Оглавление

  • Глава 1 Может, вас поразило… ухо?
  • Глава 2 Золотое правило нашего ремесла
  • Глава 3 Железное правило нашего ремесла
  • Глава 4 Чукча – не читатель
  • Глава 5 Барабаны и мандарины
  • Глава 6 Назгулы, скачущие сквозь ночь
  • Глава 7 Автор в законе
  • Глава 8 Не совсем пропащий человек
  • Глава 9 «Удиви меня!»
  • Глава 10 «Сейчас в Мадриде золотая осень»
  • Глава 11 «До-остать такелаж!!!»
  • Глава 12 Давайте помолчим?
  • Глава 13 Взять интервью у премьер-министра!
  • Глава 14 «…И гора родила мышь?»
  • Глава 15 «Светился мир – для нас непостижимый»
  • Глава 16 «Здравствуй, деточка, здравствуй!..»
  • Глава 17 Песня, от которой изменится вся ваша жизнь
  • Глава 18 Стучат молоточки
  • Глава 19 Мумия на антресолях
  • Глава 20 «Что вы записываете в своем дневнике? Ведь ничего же не происходит!..»
  • Глава 21 «Люблю я карих лошадей»
  • Глава 22 Дневник на стол!
  • Глава 23 Поцелуй через бочку с солеными огурцами
  • Глава 24 Хармс… Чармс… Чардамс…
  • Глава 25 Кроме основной работы он еще и пропагандист
  • Глава 26 «Лягушка посадишь – лягушка выйдет!»
  • Глава 27 Кусочек масла
  • Глава 28 «Чё-то мой Аркашка грибницу не ест»
  • Глава 29 В ноябре вдруг пошел снег
  • Глава 30 Чайка Джонатан Ливингстон
  • Глава 31 «Давай, поднимайся по лучу»
  • Вся моя жизнь – подарок на день рождения
  • «Кто услышит раковины пенье, бросит берег и уйдет в туман…»
  • «Жизнь летит, как ракета, а мы – как Гагарин с Титовым!»
  • Вредно не мечтать
  • Писатель солнечной породы
  •   «Куда бы ты ни шел, иди танцуя»
  •   «Живу как в спектакле»
  •   «Нас всех спасает чувство юмора»
  •   Не Арктика, а Москвина в Арктике
  • Ответы на вопросы читателей газеты «Книжное обозрение»

    Учись видеть. Уроки творческих взлетов (fb2)


    Марина Москвина
    Учись видеть. Уроки творческих взлетов

    На обложке картина Марины Москвиной «Синяя птица».

    Натальи и Валерия Силаевых, Игоря Макаревича, Натальи Медведевой, Юлии Говоровой, Андрея Веселова, Сергея Шахиджаняна, Валерия Плотникова, Андрея Суздалева, Валентина Волкова, Геннадия Трошкова, Леонида Тишкова, Марины Москвиной, Геннадия Черкасова.


    Благодарим Сергея Тишкова и Вадима Бугаева за рекомендацию книги к изданию


    © Москвина М.Л., 2005

    © Москвина М.Л., 2014, с изменениями.

    © ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2014


    Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


    © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

    Когда на поезде несемся,мы несемся,Деревья мчатся и доманазад,Но небо звездное вверхуПарит за нами вслед.
    Джеймс Томсон

    Творчество – это потрясающий способ существования – страстный, глубокий, только любовь может сравниться с творчеством, но ведь одно не исключает другого! Лишь медитация и молитва превосходят его, однако ни в коей мере не упраздняют.

    Иногда эти вещи настолько переплетены, что просто душа радуется.

    Однажды в Москву приехал поющий раввин Шломо Карлебах. Его концерт должен был состояться в московском Дворце молодежи на «Фрунзенской». А я столько слышала о нем, что немедленно позвонила своим лучшим друзьям – Антонову с Седовым – и побежала к началу концерта покупать билеты. Раздобыла три билета, стою, жду этих оболтусов. Народ перед входом толпится, шум, гвалт – и вдруг подъезжает автомобиль, оттуда выходит седобородый невысокий человек в шапочке-кипе, в черном одеянии, он был толстоват, розовощек, глаза веселые, посверкивают! – и поднимается по лестнице. Толпа расступилась, давая ему дорогу. А он всех оглядывает с сияющей улыбкой. Вдруг остановился и протянул руки – сначала никто не понял, к кому. И тут меня осенило: батюшки мои, да это он мне распахнул свои объятия!

    Ну, тогда я поступила так, как обычно поступаю в подобных случаях, – вышла из толпы, тоже обняла его, расцеловала.

    Он меня спрашивает по-английски:

    – Как тебя зовут? Кто ты? Писатель???

    Стоим обнявшись, разговариваем о том о сем.

    Слышу:

    – Маринка! – Седов с Антоновым явились и застают вышеописанную картину.

    Я говорю:

    – Это мой друг Шломо Карлебах. А это Серега с Андрюхой.

    Короче, мы провели счастливейший вечер – с огромным залом распевая псалмы и молитвы вместе с этим ликующим, празднующим жизнь раввином.

    Истинно творческого человека всегда видно невооруженным глазом – по тому, как он идет, как сидит, как пьет чай, с каким вниманием смотрит на тебя, как молчит, что говорит. Если он коснется тебя – пожмет руку или погладит по голове, – ты это запомнишь на всю жизнь. Потому что, взглянув или прикоснувшись, он одарит тебя. Он только вошел, а все вокруг наполнилось смыслом. Им хочется все время любоваться. В него невозможно не влюбиться, вы понимаете, какая штука? Он творит какой-то особый мир вокруг себя, ужасно притягательный.

    Много лет назад я посмотрела фильм «Не горюй!», снятый по сценарию Резо Габриадзе. А потом смотрела и смотрела «Не горюй!» – раз шесть или восемь. «Кувшин», «Необыкновенная выставка», «Бабочка», «Мимино» – больше тридцати фильмов у Резо Габриадзе, я видела почти что все. И так честно плакала там и смеялась каждый раз. Если б мне сказал кто-нибудь тогда: эх, придет время – Резо Габриадзе, останавливаясь в Москве проездом из Лозанны в Тбилиси, своей рукой наберет твой номер телефона, и ты услышишь в трубке:

    – Алло? Марина? С днем рождения! Желаю вам сохранить красоту еще хотя бы на год!

    – На год не получится! Это слишком много!

    – Тогда на девять месяцев.

    – Как вы?

    – Хорошо, – ответит он мне. – Я в хороших брюках, в рубашке, носках. На мне хорошая голова, и уши не отходят далеко, но жмутся к голове боязливо. Я читаю вашу книжку, но не залпом, по слогу в неделю! Растягиваю удовольствие.

    …Я не поверила бы! Просто не поверила.

    На протяжении нескольких лет я никак не могла взять у него интервью для моей радиопередачи. Он постоянно был занят, причем абсолютно разными вещами, но в каждое свое дело он вкладывал всего себя без остатка. То он пек хлеб – хлеб у него кончился: женщина, у которой он жил в Москве, куда-то уехала, продукты он все съел и решил печь хлеб.

    – Какое это, – говорит, – занятие прекрасное – печь хлеб.

    Когда он ел, то мука летела у него изо рта.

    В другой раз прихожу – он сидит на коврике, мешок с тряпицами перебирает. К тому времени Резо Габриадзе уже стал знаменитым на весь мир режиссером кукольного театра. Маска с черной вуалью, жемчугами и златом, расшитые воротники, серебряные нити, пурпурные ленты – этакий тюк волшебника.

    Вы когда-нибудь держали птичку в руках? Мне кажется, у них в одном ритме бьется сердце – у птички Бори Гадая из кукольного спектакля Резо Габриадзе «Осень нашей весны» и у Резо.

    Я Борю не держала в руках. А старика Янкеля из этого спектакля держала. Теплый, мягкий, улыбчивый, он прожил у меня три дня и три ночи. А к концу третьего дня позвонил один художник. Он сказал, что хочет «повторить» Янкеля.

    – Ну нет, – ответила я, держа старика на руках, а он отечески обнял меня за шею, прикрыл глаза, мне слышно было, как Янкель дышит. – За день не получится.

    – Вся кукла из цельного куска? – деловито спросил художник. – Нет? Ах, механика?! – воскликнул он.

    – Органика, – сказала я.

    Однажды Резо Габриадзе предложили как художнику принять участие в эротической выставке. Резо нарисовал на холсте каменную стену и написал с поистине эпическим размахом: «Если долго смотреть на стену женской бани, она становится прозрачной. У автора не было времени, поэтому он нарисовал, что он увидел, а вы смотрите и увидите, что вы хотите».

    Я говорю:

    – А если дальше смотреть и смотреть, то станут прозрачными обитатели бани и противоположная стенка тоже станет прозрачной, тогда взору наблюдателя откроются такие дали, о каких он даже и не подозревал!

    – Но это уже работа не на эротическую выставку, – сказал Резо, – а туда, где будут пейзажи – Шишкин, Репин – вот эта компания.

    Еще у него есть великий афоризм: «Если долго смотреть на табуретку – становится страшно».

    Я приравниваю это высказывание к открытию неведомых, не нанесенных на карту земель. Потому что привычные вещи, на которые мы смотрим как на вполне заурядные предметы, непременно имеют свой скрытый смысл. И человек, проникший в суть предмета, раскрывший этот смысл, достоин нашей памяти и благодарности.

    Знаете, чем прославился на все века американский художник Йозеф Кошут? Он выставил в музее стул, Стул Обыкновенный, что дало начало целому направлению в искусстве – концептуализму. Ведь искусство и есть необыкновенный взгляд на окружающий мир.

    Резо Габриадзе страшно смотреть на табуретку – и мы переживаем с ним этот страх. Стул Кошута превратился в произведение искусства лишь оттого, что художник сменил угол зрения. Главное, все люди нашей Земли под этим самым углом взглянули на стул и остолбенели: он оказался совсем не той вещью, за которую выдавал себя на протяжении тысячелетий.


    Необыкновенный взгляд на окружающий мир – отличительная черта творческого человека. А может быть, наоборот – именно его взгляд самый правильный, нормальный и обыкновенный. Как говорят мудрецы: то, что считается чудом на одном уровне бытия, – насквозь обычное дело на другом уровне, более высоком и духовном.


    Художник, режиссер, сценарист, поэт, абсолютно цветущая личность – Резо Габриадзе. Актер Зиновий Гердт однажды сказал про него: – Красота Резо Габриадзе спасет мир.


    Поэтому Величайшими Творцами есть смысл называть людей, которые прозрели до такой степени, что видят мир не искаженный гудением собственных мыслей, желаний, страхов и наваждений, а в чистом виде во всем великолепии – каким его произвел на свет Создатель.

    Есть такая притча. Учитель смотрел в окно. К нему подошел ученик. Они долго стояли молча, и вдруг ученик запел и затанцевал. Все спрашивают:

    – Что? Что случилось?

    А он отвечает в экстазе:

    – Велик свет, что показал мне Учитель. Но сколько времени пройдет, прежде чем я увижу его своими глазами?


    От самых мудрых людей планеты я получила радостную весть: каждому человеку суждено увидеть ЭТО своими глазами. Узнать, воспринять, прочувствовать, укорениться в ЭТОМ и расцвести. Прорыв реален прямо сейчас, но мы почему-то медлим и откладываем. Шекспир говорил: «Мы знаем, кто мы. Но мы не знаем, кем мы можем быть!»

    Каждое человеческое существо – прирожденный творец. Для этого необязательно стремиться стать профессиональным поэтом, живописцем, композитором или актером. Не стоит проводить жизнь в ожидании Нобелевской премии. Я слышала, один американский искусствовед-миллионер говорил начинающему художнику:

    – Молодой человек, послушайте мой совет. Не надо так неудержимо желать известности. Если б вы знали, сколько забот и хлопот обрушится на вашу голову разом! Телефон будет разрываться на части, начнутся неразрешимые проблемы с женщинами, бессмысленные интервью, оголтелые папарацци – ни секунды покоя. Вам придется решать, кто будет вас играть в Голливуде!..

    Творчество – это состояние души, плодородная жизнь, разумная, щедрая, избыточная. Способность испытывать радость от самых обыкновенных вещей, например что ты дышишь или идешь, увидел возлюбленного или обнимаешь дерево.

