приобретает атрибуты тулку (tulku). В тибетском трансцендентализме тулку — это эманация, или аватара, божества. Эта эманация может облекаться в плоть и рождаться, но сама духовная сущность пребывает отдельно от своей облекшейся в материальную форму личности.

    Нет необходимости далее продолжать рассуждения, чтобы метафизическое значение этой легенды стало очевидным. Как в тибетском, так и в монгольском вариантах Гэсэр являет собой олицетворение, проекцию или фантом одного из бодхисаттв, Просветленных Владык Сострадания, которые принимают на себя функции иллюзорной материи ради спасения человечества.

    Оказывается, в тот период, когда создавалась сага о Гэсэре, Падмасамбхава уже уехал из Тибета и поселился на медно-красной горе Ланка (Цейлон). Он общался с героем-царем Линга посредством магической проекции, являясь ему в видениях и снах. Из этого обстоятельства можно сделать вывод, что Падмасамбхава был включен в легенду после 8-го столетия. Ниоткуда не следует, что эпопея о Гэсэре из Линга относится к буддийскому периоду в Тибете. Предания могут быть гораздо старше и, возможно, принадлежат к псевдоисторическим фантазиям бон-по, местным религиозным таинствам этой запретной земли.

    Нет необходимости выяснять здесь различные подробности легенды о Гэсэре. Достаточно указать, что и в монгольской и в тибетской версиях герой вырисовывается как защитник веры, покровитель слабых и мститель за обиженных. Он — трансгималайский Лоэнгрин, блестящий персонаж, личным символом которого была стрела. Как рыцарь Лебедя был посланцем мистического братства Монсальват и служителем священного Грааля, так и Гэсэр-хан выступает в роли эмиссара тайного братства мистерий Калачакра, прославленного в Чанг Шамбале. Подобно египетскому Гору, он является истребителем зла и в воображении почитающих его наций обладает многими из атрибутов Майтрейи Будды — грядущего Мессии.

    Гэсэр-хан вступит в Лхасу во главе своих армий и очистит ламаистские доктрины и храмы. Он прогонит менял из святилищ и восстановит Блистательную Доктрину. Одновременно он изгонит чужеземцев из страны, и под его правлением Тибет победоносно возвысится и добьется превосходства среди народов мира. Те, кто сражались с ним в былые времена, его доблестные генералы и преданные сторонники, дожидаются в Раю, чтобы снова родиться вместе с ним. Его возвращение обещано древними оракулами, пророчествами и предзнаменованиями; и сегодня по всей Северной Азии крепнет вера в то, что его пришествие близко.

    Подобно большинству героев различных культур, Гэсэр-хан одерживал победы над своими противниками, многие из которых были демонами в различных обличьях, при помощи магических сил, ассоциировавшихся с эзотерическими ритуалами школ тантры и калачакры. Герой был непорочно зачат вследствие того, что его мать выпила святой воды из чаши желтого жадеита, украшенной восемью подходящими эмблемами буддизма. Благовещение сопровождалось чудесными знамениями и явлением представительного собрания божеств. Гэсэр родился с тремя глазами, но из-за того, что один из них — в центре лба — вызывал чрезвычайное изумление и толки, его мать закрыла его нажатием большого пальца. Однако осталась крошечная, похожая на веко, отметинка, по которой героя могли узнать те, кто умел внимательно смотреть.

    Как обычно в таких историях, злобный и завистливый принц пытался убить младенца из страха, что божественный ребенок когда-нибудь узурпирует его царство. Но, кроме того, в Гэсэре заключено и некоторое противоречие, почти всегда присутствующее в герое какой-либо культуры. Несмотря на свое божественное происхождение, на то, что ему суждено было исполнить миссию мирового масштаба, и то, что он был наделен замечательным магическим даром, он пережил множество несчастий, предотвратить которые не мог и полагался лишь на мудрость гуру-колдуна Падмасамбхавы, в самых критических ситуациях следуя его указаниям. Как и у Зигфрида из «Дома Нибелунгов», его неверная жена забыла о нем на короткое время, и кое-какие из его дел прошли благополучно.

    Народный герой всегда уязвим, но в конечном счете побеждает, и Гэсэр не является исключением из общего правила. Он одолевает великанов, деспотов и сверхъестественных чудовищ, но его особый дар вызывать к жизни призраки, чтобы те исполняли его приказы, обнаруживает явно азиатский образец колдовских ритуалов. В камском варианте легенды Гэсэр умер не от руки смертного, а, исполнив свое предназначение, воспользовался высшими секретами калачакры, чтобы осуществить мгновенное растворение собственного тела. Во время медитации он и четверо его сподвижников, судьбы которых были связаны с его судьбой, произнесли тайные слова власти и исчезли, оставив после себя только мантии в кругах сияющего света.

    Само собой разумеется, что Гэсэр-хан является типичным образцом царя-Адепта. Его история — это «история власти»; даже рассказать ее вслух значит вызвать призрак самого Гэсэра. Как Пифагор во время лечения декламировал больным строки из «Илиады», так и песни из эпической поэмы о Гэсэре превращаются в защитив стены. Путники, пробирающиеся через наводненные разбойниками места, читают нараспев стихи, уверенные, что никакие враги не потревожат их, пока они поют о герое мира. В этот тибетский эпос включено множество глубочайших секретов азиатского эзотеризма. Прискорбно, что госпожа Дэвид-Нил не сочла целесообразным включить в свой перевод философские аспекты легенды, но, как она указала, это произведение в законченном виде было бы таким длинным и сложным, что обескуражило бы даже самого восторженного редактора.

    Хотя было бы несправедливо утверждать, что в истории Гэсэр-хана заключен ключ к разгадке тайны Шамбалы, все же не вызывает сомнения, что между двумя направлениями традиции существует внутренняя связь. Покойный Николай Рерих указывал, что легендарная личность Гэсэр-хана стоит в одном ряду с личностью Кулика Манджушри Кирти, Адепта-правителя Чанг Шамбалы. Профессор Рерих пишет: «В Тибете нам представился случай убедиться в правдивости этой легенды. Нам рассказали о дворце Гэсэр-хана в Каме, где собраны мечи его воинства, служащие балками для его дворца… Гэсэр-хан вооружен стрелами грома, а предназначенная для этого армия готова вот-вот выступить из священной земли ради спасения человечества»[103].

    Чанг Шамбала, Священный Город

    Никакое исследование эзотерической Иерархии не было бы завершенным без обсуждения той таинственной Страны Покоя, случайные упоминания о которой встречаются в книгах, описывающих Тибет.

    Мы не можем полностью присоединиться к энтузиазму Николая Рериха, который ссылается на Чанг Шамбалу в своих книгах «Сердце Азии» и «Шамбала», как если бы название этого царства Адептов было на устах у всех лам и шаманов от Туркестана до Пекина.

    Менее эмоциональные ученые высказываются в поддержку вывода о том, что Шамбала упоминается только в относительно редких случаях и вызывает некоторые затруднения даже у тибетского ума. Безусловно, ее высоко чтут, как и тайные и священные места, упоминаемые в других восточных священных писаниях и комментариях.

    Вполне возможно, что профессор Рерих сталкивался с учеными монахами, которые имели представление об эзотерической империи, но не менее вероятно и то, что он общался с другими, менее знающими ламами и мирянами, чье воображение значительно превышало их эрудицию. Да простится нам также и предположение о том, что Чанг Шамбала оказалась очень полезной в политическом колдовстве, которым заслуженно славится тибетская дипломатия.

    В стране, где господствует вера в чудесное и распространены предсказания, касающиеся грядущих воплощений небесных бодхисаттв, легенды создаются и разлетаются легко и быстро и приводят к заключениям, производящим глубокое впечатление на несведущих, особенно на тех жителей Запада, для которых Тибет является синонимом эзотеризма.

    Мы не собираемся дискредитировать тайны Чанг Шамбалы, нам просто хотелось бы отметить, что большинство лам Лхасы так же мало знают о царстве Адептов и слабо представляют его себе, как и заморские белокожие скептики. В головы непосвященных естественно приходит вопрос: является ли Шамбала реальной страной, расположенной в наши дни к северу от Тибета, или это место существовало в далеком прошлом и сохранилось только в виде легенды? Согласно Эмилю Шлагинтвайту, мистическая система йогических дисциплин, называемая калачакрой («цикл времени»), по сообщениям, возникла в вымышленной стране Шамбале (Тибет, Деджунг), источнике и колыбели всяческого счастья.

    Более ста лет тому назад таинственный европейский ученый Ксомаде Кёрёши пытался вычислить местонахождение земной Шамбалы. Он считал, что эта страна лежит за Сырдарьей (Яксартом) между 45° и 50° северной широты. В различных своих работах Ксома подчеркивал, что, согласно северным мистическим верованиям, следующее духовное откровение, которое должно прийти на смену современному буддизму, ожидается из Шамбалы. Николай Рерих кратко передает этот рассказ в своей книге «Алтай — Гималаи». Несмотря на то что Ксома де Кёрёши был безусловно убежден в этом, у нас не слишком много доказательств из тибетских источников, говорящих в пользу многих из этих заключений.

    Ринчен Лахмо в книге «Мы, тибетцы» предлагает краткое изложение традиции с точки зрения тибетского интеллектуала: «Чуждые религии будут постепенно побеждать буддизм, пока Шамбала, великое государство к северу от Тибета, не возьмется за оружие и не восстановит Веру во всем мире. Это было открыто Опаме, медитировавшему во время своего второго воплощения, то есть около двух столетий назад. Насколько я понимаю из слов моих тибетских друзей, ниоткуда не следует, что неизвестная нашей географии Шамбала обязательно существует в виде некоего места в материальном мире, хоть она и опоясана стенами из чистой меди. Вот из таких мистических царств, недоступных пониманию обычного ума, но легко принимаемых на веру тибетским мистицизмом или нашим современным спиритуализмом, возможно, и являлись ангелы Монса».

    Японский буддийский монах Экай Кавагути, проживший в Тибете около трех лет и составивший захватывающий отчет о своих приключениях, собрал некоторые мнения относительно Шамбалы. Преподобный Кавагути считал, что лама «желтой секты» придумал или переработал легенду о мифической Стране Севера. Тот же самый лама «поместил» Чанг Шамбалу в районе Кашмира и проповедовал о том, что в этих краях появится могущественный принц, который завоюет мир и обратит его в буддизм. Поговаривали также и о том, что сибирский лама Дорджиев с виртуозным мастерством воспользовался этим предсказанием как средством усиления российского влияния в Тибете. Он объявил, что Россия и является той самой Чанг Шамбалой из старинных пророчеств[104].

    Средний житель Запада не слишком сведущ в трансгималайской географии, но Кашмир находится к югу от Тибета, а Чанг Шамбала, как утверждают со всей определенностью, лежит к северу от него, и слово «чанг» означает «север». Попытки переместить царство Адептов в какое-нибудь глухое место в необъятных просторах Сибири успеха практически не имели. Несмотря на существование веры в то, что Гэсэр-хан, герой тибетской культуры, заново родится в Чанг Шамбале, было бы ошибкой считать, что упоминания о Шамбале составляют неотъемлемую часть эпической поэмы о Гэсэре. Многое указывает на более позднюю ассоциацию, возникшую в воображении народных масс. [105]

    Хотя принято считать, что предание о Шамбале создано в Индии и представляет собой алтайскогималайскую разновидность таинственной индусской Кайласы, эти предположения и не строятся с полной достоверностью, и не приводят ни к каким несомненным фактам. Равновероятно, что Чанг Шамбала была унаследована от бон-по наряду со многими другими тщательно выстроенными спекуляциями и доктринами. Возможно, этот Северный Рай был переделан, или преобразован, из материала, принадлежавшего примитивной вере диких горных племен.

    Внешнюю сторону ортодоксального ламаизма возмущали различные религиозные движения почти так же, как ереси и секты усложняют разногласия западной теологии. Мы не вправе порицать азиата за мечты об утопии в переводе на язык его потребностей, в то время как сами, измученные собственными проблемами, черпаем утешение и вдохновение в грезах о Шангрила[106].

    Сэр Томас Мор едва закончил свою «Утопию», а серьезные люди уже обсуждали целесообразность снаряжения экспедиции на поиски призрачного государства лорда-канцлера. Пребывающие в состоянии сосредоточения ламы, размышляющие о тайнах своей веры, легко могли бы поверить, что перенеслись в некую эфирную сферу, где боги по-прежнему прогуливаются с людьми. Мы можем стать весьма педантичными в своих мистических спекуляциях, а многочисленные рассказы о Шамбале, передаваемые как фантастические, на самом деле остаются всего лишь тонкими субстанциями мечты. Шамбала эзотерической традиции столь же мало известна ламам, сколь и ученым Европы и Америки. Мы имеем дело с трудным случаем, подразумевающим внефизические измерения, как философские, так и географические.

    Госпожа Блаватская настойчиво утверждает, что Западный Рай, или Западные Небеса, Амитабхи совсем не вымышленное место, находящееся в трансцендентальном пространстве; это реальная местность в горах Азии, точнее, место, окруженное пустыней в горах. Это резиденция тех Мастеров эзотерической мудрости, которые достигли уровня лоханов и анагаминов (Адептов). Она называется западной просто из географических соображений; и «великое кольцо Железных Гор», которое окружает Авичи, и семь Локов, опоясывающих Западный Рай, являются очень точными изображениями местностей и вещей, хорошо известных восточному человеку, изучающему оккультизм[107].

    Здесь, как и в различных текстах, Западный Рай и Северная Страна Покоя оказываются тождественными по смыслу. В «Китайском буддизме» преподобного Джозефа Эдкинса, цитирующего в свою очередь китайского автора Сянь Цзяня (San-Kian-yi-su), читаем следующее:

    «Бодхидхарма принес из Западного Царства Небесного (Шамбалы) «Печать Истины» (истинное доказательство) и открыл источник размышлений на Востоке. Он прямо указал на сердце и природу Будды, покончил с паразитическим и чуждым развитием на основе книжных представлений и основал таким образом Цзун-мэн, или эзотерическую ветвь системы, содержащую традицию сердца Будды». Ходят упорные слухи, что Бодхидхарма, прославленный патриарх дзэн, достиг Шамбалы, но здесь эта страна Адептов прямо отождествляется с Западным Раем школ махаяны.

    Некоторые из современных писателей, упоминавших Шамбалу, не скрывают своего чувства благодарности книгам Николая Рериха. Несколько лет назад таши-лама, духовный глава тибетской теократии, бежал из Ташилхунпо и нашел убежище в Китае. Его отъезд был вызван политическими волнениями в стране. «Согласно пророчеству, — утверждает Констанс Бридж, — это знак приближения эры Шамбалы. Для мистиков Центральной Азии таши-ламы священны и неприкосновенны. Они — великие представители Калачакры, йоги использования высших энергий. Существует убеждение, что таши-лама во время своего таинственного бегства посетил землю Шамбалы, в которую имеет доступ. Непосвященным не может быть известно ее точное местонахождение, но в трудах мистиков многих стран ее координаты указываются символически»[108]. Тот же автор высказала в общих чертах предположение о том, что в восточных письменных источниках содержится намек на нахождение Шамбалы в районе Каракорума. Эти горы лежат к северу от Индии и к югу от озера Балхаш. Между этой областью и озером Байкал расположена Танну Тува, советская автономная республика. Рассматриваемая зона имеет колоссальные размеры, простираясь примерно от 70° до 110° восточной долготы и от 30° до 60° северной широты. Большая часть этого региона почти не исследована.

    Хотя блистающая цитадель Шамбалы, возможно, и стоит на самом дальнем пике севера, истинный смысл священного города или философского государства, которым правит Кулика Манджушри Кирти (Ригден Джапо), Адепт-повелитель Колеса Времени, заключается в том, что на самом деле это духовное «над-государство», а Чанг Шамбала — прекрасная столица невидимого правительства земли. Это невидимая страна, населенная расой героев, которые поднялись над повседневными делами смертных и отправились в путешествие по Красной Дороге Севера.

    Тибетцы верят, что северное сияние излучается с бастионов Шамбалы. Этим они хотят дать понять, что Страну Блаженных поймут те, кому известен истинный смысл полярного сияния и магнитных токов нашей планеты. Мастера тантрической школы йоги разбираются в том, какие нервы человеческого тела являются путями севера. Овладев эзотерическими доктринами Калачакры, они знают, что Атман есть Совершенный Адепт. Именно Вечное «Я» правит сновидением о времени и пространстве со сверкающей башни Чанг Шамбалы.

    Путь к трону Ригден Джапо, Адепта Шамбалы и будущего Царя Мира, проходит внутрь и вверх вдоль узкого проводящего пути внутреннего дыхания. Только мистик, знакомый с древней мудростью, может полностью постичь Шамбалу разума, открываемую путем внутреннего переживания сознания.

    Мир связан планом и целью, недоступными суждению среднего человека. Адепты, посвященные и ученики тайных школ, даже находящиеся в разных местах, — все составляют часть империи мудрецов, являющихся слугами Генералиссимуса Мира. Этот Генералиссимус, названный так примерно триста лет назад писателем-розенкрейцером Джоном Хейдоном, является иерофантом обрядов Шамбалы. Его долг — связывать воедино империю святых и мудрецов и готовить тот день, когда правитель Философской Империи станет царем всего мира.

    Возможно, его пришествие не за горами, ибо говорят, что на знаменах Шамбалы царь изображен спустившим одну ногу с трона-лотоса и твердо ступившим ею на высокую землю Химават. Всадники Шамбалы скачут по воздуху, неся послания Царя Царей. Внизу на широких равнинах армии света и тьмы сражаются за верховную власть. Доведенные до отчаяния люди устремляют свои взоры на холмы, откуда придет к ним помощь. Человечество ждет исполнения обещания Царя Царей. Милосердный, всесострадательный Майтрейя пристально смотрит вниз со своего позолоченого трона. Внезапно в воздухе проносится стрела, инкрустированная бирюзой и украшенная перьями небесных птиц. Эта стрела — знак Гэсэр-хану, северному царю-воителю. Крылатые кони несут мольбы к престолу Ригдена Джапо. Знамена Шамбалы развернуты. Огромные барабаны грохочут во всех семи цитаделях Азии.

    Все это символизм, миф и легенда, старинные предсказания и новые пророчества, но в каждой сказке есть доля правды. Адепты, посвященные и эзотерические школы охраняют Колесо Времени. Колесо поворачивается; люди слушают Доктрину, и в день «Будь С Нами» великая школа вернется в мир, восстановив преемственность священников-философов-царей, которые по праву помазанников божьих и по воле божьей являются естественными правителями человечества.