    У меня много знакомых деревьев. Близких друзей-деревьев у меня, наверное, столько же, сколько друзей среди людей. Зимой я часто катаюсь на лыжах в лесу в Переделкине. И там есть один мой любимый дуб, который я всегда обнимаю, когда еду мимо. Однажды я с ним познакомила моего мужа Лёню. Лёня остался отдыхать в Переделкине, а я поехала домой. Потом я опять вернулась, а Лёня отправился в Москву сидеть с детьми и собакой.

    Вот еду я по лесу, все белым-бело, встречаю мое дерево и думаю: интересно, Лёня узнавал его без меня? Приветствовал ли?

    Подъехала, обхватила руками, вдруг вижу: в том самом месте, где я обычно лбом прижимаюсь к стволу, за отступающей корой белеет маленькая, почти незаметная бумажка. Я вытащила ее, не без труда развернула – там было написано детским почерком, немного корявым, который вполне мог принадлежать и Лёне, и дереву:

    «Здравствуй, Марина!»

    Я чуть не растаяла там на снегу. И подумала: может, ради этого момента мы и встретились в этом лучшем из миров?

    Экзюпери говорил, что дворник подметает кусочек земного шара, а фонарщик освещает темноту Вселенной. Творческому человеку нужны пространство и свобода, неважно, рисуешь ли ты, тачаешь ли башмаки, плотник ты или садовник в красных кедах, окучивающий пионы. Поэтому в старину Мастер Жизни обучал своего ученика какому-нибудь обычному человеческому ремеслу, а его подмастерье, погружаясь в это дело, обретал глубокое просветление.

    Один дьявольски талантливый пианист рассказывал, что, когда своих учеников он ведет за пределы привычного мира, ни слова не говорит им ни об истине, ни о любви, речь идет только о семи нотах. И запел:

    – Ми до, ми до, фа ми ре, соль-соль-соль, ля си до-до-до!

    Сама не знаю, как так оказалось, что я, профессиональный ученик, стала вести творческую мастерскую и на примере писательского ремесла взяла на себя смелость призвать вас ни при каких обстоятельствах не забывать любоваться мирозданием.

    Как в последнем стихотворении, которое сочинил перед смертью китайский Мастер Хосин:

    Из сиянья пришел я,Возвращаюсь в сиянье.Что ж это?

    P. S. Наш разговор о взгляде на этот мир настойчиво потребовал изобразительного ряда. Я вспомнила притягательность, которой обладают для меня некоторые фотографии. Специально, чтобы углубиться в предмет, прочла умную, добрую, полную любви и печали книгу французского философа Ролана Барта Camera lucida и выстроила из фотографий, принадлежащих известным фотографам, а также любительских снимков некую картину, которая, как говорил Барт, сводится к простой мистерии существования.

    Глава 1
    Может, вас поразило… ухо?

    Если б вы только знали, в каком ужасе каждый сентябрь я иду на встречу с вами. Незнакомые, разношерстные, ершистые, избалованные родителями, сразу видно, что лентяи, болтуны, обалдуи, вообще ничего не читали, хотя все страшно важные и очень много о себе воображают, короче, полные «валенки».

    Каждый сентябрь меня радостно представляют вам:

    – А это наша Марина!

    Я вас приветствую сдержанно. А вы глядите на меня с любопытством и некоторым подозрением: не псих ли эта Марина, а то очень похоже.

    Так мы восходим на первую ступеньку лестницы, по которой я давно уже карабкаюсь и знаю, что она бывает обманчиво прогулочной и пологой, а иногда так круто забирает вверх, что дыхание срывается, коленки дрожат, сердце выскакивает из груди, а в душу закрадывается сомнение: верным путем ли я иду, граждане?

    Но обратной дороги нет, и конца этой лестнице тоже нет, просто на каком-то этапе она плавно переходит в Млечный Путь, но я не могу объяснить это с первого раза.

    Поэтому я вкрадчиво говорю, как двести раз вам говорили осенью в школе:

    – Напишите о том, «что я делал прошедшим летом».

    Любым прошедшим летом. Только на этот раз выкладывайте все начистоту. Напишите о миге, когда вы жили полной жизнью. Возможно, это будет что-то совсем простое – например, вы учились делать горячие бутерброды с сыром или просто сидели на теплом камне и смотрели на реку. Может, вас поразили дерево или окно, фраза, голос, походка, лицо, чья-нибудь пятка или ухо… Расскажите об этом в мельчайших подробностях. Напишите о том, что поглощало вас в детстве. Потому что по-настоящему передать вы сумеете только то, в чем присутствует любовь и блаженство. И «для камертона» читаю вам не виданного вами – не слыханного Уильяма Сарояна «Лето белого коня». Читаю вслух удивительные рассказы «Чистый Дор» моего старшего друга и учителя Юрия Коваля. Рассказы австралийца Алана Маршалла. Детские они? Взрослые? Да какая разница! И детям, и взрослым принадлежат эти писатели. И взрослым, и детям они – «на вырост».

    И вот вы начинаете.

    Юля Панкратьева
    Белый туман

    Курский вокзал. Поезд. Общий вагон. Мужик играет на гитаре.

    Бегают дети. Две старушки едят вареные яйца. Мужик отложил гитару и в один присест съел целую жареную курицу. Остановка. Дружное забрасывание детей в вагон уже на ходу.

    Мальчик Миша из Электростали подошел ко мне и сказал:

    – Пойдем поулыбаемся!

    Украинская таможня. Ночь без луны.

    …Я чувствую запах моря, но еще не в силах открыть глаза.

    Преодолевая себя, вижу бесконечную воду. Вдоль железной дороги тянется берег моря, вдоль берега стоят люди с удочками, а вокруг всё в каком-то белом тумане.

    С моим-то зрением я не сразу поняла, что это, а это были бабочки.

    Катя Илясова
    Конюх

    Ему было лет тридцать пять, а мне около одиннадцати. Он так приветливо улыбался своим беззубым ртом, и от него постоянно пахло конюшней.

    – Слушай-ка, Людка, а кто он такой?

    – Ванька, что ли? Да он конюх. Всю жизнь прожил в этой глуши, никогда не учился, даже читать не умеет. Все время со своими лошадьми. Деревня деревней! Можем попросить у него прокатиться.

    Ваня мыл своих любимцев и о чем-то с ними беседовал.

    – Вань, а можно мы посидим немножко на лошади? – робко спросила я.

    – Да валяй, только не… – дальше все было непереводимо на человеческий язык.

    Я попросила Ваню держать лошадь за уздечку, а сама забралась на лошадь. Кроме уздечки, там ничего больше не было – ни седла, ни стремян, ни подпруги. А все равно здорово. Сижу, слушаю, о чем Людка с Ванькой болтают.

    И вдруг – собаки, прорва собак, все к нам бегут и лают. Лошадь обалдела и как побежит! А я-то сижу без седла, уздечка внизу болтается, держусь за гриву.

    В первый момент, я помню, был страх и восторг. Лошадь несется быстрее, быстрее…

    «Вот и смертушка моя подошла!» – подумала я и начала сползать набок, потом, как-то извернувшись, оттолкнулась от лошади и полетела в канаву.

    Смотрю, вся деревня бежит – с вилами, топорами, косами, и все орут:

    – Москвичка убилась!

    Я встала и тоже ору:

    – Да вот она я, жива!!!

    Ух, что потом было – не опишешь.

    А лошадь как все равно взбесилась – бежала и бежала, только к вечеру вернулась вся в мыле.

    Денька через два я пошла к Ваньке на конюшню. Захожу, а он сидит на сене, какую-то книжку рассматривает. Увидел меня, смутился, книжку спрятал. Я тоже смутилась.

    Потом мы уехали.

    А через несколько лет мы с Людкой опять в Старораеве встретились, правда, уже зимой. Ну как не зайти в гости к старому знакомому!

    Ванька нас не узнал, может, и к лучшему. Мы долго сидели у него, и я путано объясняла, что такое метро. А он рассказывал, что сам, собственными руками, построил водокачку. И еще признался в том, что скоро построит такую штуковину, чем-то похожую на приемник, только с обратной связью, в нее можно будет говорить, а Клавка в соседнем доме услышит.

    Надя Гайсенок
    Улитки

    В пионерлагере у забора в крапиве жили улитки. Все они были разные, как и мы – люди. Мы собирали их со жгучих листьев и приносили в отряд. Я складывала семью улиток в синюю мыльницу с дырочками: большая черная улитка была папой, поменьше – мамой, а самые маленькие – их дети. На ночь я накрывала эту компанию листом крапивы.

    Жилища улиток – мыльницы располагались у нас на подоконнике. Красные, зеленые, белые мыльницы всю смену мозолили глаза нянечке, которая убиралась в комнатах.

    Приближалась осень, заканчивались каникулы. Каждый вечер мы сидели на кроватях и наблюдали завороженно за жизнью улиток.

    А в последнее утро явилась нянечка, собрала наши мыльницы и спустила улиток в унитаз.

    Потом она ушла. А мы еще долго сидели и слушали, как шумит вода в туалете.

    Маша Лягина
    Ночь в Нариманове

    – Куда ж ты пойдешь одна ночью?

    – Туда! – сказала я и махнула рукой в сторону леса.

    Водитель подбросил меня до остановки. На самом деле ее там никогда и не было. А были елочки, оттуда час петляла тропинка до деревни.

    «Остановите у елочек», – скажешь. И все знают: наримановская. Только чья? Нет ведь там никого, думают. Потому что деревня Нариманово давно опустела. Стоят шесть пустых и два жилых дома. Бабушка моя Феня да дядя Миша (для своих Мирон) живут на разных ее концах…

    Ночью в лесу не так уж и здорово одной. Да еще сумки тяжелые, дождь, под ногами лягушки прыгают, а нельзя на лягушку наступить. Бабушка Феня всегда говорила: «Написает лягушка на ногу – язва будет».

    Деревню я услышала сразу. Дяди-Мишин дом стоит на краю леса.

    А его собака Пушок не лает, а орет, когда кто-нибудь приближается.

    Пруд, мостик, калитка… Вдруг тихо так, жалобно кто-то простонал: «Пии-и-ть!»

    Вот оно, думаю, леший! И побежала к крыльцу.

    Вбегаю в дом, бабушку Феню разбудила и спрашиваю:

    – Кто это у меня напиться просил? «Пи-и-и-ть, пить»…

    А бабушка Феня:

    – Так это птица такая, пищуха. Любит, – говорит, – она пить просить. Да так жалобно, нешто ей вынести впору…

    Я вышла из дома и оставила на тропинке блюдце с колодезной водой. Для пищухи. Пускай попьет.

    Алина Загайная
    Юрка

    Никто меня не похвалит, конечно, никто. Ведь если меня похвалят, Юрику так влетит, что мало не покажется.

    Нас с Нинкой мама отпустила на пруд купаться и загорать под присмотром нашей соседки Тани. А Юрик узнал, что мы идем, и тоже пошел, совсем забыв спросить у бабушки разрешения, которое она никогда бы ему не дала.

    Я плавать не умею, хотя меня дядя Коля уже четыре лета учит. Нинка, та вообще воды боится. Юрик плавает, конечно, только надевает на себя спасательный круг в виде дельфина.

    Залез Юрик в воду со своим кругом, у берега рядышком со мной бултыхается. Неожиданно круг с него соскочил, и он оказался в воде. Мне-то ничего, я выше Юрика, а он тонуть стал.

    Простила я ему все на свете – и спасла. Вытащила на берег.

    А у него еще и нога вся в крови: пока тонул, успел ногу разрезать.

    Я подорожником и бантом ему рану перевязала. Бант был синий, мой самый любимый бант, который тетя Рая из Москвы привезла.

    Эх, Юрка, Юрка… Если бы не я! Из воды вытащила, ногу забинтовала, свое большое яблоко отдала. Только жаль, что о моих подвигах никто не подозревает. Особенно Юркина бабушка, она меня почему-то не любит.

    – Ничего из нее нормального не вырастет, только и знает – нашего Юрочку обижать, – говорит она всем соседям.

    Сейчас Юрик, хотя младше меня на два года, уже выше на целых две головы.