    КНИГА ТРЕТЬЯ
    МИСТИКИ ИСЛАМА

    Введение

    Целью настоящего труда является описание самобытной традиции Адептов в мусульманском мире, сохранившейся до наших дней. Следовательно, нам предстоит наглядно показать, что это верование издревле сохранялось у этих народов и к тому же дожило до нынешних времен в виде мистического, или тайного, убеждения. Нет ни малейшего сомнения относительно того, что вера в Адептов, посвященных учителей и мудрецов-мистиков, обладающих сверхъестественными силами, составляет «разум» ислама, хотя, по правде говоря, и не канонического. Благочестивых верующих не порицали за подобные представления. Мусульманский мир всегда признавал важность мистицизма и удостаивал высшей похвалы его поэтов, духовидцев и мыслителей-метафизиков. В соответствии с мировым обычаем, он тоже окружил своих святых легендами и приписал им сотворение чудес. Он тоже признавал существование эзотерических дисциплин, предназначенных для раскрытия потенциальных духовных ресурсов человеческого существа.

    Мусульманские ученые в своих произведениях часто намекали, что тайные школы возникли на заре становления мусульманской веры. Некоторые из них были основаны философами и учеными. Другие же, как представляется, возникли среди мистиков, дабы увековечить сокровенный смысл мусульманской веры. Главные секреты этих коллегий или собраний касались систем медитации, концентрации и йогических практик подобных индусским. Такие духовные занятия приводили к развитию внутренних возможностей и способности управлять природными явлениями. Писатели отмечали, что учения тайных мусульманских сект тоже заимствовали важные философские и теургические элементы у гностицизма, неоплатонизма, иудаизма и христианства.

    При постепенном проникновении в суть мусульманской эзотерической традиции становится легче установить связь между верованиями мусульман и универсальной моделью сравнительного мистицизма. То, что на первый взгляд может показаться фантастической и экстравагантной литературой, открывает людям, готовым признать мистицизм как таковой рациональным подходом к разгадке тайны жизни, важную философскую систему. Становится ясным, что регилия, основанная Мухаммедом, всегда подразделялась на два совершенно определенных направления — эзотерическое и экзотерическое.

    Как и в греческой философии, эзотерическая часть намеренно утаивалась и настоящие ключи к ней передавались изустно. Тем не менее в произведениях посвященных встречаются ясные намеки и знаки. Верные своим обязательствам сохранять тайну, эти люди придерживались обычного порядка. Они скрывали глубочайшие секреты под детально разработанными символическими изображениями, совершенно лишенными смысла для непосвященных.

    Джафар Шариф описывает ритуалы посвящения истово верующего, принятые у мусульман Индии. Он пишет: «Затем муршид[109] шепотом (буквально прижавшись друг к другу, рука в руке и касаясь губами уха) открывает ученику все сокровенные таинства благочестия»[110]. Упоминаемый здесь ритуал Голубой Ложи масонов описывали многие масонские писатели.

    В работе «Знаки индийских масонов из династии Великих Моголов» («Indian Masons' Marks of the Mogul Dynasty») А.Горхэм приходит к заключению, что действующие организации масонов использовались императорами-моголами со времен Акбара до падения империи. Таким образом, он допускает, что гильдии строителей, с их обычными философскими стремлениями, процветали в этом регионе, сохраняя древнюю таинственную религию, увековеченную различными сообществами со времен греческих изобретателей Дионисий. Мастера этих гильдий и их признанные подмастерья метили камни великих мусульманских памятников отличительными знаками, что впоследствии вошло в практику строительства соборов Европы.

    Столкновение ислама и христианского мира во время трагического цикла крестовых походов и после него открыло европейским народам исламскую философию. Парацельс, побывав в Константинополе, обнаружил, что мусульманские врачи намного опередили европейских докторов в диагностике и лечении болезней.

    Первые алхимики, включая Роджера Бэкона и Базиля Валентина, ссылались на арабов как на знатоков алхимической философии. Гебер и Авиценна почитались «адептами камня», и многочисленные искатели истины совершали путешествия на Ближний Восток и в Северную Африку, чтобы поучиться у знаменитых мастеров исламского Закона. По-видимому, эти известные ученые мужи не были отягощены предрассудками, и, вернувшись домой, в Европу, они поведали о чрезвычайной мудрости и широте взглядов, которые они встретили в школах и университетах Каира, Багдада и Дамаска.

    Мусульманский мистицизм можно рассматривать как традицию духовного озарения, развивавшуюся и сохранявшуюся небольшой группой приверженцев пророка Мухаммеда. Эдвард Уильям Лэйн-Пул в примечании к своему переводу сказок «Тысяча и одна ночь» рассматривает жизнеописания и чудеса мусульманских святых. Он украшает свое повествование рассказами о чудесах, которые они творили, и других примечательных доказательствах их святости. Он пишет: «Вышеупомянутые выдающиеся личности известны под общепринятым названием «вилайа» — особые избранники Бога. Самые выдающиеся из них составляют таинственное иерархическое общество, правительство которого уважает все человечество — и безбожников, и верующих; однако власть его зачастую проявляется так, что подверженные ее влиянию не знают, от кого оно исходит…

    Полагают, что свои сверхъестественные способности они получили по праву самого возвышенного благочестия и особенно благодаря постоянному самоотречению и безоговорочной уверенности в Боге, а также с помощью добрых духов и, как считают многие, посредством знания и произнесения «самого великого имени» Бога».

    Эта классическая формулировка применима ко всем системам, утверждающим существование Адептов и посвященных мудрецов. Она принадлежит ученому, который большую часть жизни посвятил изучению религии, философии и литературы ислама. Он прожил очень много лет среди мусульман и сочувственно относился к их идеям и доктринам. Его слова не оставляют места сомнениям относительно того, что эти люди не только знали доктрину Адептов, но и воспринимали ее как неотъемлемую часть своего главного представления о действии Божественной Силы в материальном мире.

    Мэнли П.Холл Лос-Анджелес, Калифорния

    «Во имя Господа, Сострадательного и Милосердного»[111]

    Господствовавший на протяжении 5-го и 6-го веков н. э. дух средиземноморского христианства вызвал безжалостное преследование раскольников в рамках самой веры, а также тех язычников, которые отказывались от обращения. Чтобы избежать опасности и помех, греческие учителя вместе с предводителями и членами еретических христианских групп искали убежища за пределами мест, подпадавших под светскую юрисдикцию набиравшей силу и расширявшейся церкви. Многие из них, включая еврейских и сирийских мистиков, нашли арабскую среду благоприятной для учения и медитации. Их приняли с почетом и отнеслись к их доктринам благожелательно. Дух сдержанности относительно знаний способствовал тому, что в этих краях собралось блестящее созвездие ученых мужей, принесших громкую славу Багдаду, Александрии и другим мусульманским городам.

    Однако сдержанная атмосфера арабской культуры привела к ужасной путанице. Фанатики всех мастей тоже нашли прибежище в городах и деревнях Аравийской пустыни. Большинство этих экстремистов пострадало в своих странах, и к их изначальному напряжению прибавилось психологическое давление и сильнейшая личная враждебность. Величественное течение жизни Ближнего Востока постепенно серьезно нарушалось.

    Дерменгем подводит итог духовному замешательству среди арабов, несомненно вдохновившему Мухаммеда — искреннего и истинно религиозного человека — выдвинуть широкую программу теологической реформы. «Аравия была перекрестком ересей, haeresium ferax»[112], — говорил один из духовных отцов в пятом веке. Нелегко было разобраться, кто есть кто среди сабеян[113], докетов[114], отрицавших человеческое существование Христа (и считавших его тело фантомом), ариан[115], отрицавших его божественность, евтихиан[116], яковитов[117] и монофиситов[118], отрицавших его двоякое естество, несториан[119], видевших в нем две ипостаси, мариамитов[120] и коллиридийцев[121], поклонявшихся деве Марии, антидикомариамитов, отрицавших ее вечную непорочность, иудео-христианских назореев[122] и эбионитов[123], антиеврейски настроенных маркионитов[124], гностиков[125], валентинианцев[126], василидиан[127], карпократиан[128], ракузиан и прочих… Абиссинская пословица утверждает, что христиане ни в чем не согласны, кроме одного — рождества Христова[129].

    Исламская вера никак не могла зародиться в стране с низким уровнем культуры или образованности. Этот народ принадлежал, по-видимому, к семитскому роду, а земля, как полагали, была выделена Симу, сыну Ноя. Ее жители в физическом отношении принадлежат к превосходному типу, отличающемуся добродетельными, простыми и умеренными обычаями; им почти неведомы болезни западной цивилизации. На это особо указывает Д.Ф.Вейрин, посетивший эти края во время конфликта между королем Хусейном и ваххабитами[130] под предводительством Ибн Сауда, султана Неджда (1916–1924 гг.). Еще раньше сэр Уильям Уиллкокс, инженер-консультант турецкого правительства в Месопотамии, счел нужным сообщить о счастливом положении дел, которым наслаждались коренные жители Аравии, следующее: «Желаю арабам еще долго придерживаться простого и естественного образа жизни в своих родных пустынях и сохранять мужчин и женщин того типа, который делает честь миру. Очень немногие люди могли бы сказать — а я это слышал своими ушами, — что они не знают никаких болезней кроме смерти»[131].

    Хотя эти люди столь счастливы от природы, их все же не обходят стороной некоторые несчастья. Долгое время их образ жизни был сопряжен с тяжкими проблемами физического выживания. Будучи земледельцами и пастухами, из-за потребности в воде они были втянуты в драматический конфликт, ставший типичным благодаря трагедии Каина и Авеля. Мудрецы пустыни говорят, что если бы можно было обеспечить водой землю и овец, то в Хиджазе наступило бы всеобщее братство. Правительство тоже тяжко давило на этих арабов, пусть даже правление редко бывало тираническим или жестоким. Граждане просто устают от вождей, хороших или дурных, и большинство администраций оказывается недолговечным.

    Благочестивый мусульманин считает, что столетия, предшествовавшие рождению Пророка, были временем отсталости и невежества. Однако, как уже отмечалось, это строго соответствует действительности только в том смысле, что отсутствовало сильное централизованное духовное руководство. Заметим, что в стародавние времена поощрялись такие [132] изящные искусства, как писательство и поэзия, особое восхищение вызывало ораторское искусство, проводились ежегодные собрания и состязания в поэтическом и ораторском мастерстве. Религия включала культ небесных тел и совершенно примитивное идолопоклонство. Во время появления на свет Пророка Аравия не была отсталой в культурном отношении страной, но, как ни странно, сгибалась под тяжестью философских спекуляций. Дерменгем живописует любопытную картину интеллектуальной среды, в которой зарождалась вера Мухаммеда.

    «В городе на каждом углу, — писал отец церкви, — разворачивается дискуссия: на базарах, у прилавков с тканями, у менял и торговцев провизией. Вы хотите разменять золотой? Они пускаются в философские рассуждения о том, что из этого следует и что не следует. Вы хотите узнать, сколько стоит хлеб? Они отвечают: «Отец более велик, чем Сын». Вы спрашиваете, горячая ли вода в вашей ванне? Слуга сообщает вам: «Сын был сотворен из ничего»[133].

    Очевидно, что Аравия вобрала в себя доктрины и верования многих народов. По крайней мере, несколько сект, процветавших, как известно, там, создавали тайные школы и общины, собирали учеников, посвящали достигших наибольших успехов учащихся и действительно претендовали на причастность к традиции Адептов. Это ясно не только из исторического курса, но подтверждается и более поздним возникновением у самих мусульман мистических догадок. Они ясно указывают на те же основные источники знания, что обогатили Грецию, Египет и долину Евфрата.

    Введение Мухаммедом его веры вовсе не было направлено против демократичности настоящего образования. Несомненно, он глубоко прочувствовал необходимость простой и естественной религии, которая освободила бы верующих от тяжести раздирающих душу сомнений. То, как все обстояло на самом деле, можно понять из заявления, сделанного негусу[134] Эфиопии первым двоюродным братом Мухаммеда, Джафаром бен Аби Талибом. Он сообщил этому великому монарху, что жители Аравии пребывали во мраке какого-то странного невежества, поклоняясь идолам и ведя себя соответственно принципу выживания наиболее приспособленных. В этой критической ситуации Бог, сострадательный и милосердный, поставил среди них человека их же расы, который приказал им поклоняться единому Господу, отбросить суеверия, не предаваться пороку, быть добродетельными и искренними во всем, преданными, милосердными и скромными. Он заставил их также признать величие молитвы, добродетель делиться с нуждающимися и самодисциплину постов. И так как человек сей был добр и добродетелен, народ принял его и поверил в его миссию.

    Мухаммед, пророк ислама

    Ту часть плодородной Аравии, которая известна как Хиджаз, провинция, протянувшаяся вдоль побережья Красного моря от залива Акаба до Таифа, можно справедливо назвать святой землей ислама. В пределах этого региона расположены два священных города — славная Мекка, где родился Пророк, и любезная Медина, где Мухаммед умер. В этом краю странных контрастов бесплодных пустынь и цветущих садов возникла одна из величайших религий мира, и отсюда, с этой бедной и далекой земли, она распространила свое влияние на многие нации и самые отдаленные уголки мира. Сегодня исламская вера насчитывает около четырехсот семидесяти пяти миллионов приверженцев. Пять раз в день правоверные обращаются лицом в сторону Мекки и благодарят за духовные истины, которые снизошли на них со страниц славного Корана.

    Человек, прогуливавшийся по улицам Мекки в первые годы 7-го века н. э., мог бы заметить спокойного, задумчивого араба средних лет с накидкой на плечах и натянутым налицо головным платком. В своей книге «The Procession of the Gods» Г. Г. Эткинс приводит впечатляющее описание этого исполненного величия аравийца, которому было суждено изменить историю всего мира. «Мухаммед был сухощав, выше среднего роста, хорошего сложения и широкогрудый. У него была необычно крупная голова с широким внушительным лбом. Из-под изогнутых дугами, сходящихся на переносице бровей смотрели большие черные проницательные глаза. У него был орлиный нос и отличные ровные зубы. Выражение лица — печальное и задумчивое, а борода… густая и черная. Он ходил быстро, словно взбирался на гору. Отличаясь обаятельными манерами, он чаще всего бывал молчалив в обществе, а когда говорил, то по существу». На этого гражданина Мекки, известного благодаря рождению и женитьбе, должны были обрушиться гнев и ненависть многих сотоварищей, которые в то время ценили его дружбу.

    Наличие двух несовпадающих описаний детства и юности Мухаммеда просто неизбежно. В первом, обычном рассказе излагались очевидные и вполне рядовые факты, и именно этой версии сам Пророк отдавал наибольшее предпочтение. Он всеми доступными средствами противился созданию вокруг него романтического ореола. Он не творил чудес, не претендовал на обладание сверхъестественными 18 Адепты силами и настойчиво утверждал, что, как и все остальные люди, подвержен слабостям ума, души и тела. Ему очень хотелось, чтобы его уважали за одну-единственную добродетель — искренность намерений. Второй, изрядно расцвеченный восхвалениями рассказ родился в пустыне среди шатров, где люди собирались темными вечерами под звездным пологом, соперничая в искусстве рассказывать сказки. Их выдумки — не просто состязание в ораторском искусстве; они были обязанностью араба на свой лад отдавать дань восхищения, преклонения и даже благоговейного страха личности, жизни и учению основателя его веры. Расхожий рассказ о жизни Пророка можно вполне логично начать знакомой строчкой: «Жил-был когда-то…»

    В возрасте двадцати пяти лет Абдаллах, чье имя означает «слуга Господа», был обручен своим отцом с Аминой, прекрасной, добродетельной и милой дочерью Вахба. Абдаллах, должно быть, был самым привлекательным из юношей, ибо утверждают — и кто же посмеет это опровергнуть! — будто в день его свадьбы с Аминой двести девиц в Мекке умерли от разрыва сердца. Вскоре после женитьбы Абдаллах, нежно простившись со своей новобрачной, отправился в торговую поездку, приведшую его в южную часть Сирии. Успешно завершив дела, он поспешил вернуться к жене, но в Медине заболел и вскоре умер, оставив после себя наследство из пяти верблюдов, стада коз и преданной девушки-рабыни.

    В связи с отсутствием достоверных биографических сведений на английском языке возникает такой вопрос: родился ли Мухаммед до смерти своего отца или уже после нее. Однако, согласно преданию, пользующемуся наибольшим одобрением правоверных, он был «сыном вдовы». Даже если учесть то обстоятельство, что эта история претерпела изменения, она все равно указывает на попытку привести появление на свет Пророка в соответствие с древней мистической традицией. У народов, принимавших идею «сына вдовы», этот термин означал пророка, пли посвященного в священные обряды и таинства, Адепта тайной доктрины.

    Мухаммед, Пророк ислама, мир имени его, родился между 570-м и 572-м годом н. э. Некоторые историки, включая мусульманских, останавливаются на дате 20 апреля 571 года как наиболее достоверной. И снова легенды приукрашивают периоды, которые история обошла молчанием. Обычно существуют повествования, связанные с рождением божественной или святой личности, и многочисленные чудеса, засвидетельствованные надлежащим образом. Говорят, что Пророк жил еще до сотворения мира и что солнце, луна и звезды были сотворены только ради него. Он был вылеплен из света Бога, хотя утверждалось, что это относится к его духовной сущности, а не к физическому телу. Мухаммеду было предопределено, чтобы он родился в Мекке, переехал в Медину, чтобы его звали именно Мухаммедом и чтобы он никогда не осквернял уста неправдой.

    Мать Пророка, да славится имя ее, рассказывала, что перед самым его рождением воздух наполнился ужасным шумом. Она вся дрожала от страха, и в это время из невидимого мира появилась белая птица, положила крыло ей на грудь и преисполнила ее сердце миром и безмятежностью. Как утверждают сказители, рождению Пророка сопутствовало множество ужасных событий. Озеро Сава ушло вспять, в свои потайные ключи; река Тигр вышла из берегов; дворец персидского царя содрогнулся, и башни его обвалились; все идолы в мире опрокинулись, а с неба пролился яркий свет, наполнивший сердца людей надеждой и благодарностью.

    Произведя на свет младенца, овдовевшая Амина подкрепилась чудесным напитком изукрашенного драгоценными камнями кубка, поднесенного ей невидимой рукой. В доме раздавались голоса, но, хотя слышались звуки шагов и шуршание одежд, никого не было видно. Были ли эти невидимые существа святыми древних времен, пророками и патриархами, явившимися, чтобы стать свидетелями предопределенного события? Спустившийся с неба полог окутал Амину, скрыв роды от глаз смертных. Вокруг расхаживали странные птицы с рубиновыми клювами и изумрудными крыльями, распевавшие прекрасные песни.