    Однажды я на дискотеке сидела, грустила, ведь мой Вовочка с Наташкой танцевал. Вдруг подходит ко мне Юрик и говорит:

    – Мадам, я приглашаю тебя на танец!

    А раньше он всегда говорил:

    – Я нашу бабушку Катю скоро из дому выгоню. У нее блины не такие вкусные, как у вашей.

    Глава 2
    Золотое правило нашего ремесла

    Ну, я приврала немного, слегка подтасовала факты. Такие вещи с первого раза не пишутся. Семестр-другой приходится попотеть, чтобы понять, как рождается проза. Как семечко обыкновенного случая превращается в деревце рассказа? На этот вопрос хорошо ответил поэт Геннадий Шпаликов:

    Бывают крылья у художников,Портных и железнодорожников…Но лишь художники открыли,Как прорастают эти крылья.А прорастают они так:Из ничего, из ниоткуда.Нет объяснения у чуда.И я на это не мастак.

    Не думайте, что я учу вас быть писателем. Научить этому нельзя. Просто некоторые люди рождаются со своей песенкой в сердце. Она там звучит и рвется наружу. Вот это и есть писатель. Я только могу показать, как ПРИХВАТИТЬ НАТУРУ. Скорее это относится не к искусству, а к ремеслу художника – пишущего, рассказывающего, показывающего картины Существования.

    Тут есть несколько железных правил и одно золотое.

    Первое, золотое, провозгласил Сент-Экзюпери: «Учиться нужно не писать, а видеть!»

    Для этого в хорошую погоду я вытаскиваю вас из аудитории на улицу, мы идем все вместе – куда глаза глядят, и по дороге я показываю такие вещи, которые вы обязательно прошляпите. Когда-то в середине апреля, ранней весной, в старых арбатских переулках мы заприметили высокое окно. В окно – вы помните? – смотрел стриженый мальчик. А за его спиной стояла елка, наряженная, вся в огнях, со шпилем на верхушке. Еще раз повторяю: была ранняя весна – и вся эта картина походила на сон.

    Мы видим на домах фигуры львов или сирен, крылатых сфинксов, которых никогда до этого не замечали. Заглядываем в подъезды, подворотни, бесстрашно («Ведь все мы филологи», – говорила Анна Ахматова), читаем надписи на стенах и заборах. Кстати, попадаются гениальные! В Колпачном переулке мелом на каменной ограде запечатлены великие письмена:

    «МИША! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

    Катя.

    И СПАСИБО ЗА ТУ НОЧЬ…»

    Был смешной случай. Лариска Горячева курса два не могла прихватить никакую натуру. О чем бы она ни бралась написать – одни общие места, ни одной интересной детали. Ну, мы с ней вдвоем и отправились «на охоту». Я ей говорю: «Смотри! Смотри! Гляди, какой пес бежит, – этот окрас знаешь, как называется?» Она: «Как?» Я: «Соль с перцем! А эта мороженщица, ты заметила (было лето), в валенках стоит! Теперь отвечай: что смешного в том объявлении на киоске: “Продавец отошла?” Думай, думай, – кричу я ей. – Наблюдай!»

    Пытаюсь расшевелить.

    Тем временем мы с ней стоим у проезжей части дороги, и прямо перед нами проезжает асфальтовый каток. Там сидят два чумазых обалдуя, и они нам с Лариской, а может, только ей, о б а посылают воздушный поцелуй!

    Я мгновенно им шлю ответный. А Лариска застыла как статуя – никакой реакции.

    Я – строго:

    – Ты видела, что тебе с асфальтового катка был послан поцелуй?

    Она – вяло:

    – Видела…

    – Почему ты на него не ответила – хотя бы взглядом или улыбкой?

    Молчит угрюмо.

    Я говорю:

    – Лариска! Это наш возлюбленный город! И кругом наши возлюбленные горожане! Ты должна хоть как-то соответствовать этой струящейся отовсюду любви.

    А тут навстречу нам идет мой дружок – великий сказочник современности Сергей Седов. Увидев нас, он издалека распахивает объятия и с этими вот распахнутыми объятиями неуклонно надвигается на нас с Лариской. Лариска в ужасе смотрит на меня, а я молчу, не признаюсь, что это мой знакомый. Тогда она – обреченно, как агнец на заклание, – плетется дальше. Седов самым сердечным образом обнимает ее, блаженно прикрыв глаза, а мне говорит:

    – …Молоденькая! Не то что ты – старая кошелка!

    Вскоре после этой прогулки Лариска написала свой знаменитый рассказ «Канарский воздух». О том, как они, отдыхая с семьей на Канарах, присмотрели там шкаф и привезли его в Москву.

    Бабушка чуть в обморок не упала.

    – Вы с ума сошли! – говорит. – Зачем вы приперли с Канар этот шкаф?

    (Ну, что-то вроде того, я рассказываю как помню.)

    А мама с папой Ларискины отвечают:

    – Это мы тебе просто привезли канарский воздух.

    Тут они распахнули двери комода, купленного на Канарах, и оттуда повеяло морем и ветром и послышались крики чаек.


    Кажется, дело происходит на остановке, все чего-то ждут. «Укол» по Ролану Барту здесь – в разобщенности фигур, отсутствии раскованности, мы видим одиночество каждого в отдельности человека в толпе, наше собственное одиночество, а главное – космическое одиночество этого человека. О нем, стоящем в центре, можно написать целую повесть – посмотрите на черты его лица, на его уши, руки… На его полосатую рубашку и клетчатый пиджак. Здесь каждый предельно одинок. Как будто люди выброшены из океана сознания на берег жизни.


    Способность ясно видеть и глубоко проникать в увиденное – магический дар, к таким ясно видящим людям я всегда испытывала благоговейное чувство, старалась изо всех сил научиться у них, если они позволяли, – ходила за ними, пыталась поглядеть вокруг их глазами.

    Однажды Юрий Коваль попросил меня написать предисловие к его книге, которая готовилась выйти в «Золотой библиотеке» издательства «Детская литература». Тогда я в свою очередь попросила старшего брата Юрия Иосифовича, профессора Бориса Коваля, рассказать о Юре – мне хотелось больше узнать об их детстве.

    И он рассказал, как вечно поражался тому, что они с Юрой гуляли в одном дворе, ходили в одну школу, летом отдыхали на одной даче, практически вид открывался на каждом шагу один и тот же! Но то, что видел Юра, не видел никто. Он был как фокусник, ап! – и появляется дивный рассказ «Картофельная собака».

    И все изумлены: ведь этого Тузика видели тысячу раз, хорошо знали дядьку Акима Ильича и его мешки с картошкой, но в общих чертах, на поверхности. А он, Юра, видел и Акима Ильича, и Тузика насквозь, он их жарко любил, он внимал каждому их проявлению, эти проявления накапливал – в голове или в дневнике, строго отбирал. Потом это все соединил, досоздал, дофантазировал, и в итоге:

    «Картошка хорошая! – лукаво кричал Аким Ильич. – Яблоки, а не картошка. Антоновка! – Тут Аким Ильич вынул из котелка отваренную картофелину и мигом содрал с нее мундир, сказавши “Пирожное”…

    – Дядь! – кричали издали ребятишки, когда я прогуливался с Тузиком. – А почему она картофельная?

    В ответ я доставал картофелину и кидал Тузику. Он ловко, как жонглер, ловил ее на лету и мигом разгрызал. Крахмальный сок струился по его кавалерийским усам».

    Спелая, сочная проза рождается у человека с объемным ярким видением мира. Как говорил художник Винсент Ван Гог: «Видеть надо все, как при свете молнии!»

    Вот и мы теперь с вами – само внимание. Мы идем и подмечаем: трещины на асфальте, крыши домов и облака, отраженные в лужах, графику облетевших ноябрьских деревьев, броуновское движение случайных прохожих, летящих листьев, падающего снега. Каждое проявление жизни драгоценно для нас: чужое лицо, звук шагов, походка, взгляд, профиль, поднятый воротник, пальто, ботинки…

    – Всегда первым делом смотрите на ботинки! – я не устаю повторять. – Они вам все скажут о человеке.

    Я с ума схожу, когда смотрю на ботинки людей: особенно в вагоне метро это выглядит колоритно. Чудовищную нежность я испытываю к носителям ботинок.

    Наверное, об этой нежности Денис Батяев в своем сочинении написал: «Степанова Ленка считает, что красоты в мире гораздо больше, чем уродства. А Марина Москвина считает, что уродства нет вообще».


    Вы, конечно, замечали, что случайные предметы, брошенные людьми, казалось бы, отжившие свой век, начинают жить сами по себе. Особенно одежда, покинутая хозяевами. А тут, понимаете, галоши.

    Мудрые изречения почерпнула я из размышлений о галошах концептуалиста Леонида Тишкова:

    «Галоши говорят о человеке больше, чем письмо, написанное любимой девушке. В письме он солжет, галоши его выдадут».

    Его же стихотворение, будто комментарий к фотографии Натальи Куликовой:

    Забытые галошичеловек ушелпокинул этот миргалоши его остались.Смотрю на галошии слезы текутиз моих глаз.

    А скрученный на берегу шланг, словно шланг водолаза, который сбросил башмаки, отрезал шланг и воспарил на небо.

    Глава 3
    Железное правило нашего ремесла

    В своей незаконченной рукописи «Цитадель» Сент-Экзюпери рассказывает притчу про двух садовников. Пока их не разлучила судьба, они жили как братья. Часто они молча гуляли по саду, любуясь цветами, небом и деревьями, вместе праздновали одни и те же праздники и поверяли друг другу самое сокровенное. Случилось так, что одного из них нанял на работу какой-то купец, и тот ушел с его караваном. На караван напали разбойники, потом превратности судьбы, войны между царствами, бури, кораблекрушения, невзгоды, потери и нужда много лет швыряли его из одного сада в другой, словно бочку в море, и, наконец, забросили на другой конец света.

    И вот уже, состарившись, садовник получает от своего друга письмо. Одному богу известно, сколько лет странствовало оно по морям, какие всадники, какие корабли, какие караваны поочередно несли его, прежде чем оно попало к нему в сад. В письме было всего несколько слов:

    «Сегодня утром я подстригал мои розы…»

    Отныне садовник потерял покой. Он только и делал, что расспрашивал о географии, о навигации, о почтовых путях, о караванах, о войнах между царствами. А через три года ему разрешили с оказией отправить другу письмо.

    Целыми днями садовник только и делал, что выводил свои каракули, зачеркивал и принимался писать заново, ибо он чувствовал, что должен сообщить что-то очень важное, очень сокровенное, может быть, все, что он понял и почувствовал за свою долгую жизнь в разлуке, – ему надо было выразить любовь.

    И вот, краснея от смущения, он послал ответ. Это была жаркая молитва, выраженная простыми, старательно и неумело написанными словами:

    «Сегодня утром я тоже подстригал мои розы…»

    Я плачу, когда читаю эти строки. И понимаю: ужас нашей профессии в том, что главное нельзя выразить словами. А между тем все, что есть у нас в чемоданчике с инструментами, – это слова, слова, слова…

    Что ж нам делать? Пустословие – полноправный смертный грех, нам с вами незачем взваливать его на свои плечи. Значит, прежде чем рука потянется к перу, перо – к бумаге, мы должны сами жить, расти, очаровываться, разочаровываться, заблуждаться, искать выход из безвыходных положений, падать, подниматься и начинать все сначала, любой ценой стараться открыть свое сердце, сопереживать всем и каждому, научиться прощать, понимать, обрести спасительное чувство юмора, вселенский, философский подход к событиям и людям, окружить себя книжками древних мудрецов и Учителей (смело за них ручаюсь: не подведут!): Лао-цзы, Чжуан-цзы, Будда, Иисус, Диоген, Сократ, Сенека, Кришнамурти, Ошо, японский поэт Басё… просветленные всех времен и народов должны стать нашими постоянными спутниками и советчиками.

    И это в тесном переплетении с золотым правилом – оттачивать ясное, острое видение, наблюдать, накапливать.

    Иначе что ты мне хочешь предложить, представ предо мною на экране телевизора, на книжной или газетной полосе? Глупости у меня своей хватает, страха, ненависти, тревоги – этого добра у каждого больше, чем хотелось бы. Что ты мне можешь дать? Чем одарить?