    Едва родившись, младенец упал ниц на землю и, воздев руки, горячо помолился о прощении своего народа. Его тетка, Сафия, свидетельствовала, что Мухаммед родился обрезанным и что спустя несколько минут после рождения он уже излагал символ веры. На его теле была печать пророчества, начертанная буквами из света. В это же время с небес явились трое, окруженные блеском, подобным сиянию солнца. Один держал серебряный кубок, другой — изумрудный поднос, а третий — шелковое полотенце. Эти небесные гости семь раз обмыли Мухаммеда и затем приветствовали его как «Господина человечества». Происходили и другие чудеса, и среди них удивительный свет, окруживший дом, и это сияние, казалось, исходило от тела Амины. Это свечение было настолько ярким, что его было видно издалека.

    Амина рассказывала, что при родах не испытала ничего неприятного и что прежде чем сын родился, к ней явился посланец неба. Этот вестник поведал ей, что она выбрана матерью Пророка, которому суждено стать повелителем своего народа. Вестник велел ей назвать ребенка Ахмедом (что значит «достославный») и сказал, что он будет желанным для всех народов. Через него изначальная вера мира будет восстановлена для человечества.

    Как только родилось дитя, Амина, следуя обыкновению своего народа, послала гонца с добрыми вестями к Абд ал-Мутталибу, отцу ее покойного мужа. Новость застала этого почтенного человека сидящим в священном дворе Каабы среди сыновей и старейшин племени. Старик неописуемо обрадовался и тотчас же отправился к Амине, которая живописала ему все случившиеся чудеса. Тогда Абд ал-Мутталиб взял ребенка на руки, пошел к Каабе и, стоя перед святилищем и аэролитом[135] Авраама, возоблагодарил Господа. Пишут, что в этот момент младенцу было дано имя Мухаммед.

    По словам катиба[136] ал-Вакиди, когда Мухаммеду было три или четыре года от роду, произошел чудесный случай. Однажды утром, когда он играл со своими молочными братом и сестрой возле стоянки своего рода, внезапно появились два ангела. Один из них, вероятно, Джибрил, вскрыл тело малыша, вынул сердце и очистил его от черных капель первородного греха, который все смертные наследовали от своего праотца Адама. Затем ангелы промыли тело мальчика изнутри снеговой водой с золотого блюда.

    После этого они сравнили вес его тела с весом тысячи человек из его народами он перевесил их всех. Тогда ангелы вернули сердце на место и тело Пророка стало светящимся. Казалось, от него исходило таинственное сияние, подобное тому, что излучалось всеми посланцами Бога, как об этом свидетельствуют древние писания. Многие, кто не мог глазами видеть этот свет, ощутили его в душе, и их повлекло к Мухаммеду, и они поверили в него.

    Эти рассказы преувеличены не более, чем легенды, сложившиеся вокруг основателей большинства религий. Совершенно очевидно, что последователи Мухаммеда приняли его за вестника, ниспосланного Богом, облеченного божественной властью и назначенного управлять ими. Повествования о его рождении во многом совпадают с передаваемыми из поколения в поколение рассказами о рождестве Будды, Конфуция и Иисуса. Несмотря на тенденцию отмахиваться от этих историй, рассматривавшихся как религиозные измышления, в настоящее время психологическим аспектам таких первоначальных легенд уделяется большее внимание. Все в этом мире имеет свои причины, и определенные усилия мусульманских мистиков и философов согласовать историю пришествия и рождения Мухаммеда с мистической традицией не являются ни случайными, ни неожиданными. Под покровом вымысла сокрыта устойчивая символическая структура, не изменявшаяся с сотворения мира.

    По причине обилия сект, возникших в мусульманском мире, трудно освещать этот вопрос, широко представляя при этом современные взгляды. Бесспорно, однако, то, что Пророк стал персонификацией святости и пути ее достижения. Пророк олицетворяет собой некий уровень развития сознания, которому, когда оно заключено в человеке, сопутствуют чудеса. Он потряс древние верования, подобно цитаделям Персии, поколебал материалистические инстинкты, и фонтаны ложного вдохновения иссякли, а направленность откровений круто изменилась. Чаша экстаза подкрепляет душу мистика во время его тяжкого испытания. Ему даются трансы и видения. Он рождается снова, чтобы стать единым с Пророком — воплощением мессианского закона. Это становится более наглядным при изучении доктрин дервишей и суфиев.

    Таков был обычай у арабов тех времен — приставлять няньку к новорожденному младенцу, и Мухаммед был вверен заботам Халимы, принадлежавшей к роду Бану Сат. Он оставался у нее до шести лет, а затем вернулся к матери. Вскоре после этого Амина решила совершить поездку к могиле мужа в Медине. Мухаммед отправился в путь вместе с ней, и во время этого путешествия его мать умерла. Хотя у отца Пророка было много братьев, опеку над ним взял на себя дед, Абд ал-Мутталиб. Однако, когда Мухаммеду исполнилось восемь лет, его благородный дедушка умер и его дядя по отцу, Абу Талиб, принял мальчика в дом и в сердце. Мухаммед проникся глубочайшей привязанностью к Абу Талибу и стал его постоянным спутником. Разные люди, с которыми он был внутренне связан в ранние годы жизни, формировали собрание сподвижников, и их слова и мнения уступали по авторитету только наставлениям Корана.

    Когда Мухаммеду было около двенадцати, он, по-видимому, сопровождал своего дядю Абу Талиба в караванном путешествии в Сирию. Они должным образом прибыли в Басру, лежавшую за Иорданом и представлявшую собой страну племени манассах.

    В это время в Басре располагалась многочисленная и обладавшая определенным влиянием колония христиан-несториан, и караван Абу Талиба расположился лагерем по соседству с общиной несторианских монахов. Здесь путников приняли со всяческим радушием и гостеприимством. Один или два монаха, побеседовав по этому случаю с Мухаммедом, были глубоко поражены ранним развитием его ума и страстным желанием узнать как можно больше о религии. Предполагают, что доктрины, открытые Мухаммеду этими христианскими монахами, настроили его против идолопоклонства. Несториане столь решительно выступали против поклонения любого рода изображениям, что редко выставляли напоказ даже крест, хотя в то время он был общепринятой эмблемой христианства. Во время последующих посещений Сирии Мухаммед продолжал интересоваться учениями христианской общины. В возрасте примерно двадцати пяти лет, снова оказавшись в Басре, он, говорят, имел беседу с Несторием, принявшим его как будущего пророка. Так как основатель несторианской секты умер в пятом веке, то Мухаммед, должно быть, встретился с монахом более позднего времени, носившим то же самое имя.

    Критическое изучение вопроса вызвало некоторые сомнения относительно источника знаний или мнения Мухаммеда о христианстве. Упоминания в Коране, кажется, не придают особого значения несторианским концепциям, хотя Пророк, по-видимому, питал особое уважение к определенным общинам священников и монахов, о чем свидетельствует сура V:91 Корана. Считают также, что, если бы Мухаммед был глубоко сведущ в несторианстве, он особо упомянул бы о нем в Коране, поскольку прямые упоминания были у него в обычае. Несомненно, однако, что те сведения об общем состоянии христианского мира, которые он мог получить, всерьез лишили его, молодого человека, иллюзий.

    Многое указывает на то, что он мог бы принять в качестве собственной религии иудаизм или христианство, а не основывать новое вероисповедание. Гнетущая обстановка пререканий и расхождений во мнениях в ранней христианской церкви побудила его искать изначальной чистой религии пророков и патриархов, для которой, он чувствовал, настали тяжелые времена.

    Мусульманство утвердилось во мнении, что нет Бога кроме Бога. Поскольку Божество едино и не может быть никакого другого Бога помимо него, Мухаммед не мог принять божественности Иисуса или учения о святой Троице. Он был готов признать Иисуса святым пророком, чье учение истинно, но не уверовать в догму, будто назорейский учитель идентичен и единосущен Богу-отцу. К тому же он недвусмысленно заявил, что считает себя всего лишь человеческим существом, и пример всей его жизни убедительно доказывает, что он не преуменьшал духовных достижений других людей, чтобы как-то возвысить свою репутацию. Он запретил обоготворять свое имя или память о себе, самой жизнью подтверждая, что «нет Бога кроме Бога».

    В различные периоды мировой истории Бог в своей бесконечной мудрости заставлял пророков являться и свидетельствовать в пользу чистого откровения божественной истины. К ним принадлежали великие учителя, описанные в Ветхом Завете, а также Иисус. Мухаммед дошел до того, что заявлял, будто его пришествие было предсказано в Ветхом Завете, а после него придет другой учитель, который будет «желанным для всех народов».

    Христианские ученые предпочитали утверждать, что у Мухаммеда были весьма слабые, поверхностные знания о христианстве и что, следовательно, его представления были почерпнуты главным образом из общения с окружающими, с чужих слов. Это, однако, можно было бы оспорить, так как известно, что члены его семьи были обращены в христианство, которое уже существовало тогда в этом регионе. Истина, вероятно, заключается в том, что христианские общины в Аравии сами знали немного и их убеждения были неопределенны и противоречивы и, следовательно, не годились для распространения глубокого знания о вере.

    По утверждению Абу Талиба, уважаемого дяди Пророка, за все свои молодые годы Мухеммед ни разу ни с кем не поссорился. Примерно в двадцать лет он вступил в общество, известное под названием Хильфуль-Фузуль, члены которого давали торжественную клятву помогать нуждающимся и бедным, охранять права угнетенных и поддерживать справедливость.

    В возрасте примерно двадцати шести лет Мухаммед служил управляющим поместьем у богатой вдовы по имени Хадиджа. Она так восхищалась его способностями и честностью, что они поженились, хотя она и была старше его на пятнадцать лет. От этого брака родилось шестеро детей, но лишь одна Фатима, младшая из дочерей, пережила отца, и то всего на шесть месяцев. Другой брачный союз, заключенный впоследствии, принес Мухаммеду еще одного сына, названного Ибрахимом. Но и этот ребенок умер в младенчестве.

    После женитьбы на Хадидже Мухаммед попал под влияние ее двоюродного брата, Бараки ибн Науфаля, человека с большими познаниями в философии и эзотерическими интересами. Говорят, он отличался колоссальной проницательностью, несмотря на телесную немощь и слепоту, вызванную долгими научными занятиями. Вашингтон Ирвинг говорит, что он был «первоначально иудеем, затем христианином и к тому же претендовал на знание астрологии»[137].

    Слово «претендовал» в данном случае, вероятно, отражает всего лишь скептицизм Вашингтона Ирвинга в отношении астрологии. Во времена Пророка эта наука пользовалась высоким уважением и ее приверженцы были, как правило, людьми, обладавшими мистическими знаниями и философским складом ума. Барака ибн Науфаль упоминается как первый переводчик разделов Ветхого и Нового Завета на арабский язык.

    Если попытаться найти какое-нибудь разумное объяснение знакомству Мухаммеда с «Мишной»[138], «Талмудом» и родственными трудами, то, возможно,[139] он был обязан этим знакомством двоюродному брату своей жены. Нет ничего невозможного в том, что мудрый Барака оказал сильное влияние на направление мысли Мухаммеда. Утверждают, что Барака ожидал пришествия пророка и поддержал притязания Мухаммеда.

    Думающий человек может попасть под сильное религиозное влияние множеством способов. Римский правитель Египта послал Мухаммеду девушку, невольницу-христианку, которую помнят как Марию Коптскую. Она и стала матерью сына Пророка Ибрахима, и этот факт сам по себе должен был бы свидетельствовать об отсутствии у Мухаммеда каких бы то ни было необоснованных предубеждений против христианского вероисповедания. Интересно поразмышлять о том, что было бы, проживи Ибрахим достаточно долго, чтобы основать колено рода Пророка. Таким образом коптское христианство вошло в дом Мухаммеда, и его учение, по крайней мере в простой форме, более всего совпадало с его мыслями и оказалось легко доступным.

    Принято считать, что вплоть до сорока лет Мухаммед оставался преданным и искренним приверженцем верований древней Аравии. Видимо, он отличался от окружавших его людей главным образом склонностью к мистике и необычайной силой воображения. Следуя обычаю, он проводил месяц рамадан на горе Хира, живя в пещере и выполняя аскетические ритуалы. Эта форма уединения включала ночные бдения в молитвах, посты и раздачу подарков бедным. По возвращении в Мекку Мухаммед, прежде чем войти в собственный дом, семь раз обходил Каабу.

    Мухаммед начал сомневаться в чистоте и достаточности господствовавшей религии именно во время отправления обрядов рамадана. Некоторые говорят, что, пребывая на горе Хира, он встретил одного странного мистика, который побудил его более серьезно обдумать элементы иудейского и христианского вероучения. По мере того как в душе Мухаммеда нарастали смятение и неуверенность, он стал все чаще возвращаться на гору Хира. Жертвуя многими практическими сторонами жизни, он становился отшельником, возвращавшимся домой только за необходимым для поддержания существования. Рассказы свидетельствуют о том, что он прошел через метафизические переживания, аналогичные описанным в биографиях многих мистиков, включая мистические опыты святого Иоанна, отображенные в его книге «Мрак Души».

    Именно в пещере на горе Хира, ныне известной как Гора Света, имело место видение или сверхъестественное явление. Мухаммед узрел ангельскую фигуру, окруженную светом, державшую в руках шелковую шаль или шарф с начертанными на нем таинственными письменами. Протянув шарф Мухаммеду, ангел произнес: «Прочти». Существует некоторая неопределенность в отношении смысла ответа, данного Мухаммедом. По некоторым версиям, он ответил, что не может прочесть, другие же рассказы утверждают, что он не хотел читать. В конце концов ангел прочел ему стихи, начертанные на шарфе. И ангел, а это, говорят, был Джибрил, объявил, что Мухаммед является истинным пророком живого Бога.

    После этих мистических переживаний Мухаммед поспешил домой и рассказал о случившемся своей жене Хадидже. Он был в замешательстве и тревожился, как бы какой-нибудь злой дух древней языческой веры не попытался обмануть его.

    Разительная перемена, происшедшая с личностью Мухаммеда, по-разному истолковывалась его друзьями, соперниками, а впоследствии и ортодоксальными представителями господствующей религии. Одни считали, что на него снизошло наитие, другие видели в нем кахина[140], прорицателя, многие считали его страдающим галлюцинациями и, по крайней мере, некоторые откровенно признавали его душевнобольным или подпавшим под сверхъестественное влияние Сатаны и его приспешников. По утверждению Хадиджы, он и сам разделял большую часть отрицательных мнений на свой счет и часто спрашивал себя, не одержим ли он джиннами или злобными феями. Хадиджа была для него постоянным источником мужества и вдохновения. Она напоминала мужу, что он всегда был добродетельным и достойным человеком, что его побуждения были чисты и благочестивы и что у него нет никаких оснований предполагать, будто силы зла могут иметь хоть какую-нибудь власть над ним. Хадиджа словно предчувствовала его судьбу, ибо известно, что она сказала ему: «Ты станешь Пророком своего народа».

    Чтобы еще больше укрепить Мухаммеда в вере и придать ему уверенности, Хадиджа отвела его к своему двоюродному брату Бараке, мудрость которого почитали повсюду. Барака подтвердил, что Мухаммеду был передан великий nomos — закон, похожий на nomos Моисея. Термин nomos заимствован из греческого языка и, как представляется, обозначает духа или существо, знающее самые сокровенные помыслы человека. Произносимый также и как namus, он есть закон и тот, кто передает тайные послания, установление или силу, трансцендентное средство, при помощи которого дела вершатся в соответствии с божественной волей. Он связывался и со словом «Тора» — богооткровенным законом евреев.

    Барака объявил, что видение, явившееся Мухаммеду, указывает, что ему предназначена великая миссия среди его народа и что он, Барака, безоговорочно верит в него и хочет помогать, но сожалеет, что не доживет до того дня, когда свершится сужденное. Хадиджа сходила и к монаху по имени Аддас, который подтвердил слова Бараки, и эта поддержка близких и людей, осведомленных о таких таинствах, была величайшим утешением для Мухаммеда. Хадиджа, да пребудет с ней милость Аллаха, первой в его доме приняла учение и считается первой мусульманкой и матерью верующих.

    Из истории известно, что Мухаммед провел семь лет в подготовке к своему пастырству. Длительные бдения не только вредили его здоровью, но и вызывали обмороки, которые мусульманские мистики почитали экстатическими трансами. Подобное случалось и с Данте, и со святым Франциском Ассизским. Большинство сур — разделов Корана — было написано во время пребывания Пророка в таком состоянии, похожем на транс. Эти приступы часто случались без всякого предупреждения. В некоторых случаях Мухаммед падал без сознания, а в иные моменты он сидел, завернувшись в шерстяные одеяла, и по его лицу и телу даже в самые жаркие дни струился холодный пот. Пребывая в этом странном состоянии, он, как правило, разговаривал, и его слова либо записывались, либо запоминались узким кругом преданных друзей. Именно так и была записана значительная часть Корана. Впоследствии Мухаммед говорил Абу Бакру[141], что каждый седой волос в его бороде соответствует суре Корана.

    Достославный Коран

    Слово «Коран» (по-арабски Кур’ан) буквально означает «чтение вслух, наизусть» и указывает на способ, которым Пророку открывались суры — разделы книги. «Ислам» переводится как «покорность» — таким образом эта религия провозглашается как вера предания себя воле божьей. За несколькими явными исключениями, Коран написан от первого лица, и этим лицом является Бог. В книге рассматривается множество предметов, включая теологию, этику и правоведение. Поэтому она стала основой всего мусульманского образа жизни. Строго запрещается идолопоклонство и обожествление человеческих существ. Учреждены и определены такие религиозные ритуалы, как пост и паломничество. Мусульманский юридический кодекс основан на авторитете Корана, и это обеспечивает религии прямую связь с каждым верующим и его повседневной жизнью.


    Страиичка миниатюрного Корана. Этот манускрипт был написан на коже газели куфическими письменами по приказу халифа Харуна ар-Рашида в 798 г. Как сообщают, он был послан халифом в дар императору Карлу Великому


    По своей структуре Коран похож на многие другие священные книги, но, как всегда, имеются и определенные различия, которые становились все более и более существенными по мере развития и распространения ислама. В настоящее время считается, что все разделы Корана действительно были продиктованы Пророком на протяжении его жизни. Однако расположение сур в некоторых случаях произвольно и обусловлено учеными советами лидеров веры. Книга в основном была составлена в период между озарением Пророка и его смертью в 632 г. н. э., то есть в 11 г. Хиджры, если пользоваться мусульманским методом летосчисления.