    Вы скажете: если так рассуждать, то вообще не вымолвишь и слова, особенно перед микрофоном или камерой, перед чистым листом бумаги. А я вам отвечу: вот и отлично. В мире так мало тишины. А настоящее слово выходит из тишины и в тишину вас уводит. Чтобы услышать такое слово и чтобы его произнести – нужна большая осторожность и большая внимательность. Как говорил Лао-цзы: «Там, где все идут уверенно, я пробираюсь осторожно, как будто в бурю».

    У прекрасной песенницы Новеллы Матвеевой есть такие строки:

    Он может умереть, пока слова готовит,Но не готовых слов он не произнесет…

    Поэтому меня не огорчает, а радует, что Юля Панкратьева никак не может начать свой дипломный фильм, не знает, с какого бока подступиться.

    Как-то раз я принесла на занятие старую черную папку, доставшуюся мне по наследству от сестры моей бабушки тетки Анны. Там хранились пожелтевшие ученические тетрадки ее сына, рисунки, школьный дневник, его письма с фронта. Он не вернулся с войны. Муж тетки Анны был комендантом Кремля, потом его арестовали, сослали. Больше они никогда не виделись. В папке хранятся три его письма.

    В первом он пишет, что все еще наладится, выяснится, образуется. Спустя несколько лет пришло второе письмо – он пишет, что никогда ее не любил, давно забыл о ней и не вспоминает. А через много лет еще одно письмо, последнее – о том, что только она всю жизнь была его настоящей любимой, единственной женщиной и женой.

    Вот такая папка.

    Юля Панкратьева у меня ее взяла и совсем пропала. Потому что сделать фильм о сыне тетки Анны – его звали странным именем Джемс – задача на засыпку. А забыть о нем она теперь не может, так бывает.

    И вот Юлька пишет сочинение:

    Памяти друга Джемса Цвирко
    Сколько весят снаряды?

    Тетрадь для арифметики ученика 3 «Б» класса Цвирко Джемса.

    Задача № 30, второе действие:

    «Сколько весят все снаряды?

    6500 умножить на 124 = …»

    У тебя, Джемс, почерк художника и всегда аккуратные тетради.

    А на листах из блокнота – они служили дневником поведения – записи учителей:

    10.02.41 – поведение на четвертом уроке посредственное.

    12.02.41 – оглядывается во время урока.

    28.02.41 – на уроке оглядывается на заднюю парту.

    Джемс, это не случайно, правда?! Кто сидел на задней парте? Маша, Вера или… Ведь не зря тебя мучило, что Соня не пишет на фронт. Ты радовался весточкам от Веры и Маши, но ждал – от одной-единственной. Писал ей сам, а в конце письма выводил: «Жму руку!»

    На переменах ты, взмыленный, носился по коридору и дергал девчонок за косы. А учителя тебя любили. Но школа далеко позади, и теперь остается только вспоминать о ней, когда на фронт доходят, как отголоски тех счастливых времен, письма школьных друзей.

    Однако чаще, Джемс, ты вспоминаешь эпизоды недавно пройденных тобою боев. Пока пишешь бодро и браво: «На память об этих жестоких боях есть у меня трофейные немецкие часы очень хорошие, – пишешь ты маме. – Костюмы, обувь, все первосортной выделки! Есть и другие безделушки. Это мой личный счет убитым фрицам. Пока за эти бои их восемь, да за сорок третий год – три, это уже одиннадцать».

    «…Сиводня была граза лил дождь молния свиркала гром гремел».

    Помнишь, Джемс, как писал ты эти строчки домой, когда еще «было хорошо и весело» тебе отдыхать в детском летнем лагере. Ты был маленьким и не знал, сколько еще напишешь писем домой!

    «День рождения я отметил, зато шинель у меня теперь старая.

    Мне хотелось хотя бы на минуту забыться. Наполовину это удалось.

    Настоящее забыл, зато вспомнилось прошлое, веселое, жизнерадостное, и стало еще тоскливей.

    Девятнадцать лет! Они проходят, мои золотые, невозвратные годы, в нужде, холоде, под открытым небом, в то время как можно было бы жить полной жизнью. И виною всему – фашизм. Разве это забудешь? Ну, в общем, девятнадцать лет отпраздновал».

    Письма к маме были единственной ниточкой, которая тянулась от твоей походной шинели прямо к дому. Часто она обрывалась, письма шли долго. Но в тебе созревали новые письма, они берегли эту зыбкую ниточку, связывали оборванные концы в узелок, она тянулась дальше. Один узелок – Ярославль, другой – Вышний Волочок, третий – Гомель. А между ними рвущиеся снаряды, госпиталь, твоя блистательная игра на бильярде со старшиной, весточка от отца, который называл тебя «мой милый боевой орленок», тоска по дому и праздники… Помнишь, как писал маме, что вам дают часто шнапс и что вернешься домой с «зависимостью», а заодно и с «медалью за оборону Москвы». И вот – Восточная Пруссия!..

    «В четыре часа мои ноги впервые ступили на землю Восточной Пруссии – исполнилась моя мечта, желание всего нашего народа. Настроение замечательное. Сейчас будем завтракать. Жарятся гуси, кипятится кофе, и хлеб с маслом стоит уж на столе. Только нет вот нашей русской водочки, а то бы выпил за твое здоровье. Себя береги для меня, а я буду жив для тебя! Очень хочется побывать дома и увидеть тебя. Но путь домой лежит через Берлин, поэтому чем быстрее сейчас буду удаляться от тебя, тем скорее увижусь».

    У тебя было странное имя – Джемс. Помнишь, в школе тебя дразнили «джем»? В детстве ты ходил с «бабочкой» и кружевным воротником. Белые ресницы, белые брови. Во дворе тебя звали Женька.

    В сорок пятом году ты погиб, дойдя до Берлина. Твоя мама в церкви заказала поминальную молитву и написала: «Помянуть Евгения».

    Побоялась, что имя Джемс в одно ухо Богу влетит, в другое вылетит.

    Много лет она искала, где ты похоронен. Наконец, ей пришло письмо – оно тоже хранится в этой папке: «Нашли имя вашего сына в архивах погибших под Берлином. Высылаем фотографию его могилы».

    На фотографии река Шпрее, пологий берег, высокий тополь, обелиск со звездой и надпись:

    «Денис Георгиевич Цвирко».

    …Так она и осталась нерешенной, Джемс, эта задача № 30:

    «Сколько весят все снаряды?»

    Когда выйдет эта книжка, Юлька, ты уже снимешь свой фильм, никуда не денешься. Хотя все опытные люди тебе советуют, чтоб ты на первых порах выбрала другую тему, полегче. Ну где ты возьмешь тут видеоряд? Не хронику ведь военную давать? А от твоего героя остались только письма и парочка фотографий. Где отыщешь старую Москву, которая помнит о твоем герое? Как уловишь атмосферу того времени, как сможешь вызвать к жизни тени тех людей и оживить их судьбы, их любовь и вечную разлуку?

    А ты твердишь: нет, буду только это. Не зря же я потревожила его душу. Поймите – я хожу и все время с ним разговариваю!..

    Тогда начинай и ничего не бойся. Напишется сценарий, найдется ускользающий видеоряд. И у тебя получится то, что ты хочешь: на своей далекой войне он услышит твой голос.


    Моя тетка Анна дожила до глубокой старости. Всю жизнь у нее на телевизоре простояла фотография, где они втроем – она, муж и сын запечатлены вместе. Живописный портрет не смог бы подтвердить с такой убедительной неопровержимостью, что это мгновение – не воспоминание, не фантазия, не иллюзия, что мы были на самом деле.

    В снимке заключена центростремительная сила, которая показывает, насколько судьбоносной была их встреча. Но вскоре под давлением обстоятельств они друг от друга откажутся, а мальчик погибнет на войне. При всей видимой идиллии, глядя на эту фотографию, мы ощущаем тревогу, потому что знаем, что с ними будет. Вот сила фотографии и сила нашего взгляда.

    Глава 4
    Чукча – не читатель

    Я никогда не мечтала быть детским писателем. Что это за профессия, думала я, ни то ни се. В детстве я любила читать вполне взрослые книжки вроде Майн Рида или Жюля Верна, Вальтера Скотта или Фенимора Купера. А когда я вырасту, я думала, то буду просто искателем приключений. Стану путешествовать по всей Земле, встречать разных людей, пройду огонь, воду и медные трубы, а в глубокой старости я собиралась сесть в кресло у камелька, пропустить стаканчик грога, раскурить свою капитанскую трубку и рассказывать внукам о прожитой жизни, наполненной героическими подвигами.

    Правда, я никак не могла дождаться старости и прямо в детстве так и норовила рассесться у камелька, раскурить трубку и уже начать свои рассказы. Ведь каждый день со мной происходили сногсшибательные события, о которых я готова была немедленно поведать миру, безбожно привирая, себя, разумеется, помещая в центр Вселенной, и эта черта – о ужас! – осталась у меня до сих пор.

    И вот однажды мне в руки попадает книга рассказов Юрия Сотника: «”Архимед” Вовки Грушина», «Как я был самостоятельным», «Гадюка»… Я лениво начинаю листать, так, от нечего делать вчитываюсь и постепенно обнаруживаю, что эта книга… о моей жизни!

    В точности такие ребята, как я, там дружат, врут, дерутся, сбиваются с ног в поисках какой-то неведомой птицы, строят подводную лодку, чуть ли не тонут в ней, попадают в глупейшие положения, но стараются выйти из них как можно достойнее, различными способами испытывают себя на храбрость – короче, писатель Юрий Сотник мне протянул тогда свою руку, и я ее с благодарностью пожала.

    Тогда, я это отлично помню – пришла мне в голову мысль, что, наверное, тоже когда-нибудь стану писателем.

    Потом я выросла и сто раз могла забыть об этом, правильно? Но нет! В один прекрасный день я забросила все свои серьезные дела и отправилась в литобъединение при Союзе писателей.

    И тут выясняется, что ведут эту студию чудесный поэт Яков Аким и… Юрий Сотник!!! Вот это было здорово, когда ты мог не только видеть вблизи любимых писателей твоего детства, но и раз в неделю выслушивать их суровые речи.

    Они были страшно суровы с нами, на всякий пожарный, чтоб мы не подумали, что, мол, детский писатель – это «сю-сю-сю» или «тяп-ляп».

    Помню, одна поэтесса читала свое стихотворение, там у нее какие-то «девчушки» никак не могли изловить «солнечного зайчишку».

    Юрий Сотник был к нам более снисходителен, чем Яков Аким.

    – Что ж, в этом стихотворении есть «скелет», – сказал Юрий Вячеславович. – И по мысли ничего. Только слишком уж много уменьшительно-ласкательных суффиксов.

    А Яков Аким:

    – Юрий Вячеславович – рентгенолог, он усмотрел «скелет». Я же, кроме «девчушек» и «зайчишек», не вижу ничего.

    – Но я ведь начинающая, – обиженно сказала поэтесса.

    – Начинающий, – ответил Яков Аким, – должен начинать не с нуля, а с того хорошего, что было уже написано.

    Я всегда вспоминаю его слова, когда обрушиваю на ваши головы целые миры, о существовании которых вы, как правило, ничего не слыхали. Сначала мы в поте лица своего наверстываем упущенное: читаем рассказы Николая Носова «Мишкина каша», «Фантазеры», «Тук-тук-тук», «Живая шляпа». Виктора Драгунского «Он живой и светится», «Где это видано, где это слыхано…», «Англичанин Павля»… Ну как же, как же вы ухитрились вырасти, не читая «Денискины рассказы»? Так и хочется вам сказать: растите обратно! Пока не прочитаете – не становитесь взрослыми! Иначе вы можете стать не такими взрослыми, какими следует, и вся жизнь пойдет наперекосяк.

    У нас в университете античную литературу преподавала великая Елизавета Кучборская, маленькая, всегда в черном платье, я помню, как она, вскинув голову, трагически скрестив руки на груди, стояла на сцене огромной «коммунистической» аудитории и говорила такие слова:

    – Человек, не читавший Гомера, даже НА ВИД отличается от человека, который Гомера читал.