    Коран во многом перекликается с Ветхим и Новым Заветом, и посему следует признать, что Мухаммед не стремился к оригинальности. Этот труд обнаруживает глубокое восхищение жизнью и подвигом Иисуса. Моральные принципы и законы, изложенные в Коране, отражают Моисеев закон, и это привело к формированию священства, которое твердо придерживалось присущего евреям убеждения, что священник является по существу скорее учителем, нежели посредником между Богом и человеком. Коран в своей нынешней форме состоит из ста четырнадцати глав, у каждой из которых есть название и указание места, где она была открыта. Специалисты придерживаются мнения, что разделы Корана строго отражают тот период жизни Пророка, когда были написаны суры. Уникальным является и то, что от некоторых стихов отказались, то есть их убрали, или изъяли, поместив вместо них другие откровения. После смерти Пророка оказалось, что некоторая часть его наставлений не была записана. На секретаря Пророка, Зайда ибн Сабита[142], была возложена священная обязанность собрать все разделы и стихи в одну книгу. В течение некоторого времени, по-видимому, существовал только этот, единственный экземпляр Корана. Позднее тому же Зайду поручили переработать его предыдущую компиляцию. Она превратилась в классический текст, а большая часть первых рукописей была уничтожена. Поэтому могут возникать некоторые сомнения относительно отдельных аспектов этого труда, но поскольку эти переработки являются ранними, то они не были бы приняты, если бы слишком далеко отклонялись от известной традиции.

    Коран содержит четыре вида общих установлений. Общие основы веры связаны с самым ранним периодом откровения. Во второй рубрике перечислены порядок проведения и формы религиозных обрядов, в третьей — этические принципы, или кодекс поведения, а в четвертой — духовные тяготы учения, переданные через легенды, мифы, басни, притчи и даже исторические происшествия. Жизненный путь Мухаммеда, как свидетельствуют писания, тоже можно разделить на три периода. Первый период включает раскрытие Мухаммедом собственной веры и приведение в движение духовной концепции его религии. Во второй период вера принимает более агрессивную форму и выступает против идолопоклоннических систем и многих других сект в пределах сферы влияния мусульманства. Третья эпоха рисует Мухаммеда как правителя своего народа, Владыку правоверных, обладающего как духовной, так и светской властью. Он принимает отеческую позицию, и верующие считаются его детьми. Он создает новые законы и пересматривает установленные ранее. Некоторые поговаривали, что Коран — заурядная священная книга, сочетающая в себе изложение доктрины с дневником. Мухаммед же, похоже, не возражал против разоблачения перемен в своей натуре, неизбежных при разъяснении его миссии[143].

    Хиджра

    Первыми обращенными в веру Пророка стали его домочадцы. Круг новообращенных быстро расширялся, включая сплоченное ядро людей, хорошо известных своими высокими моральными качествами и респектабельностью. По истечении четырех лет частного преподавания в группе, численность которой, постепенно увеличиваясь, превысила сорок членов, Пророку через откровение было приказано пропагандировать ислам публично. Почти незамедлительно его растущий престиж вызвал страх и беспокойство у жителей Мекки, которые получали изрядную прибыль от господствовавшей в городе религии. Поэтому они решили нарушить древнюю традицию, согласно которой нельзя было проливать кровь в святом городе, и покончить с угрозой установления ислама, убив Пророка.

    Однако Мухаммеду было дало откровение в виде предупреждения, и Господь приказал ему бежать из Мекки, чтобы не погибнуть. Это была довольно-таки трудная задача. Народ Мекки настолько верил в честность Пророка, что нес в его дом свои ценности на сохранение. Необходимо было принять меры к возвращению всех этих вещей владельцам и при этом сохранить втайне намерение покинуть город. Жители Мекки окружили дом Пророка, но ночью явился ангел Владыки и они уснули. Повинуясь Божественному приказу, Мухаммед вышел из дому и, обратив свой взор к Каабе, воскликнул: «О Мекка, ты была для меня самым дорогим местом в мире, но твои сыновья не дадут мне жить!»

    В сопровождении Абу Бакра Пророк укрылся в пещере, милях в трех от Мекки. Когда шайка наемных убийц обнаружила, что Мухаммед бежал, они выслали отряды, чтобы перехватить его. Одна из этих групп действительно обнаружила следы, которые вели к входу в пещеру. И тогда произошли единственные сверхъестественные события, зафиксированные, как утверждают, в подлинной мусульманской истории. Эмиль Дерменгем приводит пространное описание этих чудесных происшествий. «Именно тогда и случилось чудо — гармония души человека и окружающего мира. В сухой расселине скалы дал побеги горный кустарник. Внезапно он начал расти, его ветви цеплялись за скалы, его изящные усики поднимались вверх, пока не закрыли почти весь вход в пещеру. В их тени сидел, воркуя, голубь, и паук, верша свое ежедневное чудо, создавал замысловатый геометрический узор из паутины. Между светом снаружи и прохладным сумраком пещеры протянулись тончайшие нити, а на них балансировал паук, который поднимался вверх, спускался вниз и в конце концов устроился отдыхать в самой середине, притаившись в ожидании жертвы. А белая голубка — птица любви — отложила в песок свои яйца. У входа в пещеру, их дом, кружил над ней голубь. Что за радость разлита на земле, что за любовь и покой царили в этом крошечном уголке мира!.. Курайшиты[144] заглянули в темный лаз. Они увидели голубку, но побоялись раздавить ее яйца. Они заметили куст и паутину с пауком и покачали головами, убедившись, что за последнее время никто не входил в пещеру»[145].

    На четвертый день Пророк и его спутник продолжили путь в Медину, куда и прибыли после утомительного путешествия. В этом городе Мухаммед и Абу Бакр встретили теплый прием, так как люди гордились, что Пророк решил оказать честь их общине. Побег Мухаммеда в Медину называется «Хиджра», что дословно означает «переселение». Написанное с большой буквы, это слово обозначает начало мусульманской эры. Оно характеризует также обстоятельства отбытия Мухаммеда из Мекки и в расширительном смысле применяется к поступку любого мусульманина, покидающего страну иной веры.

    С мистической точки зрения — это высоконравственный поступок бегства от греха через посвящение себя духовной жизни. Приводятся различные даты этого события, которые, однако, мало отличаются друг от друга. Говорят, что Мухаммед добрался до Медины 28 июня 622 года н. э. (1-го года Хиджры). В мусульманском мире все даты приводятся относительно Хиджры, обозначаемой в западной литературе, как правило, сокращенно А.H., аналогично обозначению христианской эры A.D. (Anno Domini). После Хиджры могущество Мухаммеда быстро крепло, и в восьмом году после Хиджры он начал поход на Мекку во главе десяти тысяч божьих избранников.

    Ночное путешествие

    Знаменитое ночное путешествие на небеса называется «мирадж», что буквально означает вознесение. Утверждают, что это случилось на двенадцатом году выполнения Пророком его миссии, примерно за год до установления мусульманской эры. Хотя в Коране нет никакого описания этого события, оно подтверждается семнадцатой сурой, которая в вольном переводе звучит так: «Хвала Тому, Кто ночью перенес Своего слугу от храма в Мекке к Иерусалимскому храму».[146]

    В связи с этим видением приводится ссылка на авторитетное утверждение Айши, ставшей к тому времени женой Пророка, будто физическое тело Мухаммеда не исчезало, а Бог унес его ночью в духе. Самые благочестивые мусульмане признали достоверность видения, по крайней мере, как мистического переживания, а раз так, то его нельзя критиковать, не подвергая при этом явному сомнению честность Мухаммеда. Это было бы необоснованно, учитывая заслуженную им на протяжении всей жизни репутацию абсолютно честного и искреннего человека. Вашингтон Ирвинг приводит важнейшие моменты ночного путешествия, хотя и признает, что не представил эту историю во всей полноте.

    Однажды ночью, темнее и безмолвнее которой мир не знавал, Мухаммед был разбужен ангелом Джибрилом, который привел к Пророку странное и удивительное существо, отличавшееся от всех живущих в земном мире. У этого создания было человеческое лицо, туловище лошади, крылья орла и лучистые как звезды глаза. Оно было женского пола и благодаря ослепительному блеску и невероятной скорости звалось ал-Бурак, то есть «Блистающий». Верхом на ал-Бураке Пророк пронесся над горой Синай, на которой Господь говорил с Моисеем, а также над Вифлеемом, где родился Иисус, сын Марии. Вместе с Джибрилом они прибыли в конце концов в святой храм Иерусалима. Сойдя со своего летучего коня, Мухаммед вошел в храм и нашел там Авраама, Моисея, Иисуса и множество пророков. Как утверждается в работе Э.Дине и Слимана бен Ибрахима[146], по прибытии в Иерусалим Мухаммеда встретил человек, протянувший ему чашу с вином и чашу с молоком. Мухаммед выбрал молоко, и Джибрил одобрил его выбор, сказав, что если бы он выбрал вино, то его народ предпочел бы заблуждение истине.

    Мухаммед присоединился к Иисусу и древним пророкам и довольно долго молился вместе с ними. В конце священнодействия небо словно разверзлось и лестница из света начала опускаться с небес, пока ее нижний конец не уперся в камень, называемый Горою Мориа. С помощью ангела Джибрила Мухаммед с необыкновенной легкостью и быстротой поднялся по лестнице.

    В этом видении небесные сферы были разделены на семь поясов, которые соответствуют орбитам семи планет в астрономической системе Клавдия Птолемея из Александрии. Когда пророк достиг первого неба, Джибрил постучал в ворота. Изнутри раздался голос, спросивший: «Кто там?» Ангел ответил, что это Джибрил и что с ним пришел Мухаммед. Тогда страж ворот спросил Пророка, знает ли он о своей миссии, и, получив утвердительный ответ, приветствовал его, и ворота широко распахнулись.

    Первое небо было серебряным, а звезды свисали со свода на золотых цепях. На каждой звезде помещался ангел, служивший часовым. Когда Мухаммед вошел, появился его праотец Адам, выглядевший стариком. Пророк засвидетельствовал свое почтение первому смертному, и Адам заключил в объятия своего потомка. Эта сфера изобиловала также множеством различных животных. Джибрил пояснил, что эти животные на самом деле были ангелами, которые, приняв вид бесчисленных созданий, просили Бога о снисхождении ко всем видам животных на земле. Затем Джибрил и Мухаммед поднялись на второе небо, где их принял Ной, патриарх всемирного Потопа, обнявший Пророка с величайшей сердечностью. Ритуал стука в ворота и обращения с вопросами повторялся каждый раз. На третьем небе восседал ангел громадного роста, и Джибрил объяснил, что это — Азраил, Ангел Смерти. На четвертом небе они встретили ангела слёз, который оплакивал грехи детей человеческих. Пятое небо было из чистейшего золота, и там Мухаммеда встретил и прижал к груди Аарон, и там обитал также Ангел мщения, главенствовавший над стихией огня. Шестое небо было образовано необъятным прозрачным камнем, напоминавшим карбункул. Здесь пребывал великий ангел — хранитель неба и земли, и здесь же разместился пророк Моисей.

    Поднявшись еще выше, Мухаммед достиг седьмого неба, где был принят патриархом Авраамом. Это дивное место было создано из божественного света и отличалось таким необычайным великолепием, что человеческий язык бессилен его описать. Там было святилище, напоминавшее Каабу в Мекке, и оно висело прямо над земным зданием.

    Патриархи, явившиеся ему в видении, варьируются в разных рассказах, и это будет принято во внимание при анализе смысла ночного путешествия.

    Пророк продолжил свое странное путешествие с седьмого неба, пройдя через область света и сферу абсолютной темноты. Выплыв из этого мрака, он оказался перед Богом, но лицо Аллаха было скрыто двадцатью тысячами покровов. Божество простерло руки из-под этих покровов, положив одну на грудь, а другую на плечо Мухаммеда. И тогда Пророку были переданы многие доктрины и молитвы. Содержание самого наставления не было записано, но, говорят, сохранилось как часть тайной традиции в исламе. После этого Мухаммед опять спустился по золотой лестнице к храму в Иерусалиме, где нашел ал-Бурака, привязанного там же, где он оставил его, и перенесся обратно, в то же место, с которого отправился в путь.[147]

    Следует отметить, что В.Ирвинг в своем кратком описании ночного путешествия по какой-то причине не указывает имен пророков, которые наверняка встречали Мухаммеда у ворот. Существует несколько списков. Согласно одному, например, Мухаммед сталкивался с древними мудрецами в следующем порядке: Адам, Ной, Аарон, Моисей, Авраам, Давид, Соломон, Идрис (Енох), Яхья (Иоанн Креститель) и Иисус. Такой вариант списка наводит на мысль о том, что общее число пророков превышало количество небес; следовательно, одну и ту же сферу должны были занимать двое или более пророков.

    В остальных альтернативных списках, обнаруживаемых в ранних комментариях, за семью воротами семи небес следили праведники, располагавшиеся в следующем порядке: Адам, Иоанн и Иисус, Иосиф, Енох, Аарон, Моисей и Авраам. В знаменательной расстановке, в которой Иисусу отводится место у ворот седьмого неба, каждый из патриархов прошлого просит Мухаммеда походатайствовать за него перед престолом Господним; но по достижении Мухаммедом сферы Иисуса ситуация полностью изменяется и уже он просит Назорея замолвить за него словечко.

    По утверждению Годфри Хиггинса, обладавшего колоссальной эрудицией в сравнительной религии, Мухаммед, обращаясь к Иисусу с просьбой о заступничестве у седьмых ворот, поставил Иисуса Христа выше самого себя и косвенно, но вполне определенно объявил себя христианином. Хиггинс пишет: «Это вполне согласуется с мусульманской доктриной: раз из-за чрезмерной порочности рода человеческого миссия Иисуса — любви — мира — доброты — потерпела неудачу, то ей на смену должна прийти миссия силы, то есть меча».

    В силу необычного характера видения, вполне объяснимо, что различные секты изменяли в разное время детали, дабы согласовать их с господствовавшими установками или содействовать привнесению в жизнь эзотерических и символических размышлений.

    Подытоживая значение для благочестивых мусульман ночного путешествия, суфий-бенгалец констатирует: «Это видение имело громадное духовное значение. Восшествие на Небеса означало, во-первых, что делу Пророка суждено было восторжествовать. Во-вторых, что он достигнет высочайшего духовного развития и опередит всех в своей близости к Богу. Семь небес означали, что путь духовного развития необходимо преодолевать постепенно, шаг за шагом».[148]

    Этот суфий — в полном согласии с естественными наклонностями этой в высшей степени метафизической секты — утверждает также, что восхождение на небеса было определенно мистическим переживанием или, как он это называет, ментальным видением. В поддержку этого суждения он цитирует нескольких крупных мусульманских специалистов.

    Исходя из рассказа Ирвинга и некоторых дополнительных данных, можно твердо предположить, что ночное путешествие включает ритуальность эзотерического, или мистического общества. Описание украшений семи сфер, или уровней, наводит на мысль об убранстве ложи или святилища для проведения обрядов посвящения. На первом небе, например, звезды подвешены к небу на золотых цепях. Вряд ли стоило в простом видении вселенского таинства особо обращать на это внимание, но это было необходимым в материальном святилище, где отправлялись ритуалы. Само ночное путешествие сильно напоминает апокалиптическое видение святого Иоанна, описание вознесения через семь сфер, оставленное Гермесом в «Божественном Поймандре», и нисхождение Иштар через семь врат в вавилонской легенде о Таммузе. Существует также похожее описание чудес, сопровождавших вручение Моисею скрижалей Закона на пылающей горе Синай. Появилось облако, которое, разверзшись подобно зеву или дверному проему, позволило Моисею ступить на твердь небесную, где он узрел ангелов, очутился перед Богом, был допущен к созерцанию семи небес и небесной обители, которая позднее должна была воспарить в небесах над Вечным Домом царя Соломона.

    Можно только предположить, что в основе всех этих рассказов лежит общая традиция, и эта традиция составляет фундамент, на котором возводились торжественные церемонии и драматический антураж посвящения.

    Мистерии Митры с их путешествием через семь миров, обряды острова Самофракия и погребальные ритуалы египтян, включавшие допрос, устраиваемый душе стражами ворот подземного царства, конечно, укладываются в эту первоначальную концепцию.

    Подобно Анубису, который сопровождал души умерших в Египте, и Вергилию, проведшему Данте через ад, всегда имеется спутник или проводник, говорящий от имени кандидата до тех пор, пока тот не узнает тайные слова ступеней посвящения. В истории с Мухаммедом это место отведено Джибрилу. Следовательно, ночное путешествие представляет собой действительную веху традиции Адептов, безусловно показывая, что составители этого описания, будь то сам Мухаммед или его первые ученики, следовали укоренившемуся общему представлению и предоставили его правоверным, пришедшим вслед за ними, в качестве ключа к своим учениям.

    Возникновение ислама

    На восьмом году после бегства в Медину Мухаммед снова вернулся в Мекку, рассчитывая на бескровную победу над своими врагами. Поскольку некоторые из его приверженцев не подчинились ему, потери составили тринадцать человек. Поход на Мекку начался на десятый день месяца рамадан, и когда Пророк вступил в город, он нес знамя, сделанное из покрывала его жены. Семь раз обойдя вокруг Каабы, он приказал низвергнуть изваяния, которым там поклонялись, вероятно, Лат и Уззы[149]. Затем Мухаммед повторно освятил храм, создав прецедент для ежегодного поломничества в святой город.

    Спустя два года, на десятом году Хиджры, Мухаммед возглавил то, что было названо «прощальным паломничеством». В последний раз он ехал во главе правоверных на своем огромном черном верблюде. В нем было сильно предчувствие смерти, и самым заветным его желанием было сделать это паломничество идеальным образцом для бесчисленных последователей последущих веков.

    Во время этого последнего посещения священного города его веры Пророк, как рассказывают, часто проповедовал либо в Каабе, либо под открытым небом, со спины своего громадного верблюда. Существует легенда, неподтвержденная, но безусловно пользующаяся уважением правоверных, будто во время одной из его проповедей небеса разверзлись и раздался голос Господа и произнес следующее: «Сегодня я завершил твою религию и довел свою благодать в тебе до конца». Едва прозвучали эти слова, как собравшиеся преклонили в восхищении колена и верблюд Мухаммеда упал на колени и склонил свою голову до самой земли.


    Лист Корана 7-го века. Часть стиха 80 второй суры.

    В результате предпринятой в Хейбаре на седьмом году Хиджры попытки отравить его, Пророк в последние годы жизни сильно страдал от физической боли. Хотя ему чудесным образом помешали съесть отравленную пищу, он все же отведал ее и яд продолжал свое медленное действие, как и было рассчитано. Мухаммед почил в Медине на одиннадцатом году Хиджры (632 г. н. э.). Его юная двадцатилетняя жена Айша запомнила его последние слова. Почти перед самым концом Пророк молился шепотом: «Да простит меня Всевышний и да примет меня к себе на небеса!» Затем он прерывисто, приглушенно шептал: «Вечная жизнь в Раю!.. Прости!.. Да, благословенное общество на небесах!» И потом он с тихим вздохом скончался.

    Мухаммед был погребен под полом той комнаты, в которой умер. Эти покои называются ныне «худжра», а изначально это были личные апартаменты Айши. Современный вид могилы описывают так: «Над худжрой располагается зеленый купол, увенчанный большим позолоченным полумесяцем, вырастающим из ряда глобусов. Внутри здания находятся гробницы Мухаммеда, Абу Бакра и Умара и место, предназначенное для могилы владыки нашего Иисуса Христа, который, по словам мусульман, снова посетит землю, умрет и будет похоронен в аль-Мадине. Могила дочери Пророка, Фатимы, как полагают, находится в отдельной части здания, хотя некоторые утверждают, что она похоронена в Баки. Говорят, что тело Пророка покоится на правом боку, вытянувшись во весь рост, а правая щека лежит на правой ладони и лицо обращено к Мекке. После него туда поместили Абу Бакра, лицо которого обращено к плечу Мухаммеда, а затем — Умара, занимающего то же самое положение по отношению к Абу Бакру.

    У христианских историков пользовался популярностью рассказ о том, что магометане верят, будто гроб их Пророка висит в воздухе, что не находит никаких оснований в мусульманской литературе. А Нейбур полагает, что этот рассказ, должно быть, обязан своим происхождением примитивным рисункам, продаваемым чужестранцам».[150]

    После кончины Пророка престолонаследие в исламе приняло форму халифата. О природе этого установления ходило множество противоречивых мнений, и некоторые мусульманские секты не воспринимали всерьез. Однако обычно считается, что халифат соответствовал воле Пророка.

    В писаниях Сунны[151], передающих высказывания сподвижников семейства Пророка, говорится, что халифом[152] должен быть достигший совершеннолетия, нормальный, свободный человек, сведущий в богословии, могущественный властитель, справедливый правитель, принадлежащий к племени, из которого вышел сам Пророк.

    Некоторые считают, что халиф должен происходить из семьи Пророка. Пригодность кандидата на халифат определяют несколько моментов. Прежде всего он должен быть действительным обладателем титула, на который не объявился более достойный претендент. Он должен подкрепить свои притязания с политической или военной точки зрения. Он должен быть избран с согласия законного органа старейшин. Во-вторых, он должен, по-возможности, получить право преемственности от предыдущего обладателя титула, чье положение не вызывало сомнений. В-третьих, ему надлежало быть хранителем двух святынь — Мекки и Иерусалима, и он должен владеть священными реликвиями: накидкой Пророка, волосами из бороды Пророка и мечом халифа Умара[153].

    Поскольку такое явление, как халифат, в целом чрезвычайно трудно для понимания, возможно, стоит кратко обрисовать его, прибегнув к помощи мусульманского писателя. «Преемственность мусульманских монархов менялась. Абу Бакр, первый преемник Пророка, был выбран наиболее влиятельной группой мусульманского общества; Омар (Умар) был назначен Абу Бакром; Усман — выборщиками, которых назвал Омар; выборы Али привели к гражданском войне; начиная с Муавии было установлено династическое правление, в первую очередь, семьи Омейядов. Даже в династиях порядок наследования не всегда был постоянным. Иногда халиф выбирал первым наследником одного из своих сыновей; так Харун ар-Рашид троих сыновей назначил майоратными наследниками. Первый из них, ал-Амин, пожелал устранить второго — ал-Мамуна, но тот взбунтовался, и ал-Амин был убит. У оттоманских султанов это был скорее брат, становившийся преемником»[154].

    Функции халифа также определены весьма нечетко. Теоретически этот сановник является вицерегентом или представителем Пророка. В Коране слово «халиф» используется по отношению к Адаму, который считался вице-регентом Всевышнего. Давид также упоминается как халиф. Однако на практике халиф может действовать в неких условных границах, если он, по мнению подданных, не обладает должной силой и личным обаянием для достижения автократии. Все законодательство в принципе основывается на воле Божией. Законы Господа раскрываются через Коран. Следующим авторитетным источником являются предания, записанные со слов сподвижников Пророка, и некоторые комментарии, составленные ими же. Эта часть наставлений известна как Сунна. В конечном счете решающее слово остается за консенсусом. Халиф может быть наделен только прерогативами, установленными в законодательном порядке и выражающими волю всего мусульманского общества или народа. Следовательно, подтверждениями халифата в конечном счете являются (по крайней мере, теоретически) выдвижение кандидата предыдущим халифом и добровольное признание его, провозглашаемое народом.

    Основные секты мусульман получали названия и полномочия от первых халифов и некоторых выдающихся лидеров более позднего времени. Различные династии, одна за другой, переживали отпущенное им время. Некоторые пользовались сравнительно недолгой властью и влиянием, другие держались довольно долго. Вокруг каждой возникали легенды, которые, переплетаясь друг с другом на протяжении веков, создают сложный узор мусульманской философии, теологии и истории. Термин «имам»[155], должно быть, вошел в обиход в это же время. Согласно наиболее консервативным толкованиям, слово «имам» считается синонимом «халифа». Если лидер нарушает законы Корана или ему недостает принятых для его положения добродетелей и милосердия, то долгом правоверных является отвергнуть или заменить его и отречься от него.

    Согласно Сунне, для верных традиции, признающей четырех первых халифов, халиф является истинным имамом. Однако более мистическая секта шиитов применяет термин «имам» к семи или двенадцати своим лидерам, и у них возникла сложная метафизическая доктрина. Имамы этой секты ведут свое происхождение от Али, зятя Пророка, через старшего сына Али и Фатимы. Их второй сын, ал-Хусейн, был третьим имамом, а его сын — четвертым. Двенадцатого и последнего имама, которому еще предстоит явиться, будут звать Мухаммедом. Считается, что в течение долгих столетий он был жив, но жил тайно. Когда настанет время, он появится среди правоверных как Махди[156] — утешитель последнего дня мира, чье пришествие было предсказано Пророком.

    Концепцию имама несколько проясняет Бернард Х.Спрингетт: «Персидские цари из династии Сафи величали себя «рабами Владыки Страны» — страны незримых имамов. Они всегда держали в царских конюшнях Исфахана двух оседланных и взнузданных лошадей: одну — для двенадцатого имама, когда бы тот ни появился, другую — для Иисуса Христа, который, по их представлениям, будет его сопровождать»[157].

    Религиозная философия в исламе

    Это не обычное исследование мусульманства, а часть всеобъемлющего обзора, посвященного возникновению традиции Адептов в различных религиях мира. Нельзя сказать, что все сторонники этих вероисповеданий пребывают в полном согласии относительно эзотерических аспектов собственных вероучений. Многие христиане отвергают христианский мистицизм, хотя его преподавали и он был признан самыми знаменитыми и почитаемыми лидерами этой веры. Многих ортодоксальных иудеев приучили считать каббалу опасной и противозаконной, но все же нельзя отрицать, что гипотезы, основанные на ее сложном символизме, занимали многих раввинов и ученых. Следовательно, немусульманину не подобает судить о вере этих людей и категорически высказываться относительно ее доктрин. Настоящий труд призван указать на аналогии между некоторыми аспектами ближневосточной метафизики и всеобщей верой в существование святых, обладающих необычайной способностью постижения тайн Бога.

    Чрезвычайно трудно воссоздать широкую картину утонченных аспектов мусульманской религии и философии с позиции и взглядов немусульманских авторов. Общее отношение европейских писателей к исламу в большинстве случаев было в высшей степени критическим. Никакая иная из существующих религий не подвергалась столь открытым и настойчивым нападкам. Поскольку эта политика проводилась достаточно долго и присутствует на многих уровнях мышления до сих пор, то приходится допустить, что в большинстве имеющихся рассказов все-таки присутствует некоторая предвзятость несмотря на то, что сами писатели заявляют о своей беспристрастности или даже симпатии.

    К сожалению, влияние ислама на христианский мир было неуспешно и временно. Оно пришлось на средневековье, когда над Европой сгущались тяжелые тучи нетерпимости и невежества. Христианский мир пришел в ужас от дерзости Мухаммеда, заявившего, что ему Богом назначено стать преемником первых учителей и раскрыть тайны истинной веры. В этом и заключалась грандиозная и все разраставшаяся ересь, которую не смогли искоренить даже крестоносцы и которая на протяжении веков угрожала захлестнуть Европу. Благочестивые средневековые теологи молили небеса о спасении от чумы, турок и кометы.

    В наши дни ислам прочно укоренился в большинстве частей света. Проанализировав распределение мусульман по континентам и среди наций, Заки Али приходит к выводу: «… можно с уверенностью признать, что в мире насчитывается около 400 миллионов мусульман»[163].

    В ныне сложившихся условиях у всех вероисповеданий человечества имеются стимулы к пониманию и правильному восприятию друг друга, и это единение может быть достигнуто самым простым и естественным образом именно на уровне мистицизма с его глубоким и благородным пониманием ценностей. [157]

    Несомненно, Мухаммед знал о прискорбных обстоятельствах, уродовавших становление христианской церкви в его время. В его сознании постепенно складывалась концепция естественной религии, отличавшейся исключительной простотой веры, в которой почти не оставалось никаких возможностей для запутанной полемики, вражды или еретических раздоров. Он не думал, что трансцендентные элементы символов веры могут разделять людей. Доводы в пользу того, чего нельзя видеть или знать наверняка, дают слабое удовлетворение. Пророк был арабом среди арабов. Он знал их уклад жизни и сознавал их нужды. С его точки зрения гораздо лучше было бы мудро и с любовью направлять поведение человека в привычное русло, нежели вовлекать его в раздоры, которые могут пробудить в нем разрушительные инстинкты и злоупотребления во имя религии.

    Результатом личного духовного переживания Пророка явилась вера для людей пустыни. Это были люди, которые держали овец и путешествовали караванными путями. Им надлежит быть честными в торговых делах, склонными к милосердию и способными молиться бок о бок, ища поддержки у небес в годину скорби или в час опасности. Разве можно было придумать более простую теологию, нежели та, что составляет суть ислама? Нет Бога кроме Бога; поклоняйся ему от всего сердца. Есть единый закон; соблюдай его с искренним раскаянием духа. Есть единое человечество; способствуй всем делам, направленным на общее благо. Мухаммед искренне считал, что если честно развивать эти главные принципы, то больше не будет никакого теологического деспотизма. К сожалению, ему не удалось укоренить свое учение в сердцах собственного народа настолько, чтобы он смог воплотить в жизнь его идеи во всей полноте. Тем не менее это не следует рассматривать как ошибку, а скорее отнести на счет общих недостатков всех смертных.

    Ранние отношения между зарождающимся мусульманским миром и приверженцами иудейской и христианской веры не вызывали по существу никаких затруднений и не были неудачными. Мухаммед называл иудеев и христиан книжными людьми, намекая на Библию. В его время Коран, безусловно, еще не имел законченного вида. Таким образом, мусульманин получал духовные наставления только из уст живого учителя. Постепенно это различие укоренилось, и мусульмане стали считать себя членами одной семьи, родственниками, с Мухаммедом в качестве их общего отца. Пророк запрещал преследовать какого бы то ни было человека за его веру до тех пор, пока этот человек искренне живет ею, но полагал, что защита мусульманином своей веры от притеснений и тирании является делом добродетельным и необходимым. Если бы на него напали, он использовал бы все возможные средства для достижения победы и разгрома противника. Однако же, если противник сдастся или взмолится о мире, никакому духу мщения не должно быть места. И опять, к несчастью, человеческая природа оказалась сильнее откровения.

    У Мухаммеда было весьма простое объяснение для большинства различий, возникновение которых в процессе эволюции религий кажется неизбежным. «Если бы Богу было угодно, он непременно сделал бы вас одним народом; но он счел целесообразным испытать вас тем, что даровал вам. Поэтому старайтесь превзойти друг друга в благочестивых деяниях: все вы вернетесь к Богу, и тогда он объявит вам то, относительно чего вы расходились во мнениях»[158].

    Конфликт между ранним мусульманским и христианским учениями, можно сказать, укрепил обе веры, но и воздвиг между ними преграды. Однако в исламском мире мало что указывало на явную склонность к религиозным преследованиям. Первым мусульманам разрешалось вступать в брак с христианами и делить с ними пищу, и эти поступки расценивались как определенное доказательство существенной терпимости.

    И христиане и иудеи занимали высокое положение и пользовались уважением за достижения в области медицины, искусства, литературы, права и науки. При халифах происходило блистательное восстановление учености, концентрировавшейся в Багдаде, Каире и других значительных мусульманских городах. Из первоначального центра исламской идеологии начали также проступать и другие элементы. Конфликт заставил мусульман усилить свои позиции в области учения, попытаться определить ортодоксию и воспрепятствовать, насколько это возможно, отделению еретических сект.

    Очевидно, что Коран, даже будучи плодом величайшего духовного озарения и образцом изящного литературного стиля, не мог отвечать всем требованиям величественной цивилизации, набиравшей силу в Малой Азии и Северной Африке. У ученого и прирожденного мистика тоже были характерные для их натур потребности, так что исламу, подобно всем остальным религиям, пришлось неизбежно разделиться на эзотерическую и экзотеричеокую части, причем первая тяготела к метафизическим спекуляциям, а последняя хранила консервативную и ортодоксальную верность букве богооткровенного закона.

    Поскольку исламизм представляет собой строго монотеистическое вероисповедание, он особенно нуждается в святых или посредниках между Богом и человеком. Та же самая ситуация привела буддистов к почитанию архатов, или просвещенных учителей. Годфри Хиггинс ссылается на некую тайную доктрину, которую преподавали Пифагор, Иисус и Мухаммед. Всегда и везде подобная доктрина ассоциируется с концепциями посвященных учителей, поднявшихся в своем развитии над состоянием обычных смертных. Они не являются божественными существами ни в каком смысле этого слова, иначе ислам не пожелал бы и не смог бы принять их. Напротив, они — канонизированные смертные, которые достигли божественного озарения благодаря точному соблюдению эзотерических дисциплин своих орденов и стали неусыпными хранителями духовных судеб непосвященных смертных.

    Отвечая на вопрос, приняли ли на самом деле приверженцы Мухаммеда иерархию Адептов, Джон П. Браун, выдающийся авторитет в области мусульманских тайных обществ, пишет: «Орден дервишей целиком и полностью поверил в отличающихся духовным превосходством людей и ангельских существ всех рангов. Первые принадлежали к числу тех, кого обычно называют святыми или друзьями Аллаха. В Коране их определяют как «друзей Бога, которые ничего не боятся; они не подвержены никаким недугам, потому что исповедуют истинную веру; они жили сообразно с нею и в строгом повиновении Богу, от которого получают воздаяние в этой жизни и в иной… Они — заглавие книги закона Божия, проявление всех истин и таинств веры; их внешний вид склоняет нас к соблюдению законов Божиих, а их внутренняя сущность побуждает нас отказываться и удаляться от всех удовольствий этого мира… Они начали свой жизненный путь до сотворения мира и трудятся только ради вечности… В течение своих жизней они ни разу не покинули врата священного дворца Господня и в конце концов входят в него… Они обнаруживают и созерцают духовные тайны, которые Бог поверяет им, и хранят о том благоговейное молчание»»[159].

    Согласно неким мистическим расчетам, истинные святые мусульманского мира называются Трое, Пятеро, Семеро и Сорок. Это «невидимые», которые путешествуют по всем частям света по воле Господа и наделены властью над родом человеческим, как мусульманским, так и немусульманским. Иногда этих святых в совокупности именуют Владыками, хозяевами судьбы. Главный из них известен как Средоточие, и святые каждое утро собираются в Мекке, вероятно, перенося туда каким-то мистическим способом свою высшую сущность, и сообщают Средоточию обо всем, что они узнали или сделали. По этому случаю происходит религиозная церемония моления и посвящения, а затем они снова возвращаются к своим трудам. Различные мистические ордена есть врата вечного города Мудрости, который, согласно изречениям, приписываемым Пророку, представляет собой огромное сообщество мудрецов, в котором блаженные обитают с полным сознанием достигнутого.

    Выдающиеся достижения в искусстве и науке почти всегда свидетельствуют о возникновении метафизической спекуляции. Это особенно близко к истине, когда жизнь народа органически связана с его богооткровенной религией, являющейся движущей силой всего прогресса и свершений. «Библиотека первоисточников» подытоживает первые свершения мусульман следующим образом: «Результаты установления мусульманства сильно недооценены. В течение столетия после смерти Мухаммеда оно отняло у христианства Малую Азию, Африку и Испанию — более половины цивилизованного мира — и создало цивилизацию, ставшую во времена средневековья высочайшей в мире. Оно вознесло арабскую расу на вершину ее развития, возвысило положение женщины на Востоке, хотя и сохранило полигамию, было крайне монотеистическим и, пока власть не захватили турки, почти всегда поощряло прогресс»[160].

    В своем труде «Islam in the World» доктор Заки Али рассматривает достижения исламской цивилизации в области науки, этики и образования, обращая особое внимание на положение в Испании периода мусульманского владычества. Он подчеркивает, что в 10-м в. население города Кордовы насчитывало около миллиона человек. В это время, при маврах, в Кордове было пятьдесят больниц, девятьсот общественных бань, восемьсот школ, шестьсот мечетей и библиотека с шестьюстами тысячами томов, не считая семидесяти частных библиотек. Тот же автор приводит описание открытия больниц для слепых и прокаженных в Дамаске. Великий правитель Харун ар-Рашид положил начало традиции пристраивать к каждой мечети школу и больницу. Он открыл психиатрическую лечебницу, и повсеместно признано, что в исламских больницах душевнобольных лечили гораздо более гуманно и мудро, чем много позже в европейских госпиталях. В 10-м в. в Багдаде появилось множество больниц, каждой из которых руководил прославленный и искусный врач. Для пресечения злоупотреблений или неправильного управления в этих учреждениях назначались инспектора. В 12-м столетии еврейский путешественник Бенджамин из Туделы, проезжая через Багдад, обнаружил шестьдесят больниц, снабжавшихся всем необходимым из царских запасов. Каждому пациенту, нуждавшемуся в помощи, предоставлялось наилучшее питание и уход до окончания лечения.