    Так и человек, не читавший «Денискины рассказы» Драгунского! Да у меня сынок Серёня, когда был маленький, как заболеет, ляжет в постель, настроение у нас с ним хуже некуда.

    – Доставай «Двадцать лет под кроватью»! – говорит Серёня.

    Этот рассказ Виктора Драгунского – жаропонижающий. Я даю вам честное слово: когда мы хохотали над тем, как Дениска засел под кроватью у Ефросиньи Петровны, у моего Серёни понижалась температура. И это неудивительно: Виктор Драгунский был по профессии клоун.

    А Виктор Голявкин?! О боги! Как так получилось, что вы не читали безумно смешные рассказы писателя Голявкина? Там одна девочка все время опаздывала на урок. Уже все причины выдвинула, использовала все оправдания: автобус не пришел, будильник не зазвенел… Ну и решила что-то преподнести оригинальное и с препечальным видом сообщила учителю, что у нее брата шкафом задавило. Учитель чуть со стула не упал: «Как так?» – «Мама двигала шкаф и не заметила, как задавила сына…»

    Приходит мама в школу, учитель ей с большим сочувствием: «Я знаю, у вас беда…» Она: «Какая беда?» Он: «У вас сына шкафом задавило». Она: «Вы что, с ума сошли?»

    Ну и так далее.

    Всю «Золотую библиотеку», когда-то выходившую в издательстве «Детская литература», вы обязаны прочитать, если хотите иметь со мной дело. Такие толстые красные книги в твердом переплете, где золотым – по красному: Юрий Сотник «Невиданная птица», Лев Кассиль «Кондуит и Швамбрания», Яков Аким «Девочка и лев», Валерий Медведев «Баранкин, будь человеком!», Юрий Яковлев «Багульник», Борис Житков «Избранное»…

    Кстати, когда я училась на факультете журналистики на третьем курсе, мне приятель предложил подзаработать.

    – Напиши, – он говорит, – моей подружке диплом. Она оканчивает филологический факультет МГУ, и ей надо быстро накатать о писателе Борисе Житкове.

    Этой девушке несказанно повезло, вскоре она с отличием защитила мой диплом, потому что я как открыла «Морские рассказы» Бориса Житкова, так и влюбилась в него и позабыла обо всем на свете. Это был потрясающий человек! Чем только он не занимался с дикой страстью: музыкой, ботаникой, астрономией, учился играть на скрипке, ставил балеты в знаменитых русских операх, изучал звездное небо. Учился на математическом, потом на естественном отделении университета, окончил и начал учиться снова – на кораблестроителя. Участвовал в гонках яхт, пешком обошел юг России, стал штурманом дальнего плавания. Отправился в экспедицию на Енисей, обследовал его до самого устья, до Ледовитого океана, изучил енисейских рыб. Что интересно, судно для этой экспедиции ему прислали в разобранном виде – доски, части корпуса, куски надстроек… Борису Житкову пришлось собирать судно самому вместе с ярославскими плотниками, которые и лодки-то простой ни разу не строили.

    Борис Житков объехал всю планету, побывал в кругосветном плавании, на корабле прошел путь от юнги до помощника капитана. Ему доверили в Англии, как абсолютному эксперту в этом деле, принимать или не принимать от английских заводов моторы для самолетов и подводных лодок!

    В конце концов этот человек становится писателем. Можете представить, какая получилась проза – а он был талантливейшим прозаиком, это сразу понял Самуил Маршак. Именно Маршак потребовал от Бориса Житкова, чтобы тот рассказал, что пережил в своих странствиях по жизни.


    У каждого писателя есть свой любимый герой, как человечек Никодим, сшитый мною по образу и подобию художника Леонида Тишкова. Его можно помещать в реальный и вымышленный мир. А главное, полностью с ним отождествиться, раздвинув до бесконечности собственные границы.

    Горы вдали как рисунок тушьюЧеловечек на журавле верхомЛетит над синими горамиКто-то внизу поднимает головуКто – не вижу, не успеваю увидеть.

    Я умоляю вас прочитать «Три толстяка» Юрия Олеши. Не посмотреть по телевизору, хотя фильм получился замечательный: Тибул – Алексей Баталов, доктор Гаспар Арнери – Валентин Никулин, его экономка – Рина Зеленая… Но почитайте, вы увидите своими глазами, как пишутся такие удивительные, культовые, легендарные вещи. Юрий Олеша – особая фигура в русской литературе. У него была такая ответственность перед словом, будто бы от этого зависела жизнь людей, как у Бориса Житкова, когда он принимал моторы для самолетов и подлодок.

    Однажды в буфете Центрального Дома литераторов к Олеше подошел знакомый писатель и спросил:

    – Юрий Карлович! Вы почему так мало написали? Все, что вы написали, я могу прочитать за одну ночь…

    – А я, – мгновенно ответил остроумный Олеша, – могу за одну ночь написать все, что вы написали.

    Потом мы прочитаем с вами «Зависть» Олеши, «Ни дня без строчки» – все это учебная для нас с вами литература, нельзя стать полноценным пишущим человеком, не встретившись с ней в жизни, будет всегда чего-то не хватать, как иногда не хватает организму белков или витамина С.

    Мы прочитаем Юрия Казакова – сначала его пронзительного «Арктура – гончего пса», дивную акварельную вещь «Голубое и зеленое», чуть позже – «Во сне ты горько плакал». Нет у этого писателя многотомного собрания сочинений. Но все, что он написал, – на вес золота.

    «Волчик, волчинька» Вадима Чернышева – обязательно! «Белый Бим Черное ухо» Гавриила Троепольского – плачьте, а читайте. Единственный случай, когда Государственная премия по детской литературе была присуждена писателю, пишущему о природе, произошел давным-давно. Это был достойнейший Николай Сладков.

    Я хорошо была знакома с Николаем Ивановичем Сладковым – таким великим знатоком птиц, зверей, деревьев и трав, что когда мы однажды сидели с ним в кино, шел какой-то американский детектив – погоня, убийство, расследование, еще минута, и выяснится, наконец, кто убийца, Николай Иванович вдруг наклонился ко мне и шепотом сказал:

    – Слышишь? Слышишь? Во дворе у шерифа поет певчий дрозд…

    Глубоким знатоком нашей планеты во всех ее подробностях и деталях был Юрий Коваль. Мы постоянно будем возвращаться к его прозе – читать и перечитывать рассказы «Алый», «Листобой», «Кепка с карасями», повести «Недопесок», «Пять похищенных монахов», «Самая легкая лодка в мире»…

    Много больших и маленьких радостей на каждом шагу подстерегает нас в книжках Коваля. Они написаны по тем законам и заповедям блаженства, о которых говорил писатель Виктор Шкловский в своей «Теории прозы». (Почитайте книжку Виктора Шкловского – пригодится!)

    Проза, говорил он, родилась около костров – остановок в пустыне. Разговоры на палубе, разговоры в ожидании, когда же, наконец, придет корабль, разговоры о самом замечательном и страшном в жизни человека. Прозой разговаривали усталые люди, и надо было сохранить внимание слушателя.

    Мы будем вслух произносить вслед за Юрием Ковалем: «БИДОН ПАДАЛ В ПРОПАСТЬ, СЛОВНО ОГРОМНЫЙ СИЯЮЩИЙ СВИСТОК…», «Я ПЛЫЛ ПО ЯЛМЕ…», «КУМ ОКУЧИВАЛ КАРТОШКУ…», «ТОЛЬКО ОГНЕННЫЙ КАПИТАН КЛЮКВИН ВЕСЕЛИЛ ГЛАЗ»…

    Вы чувствуете? Будто камешки перекатываются во рту, когда мы произносим эти фразы. Как слово «Клюквин» подлетает к нёбу, до чего оно славное на вид и заслуживающее внимания уха.

    Нет, ни за что мы с вами не возьмем пример с печально известного чукчи из старого доброго анекдота. Если кто не в курсе – чукча сдает вступительный экзамен в Литературный институт. Его спрашивают: «Льва Толстого “Войну и мир” читал?» Он: «Нет». – «А “Преступление и наказание” Достоевского?» – «Нет». «А “Мертвые души” Гоголя?» Тогда он отвечает им гордо:

    – Чукча не читатель, чукча – писатель!..

    Мы будем с вами принципиально иными чукчами.

    Глава 5
    Барабаны и мандарины

    В чем радость творчества? Во внутренней свободе! Поэтому когда вы решили что-то написать, садитесь и пишите без оглядки. Не останавливайтесь. Один мой приятель рассказывал, как его отец, известный таджикский писатель, сидел за столом и что-то сочинял, когда в Душанбе началось землетрясение. Все выбежали из дома – есть такое правило в районах с повышенной сейсмической опасностью. Но он не двинулся с места. Над ним раскачивалась люстра, пол, стены ходили ходуном, а он спокойно сидел за письменным столом и занимался своим делом. Когда опасность миновала, он, радостный, вышел семье навстречу и очень удивился, почему все такие встревоженные, а на полу валяются упавшие со стен картины.

    Ныряйте глубже в самого себя, ищите в себе Творца и любыми возможными способами увиливайте от террора внутреннего редактора и контролера.

    На первых порах внутренний редактор – это наш страх быть искренним. Что-то клокочет и хочет вырваться из самого сердца, но контролер не позволяет. «Ну и что в этом хорошего? – он спрашивает с упреком. – Зачем об этом кричать на целый мир? Что о тебе после этого подумают?»

    Внутренний контролер сглаживает острые углы, полирует рельеф события и ощущения, гасит ослепительную яркость красок и всему норовит придать благопристойный вид.

    Смело говорите, что вы хотите сказать. Не беспокойтесь, правильно это или нет, вежливо ли, уместно ли. Пусть это выплеснется наружу. Пишите о близком, о пережитом, о том, что накипело. Поймайте интонацию, которой вы разговариваете с самим собой, и шпарьте!

    Я бы даже вот так сказала: не думайте.

    У меня Артем Опарин третью работу на вольную тему пишет про «мандарину». Он так и называет почему-то этот фрукт – «мандарина». А чтобы не показаться однообразным, он эту «мандарину» разбавляет барабанами.

    И вот он опять встает и торжественно читает заглавие своей новой вещи:

    БАРАБАНЫ и МАНДАРИНЫ

    «Я, наверное, уже всех задолбал, – читает Артем, – но я очень люблю две вещи: Барабаны и Мандарины. И ничего тут не поделаешь. Ну что же тут можно поделать? Можно только наслаждаться этим.

    И все».

    Молодец, Артем! Кайф в нашем деле – главное. Как говорят мудрецы, вообще надо поближе держаться к людям, которые находятся в любовных отношениях с Жизнью.

    А пишущий человек в этом смысле просто совесть должен иметь: в мире и без него так много уныния и печали. Вы оглянитесь вокруг: мало кто не погружен в тоску и меланхолию. А, между прочим, уныние – точно такой же смертный грех, как и пустословие.

    Корней Чуковский говорил, что сочинял стихи только в те редкие моменты, когда бывал по-настоящему счастлив.

    Сказочник Сергей Седов ему вторит: «Праздником нужно делиться!

    Одним только праздником, и больше ничем».

    А если ты берешь трагическую тему, она должна быть так исполнена, чтоб очищала душу, а не погружала в беспросветное уныние. Это великое искусство. Им в совершенстве владели древние греки.

    Мы же с вами покуда просто попробуем расслабиться перед пугающим своей белизной листом бумаги. Мы отпускаем себя и пишем все, что нам в голову взбредет, не выбирая выражений.

    Лена Птицына
    Пуся

    Однажды летом, когда мы поехали на дачу, папа попросил своего друга дядю Пашу перевезти нас на машине. У дяди Паши на стекле машины была приклеена бумажка с надписью «В ремонт!» Никто этому не придал значения, мы загрузились и поехали.

    Мы мчались по Садовому кольцу, когда нам стали все гудеть и выразительно вертеть пальцем у виска. Они нам вертят, а дядя Паша – им, пока у нас на полном ходу не отвалилось колесо. Машина резко затормозила, а мы все завопили, включая нашего кота Пусю, который до того напугался, что сделал свои дела в сумку.

    Вот и вся история. Не знаю – это произведение искусства или нет.

    Произведение, Ленка! Голову даю на отсечение – произведение! Все есть: интригующая завязка, леденящая кровь кульминация и запоминающийся финал. Если б ты не была такой лентяйкой, ты бы могла стать писательницей не хуже Надежды Тэффи. Борись с ленью!

    Евгений Сабельфельд
    Трудный немецкий

    Прошлой осенью мы с другом ездили в Германию по туристической путевке. Там познакомились с хорошими девушками и пригласили их в кафе. Нам принесли кофе, сахарницу, мы спрашиваем у девушек:

    – Вам сколько сахара?

    Они говорят:

    – Найн!

    Я понял: «найн» – это девять, мы в школе с другом английский учили. И я им в чашки набухал по девять кусков.

    Они надулись, кофе пить не стали, вообще потеряли к нам всякий интерес.

    Потом мы узнали, что «найн» по-немецки значит «нет».

    Евгений, да! Я просто онемела, когда услышала этот рассказ. Надо же – с самого первого раза – выдать такой короткий и завершенный сюжет!.. Молодец.

    Света Собянина
    Как мы брали интервью у карикатуристов

    Наша очередная охота за «натурой» началась обычно: Марина объявила, что мы идем на выставку карикатуристов. Каждому из нас предполагалось по карикатуристу. Договорились брать по одному, пока те не выпили.

    Зашли на выставку – кругом полно народу. Все карикатуристы, как положено, лысые или бородатые. Стол накрыт, шведский не шведский, но с него-то мы и начали. Наш брат втиснулся между бородатыми и лысыми и, протягивая друзьям то бутерброд с рыбкой, то с колбаской, на картины обращал внимание как бы между прочим, в дополнение к еде.

    Явно пришло время кого-то «брать», но художники выпивали, а мы закусывали. Сквозь клубы сигаретного дыма я вдруг увидела длинного сутулого человека, которого наши вели в другую комнату. Это был знаменитый карикатурист Виталий Песков. Он что-то жевал на ходу и почти упирался, не понимая, чего от него хотят. Затем он уселся с сигаретой на шаткий стул, положил ногу на ногу и поначалу не хотел говорить о себе ничего интересного. Но потом разговорился так, что, когда его отпустили, еще три раза подходил к нам, просил включить диктофон, брал микрофон и сообщал все новые и новые сведения о своем жизненном и творческом пути. Дело кончилось тем, что он пригласил нас к себе на дачу на шашлыки.

    Кстати, во время интервью к нам в подсобную комнату постоянно заглядывали разные люди с недовольными лицами. Видимо, завидовали и мечтали, чтоб мы у них тоже спросили о жизни и творчестве.

    Но им в тот вечер не так повезло, как счастливчику Пескову.

    Виталий Песков, блистательный карикатурист, автор многих тысяч веселых философских рисунков: одна из последних фотографий его жизни – на выставке карикатуры. Говорят, он в день рисовал по 15–20 великолепных картинок. Супер-наблюдательный человек, один из остроумнейших людей нашего времени, Песков пронизывает нас истинным взглядом карикатуриста, высвечивая сквозь оболочку обыденности скелет реальности. Он конструировал мир абсурдный, смешной, но глубоко правдивый, вот в чем дело. Незадолго до ухода Виталия в «Литературной газете» была напечатана его карикатура. Больной спрашивает у врача:

    – Доктор! Я буду жить?

    – А смысл? – задумчиво отзывается врач.


    Света Собянина – это моя гордость. «Натура» поначалу ускользала от нее, но вскоре она поняла, что увлекательные сюжеты, разбросанные повсюду, – лишь только нагнись и подними! – плюс юмор – вот два могучих кита, на которых стоит детская литература. Так говорил Юрий Коваль.

    «С уважением думаю об этих китах, – писал Юрий Коваль, – кланяюсь им, и особенно “киту” юмора. Юмор ведь не прием, это начало творческого отношения к жизни. А воспитание чувства юмора в конечном счете воспитание свободы души. От острой фабулы можно порой и отказаться, от юмора – нет».

    Эту главу мы начали с того, что я с чистым сердцем порекомендовала вам взять ручку и писать как бог на душу положит, быстро, без оглядки, чтобы за вами при всем желании не смог угнаться внутренний контролер. Но теперь, когда мы почувствовали, что канал творчества нам удалось в себе отыскать и открыть, когда творческая энергия хлынула и затопила все вокруг, приходит пора включать самоконтроль и начинать серьезнейшим образом работать над слогом.

    А то может получиться, как у одного моего знакомого: он взял ручку, раскрыл тетрадь, сел, полностью расслабился, даже зажмурил глаза, чтобы не отвлекаться, и начал ждать, какие тексты продиктует ему божественная муза. Он тихо ждал, совершенно неподвижно, пока рука сама начала стремительно что-то записывать в тетрадь.

    – В голове не было ни единой мысли, только рука строчила слово за словом. Я весь отдался этому автоматическому письму, – он рассказывал мне, – лишь время от времени вспыхивала надежда: рождается что-то гениальное. Вот так под диктовку свыше писали исключительно великие прославленные поэты вроде автора «Божественной комедии» Данте Алигьери: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…»

    Когда он открыл глаза в надежде прочесть шедевр, которому суждено покорить мир, то увидел тетрадный лист, сверху донизу исписанный словом «козел».

    «Козел, козел, козел, козел, козел, козел…» – он читал, потрясенный, не в силах поверить собственным глазам.

    Из этого поучительного случая мы должны сделать вывод: когда ты собираешься что-то написать, не стоит быть ни слишком напряженным, ни слишком расслабленным.

    В самом себе надо отыскать такую точку, где ты и напряжен, и расслаблен одновременно. Вы спросите: как так? Это нелогично. Однако творчество – настоящая магия, его природа неподвластна законам логики.

    Ты тут и живописец, пишущий красками картину, ты и музыкант, озвучивающий эту картину, все чувства должны быть обострены – теперь в тебе работает какая-то безумно сложная машина, которая все пробует на вкус, на цвет, на запах и на осязание.

    А чтоб этот образ стал окончательно ясен, приведу пример самой серьезной работы над текстом, какую я видела в своей писательской жизни. На семинаре у Якова Акима и Юрия Сотника начинающий поэт стал читать свой стих о ручье: мол, бежит ручеек и всем рассказывает, что кончается зима. Последняя фраза такая:

    Голосил, звенел, журчал,Что конец зиме настал!

    – Ой, – вздыхал Яков Аким, – финал-то какой нехороший – тяжелый, многословный…

    А Юрий Сотник:

    – Яш, а может, так?

    Рассказал и там, и тут,Что настал зиме «капут»!

    Все засмеялись, а Яков Аким – серьезно:

    – Вот! Что-то вроде этого!

    Глава 6
    Назгулы, скачущие сквозь ночь

    Обрушивать, обрушивать на ваши головы миры, о которых вы в своем уже вполне преклонном возрасте почему-то никогда и не подозревали, – вот моя скромная задача! И детские, и взрослые – эти миры я дарю вам без границ: Туве Янссон со всей долиной Муми-троллей! Счастливцы, в ваше время существует многотомник этой гениальной финской писательницы и художницы, награжденной Международной золотой медалью Андерсена. Знай себе – бери с книжной полки за томом том: «Муми-тролль и комета», «Шляпа волшебника», «Мемуары Муми-папы», «Последний ноябрь»… и наслаждайся своей сопричастностью к волшебной, полной приключений жизни в сказочном Муми Доле. Друзья мои! Вот она – настоящая литература без всяких «сю-сю-сю»: о жизни, о любви, об одиночестве, о старости и разлуке, верности и предательстве, о надежде и разочаровании, о бездомности и неприкаянности и о тепле родного дома. Да еще с удивительными рисунками автора!

    Вообще почитайте сказочные повести скандинавских писателей! Есть хорошие вещицы: «Тутта Карлссон Первая и единственная, Людвиг Четырнадцатый и другие» шведа Яна Экхольма, а еще «Люди и разбойники из Кардамона» о незадачливых разбойниках норвежца Турбьёрна Эгнера.

    Дальше. Эстонский писатель Эно Рауд – неужели не читали? «Муфта, Полботинка и Моховая Борода»? О трех маленьких человечках, спасших огромный город от океана кошек и претерпевших на своем жизненном пути множество катастроф и некоторое количество триумфов. Особенно мне дорог Муфта, который до встречи с этими двумя – Моховой Бородой и Полботинком – до того был одинок, что имел обыкновение отовсюду, куда его забрасывала судьба, писать и отправлять самому себе письма. А потом рыдать над ними, потому что там были такие его – самому себе – душераздирающие признания типа: «Дорогой Муфта! Мой бедный малыш! Тебе не понять, как несчастен я, адресующий тебе эти строки. Я так одинок, так ужасно одинок на этом огромном земном шаре. Мне некому пожать руку. Ты ведь знаешь, дорогой Муфта, что у меня нет ни единого друга…» – и дальше в таком духе. Смешная, приключенческая, теплая книжка.

    И, между прочим, тоже занесена в международный Почетный список Ганса Христиана Андерсена.

    Из этого же СПИСКА: «Бесконечная книга» немецкого писателя Михаэля Энде в переводе Татьяны Набатниковой. Сказочная повесть, по которой снят фильм «Бесконечная история».

    И великая сказочная повесть «Томасина» – ее написал Пол Гэллико.

    Боюсь, кое-кто пропустил в своей жизни огромное удовольствие: приключения «Ветер в ивах». Там автор, англичанин Кеннет Грэм, создал целый мир – практически без людей. Но его герои – Крот, Водяная Крыса, дядюшка Барсук, Жаба, достославный мистер Тоуд, дядюшка Выдра – до того славные существа: умники, авантюристы, путешественники, философы… Если вы в детстве прочитали «Ветер в ивах» – вы уже не вырастете каким-нибудь обормотом, а если не прочитали и уже выросли – о боже мой, скорее наверстывайте упущенное!

    Послушайте, какая чудесная мелодия у этой прозы. Буквально первый попавшийся кусочек: короче, Кроту надоело приводить в порядок свой дом после долгой зимы, он швырнул кисть для побелки на пол и сказал: «– Все! Тьфу ты пропасть! Провались она совсем, эта уборка! – И кинулся вон из дома, даже не удосужившись надеть пальто. Что-то там наверху звало его и требовало к себе. (Это была весна!) Он рванулся вверх по крутому узкому тоннелю. И устремился через луг.

    – Стоп! – крикнул ему немолодой кролик, появляясь в просвете между кустами. – Гони шесть пенсов за право прохода по чужой дороге!

    Но Крот даже взглядом его не удостоил и в нетерпении зашагал дальше, мимоходом поддразнивая всяких других кроликов, которые выглядывали из норок.

    – Луковый соус! Луковый соус! – бросал им Крот, и это звучало довольно глумливо – кому приятно напоминание, что твою родню подают к столу под луковым соусом.

    К тому времени, когда он уже был далеко, кролики придумывали колкость ему в ответ:

    – Какой же ты глупый, что ему не сказал… – и так далее, и так далее.

    Но было уже, конечно, поздно, как это всегда бывает, когда надо быстро и находчиво ответить на оскорбление».

    Все там великолепно: и стремительное действие, и описания Реки, и Дремучего Леса, и Белого Света… Если бы мы с вами научились ТАК писать, ТАК прорабатывать характеры, ТАК виртуозно владеть диалогом, закручивать сюжет, подбрасывать ослепительные коллизии… Словом, имейте в виду, книга Кеннета Грэма «Ветер в ивах» для пишущего человека весьма поучительное чтение.

    А что за детская книжка без рисунков? Рисунки там классные – художника Сергея Денисова.

    А вот похожий жанр. Тоже звери – герои «Сказок дядюшки Римуса», написанных американцем Джоэлем Харрисом. Писатель прожил жизнь среди негров Северной Америки. Ему рассказывал сказки старый негр дядюшка Римус. Харрис вспомнил их потом, когда стал взрослым, и написал эту книжку.

    Прадеды американских негров жили в Африке. Они привезли с собой из Африки сказки о Братце Кролике, Братце Лисе, Братце Медведе… Крепкие, остроумные, остросюжетные истории с веселым финалом, они построены по закону анекдота, хотя там все на грани жизни и смерти, постоянные драки, ругань, мошенничество. Одно слово – книга СУПЕР!!! Да еще отличные рисунки художника Геннадия Калиновского.