    Рассуждая о Харун ар-Рашиде, У.Уилсон Кэш пишет: «Вследствие завоевания Иерусалима арабами, Харун ар-Рашид владел ключами от Церкви Гроба Господня в Иерусалиме. Он послал их Карлу Великому, представителю христианской религии на Западе. Этот поступок должен был скрепить новую дружбу между Востоком и Западом, исламом и христианством»[161].

    Не может быть ни малейших сомнений в том, что первые лидеры ислама стремились предложить гарантии безопасности собственному народу и преодолеть религиозную пропасть между своей верой и религиями окружавших их народов. Все зависело от одаренности боговдохновенного руководства.

    При порядочных вождях торжествовала добродетель, но с течением времени власть и роскошь перечеркнули безыскусную строгость личного примера Мухаммеда. Времена менялись, и все это, в сочетании с растущим негодованием западных народов, привело к трагической утрате взаимопонимания, и кульминацией явился один из самых позорных эпизодов, записанных в истории, — серия крестовых походов.

    Со времен завоеваний Чингисхана (1162–1227 гг.) за Евфратом процветали пышные империи. Этими удивительными конгломератами правили величественные тираны — одни великодушные, иные же жестокие и невежественные. Многие были щедро одарены способностями и умом, и почти все они были более образованными и думающими, нежели их западные современники. В то время как европейские короли вместо подписи на официальных документах все еще ставили кресты и выслушивали собственные указы, которые записывали и зачитывали им наемные писцы, азиатские принцы содержали библиотеки, изучали звезды, издавали Платона и Евклида и поощряли искусство и литературу. Большинство этих создателей восточных империй были благочестивыми мусульманами, и, хотя они и не позволяли вере чинить препятствия своим территориальным амбициям, у них хватало мудрости и ума править своими народами при помощи удивительно возвышенных моральных кодексов.

    Тимур-шах

    В истории Тимур-шаха (Тимура L) явно проявляется смешение мистических религиозных идей с мощными политическими программами. Этот правитель, более известный как Тамерлан, сотрясатель Земли, родился в 1336 году в Кеше, в Заойяне — области, входящей ныне в состав Узбекистана.

    По матери он был правнуком Чингисхана и, подобно своему знаменитому предку, вначале занимал положение вождя маленького племени поблизости от Самарканда. Его восхождение к власти основывалось на идее единого Бога на небесах, а следовательно, и единственного правителя на земле, и в 1369 году он был провозглашен в Самарканде монархом всех народов. Убежденный, что ему суждено стать хозяином мира, он проводил традиционную политику завоеваний, и большая часть его жизни была посвящена военным кампаниям. Однако, как и многие азиатские князья, он сочетал в себе качества деспота и ученого. Жестоко ведя войны, он увлекался искусством, музыкой и литературой и, завоевывая страну, правил ею мудро и снисходительно.

    Известно, что еще в двадцатилетием возрасте Тимур основательно изучал Коран. Он был знаком с многочисленными комментариями мистических сект к основным произведениям ислама и питал сильную склонность к метафизическим спекуляциям. Согласно восточным письменным свидетельствам, Тимур оставил несколько рукописей, самыми важными из которых являются «Воспоминания» и «Законы». Тимур умер в Ортаре в 1405 году. Его тело было натерто розовой водой и мускусом, помещено в сундук из эбенового дерева и возвращено для погребения в Самарканд. К моменту смерти его империя простиралась от Великой Китайской стены до границы Малой Азии и от Аральского моря до Ганга и Персидского залива. Умирая, он обдумывал поход на Китай. Созидая свои громадные владения, он, по выражению одного писателя[162], уничтожил двадцать семь отдельных государств и девять династий.

    Книги, написанные Тимуром, после кропотливых поисков были найдены и преподнесены императору из династии Великих Моголов, шаху Джахану, в 1637 году. Критически настроенные западные ученые склонны сомневаться относительно подлинности произведений, приписываемых Тимуру, однако восточные историки, как правило, признают их. Перевод «Законов» Тимура был выполнен доктором богословия Джозефом Уайтом и издан в Оксфорде в 1783 году. Английский вариант производит исключительно благоприятное впечатление, учитывая первоисточник, и нам следует воздать должное доктору Уайту как честному и вдумчивому ученому. К сожалению, этот перевод стал библиографической редкостью и не удостоился того внимания и похвалы, которых текст несомненно заслуживает.

    Из «Законов» явствует, что Тимур сильно полагался на советы и суждения некоего таинственного мудреца, которого называл своим «духовным отцом». В тексте этот загадочный мудрец постоянно упоминается как «Пир»[164], что на арабском означает все то, что почитают. В критические моменты, и особенно, случаях, когда для справедливого управления завоеванными территориями требовалось политическое благоразумие, Пир общался с Тимуром, некоторые письма которого обнаруживают возвышенные и великодушные чувства. Подводя итог тому, что сделал этот замечательный канонизированный ученый, доктор Уайт пишет: «Кутб ал-актаб шейх[165] Зайн ад-дин Абу Баккар, благочестивый и ученый муж, предсказавший Тимуру власть и величие, которых тот достигнет, вел свое происхождение от мусульманского законодателя. Оказывается, этот принц почитал его своим духовным отцом, советовался с ним во всем и весьма прислушивался к его советам». Очевидно, этот чудесный философ был дервишем, членом секты, к которой Тимур питал особое уважение. В «Книге Адептов», столь высоко ценившейся дервишами, содержатся многочисленные упоминания об этих незримых святых, которые направляли процесс становления мусульманских духовной и светской властей.

    Тимур окружал себя учеными и выдающимися мыслителями. В одном месте он пишет: «А с помощью астрологии я выяснял благоприятное или враждебное расположение звезд, их движение и вращение небес».

    Разработав систему правления, почти целиком основанную на существовавшем тогда знании астрономии и астрологии, Тимур создал прецедент, представляющий значительный политический интерес. Он разделил народы, населявшие его владения, на двенадцать групп в соответствии с родом их занятий, профессией и общественным положением. Затем он принялся разъяснять этим группам их потенциальные возможности, символически представленные созвездиями. Позднее Тимур поставил во главе каждого подразделения советника, или лидера, который отвечал перед ним за людей, находившихся под его руководством. Имелся еще и тайный совет, соответственно с планетами действовавший во всех классах. В довершение всего эта удивительная личность, будучи уверенной, что, только управляя собственным поведением, имеет право править другими, установила для себя двенадцать правил, также основанных на астрологических представлениях.

    Жизнь, полная опасностей, научила Тимура осмотрительности и проницательности. Его практическими учителями были пробы и ошибки. Возможно, он не добился бы таких успехов, если бы не получал советов от своего «духовного отца». Старый мудрый дервиш напоминал Тимуру, что одно дело создать империю и совсем другое — сохранить ее. Строит мужество, а сохраняет только рассудительность. Свод законов сильнее даже могущественного принца — он должен пережить его и продолжать служить людям после его ухода. Иногда и слабые люди, занявшие высокое положение, могут сохранить государство, если законы строги и справедливы.

    Акбар Великий

    Император Индостана Акбар Великий (15421605), безусловно, заслуживает упоминания. В характере этого удивительного человека странно и органично смешивались личные амбиции и внеличностные устремления. К.У.Кинг пишет о нем: «К тому же величайший из всех мусульманских монархов, Могол Акбар, был истинным суфием точно так же, как и его первый министр и историк Абу-л-Фарез. Ни в современном христианском молитвеннике, ни, тем более, в составленном в его эпоху невозможно найти обращения к Господу столь возвышенного, столь созвучного нашим сегодняшним понятиям, как взывание к Богу, открывающее его «Айин-Акбари» («Ayeen-Akbari»). Во всех подобных излияниях восточного культа нельзя найти абсолютно никаких намеков на их определенного законодателя, ничего, что выдавало бы какое-то особое сектантское пристрастие; читатель, незнакомый с историей автора, восхитился бы, так и не узнав, какому вероисповеданию приписать это сочинение»[166].

    Акбар приглашал к своему блистательному двору представителей многих вероисповеданий, требуя от них соблюдения в его присутствии взаимного уважения. Он находился под сильным влиянием отцов-иезуитов, и некоторое время полагали, что он собирается принять христианство. Он размышлял также и об учителях индуизма и испытал глубокое влияние религии Зороастра. Позднее он изучал положения джайнов, и учителя этой секты тоже были при его дворе. Его контакты с сикхами были не слишком близкими, но он стал знатоком их веры.

    Движимый могучим желанием объединить духовные убеждения человечества и положить конец разногласиям и вражде между вероисповеданиями, он основал свой Дом Веры в Фатехпур-Сикри. Закончив описание конструкции этого здания, сэр Лоренс Байньон рассказывает о проводившихся там собраниях: «Так было заведено, что на южной стороне полагалось сидеть ученым богословам, на северной — аскетам и мистикам, на западе располагались известные потомки Пророка, а на востоке — те вельможи, которые интересовались этими вопросами. Акбар же председательствовал над всеми, и не восседая на троне в застывшем величии, а беспрестанно свободно расхаживая среди них и разговаривая то с одним, то с другим»[167].

    Несмотря на то, что религиозный эксперимент Акбара не удался, он обнаруживает внутреннюю работу его мысли и желание реализовать глубокое духовное убеждение. Сэр Лоренс Байньон упоминает мистические переживания, случавшиеся у Акбара. Известно также, что он испытывал влияние ученых мистиков, принадлежавших к различным восточным и ближневосточным сектам.

    Основы исламского мистицизма

    Лежавший на пересечении путей древнего мира, Ближний Восток был настоящей алхимической лабораторией, в которой смешивались элементы азиатских и европейских учений, образуя странные и непривычные соединения. Рядовые члены религиозных организаций редко бывают осведомлены об удивительной химии, которая создает вероисповедания, кристаллизует символы веры и формулирует догмы. История религии — это повествование о смешении бесчисленных потоков человеческих убеждений; все существовующие вероисповедания содержат элементы множества рассеянных по миру систем морали.

    В группе исламских государств и стран религия Мухаммеда породила несколько значительных мистических сект. Эти секты, хотя и подчинялись господствовавшеи религии, находили оправдание существованию с помощью понятных им объяснений туманных и противоречивых моментов главенствующей веры. Порой эти подчиненные секты бывали более склонны к материализму, нежели породившая их религия, но гораздо чаще они открывали и усиливали духовные обертоны и тяготели к аскетизму или строгому соблюдению обычаев.

    Мусульманин — это благочестивый человек, придерживающийся формальной стороны своего вероисповедания гораздо тверже приверженцев большинства других религиозных групп. Но даже купец в душе является поэтом и разделяет присущую азиатским народам склонность драматизировать свои духовные убеждения. Много странных видов учений процветало на Ближнем Востоке, и эмансипированные христианские интеллектуалы были вполне готовы рискнуть своей репутацией и даже подвергнуть опасности жизнь, учась у исламских мастеров и пытаясь перенять от арабов, мавров и сарацинов искусство магии.

    К числу наиболее интересных мистических групп Юго-Западной Азии принадлежат сирийские и ливанские друзы, а также дервиши и суфии, появившиеся в персидско-аравийском регионе и распространившие свое влияние на весь мусульманский мир. Происхождение и этническое родство друзов до сих пор неясны. Несмотря на то, что они восхитительно правильно говорят по-арабски, основная масса членов этой группы не принадлежит к семитам. Они предпочитают считать себя унитариями[168]. Многих из них описывают как «светловолосых белокожих людей, сильных и хорошо сложенных и зачастую таких же высоких, как северные европейцы»[169].

    В настоящее время все они в основном следуют культурным обычаям своих мусульманских соседей.

    Большинство писателей не проводили четкого различия между дервишами и суфиями. Джон П. Браун, крупный специалист по этим сектам, рассматривает эти две группы, не указывая никаких явных различий. Пытаясь внести ясность, Д.С.Марголиус пишет: «В общем, мы можем провести различие между суфием и дервишем, как между теорией и практикой; первый придерживается некой философской доктрины, второй отправляет обряд особой формы»[170].

    Стэнли Лэйн-Пул в примечании к главе X сказок «Тысяча и одна ночь» утверждает, что существует орден мусульманских дервишей, называемых суфиями; они исповедуют более правильный и более созерцательный образ жизни, нежели дервиши вообще. Многие из них написали книги о духовности, набожности и созерцании.

    Мистическими сектами, как правило, движет стремление к личному переживанию духовной реальности. Учитывая схожесть, или даже полную идентичность целей, дисциплины, практикуемые для достижения развития и расширения сознания, примерно одинаковы, независимо от географического фактора. Таким образом, именно мистики более склонны проявлять терпимость и признавать факт межрелигиозного единства. Очень редко можно встретить достигшего высокого развития мистика, не знающего, что у всех вероисповеданий одна и та же цель и, вообще говоря, одни и те же методы достижения душевного спокойствия.

    Для мистических религиозных течений, основанных искренними и просвещенными личностями и долгое время поддерживавшихся преданными членами, иногда наступают черные дни. У всех религий наблюдается тенденция отходить от своих основ и увлекаться материалистическими стремлениями народных масс. Очень немногие религии продержались достаточно долго без заметных признаков разложения. Жизнеспособность веры зависит от верующих, и если приверженцы доктрины компрометируют ее принципы, а эта компрометация в свою очередь порождает дальнейшую, то концом становится хаос.

    Мистицизм представляет собой уровень убежденности, который трудно удержать, и подходит только восприимчивым и склонным к созерцанию от природы. Смысл настолько трудно уловим, что легко затуманивается, а до какой степени — оценить нелегко.

    Исследование осложняется также синкретической структурой мистических убеждений. Обычно основополагающие концепции заимствованы из столь многочисленных источников, что почти невозможно установить, что же именно составляет неотъемлемую часть этой структуры.

    Изучение исламской метафизики постепенно приводит к выводу, что заметная перемена ее мирового значения произошла между 10-м и 13-м веками христианской эры. Почти все эзотерические общества мусульманского мира возникли именно в этот период, а их лидеры и основатели, похоже, вдохновлялись общим информационным наследием. В это время в рамках ислама появилась группа школ, вобравших в себя элементы платонизма, бактрианского буддизма, сирийского и александрийского гностицизма, ортодоксального иудаизма, неортодоксальной каббалистики, мусульманской метафизики, аристотелевской философии, сабеизма и иранского огнепоклонства.

    Тщательное и хитроумное превращение этих элементов в соединение религиозного, политического и философского значения происходило не случайно, а по детальному, тщательно разработанному плану. Чтобы понять и оценить этот план, искатель истины должен разобраться в путанице письменных свидетельств и сообщений, пристрастных и беспристрастных, обоснованных и необоснованных, всегда памятуя о том, что мусульманин — честный человек, не склонный извращать свою веру, а скорее стремящийся расширить сферу ее влияния и усовершенствовать внутренние аспекты. Поэтому для практических целей представляется уместным заняться исследованием тайны Обители Мудрости в Каире.

    Обитель Мудрости

    В 10-м веке н. э. в Египте возникло тайное общество, которое, пожалуй, можно назвать самым необычным из всех известных до той поры. Халиф Абу Мухаммед Абдаллах претендовал на халифат, поскольку был прямым потомком Фатимы, дочери пророка Мухаммеда. Отделившись от династии Аббасидов, он основал династию Фатимидов и учредил свой престол в Каире. Побудительные причины столь смелого поступка так никогда и не были раскрыты, оказавшись тем не менее приемлемыми для подавляющего большинства искренне верующих мусульман, поскольку в противном случае у новой династии не осталось бы шансов выжить. Сам же халиф Абдаллах, как показал ход всех последующих событий, оказался человеком далеко не заурядных умственных способностей. В те времена среди учебных заведений выдающееся место занимал находившийся в Каире главный университет — Дарул-Ликмат[171], к которому халиф присоединил Великую ложу, призванную распространять философские и эзотерические доктрины[172].

    В этой ложе, получившей название «Обитель Мудрости», получали необходимые наставления кандидаты на посвящение в таинства исмаилизма. Обучение проходило в форме философских собраний и проводилось дважды в неделю, и эту школу регулярно посещали как мужчины, так и женщины. Облаченные в белые одежды неофиты и ученики рассаживались вокруг верховного настоятеля, который читал им трактаты, одобренные халифом, считавшимся великим магистром ордена[173].

    Поначалу Абдаллах разделил всю свою систему посвящения на семь ступеней. В учебный план священных дисциплин были включены учения Пифагора, Платона и Аристотеля, и соискатели в процессе обучения переходили от одного уровня знания к другому, однако лишь немногие достигали высшего учения Ложи.

    Главные историки «Обители Мудрости», Йозеф фон Хаммер и Стэнли Лэйн-Пул, выказывали явное предубеждение против мусульманских мистиков вообще и «Обители Мудрости» в частности. Считается однако общепризнанным, что семь основных ступеней способствовали благородству характера, а заключенные в них учения были выше всякой критики.

    Процесс восхождения на первую ступень был наиболее длительным и трудным, ибо предусматривал обширные достижения в области знаний и принятие на себя самых серьезных обязательств в отношении учителя и ложи. Достигшим второй ступени передавались знания имамов, которых Макдиси[174] описывает как неких святых существ или личностей, заключавших в себе источник всего знания и являвшихся в разные времена для сохранения священной доктрины. Все это внушает мысль, что имамы были по сути Адептами, высшими членами духовного сверхправительства, утвержденного в эзотерической традиции древности. На третьей ступени сообщалось число святых имамов, которых было семь, и раскрывалась связь этого числа с семью небесами, семью планетами, семью музыкальными звуками и всеми другими группами из семи объектов, знакомыми изучающим древнюю символическую философию. На четвертой ступени учащиеся знакомились с семью божественными законодателями — апостолами Бога, сменявшими один другого, начиная с Ноя и Авраама. На пятой ступени предусматривалось расширение тайного знания до изучения числа двенадцать и охватывались такие темы, как двенадцать знаков зодиака, двенадцать колен израилевых и т. д. Шестая ступень была по существу философской, и особое внимание здесь уделялось учениям Платона, Аристотеля и Пифагора. Седьмая же представляла восточную мистическую теологию, включая доктрину единства, которую проповедовали суфии.