    И, раз уж о сказках зашла речь, не забывайте, что есть такая книжка, вот она у меня на столе, 1956 года издания, вся изрисованная мной, прямо из моего детства – «Сказки» Редьярда Киплинга в переводе Корнея Чуковского. Ее-то вы знаете, хотя бы по мультфильмам: «Откуда у кита такая глотка», «Отчего у верблюда горб», «Откуда у носорога шкура», «Слоненок», «Рикки-Тикки-Тави», «Кошка, гулявшая сама по себе»… Эта песенка как раз оттуда, помните? «На далекой Амазонке не бывал я никогда…»

    И вдруг моя подружка – поэт и переводчик с английского Марина Бородицкая с поэтом Григорием Кружковым перевели и издали нечитаную у нас в стране книгу Киплинга «Пак с волшебных холмов»! Причем два тома! Когда-то эта книга имела триумфальный успех во всем мире и была переведена на двадцать семь языков! «Пак с Волшебных холмов» – первый русский перевод, замечательный, – это я вам говорю, друг моих друзей! И проза, и песни, и баллады там переведены на славу! Например, вот баллада о герое Паке:

    С тех пор как Мерлин-чародейНа свет был ведьмою рожден,Известен я среди людейКак весельчак и ветрогон.Но кончен часМоих проказ,И с первым криком петухаМеня уж нет,Простыл и след,Ищите ветра: – Ха-ха-ха!

    Теперь известнейшая книжка, чуточку из другой оперы. Джон Рональд Руэл Толкин. Конечно, вы в курсе, что знаменитый английский ученый, профессор литературы из Оксфордского университета, большой знаток средневекового фольклора и мифологии, серьезнейший человек, однажды взял и написал сказочную повесть об удивительном народце хоббитах. А после «Хоббита» его автор Дж. Р. Р., так называют Толкина во всем мире, создал трилогию «Властелин колец» о дальнейшей судьбе Волшебного кольца (его проглотил старый Голлум – большая скользкая мерзкая мокрая холодная тварь), о хоббите Бильбо, волшебнике Гэндальфе, человеке с Севера – Арагорне, воине с Юга – Боромире и предводителе девяти назгулов, скачущих через ночь…

    Тот, кто не читал Толкина, вряд ли поймет толпы тинейджеров, которые, кроме Толкина, вообще ничего не читают. Зато бесподобного Дж. Р.Р. читают и перечитывают, заканчивают книгу и снова открывают на первой странице. А в свободное от чтения Толкина время наряжаются в его героев, берут мечи, набрасывают на плечи плащи и едут в Царицыно сражаться с другими хоббитами, гоблинами, эльфами и драконами.

    Как один мой знакомый когда-то читал только знаменитые «Приключения Робинзона Крузо» англичанина Даниеля Дефо. На моих глазах он прочел эту книгу двадцать раз подряд. И, наверное, до сих пор читает ее по пять раз в месяц. Хотя прошло очень много лет. Но действительно, есть такие книги, которые сколько ни читай, всякий раз извлекаешь что-нибудь новое. К тому же все время присутствует радость узнавания.

    Раньше мы что читали? (То же я вам советую прочитать и теперь!) У меня дома на полках стоят старые собрания сочинений: толстые оранжевые тома Майн Рида. В один присест я прочитывала взахлеб начисто «сносившего крышу» «Всадника без головы», романы и повести «Оцеола, вождь семинолов», «Квартеронка», «Охотники за растениями», «Ползуны по скалам», «Охота на левиафана», «Смертельный выстрел», «Охотники за скальпами»…

    Причем это замечательный писатель, не чета сонмищу современных подражателей приключенческой литературы (простите, немного поворчу), великолепно владевший пером: знаток природы, животного мира, всей нашей планеты. Какие красочные описания, напряженные диалоги, увлекательнейшие сюжеты! Какие заманчивые описания природы Америки, Африки, Гималаев… Накал столкновения добра и зла, справедливости и канальства! А какая невероятная судьба самого писателя!

    (Не забывайте читать предисловия!..)

    О горе! Мне пора заканчивать эту главу. Я могла бы рассказывать вам бесконечно о судьбах и книгах гигантов сложнейшего жанра, именуемого Романом Приключений и Путешествий. О Фениморе Купере («Последний из могикан», «Зверобой»…), Жюле Верне – вообще всё читайте, что он написал, плюс книгу о его собственной жизни, как он летал на воздушном шаре и этот шар потерпел крушение!

    Сэр Вальтер Скотт со своим легендарным героем Робином Гудом, а также рыцарями Круглого стола будет рад вам, юные читатели третьего тысячелетия! Неподражаемые герои Том Сойер и Гекльберри Финн американского писателя Марка Твена безумно будут счастливы с вами познакомиться. Роберт Луис Стивенсон приглашает совершить вояж на борту «Испаньолы» с капитаном Сильвером, Долговязым Джоном, Черным Псом на остров Скелета, прозванный в народе Островом сокровищ…

    И наконец (хотя поверьте, конца моим походным перечислениям шедевров мировой детско-юношеской литературы даже не видно на горизонте! Я просто перебираю свои любимые книжки и произношу с замиранием сердца их названия и дорогие мне имена авторов), рассказы канадского писателя Сетона-Томпсона о животных и повесть «Маленькие дикари» (с его собственными рисунками!) могут принести вам такую радость, такое понимание, как пишутся интересные, увлекательные, захватывающие вещи – неважно, документальные, художественные – закон один!

    Закон этот я сформулирую так: доскональное, детальное, предметное знание каких-то вещей, которые ты глубоко чувствуешь и любишь, своя неповторимая Судьба, воображение, а также страстное желание поведать обо всем вместе взятом.


    Многое можно сказать о человеке, взглянув на его книжную полку. Узнать о характере, понять, в чем цимес (это значит «изюминка»), его жизни, где залегают проточные воды интересов и увлечений, откуда он черпает вдохновение, как избывает печаль, что, собственно, очерчивает ему новые горизонты, веселит, поддерживает в трудную минуту, осуществляет зов Несбыточного…

    Это лишь фрагмент книжной полки художницы Маши Константиновой, украшенный портретом ее старого друга кота Иосифа.

    Один богатый заморский покупатель умолял бессребреницу Машу продать ему портрет за очень солидное вознаграждение, которое бы обеспечило художнице по меньшей мере год беззаботного существования. Но Маша категорически отказалась, объяснив тем, что подарила его на день рождения самому коту Иосифу.

    Глава 7
    Автор в законе

    Кстати, когда мы внимательно соблюдаем этот вселенский авторский закон, у нас получаются стоящие рассказы. Вот Юля Говорова полюбила проводить весну, лето, да еще захватить кусочек осени в селе Михайловском Псковской области, в Пушкинском заповеднике. К первому снегу она привозит мне из Михайловского от Пушкина разные сушеные травы, свои живописные картины и фотографии: река Сороть, мельница с крыльями, костер в ночи, старые дубы и березы. А на ее картине – масляными красками затопленная печь с открытой заслонкой, чайник, кочерга, чугун, доска, на черной сковородке – голубая рыба, над ней льняное полотенце, и на веревке сушится вниз головой кроваво-красный букет рябины, написанный краплачком.

    Гляжу на эту картину и вспоминаю, как однажды Юрий Коваль сидел в буфете Дома литераторов со своим другом-художником. Вдруг к ним подходит молодой писатель и, трепеща, говорит:

    – О! Юрий Иосифович! Какое счастье, что я так близко вижу вас. Позвольте мне воспользоваться столь удачным случаем и, несмотря на все мое смущение, задать вам чрезвычайно волнующий меня вопрос. Как научиться хорошо писать?

    Юрий Коваль сказал мягкосердечно:

    – Неси нам по рюмочке, присядь, и я тебе открою эту тайну.

    Пропустили они по рюмочке, и Коваль сказал:

    – Писать нужно о том, где сейчас находится твоя душа. Ведь душа, как правило, находится не с нами, а где-то в другом месте. Вот об этом и нужно писать. Тогда все получится.

    В другой раз – мне – Юрий Коваль сказал:

    – Проза должна быть такой, чтобы хотелось поцеловать каждую написанную тобой строчку.

    И вот я вижу, как моя Юля старается изо всех сил, чтобы и тот завет Юрия Коваля исполнить, и этот. И у нее получается!!!

    Юлия Говорова
    Письма из Пушкинского заповедника

    Савка

    Иногда к нам на чай заходит Алексей, хранитель Савкиной горки.

    Вокруг нас много гор – Синичья гора, гора Воронич, деревня наша Бугрово на бугре стоит.

    Но хранитель есть лишь у одной горы. И хранитель один – Алексей.

    Много есть профессий на свете, но гору охранять способен не каждый.

    Алексей и живет у горы в деревне Савкино. Из окна его дома видна его гора.

    На Савкиной горке я впервые увидела звездопад.

    Звезды любят падать на Савкину горку.

    На Савкиной горке Алексей посадил золотые шары. С горы золотые шары тянутся к звездам. Может быть, звезды – это золотые шары. А может, золотые шары – звезды.

    Почему гора Савкина, когда охраняет ее Алексей?

    Алексея я знаю, он умеет черепицей крыть крыши, он потомственный рыболов, а Савка кто?

    На горе лежит камень, и на нем написано:

    «Лета 7021 постави крест Сава поп».

    Очень давно, наверно, жил Сава. Да и Алексей давно живет у Савкиной горки.

    До сих пор стоит Савкин крест благодаря Алексею.

    Крест поклонный. Придет человек к горе и, прежде чем взойти, поклонится: «Здравствуй, гора!»

    И гора ему скажет: «Здравствуй! Проходи, отдохни у меня на скамеечке, посмотри на закат».

    На Савкиной горке провожает закаты пес Диван.


    Яблочный Спас

    Пришла к нам тетя Маша, а мы сидим на крыльце, семечками похрустываем. Тетя Маша от яблок отказалась, села рядышком, посмотрела своим зорким глазом и говорит:

    – Да у вас здесь яблони перед домом растут!

    – Какие яблони? Быть не может!

    – Да у вас здесь от яблонь, – говорит тетя Маша, – яблоку некуда упасть. Вы яблоки грызете, семечки разбрасываете, вот они и проросли.

    Глядим – и правда, настоящий яблоневый сад. Растут среди душистого горошка и календулы маленькие яблоневые деревца.

    Интересно, какой у этих яблонь сорт? Мы много сортов наели: белый налив, полосатку, антоновку, титовку, ревельский ранет… Что вырастет?

    Хорошо бы ранетка. Будем из нее варенье варить – ранеточное. На ранетке яблочки маленькие, как вишни, как рябина.

    Весной ранетка цветет, как вишня.

    А осенью плодоносит, как рябина.

    Домашними, лесными могут быть яблони. Дички, дикие яблоки, тоже хороши. Из них мы печем яблочный пирог. Пушкин, сосед наш из Михайловского, очень любит яблочные пироги. Даже подписывается в письмах: «Ваш яблочный пирог».

    Вот подрастут перед крыльцом яблони – тети-Машины крестницы, и устроим мы праздник Яблочный Спас. И чай у нас будет яблочный, и пирог, и яблочное варенье.

    Еще в Москву на зиму яблок насушим – компот варить.


    Бессмертники

    Тетя Маша принесла в корзине цыплят-трехдневок, вынимала по одному и выпускала на стол – погреться.

    Мы на этом столе чистим рыбу – красноперок и окуней, чистим грибы – подольховики и маслята. Перебираем смородину. Сушим шиповник.

    Простой такой стол – из трех досок, чуть перекошенный, подбитый гвоздями, заросший лопухами и конским щавелем, ну, стол как стол, а цыплята шагали и набирались тепла, желтого, как пух бессмертника.


    Красавица

    После дубовых холодов на Еремея-запрягальника деревня наша начинает сажать картошку.

    – На ниву идем, – с гордостью говорит тетя Маша.

    Нива – картофельный огород.

    Далекие у тети-Машиной нивы берега.

    – Прямо, Зоря, прямо, – говорит Володя-пахарь, главный картофельный человек.