    Такой учебный план во многом повторял структуру философской лестницы александрийского неоплатоника Плотина, согласно которой ученик, продвигаясь в своем развитии, систематически проходит различные абстрактные дисциплины, столь дорогие сердцу восточного человека. И хотя современные педагоги считают содержание предметов не отвечающим нормам, все же нет никаких оснований сомневаться в благочестии Великой Ложи. Обычно утверждают, что позднее к семи исходным ступеням искусственно добавили еще две и что учение этих уровней вконец уничтожило дух и цель «Обители Мудрости». От посвященного стали требовать, чтобы он отрекся от всего ранее полученного знания и начал исповедовать полный атеизм. От нас же потребовали принять как достоверный факт, что мусульмане, посещавщие «Обитель Мудрости», в конце концов согласились с верованиями и правилами поведения, полностью противоречащими доктринам Мухаммеда. Однако памятуя, что рядовой мусульманин — человек во всех смыслах добропорядочный, ученые, философы и мистики ислама ни на секунду не допустили бы введения такой системы обучения, которая превратила бы учение их пророка в предмет порицания и насмешек. Разумнее всего было бы допустить, что так называемые восьмая и девятая ступени были вымышлены, дабы дискредитировать тайное общество со столь широкой сферой влияния. Аналогичным образом в Европе имела место фальсификация фактов, имевшая целью оправдать осуждение тамплиеров.

    Не лишено основания, что в «Обители Мудрости» практиковались эзотерические дисциплины, а ее членов всячески поощряли к отказу от мирских стремлений и освобождению сердца и разума от власти традиций. Вера в то, что материальные объекты желаний — не более чем иллюзия, что мирские блага лишь отягощают дух, а высокоразвитый интеллект пагубен для мистического озарения, полностью соответствует признанным учениям дервишей и суфиев. Возможно, «Обитель Мудрости» испытала на себе влияние сект Дальнего Востока, которые, как известно, уже проникали на эти территории. В далекой Азии буддизм и несколько школ индийского мистицизма подверглись жестоким гонениям со стороны амбициозных правителей, поскольку подобные идеалы явно несовместимы с тиранией.

    Вместо того чтобы соглашаться, подобно Лэйн-Пулу, с тем что «Обитель Мудрости» якобы пыталась разрушить религию ислама, во всем этом, возможно, следовало бы усмотреть отважную попытку восстановить в исламе первоначальную мистическую традицию. Авторитет простого морального кодекса Пророка был, как известно, в значительной степени подорван политическими конфликтами в халифате и борьбой за наследование лидерства от Пророка.

    Общепризнано, что в материальном мире Бога всегда представлял духовный лидер, которого называли имамом. Оказалось, однако, что в истории, связанной с родословной имамов, существует некоторый разрыв, и это, видимо, ставит под угрозу душевный покой верующих. Дабы достойно решить эту ситуацию, была сформулирована некая доктрина, согласно которой имам, или духовный лидер, хотя и не всегда был видим для глаз, но тем не менее везде присутствовал как скрытое от всех, но всемогущее существо. И в назначенный час этот скрытый имам, бывший тайным властителем духовной судьбы мусульманского мира, раскроет себя своим верным последователям. Между тем долг правоверных состоял в том, чтобы не только ожидать его пришествия, но и собственным благочестием стремиться ускорить это событие.

    Учение о скрытом имаме должно проповедоваться с возможно большим рвением, ибо в этом мистическом существе, как в хранилище, заключены все тайны Всевышнего. И нет ничего необычного в том, что его посланцам суждено было стать первопроходцами, призывавшими людей к истине, подобно пророкам в пустыне. А поскольку идея грядущего мирового учителя присутствует во многих религиях, нельзя считать такое учение по-настоящему опасным или еретическим.

    Если «Обитель Мудрости» порицают за распространение именно этого учения, то вполне может сложиться впечатление, что это тайное общество было по сути дела группой религиозных и философских реформаторов, потерпевших неудачу, столь естественную для такого рода групп. Чтобы как-то защитить себя, общество устраивало своим ученикам испытания и ритуалы посвящения, связывало их клятвой неразглашения тайны конечных истин и воодушевляло на распространение учения по всему мусульманскому миру, включая Аравию, Месопотамию и Северную Африку.

    Эти миссионеры, или, как их называли, «дайи», проходили тщательную подготовку, дабы научиться доносить до умов учение в форме, понятной людям тех слоев общества, на которые они стремились оказать влияние. Людям необразованным они преподносили свои идеи в упрощенном виде, почти полностью основываясь на принятых в Коране основах морали, к которым они добавили лишь некоторые сведения о пришествии Махди. Для более расположенных к философии основы концепции представлялись более развернуто.

    Этих миссионеров осуждали за их призывы к приверженцам различных религий, что вполне вероятно. Если они твердо верили в то, что являлись хранителями эзотерического плана объединения вероисповеданий, ниспровержения тирании и окончательного освобождения человеческого разума от гнета невежества и страха, то их, конечно же, не могли остановить никакие границы раздела, проложенные разными символами веры. Допустить, что эти учителя повинны в чудовищном лицемерии, значит просто расписаться в собственной нетерпимости. Множество фактов указывает на то, что обширная программа «Обители Мудрости» достигла Европы и оказала немалое влияние на многих прогрессивных мыслителей. Полагают, что она способствовала восстановлению учения после мрачного периода невежества средневековья, став своего рода центром разрешения споров между Европой и Азией. Существует предположение, что флорентийская Академия Лоренцо де Медичи создана по образцу «Святой Обители» в Каире.

    Увеселения арабских ночей

    Происхождение собрания древних преданий, легенд и традиций, ныне известного под названием «Увеселения арабских ночей», или «Тысяча и одна ночь», всегда было поводом для различных спекуляций. Однако с уверенностью можно сказать лишь одно: все эти истории были собраны из различных источников и в течение длительного периода времени. Сэр Ричард Бартон, чье имя долгое время ассоциировалось с английским переводом этих восточных сказок, пришел к заключению, что установить имя их автора (или авторов) не представляется возможным. В этом вывод Бартона полностью совпадает с мнением других издателей и переводчиков, занятых исследованиями в той же области. Представляется весьма маловероятным, что труд этот когда-либо прежде подвергался какому-то редактированию. В нем отражены широкое многообразие тем и явно различные уровни литературного таланта. Некоторые встречающиеся в тексте расхождения в хронологии также склонили ученых толкователей и переводчиков к убеждению, что истории эти собраны воедино без всякой системы и смысла.

    В «Заключительном эссе» к своему переводу «Тысячи и одной ночи» Бартон, пользуясь обширными познаниями в области арабской культуры, пытается проанализировать предпосылки и историю происхождения знаменитого собрания легенд и сказок Ближнего Востока. Обобщая характер народа, слагавшего эти легенды, он пишет: «На своей высшей ступени развития ум среднего мусульманина, как и древнего египтянина, выявляет самую возвышенную нравственную идею, глубочайшее уважение ко всему, что связано с его религией и величественной концепцией единства и всемогущества Господа».

    Не менее точен Бартон и высказываясь по поводу отрицательной стороны вопроса: «Наш араб в худшем своем проявлении — просто невежда, в котором еще живет дикарь. Он являет собою некую модель смеси ребячливости и сообразительности, простоты и коварства, скрывая ветреность ума за внешней серьезностью». Основываясь на этом, Бартон пытается придать определенную направленность грандиозной поэме в прозе, которая по своей оригинальности и драматургии практически не имеет аналогов в мировой литературе.

    Предполагается, что некоторые из самых ранних частей «Арабских ночей» относятся к 8-му веку н. э., а отдельные дополнения были сделаны уже в 16-м веке. По некоторым сведениям, это произведение, если рассматривать его как собрание сказок, приобрело свою нынешнюю форму примерно в 13-м веке, а включение туда дополнительного материала уже не изменило его общей структуры.

    Некоторые тематические элементы несомненно имеют дальневосточное происхождение. Основной вид повествования сочетает в себе элементы басни с животными в качестве главных действующих лиц, волшебной сказки и исторического, псевдоисторического и житейского анекдота.

    Общераспространенное мнение, что истории, собранные в «Тысяче и одной ночи», принадлежат к «кабацкой литературе» и распространены только в среде непривилегированных классов мусульманского общества, явно несостоятельно. К слову сказать, полное понимание и достойную оценку шекспировские пьесы находили исключительно у деревенских жителей, бывших завсегдатаями театра «Глобус». И хотя моральные основы и тех и других вызывали сомнения, в отношении «Арабских ночей» нельзя не учитывать природных склонностей народа и господствовавших в то время обычаев. В них нередко выражаются весьма благородные чувства, и истории проникнуты своеобразными доктринами мистических сект и тем ярко выраженным трансцендентализмом, который неизменно завораживал мусульманское воображение.

    Для тех, кто готов допустить, что истории «Арабских ночей» гораздо значительнее, чем может показаться на первый взгляд, очевидно, что многие сказки имеют двоякий смысл и в правильном понимании не несут в себе никакой вульгарности. И поскольку ученые умы не сумели разгадать ни тайну авторства, ни хотя бы установить тех, кто имел отношение к составлению этого собрания, то, возможно, не такой уж большой ошибкой стало бы предположение, что здесь не обошлось без умышленного сокрытия важных сведений.

    По счастливому совпадению, приблизительное датирование оригинальных историй практически полностью совпадаете основанием «Обители Мудрости» в Каире и созданием широкой программы распространения философских наук по всей Аравии и Северной Африке в период между 9-м и 12-м веками христианской эры. Греки находили глубокий философский смысл в произведениях Гомера, и если сравнить «Одиссею» с путешествиями Синдбада-морехода, то в них обнаруживается множество аналогий и искусное употребление эзотерического символизма.

    Все это с полным правом можно отнести и к «Энеиде» Вергилия, и в наше время немногим лучше публичного заявления о собственном невежестве выглядело бы отрицание того, что произведения, подобные «Дон Кихоту Ламанчскому» и «Путешествиям Гулливера», содержат глубокие идеи, ловко спрятанные за причудливыми образами авторской фантазии.

    К тому же их всегда тесно связывали с тайными обществами, деятельность которых служила своего рода подпиткой европейского мышления. И хотя вполне возможно, что средний мусульманин не предпринимал систематических попыток «расшифровать» свой литературный эпос, эта сфера неизменно привлекала неослабное внимание западных мыслителей, находивших там бесчисленные следы всемирной эзотерической традиции. Весьма вероятно, что немногие ученые дервиши хотя и владеют подлинными ключами к разгадке истинного смысла легенд и сказок, но, как обычно, отнюдь на склонны раскрывать свои знания всем и каждому.

    Эдвард В. Лэйн-Пул прилагает к своему переводу «Тысяча и одной ночи» очень ценный и обширный сборник примечаний, многие из которых служат подтверждением важности заключенного в этих историях смысла. В одном из своих примечаний Лэйн-Пул уделяет внимание духовной магии, в которую верят и которой пользуются даже современные мусульмане. По мнению Лэйн-Пула, эта духовная магия представляет собой некое связующее звено между сторонниками ислама и другими древними религиозными группами. Мусульмане признавали две основные формы магии: одна из них — божественная, или добрая, а другая — сатанинская, или злая. Лэйн-Пул приводит некоторые интересные сведения о божественной магии и говорит, что наука эта таинственная, а изучают ее хорошие люди с добрыми намерениями. Достижение совершенства в сей тайной науке состоит в познании величайшего имени Бога, и это конечное знание сообщается только тем, к кому небеса особо благосклонны. Именно благодаря этому имени, которое царь Соломон повелел вырезать на своем перстне с печаткой, подчинил он своей власти духов стихий, птиц и даже ветер.


    Магическая фигура. Считалась могущественным талисманом, способным, согласно каббале сарацинов, притягивать любовь и привязанность.

    Не подлежит сомнению, что ученые мусульмане занимались некоей магической наукой, подобной кабалистике еврейских и христианских мистиков. Иезуитский ученый Кирхер в своем труде «Oedipus Aegyptiacus» («Эдип египтян») значительное место отводит арабской Кабале. По его утверждению, все гипотезы о таинствах магии, алхимии и терматургии, известных или осуществлявшихся на практике в Европе и уходящих корнями в классическую древность, существовали также и в мусульманском мире. У исламских мистиков были в ходу таинственные комбинации чисел, необычные сочетания слов, непонятные для непосвященных, странные схемы и фигуры. При изготовлении амулетов и талисманов они с благими целями применяли колдовство, а также обладали удивительным искусством предсказания.

    Хотя, конечно, такие занятия и верования не поощрялись наиболее ортодоксальными последователями Пророка, они пережили века, а значит, соответствовали мышлению правоверных. В местах, где проводились исследования, в среде верующих ходило немало слухов и из уст в уста передавались разные истории о практикующих эти тайные науки, которыми в высшей степени восхищались, выказывая при этом глубочайшее почтение. Сведущих в кабалистических науках считали наделенными мудростью и талантом, присущими Адептам Европы и Азии. «Арабские ночи» изобилуют рассказами о сверхъестественных силах, а истории о неуловимых святых мусульманской традиции перемежаются повествованиями о таинственных праведниках из еврейских и раннехристианских легенд. И если эти легенды были в большом почете у непросвещенных мусульман, то это означает только то, что вера в чудесные силы святых была широко распространена.

    Правоверные братья

    Примерно в 950 году н. э. в Басре (ныне порт Ирака в Персидском заливе) заняло видное положение тайное общество. Это ученое братство стало известным как «Братья чистоты», или «Верные друзья», первоначальное же его название было «Ихван ас-Сафа»[175]. Хотя по существу оно было ученой группой тех времен, когда наука охватывала почти все виды знания, духовного и светского, есть некоторые указания на то, что «правоверные братья» готовились к попытке политического реформирования, основываясь на широком распространении обязательного обучения. Согласно К.К. Добереру, в этом обществе было четыре ступени посвящения, а составлением духовных учений занимались мудрецы, образующие внутренний круг мастеров, или учителей.

    В своей деятельности братство придерживалось следующих принципов: с внешней стороны — полное соответствие ортодоксальным догматам ислама, а во всем, что скрыто от посторонних глаз, — пополнение огромной сокровищницы существенно важного знания, которое могло бы привести к созданию завершенной и практической жизненной философии.

    У общества было немало противников среди ортодоксальных мусульман, особенно в Багдаде, а потому не вызывают удивления неоднократные попытки уничтожить книги и трактаты ордена. Однако их усилия не увенчались успехом, и писаниям «правоверных братьев» удалось достичь Европы, где они оказали значительное влияние на политические аспекты алхимии.[176]

    Ф.Шервуд Тейлор приводит некоторые дополнительные сведения о «правоверных братьях». Согласно его данным, в этой организации якобы имелось энциклопедическое собрание трактатов; кроме того, предполагается, что именно этому обществу принадлежало довольно большое число произведений, которые приписывали арабскому химику-мистику Геберу, жившему в 8-м веке[177]. Еще юношей Гебер стал учеником шестого шиитского имама, от которого он получил наставления в оккультных науках, а позднее, как полагают, примкнул к ордену суфиев.

    К «правоверным братьям» проявляли интерес некоторые масонские писатели. В частности, о них упоминает Джон Яркер в своей работе о тайных обществах, оказавших определенное влияние на происхождение масонских традиций[178].

    Как отмечает Кеннет Маккензи в своей «Королевской масонской энциклопедии», «Братья чистоты», вероятно, испытали на себе влияние ессеев и исповедовали одинаковые принципы. Позднее их писания глубоко изучали наиболее образованные испанские евреи, которые имели свои установившиеся формы посвящения и получили известность как разновидность франкмасонов, о чем упоминает в своих трудах видный ученый Мориц Штайншнайдер. Альберт Макей, написавший «Энциклопедию франкмасонства», цитирует Штайншнайдера, который описывает «правоверных братьев» как «франкмасонов Басры» и характеризует их как «знаменитое общество вроде франкмасонского».

    В предисловии к «Маснави» Джалал ад-дина[179] Джеймс У.Рэдхаус делает одно любопытное заключение: «Говорят, что однажды Пророк (Мухаммед) в частной беседе рассказал «Али» о секретах и тайнах «Братьев чистосердечия» (которые, видимо, являются «франкмасонами» мусульманских дервишей), призывая его не разглашать их никому из непосвященных, дабы не совершить против них предательства, а также вести себя согласно правилу слепого повиновения». Так вот, не являются ли эти «Братья чистосердечия» именно тем находившимся в Басре братством, известным под названием «Братьев чистоты»? И не означает ли это к тому же, что данное общество существовало во времена Пророка, который либо принадлежал к нему, либо испытывал на себе его влияние?

    Согласно доктринам «правоверных братьев», нравственная природа человека подвержена влиянию четырех факторов, которые в совокупности составляют то, что психологи могли бы назвать давлением окружающей среды. К этим определяющим силам относятся телесное строение, климатические условия, уровень образования и влияние звезд. Если развить все хорошее, скрытое в человеческом существе, то получится совершенная личность, которая проявит качества платоновского царя-фило-софа и истинного мудреца стоиков. Несмотря на то, что эти «чистые» из Басры действовали в исламском обществе, они, вероятно, считали Сократа и Христа если не превосходящими, то, по крайней мере, равными Пророку Мухаммеду. В различных источниках эту секту описывают как практикующую мистический интеллектуализм, что, однако, не мешало им развивать некую всеобъемлющую систему, в которой смешивались метафизические спекуляции неопифагореизма и неоплатонизма с приобретающим все большую популярность логическим методом Аристотеля.

    Основные сочинения «правоверных братьев» составили пятьдесят два трактата, разделенные на четыре части. Первая часть посвящена абстрактным и философским знаниям, вторая — естественным и гуманитарным наукам, третья — метафизике, человеческой душе и ее рациональным атрибутам, а четвертая — Богу, божественному миру и мистериям. Они признавали пророческое откровение, исповедовали аскетизм и стремились достичь единения с духовной силой, или принципом, проникающим всю вселенную.

    Встречаются также упоминания о Масламе ал-Маджрити, жившем в 11-м веке. Мусульманин родом из Испании, он снискал себе широкую славу как энциклопедист. Он совершил путешествие на Восток и, вернувшись, привез с собой в Мадрид собрание писаний «правоверных братьев». В венской библиотеке хранится сочинение этого автора под названием «Совершенство мудреца», содержащее сведения о магических квадратах, арифметических формулах и составлении талисманов. Из того немногого, что об этом известно, с определенностью можно утверждать лишь то, что «правоверные братья» представляли ядро всемирной учености, включая как восточные, так и западные доктрины, а не ограничиваясь только исламским миром. Некоторые писатели, получившие известность в Европе в период средневековья, испытали на себе влияние примера энциклопедии «Братьев чистоты».

    Среди ранних европейских философов, ученых и теологов, испытавших на себе влияние мусульманства через соприкосновение с Испанией, были Майкл Скотт и Роджер Бэкон. Шотландский ученый и астролог Скотт совершил путешествие в Толедо, чтобы как можно больше узнать об арабских и мусульманских науках. Английский монах-философ Роджер Бэкон, оставаясь профессором в Оксфорде, достиг блестящих успехов как истолкователь арабского аристотелизма.

    Фундаментальный труд Роджера Бэкона «Optics» опирался на сочинение ал-Хасана «Theosaurus Optica». Труды Альберта Великого[180], Винцента из Бове[181] и Роберта Английского[182] обнаруживают явное воздействие концепций, изложенных «правоверными братьями». Не следует также забывать, что и Христиан Розенкрейц, загадочный основатель общества розенкрейцеров, составил энциклопедию универсального знания в результате путешествия по Ближнему Востоку; а вернувшись в Европу, первую остановку он сделал в Испании с намерением заняться пропагандой своей доктрины. В этом можно усмотреть скрытый намек на распространение образования, имеющий историческое обоснование.

    Культ Ангела-Павлина

    В окрестностях Мосула[183], стоящего на реке Тигр, что течет в Северном Ираке, неподалеку от развалин древней Ниневии[184], обитают езиды[185] — небольшая религиозная секта неизвестного проихождения. В 15-м веке в секту входило около 250 тысяч человек. Впоследствии им пришлось пережить период жестоких гонений, и в результате их осталось не более 50 тысяч. Основы веры этих людей сформировались под влиянием ранних контактов с бесчисленными направлениями религиозных традиций, наводнявших долину реки Евфрат.

    Исайя Джозеф, немало времени посвятивший глубокому изучению священных книг и традиций езидов, пишет: «Они говорят, что заимствовали посты и жертвоприношения от ислама, крещение — от христиан, запрет на некоторые виды пищи — от иудеев, формы поклонения — от идолопоклонников, сокровенность доктрины — от рафидов (шииты), человеческие жертвоприношения и веру в переселение душ — от доисламских арабов-язычников и сабеев»[186].

    Несмотря на то, что большинство историков и беллетристов полагало, будто езиды были поклонниками дьявола, священные писания и изустные предания этой секты не дают для такого предположения никаких оснований. Дело скорее всего в том, что такого рода маленькая группа, отказавшись принять доктрины влиятельных религий, в окружении которых она находилась, вполне естественным образом вызывала к себе сильнейшую неприязнь с их стороны.

    Согласно теологии езидов, верховное божество, явившееся первопричиной мира, создало вселенную и затем передало ее заботам семи богов, каждый из которых правил в течение десяти тысяч лет. Нынешним правителем является МелекТа-ус. Когда его век или эпоха закончится, власть перейдет к следующему божеству высшего порядка. В священном писании езидов под названием «Ал-Джил-ви» Мелек Та-ус говорит устами одного из своих пророков: «Я вездесущий и помогаю всем, кто верит в меня и призывает меня, оказавшись в беде. И нет такого уголка во вселенной, где не испытывают моего присутствия. Я участвую во всех делах, но стоящие от них в стороне (профаны) называют их злыми, ибо природа их не согласуется с тем, что они почитают правильным. Каждый век имеет своего распорядителя, который руководит событиями в соответствии с моими указами. Должность эта меняется из поколения в поколение, дабы правитель этого мира и его вожди могли исполнять свои обязанности согласно собственному предназначению и каждый в предписанный ему срок».

    Вопреки противникам секты, настойчиво утверждающим, будто Мелек Та-ус — не кто иной, как глава «падших ангелов», подобное заявление полностью противоречит главной концепции езидов, согласно которой семь богов считаются представителями, назначенными высшей силой, которая устанавливает порядок всех вещей в природе. Здесь ощущается несомненное присутствие азиатского эзотеризма, а Мелек Та-ус рассматривается как владыка материального мира, а значит, и попечитель душ, которые упали в состояние зарождения.

    Езиды, почитавшие Мелек Та-уса, представляли его в виде особого символа, называемого «санджак». На нем изображается фигура павлина с надутой грудью, маленькой головой и широко распущенным хвостом. Эта птица, обычно достаточно грубо сделанная из желтой меди, стоит на подставке, по виду напоминающей высокий и довольно изящный канделябр. Во время религиозных церемоний к этой главной эмблеме присоединяли две лампы с семью горелками. По некоторым сведениям, существуют прекрасно выполненные символические фигуры павлинов, изготовленные из чистого золота и инкрустированные драгоценными камнями, но их никто не видел, кроме членов самого ордена.

    Первоначально было семь священных санджаков, по одному на каждую из семи общин езидов. Некоторые из этих фигурок были похищены — вернее сказать, украдены — мусульманами, пытавшимися подавить их веру. Однако езиды только улыбались, объясняя, что отнятые у них идолы были просто копиями, а оригиналы хранятся в надежном месте.

    Езиды верят в переселение душ и перевоплощение. Согласно их учениям, души добродетельных получат новую жизнь в человеческих телах, а те, кто согрешил против веры или правоверных, могут вернуться а этот мир в образе животных. У них приняты мистические обряды и дисциплины, а также вера в то, что Мелек Та-ус может говорить с ними устами святых. А то, что подобные послания, переданные в разные времена, часто существенно различались и даже противоречили друг другу, практически не имело никакого значения.

    В «Черной книге» езидов утверждается, что самые первые санджаки были сделаны одним из семи богов, который отдал их на хранение царю Соломону. В той же книге имеется вполне определенное указание на то, что Мелек Та-ус спускался на землю в давние времена, жил среди людей и излагал им свое учение, правила и традиции. Переданные им законы стали священным наследием и переходили из поколения в поколение. По-видимому, уже тогда возникло настойчивое требование скрыть от неверующих книги и традиции Ордена, чтобы не допустить извращения текстов и осквернения таинств.

    В период между ноябрем 1845 года и апрелем 1847-го доктор церковного права мистер Остен Генри Лейард проводил обширные раскопки в Нимроде, что не помешало ему совершить несколько экскурсий по близлежащим окрестностям. Он посетил горные убежища несториан и удостоился чести побывать на ежегодном празднестве езидов, проходящем с большой пышностью. О пережитых им приключениях он подробно рассказал в своей книге «Ниневия и ее руины». Мистеру Лейарду удалось быстро наладить самые дружеские отношения с местными жителями, а посему ему было позволено присутствовать на обрядах и церемониях, куда чужеземцы обычно не допускались. Его выводы об обществе езидов представляют огромный интерес для ученых, поскольку автор, проявляя крайнюю сдержанность, имел возможность тактично задавать множество вопросов лидерам секты, а значит, все сведения о них были получены из первых рук.

    Лейард полагает, что мистерии секты восходят к формам поклонения, введенным Семирамидой, царицей Вавилона, однако он уверен, что современные езиды не совершают никаких позорных обрядов, связанных с вавилонским культом[187]. Напротив, он находит их спокойными и нравственными людьми, скромными и кроткими. Все ритуалы, на которых Лейарду удалось присутствовать, хотя и действовали возбуждающе и включали ритуальные танцы, были в высшей степени нравственны. При этом действия, объявленные еврейским законом непристойными, не допускались. Езиды признают единое Верховное Существо, но не возносят ему молитв и не совершают в его честь жертвоприношений. Особый страх у них вызывает сила падшего ангела. Лейард пишет: «Они никогда вслух не произносят имени злого духа, а любое упоминание о нем другими настолько раздражает их и выводит из себя, что они якобы даже предавали смерти тех, кто просто так, ради озорства, оскорблял их чувства неосторожными высказываниями. Они до такой степени боятся потревожить принцип зла, что старательно избегают употреблять в речи выражения, по своему звучанию похожие на имя Сатаны или арабское слово «проклятый»».

    По рассказам Лейарда, езиды говорят о дьяволе с таким же глубоким уважением, как и о Мелек Та-усе, Царе-павлине или могущественном ангеле Мелек ал-Куте. Шейх Наср признался Лейарду, что у него есть фигурка птицы, но настаивал, что ее следует считать скорее символом, нежели идолом. Не обладая должным знанием эзотерической доктрины езидов, довольно трудно согласовать разные описания и рассказы, даже если они исходят непосредственно от самих членов секты. По словам Лейарда, «они считают Сатану главой небесного воинства, который ныне несет наказание за открытое неповиновение божественной воле, но по-прежнему всемогущ и в будущем восстановит свое высокое положение в небесной иерархии. Они говорят, что необходимо снискать его расположение и оказывать ему всяческое уважение, ибо если сейчас он обладает силой делать зло человечеству, то впоследствии он будет обладать силой вознаградить их».

    Из всего вышесказанного отнюдь не следует, что эти люди преклоняются перед злом; скорее, они не склонны враждовать с падшим ангелом. Они ведут достойную и честную жизнь, дабы к тому времени, когда Сатана искупит свои грехи и воссоединится с принципом добра, они смогли получить вознаграждение, соответствующее их поведению. Люди, обитающие в пустынях и горах, всегда отличались практическим складом ума. Как и последователи других древних религий, они разделяют убеждение, что нет никакой необходимости приносить жертвы принципу добра, так как он, в силу своей природы, не причинит им вреда. Напротив, их заботят невзгоды и опасности бытия, персонифицированные ими в образе врага, которого требуется умиротворять, дабы он не обрушил несказанные бедствия на головы тех, кто навлек на себя его неприязнь. Ведь будь они преданными поклонниками дьявола, они не почитали бы Христа, который был для них великим ангелом, принявшим человеческий облик. Если под их пониманием Сатаны подразумевать «Князя мира сего», который упоминается в Новом Завете и призван определять период между грехопадением человека и его спасением, и объяснить это с точки зрения изолированного общества простодушных людей, то кажущийся конфликт идей становится постижимым, если вообще не теряет актуальность.

    Езиды, глубоко почитая Ветхий Завет, верят в космогонию книги «Бытие», всемирный Потоп и другие описанные в Библии события. Они не отвергают ни Новый Завет, ни Коран, считают Мухаммеда пророком и чтят Авраама и других патриархов. Второго пришествия Христа они ожидают не меньше, чем нового появления имама Махди. Шейх Ади почитается ими как великий святой, хотя Лейарду не удалось узнать о нем никаких подробностей. Неизвестно даже время его жизни, хотя шейх Наср и утверждает, что жил он еще до рождения Мухаммеда. Этот шейх Ади общался с небожителями и творил чудеса. Легенды, сложенные о нем, наводят на мысль, что его можно было бы найти среди Адептов Ближнего Востока. Лей-ард полагает, что езиды, исходя из их хронологии, могли быть связаны с культом «манов»[188]. Во время церемоний, на которых присутствовал Лейард, они монотонно распевали древние песнопения, называя некоторые из них «Песней об ангеле Иисусе». Однако язык их был настолько искаженным, что нельзя было разобрать ни слова.

    Весь этот символизм представляет собой часть обычных атрибутов ложи посвященных, или Адеп-тов-учителей. Семь бронзовых павлинов символизируют мастеров езидов, а за внешней стороной жизни секты скрываются идеи тайной доктрины. Жестокие гонения, пережитые езидами, заставили их защищать свой эзотерический культ всеми возможными способами. И крайне сомнительно, чтобы кто-либо не принадлежащий к обществу езидов смог постигнуть мистерию «темной звезды» и ее безмолвного правителя. Изредка на свет божий являются некоторые отрывочные сведения об этой древней религии мудрости, однако главные ее секреты сохраняются для тех, кто разгадал тайну «ангела павлина».

    Друзы Ливана

    Особенность мистической секты друзов состоит в том, что некоторые направления узкоспециальных и чрезвычайно сложных для понимания религиозных учений, как западных, так и восточных, навязаны людям, не обладающим глубокими знаниями и не имеющим особых способностей к ним. Сегодня секта насчитывает около 150 тысяч членов, разбросанных по разным мелким общинам Сирии и прилегающих к ней областей. В своих верованиях друзы придерживаются системы, включающей элементы орфического мистицизма греков, индийского эзотеризма, ближневосточного и североафриканского трансцендентализма, морализма Ветхого Завета, этических спекуляций ислама, поклонения звездам и персидской «Авесты»[189]. Подобные составляющие, безусловно, непонятны для среднего друза, довольствующегося представлением, что предназначение его веры заключается в том, чтобы объединить религии всего мира и навсегда положить конец фанатичным стремлениям, с незапамятных времен разобщающим правоверных.

    Так случилось, что даже простое и естественное желание примирить людей доброй воли приумножило беды, веками преследовавшие друзов. Терпимость никогда не была популярной, а посему неудивительно, что приверженцам столь странной веры нечего было рассчитывать на расположение со стороны сект со своими символами веры, процветавших в регионах, где расселились общины друзов. Христиане негодовали на мусульман за их симпатии к этой общине, а мусульмане подозревали христиан и иудеев в согласии с доктринами друзов. Однако этот культ меньшинства, хотя и оказался меж двух жерновов, все же выжил и просуществовал несколько столетий. Не прибавило друзам популярности и то, что они объявили о своем особом интересе к нравственной и этической культуре Китая. Они считали китайцев друзами по убеждению, хотя те и не называли себя таковыми.

    Дабы избежать преследований со стороны могущественных соседей, друзы включили в свой кодеке статью о вере, позволяющую им скрывать свое членство в ордене и объявлять себя стойкими приверженцами одной из религий, господствующих в регионах их проживания. Так вот и жили они в состоянии общественного конформизма и алчного неприятия. Свою позицию они подкрепляли еще и тем, что считали все другие религии не более чем искаженными формами друзианства. По счастью, они не выказывали склонности обращать других в свою веру и не проявляли интереса к тому, чтобы самим стать новообращенными, и именно эта незаинтересованность и помешала их исчезновению. Хотя обычно принято рассматривать их как боковую ветвь исламизма, предположение такого рода вряд ли можно считать верным. Секта возникла в среде мусульман, но с самого начала своего существования она обнаруживала явные черты гностицизма. Гностики процветали в Северной Африке — там, где зародилось друзианство, и должно быть, более точным было бы связать появление секты с периодом возрождения классической философии среди мусульман. Как и сам Мухаммед, испытавший на себе сильное влияние несторианского христианства и иудаизма, основатели секты друзов были, несомненно, знакомы с различными философскими системами. Отношение друзов к такой сложной проблеме, как Иисус-человек и принцип Христа, складывалось на основе учения александрийских гностиков.

    Друзы прославились своей бережливостью, гостеприимством и храбростью и, будучи к тому же прекрасными собеседниками, могут свободно разговоривать на любую тему, за исключением секретов их религии. При некотором же нажиме с целью выведать эти секреты у них наступает внезапный провал памяти или возникают языковые трудности. Однако, подобно большинству религиозных людей, они обладают тонкой восприимчивостью, позволяющей им точно оценивать человеческую натуру, а поэтому некоторым недрузам, проявившим искреннее стремление к знанию и надлежащую умеренность, было позволено изучить отдельные части их доктрины. Тому, кто вел в обществе друзов спокойную и тихую жизнь, постепенно завоевывая уважение секты, удавалось преодолеть скрытность этих людей.

    Согласно историческим данным, друзианство было основано в 11-м веке христианской эры персидским мистиком по имени Исмаил ад-Дарази. В то время халифом Египта был ал-Хаким би’амриллахи из династии Фатимидов. В условиях постоянно растущего влияния мистических взглядов этот халиф провозгласил себя воплощением Бога и, возможно, будучи душевнобольным, за весь период пребывания на троне проявил себя крайне деспотичным и непредсказуемым правителем вплоть до времени своего исчезновения в 1021 году н. э. Предполагают, что он был убит, но поскольку судьба халифа так и не была выяснена, вокруг его кончины ходило множество самых нелепых слухов. По сути дела, ал-Хаким вряд ли представлял собой нечто большее, чем просто громкое имя, и трудно поверить, что он был создателем тех доктрин, автором которых его повсеместно считают. Поэтому друзов Ливана совершенно напрасно обвиняют в заимствовании своей религии у сумасшедшего халифа, по характеру очень похожего на Нерона. На самом же деле друзы, как мусульмане, так и немусульмане, следуют возвышенному этическому кодексу, что заставляет окружающих друзов неверующих считать их в большей или меньшей степени пуританами.

    В Соединенных Штатах проживает некоторое число друзов, которые обычно выдают себя за сирийских христиан и отнюдь не расположены обсуждать свою веру с первыми встречными, разве только слушатель окажется достаточно подготовленным и благожелательно настроенным. В манерах и внешних проявлениях образованного друза ничто не навело бы вас на мысль о том, что он представляет собой нечто примечательное. В делах он честен, в частной жизни доброжелателен и терпим, а в общественных отношениях проявляет высокое чувство гражданской ответственности. Обсуждая с сирийскими друзами, принявшими американское гражданство, некоторые вопросы их религии, я очень скоро убедился, что многие из своих древних верований они относят к сфере фольклора, но живо реагируют на упоминания об эзотерических доктринах восточных народов. Один из них поведал мне, что слышал от матери о существовании Адептов и тайных школ в отдаленных областях Азии, но не придавал этому серьезного значения, пока не повстречался в Америке с мистическими обществами. Подобно приверженцам большинства других вероисповеданий, друзы очень восприимчивы к идее тайной доктрины, скрытой за внешним антуражем религиозных систем. И один из друзов высказался об этом так: «Мне рассказывали обо всем этом еще в детстве, но я ничего не понял».

    Друзианская система посвящения, как почти во всех эзотерических сектах, предполагает видения, состояния транса и сопутствующие им психические феномены. Мастера секты, несомненно, обладают обширными познаниями в области натуральной магии и, подобно жрецам почти всех древних сект, способны вызывать сверхъестественные явления. Возможно, что они заимствовали свои дисциплины у офитов[190], весьма сведущих в тайных науках. Разумеется, уверенность высших членов друзианской секты в правильности их эзотерических наук была настолько сильна, что их просто невозможно было обратить в какую-то другую веру. В их обряды входили посты, ритуалы очищения и обязательства хранить тайну. Они полностью вписываются в концепцию многих братств во всем, что касается взаимной помощи, защиты свих членов и благотворительности.

    У друзов есть семь заповедей, или принципов, которым они неукоснительно следуют: 1) Бог един и неделим; 2) истина превыше всего; 3) религиозная терпимость есть добродетель; 4) все добропорядочные мужчины и женщины заслуживают уважения; 5) полное подчинение воле Бога; 6) чистота помыслов, души и тела; 7) взаимная помощь и поддержка в годину невзгод.

    Мужчины и женщины имеют право стать посвященными на условиях полного равенства, что само по себе необычно для восточных сект. Мастера друзианской веры считаются людьми в высшей степени почтенными, к которым обращаются за советом по наиболее важным вопросам. Их совету или мнению следуют безоговорочно. Дети получают в обществе друзов хорошее образование, а семейная жизнь отличается простотой и достоинством. В прежние времена образование в большой мере было отдано на попечение достигших более высокого уровня развития членов общества. Не очень воинственные по натуре, друзы готовы в любой момент защитить свою культуру, подтверждением чему могут послужить периоды напряженной борьбы между ними и мусульманами. Конфликты эти, однако, уже дело прошло