    По кромке борозды идет Зоря, вслед ей кладем картошины.

    Галки налетают на свежего весеннего червячка. Облака белые-белые над нами. Усами картошка чувствует весну.

    Из репчатого лука вытянулся лук зеленый, фасоль набухла на подоконнике, зимний чеснок отпустил стрелки.

    Сегодня у тети Маши сажаем картошку, завтра у тети Нины…

    С Зорей на телеге возвращаемся домой. На ужин варим картошку.

    Картошка у нас в Бугрове – северная красавица.

    А Гайки сажают синеглазку.

    Но наша-то красавица, известное дело, повкусней.


    Желудь

    Тетя Маша идет по деревне, как под воду ныряет: наберет воздуха – и под горку, вынырнет – уже за углом. Секретничает, заметает следы. Ведро воды и то лопухом накроет от чужих глаз.

    Спросят ее: «Кого идешь? Кого делаешь?» – увиливает от ответа тропинкой.

    Хоть в ягоды, хоть в грибы – огородами, огородами, петляя. Маленькая, крепенькая, как желудь.

    «На краю живу, как в раю» – любимая поговорка. А сама все время в окно смотрит вместо телевизора.

    Но нас любит, заходит часто, гостинец – пирог драчону в газете принесет. Если пирог подгорит, скажет: «Опять цыган получился».


    Третий венчик

    Тетя Маша говорит: огурцы надо сажать, когда зацветет третий венчик у калины.

    Вот он и зацвел, в деревне Коты, мы видели.

    Коты – старая деревня, в ней никто не живет, но каждую весну все в Котах расцветает: черемуха, ирга, калина.

    Сирень раскололась, значит, будут петь соловьи.

    – Соловей поет, пока соловьиха сидит на гнезде, – уточняет для меня тетя Маша.

    Весной она в синем полупальто и вязаной шапочке распределяет по огороду овощи, как полководец Кутузов войска: на флангах – огурчики, на переднем крае – картошка, в тылу – капуста и кабачки… Семена, как новобранцы, в мисочке отобраны, укрыты мхом.

    У меня ладонь как ладонь, обычная, рядовая. А у тети Маши не просто ладонь – пясточка, в ней особая сила, чего ни коснется – все прорастает.

    Торкнул семечки в землю – надо через грядку поцеловаться, чтобы огурцы были сладкие.

    Пока мал огурец, он капельный, то есть маленький. Капельный поросенок, капельный огурец. Вырастет – станет добрым. А добрый огурец можно и посолить. Но это еще не скоро, осенью.

    Все лето ждать.


    Поросенок Вася

    – Поросенок у меня завшивел, – сказала тетя Маша с печалью. – Надо лечить. Но одна не могу. Приходите.

    Я была потрясена этой новостью.

    С блохами я встречалась. У меня пес – Тиль. Псы иногда блошатся по осени.

    И вдруг – вши. Я о них только в книгах читала.

    Но делать нечего. Тете Маше мы всегда во всем помогаем.

    Вот я к ней прихожу – у тети Маши в руках расческа. Мне она говорит:

    – Хватай задние ноги и держи!

    Вася, так зовут поросенка, занервничал. Гулять он не ходил, света белого не видел, а тут вытащили из хлева, да еще задние ноги хватают.

    Вася ревет, от слез горячий становится.

    – Тетя Маша, вы его утром не кормили? – я спрашиваю с намеком. – Все-таки задние ноги…

    Подходят тети-Машины дачницы – две интеллигентные девушки из Москвы. Они приехали к Пушкину, специально привезли вечерние платья с декольте, туфли на высоких каблуках – не в сапогах же в музей идти.

    Девушки работают в библиотеке, я в институте учусь. Вместе пили чай, читали друг другу стихи наизусть: «Пора, мой друг, пора…», «Я помню чудное мгновенье», «Храни меня, мой талисман», смотрели на звезды…

    И вот они видят, что я стою со вшивым поросенком, как геолог под Кандалакшей.

    Ладно, успокаиваю себя, главное для меня – здоровье Васи.

    Наконец, дело сделали, Васю тетя Маша унесла в загон. Мы умыли руки и пошли пить чай.

    А Вася выздоровел. За зиму вырос. Сейчас уже, наверно, здоровый хряк.


    Первоклассницы

    Из куста боярышника и шиповника выглядывают калитки.

    На них, как у школьников за спиной, висят ранцы – деревенские почтовые ящики.

    Ранцы охраняют дворняги – Рыжики, Тузики. Громким отчаянным лаем предупреждают хозяев, когда идет почтальон.

    Заглянешь внутрь: ни тетрадок, ни писем, только, может, газета, а то и вовсе нет ничего.

    Но бабушки ждут, проверяют свои портфели, выходят к калиткам, юные и нарядные, как первоклассницы. Особенно осенью, когда покраснеет рябина, пожелтеет кленовый лист.


    Яблочный ветер

    Ветра не было, а яблоки падали, срывались, сбивались с насиженных мест, шлепали, как бобры хвостами, по днищам перевернутых лодок.

    Как будто деревья встряхнулись от осенних дождей и яблоки разметало, как брызги.

    Нам всем казалось, что ни ветерка, а ветер гулял в садах, невидимый и неслышный, яблочный ветер, его время пришло.

    Яблоки раскалывались на лету и пропитывали яблочным соком землю.


    Жду

    Я с той весны берегу черемуху – до этой.

    Зверобой и тысячелистник зимой завариваю, а черемуховый цвет храню.

    Только первого марта его достану, залью кипятком, он задышит, расправит листья, за окном метель, дворники устали от снега, а у меня черемуха горячая, и та весна – переходит в эту.

    Я готовлюсь: достаю из шкафа весеннее пальто, чтобы выйти нараспашку на улицу, и клейкие стручки тополей будут прилипать к ботинкам.

    Я жду весны, ветра, ветрениц, когда мой друг – он живет в деревне – напишет:

    «Зайцы полиняли, растаяла волчья тропа».

    В чем секрет такой прозы? Тут много разных секретов. Я открою вам один. Этот человек, Юля Говорова, она здорово чувствует ПРЕДМЕТ. Вы заметили – все, о чем пишет, она как бы держит в своих ладонях. Что б там ни было: картошина, Савкина горка, цыпленок, семечко, волчья тропа, стручок тополя или завшивевший поросенок Вася – каждое проявление жизни она исследует в деталях, удивляется, восхищается. И по этому поводу я вот что вспомнила…


    Принято считать, что в Михайловском жил только Пушкин, а Сергей Довлатов был обитателем Нью-Йорка. Но пристальный взгляд исследователя неисповедимых путей, по которым мы движемся навстречу неизвестности или, наоборот, всемирной известности, которая в конце концов догнала писателя Довлатова, словом, пристальный взгляд моей ученицы Юли Говоровой обнаружил, что в Михайловском есть дом, где жил Довлатов, тут он замыслил роман «Заповедник». И, между прочим, вот его окно.


    «Но кто из нас, – говорил Гилберт Кит Честертон, – достоин того, чтобы посмотреть на простой одуванчик?»


    Очень простые предметы – бутылка, колба, кружка. А как они выразительны, каждый предмет – личность.

    Глава 8
    Не совсем пропащий человек

    Раз в году я обязательно приношу вам разные непонятные предметы, завернутые в толстый мягкий платок. Я разворачиваю их и раскладываю на столе для всеобщего обозрения. Потом беру по одному на ладонь и показываю, что за штука. Про каждую штукенцию у меня есть для вас особая история.

    Вот, например, расплющенная банка из-под сгущенки. Я привезла ее с Кольского полуострова, где работала поваром в геологической экспедиции. Я всегда показываю ее на выступлении – в любой аудитории она имеет неизменный оглушительный успех. Ведь эту самую банку разбомбила передней лапой огромная бурая медведица, которая, как мне стало понятно, когда я вернулась в свою походную таежную кухню, сидела на лавке за столом, из ящика доставала сгущенку, ставила на стол и – бац! – лапой. Та – в гармошку. А медвежонок все вокруг вылизывал.

    Эта почтенная семейка, заслышав лай спаниеля Тима, бросилась из кухни – брезентовой палатки – в лес! Сама была свидетелем: только пятки засверкали. А я застала внутри жуткий погром. И, как трофей, привезла в Москву чисто вылизанную медведями жестянку.

    Кусочек древнего окаменевшего дерева с Сахалина, каменный цветок с необитаемых земель Камчатки, прозрачный пузырек с картиной звездного неба, домика и сада, насыпанной из разноцветного песка, – я привезла его из Нормандии.

    Красная тряпичная лошадка, пошитая из заштопанных детских колготок африканкой Дорой, женой иссиня-черного нигерийца.

    – А хвост и грива, – с гордостью сказал Дорин муж, – из настоящего конского волоса!

    Эта лошадка после долгих препирательств с мужем моим, художником Лёней Тишковым, была куплена в Париже высоко на холме, на площади, окружающей храм Сердца (Сакре-Кёр), откуда виден весь Париж с высоты птичьего полета…

    Глиняный Дракон Счастья из Самарканда, когда-то раскокошенный вдребезги сынком моим Сережкой и возрожденный из пепла знакомой реставраторшей Машей, – вот кому я обязана счастьем своей жизни!

    Осколки, камешки, каштаны, свистульки, бамбуковая флейта Пана, индейская, прямо из Бразилии! Разукрашенные деревянные птицы с арабского рынка Иерусалима, слоны и жабы, вырубленные из индийского зеленого камня… Поразительные кораллы, раковины и морские звезды из глубины Тихого океана, переданные много лет тому назад через проводника скорого поезда Ленинград – Москва от моего друга водолаза Володи Погребова.

    Челюсть древнего осла из умопомрачительного азиатского города Хивы в Узбекистане. Я нашла эту челюсть на раскопках. Кости мамонта. Древний клык моржа с дырочкой на тупом конце – старинная игла! Клык был мной обнаружен на ханты-мансийских берегах Оби – меня возили выступать в школах-интернатах.

    Там же милиционер, который несколько суток плыл с нами на катере – искал в тайге бежавшего из тюрьмы рецидивиста, – нашел и подарил мне настоящее перо орла.

    Был смешной случай: с челюстью осла и пером орла выступала я на празднике Книги. Все про них рассказала, показала, и тут приходит мне записка от писателя Сергея Иванова. (Какие у него хорошие книжки: «Снежная девочка» и «Под крышей из облаков»!) А в этой записке стихотворение:

    Наврала про челюсть древнего осла —Что присутствующим стало жарко.И украла ты из зоопаркаТо обкаканное перышко орла!..

    Все это я показываю вам и рассказываю как пример, чтобы вы мне тоже что-то показали и рассказали.

    Однажды я принесла на занятия морскую гальку – гладкие такие камешки, обкатанные волной. Давно их собирала у Черного моря, чем-то каждый из них привлек мое внимание. Они ведь очень красивые бывают, особенно когда мокрые. Какие-то вкрапления, разводы, узоры, напоминающие далекие галактики из фантастических фильмов… Я вам раздала по камешку и попросила сочинить что-нибудь на эту тему.

    Большинство, конечно, пошло по «галактическому» пути, мол, вверенный ему камешек – иная планета, и – размышления о процветающей на ней форме жизни.

    А один дорогой моему сердцу шалопай Денис Батяев написал такую вещь:

    «Я держу камень и чувствую, как он теплеет в моей руке. Значит, не совсем я пропащий человек, если могу еще с кем-то поделиться своим теплом…»

    Я ахнула.

    И сказала:

    – Денис! В эту самую минуту все писатели мира позавидовали тебе белой завистью.

    Вы не представляете, какие колоссальные возможности открываются нам, когда мы чувствуем и понимаем предмет, когда мы находим с ним контакт, нащупываем единство между собой и безграничным морем предметов. Но начинать свое исследование, погружение, постижение надо сконцентрировавшись на чем-то одном. Весь мир вокруг прекратит свое существование, а это одно останется, и ты в это одно ушел с головой.

    У предмета – своя история. История сокрыта в нем, будто жемчужина в раковине. Мы должны, как ловцы жемчуга, задержав дыхание, глубоко за ней нырнуть, найти, вытащить на свет божий, а потом очень аккуратно, с любовью и благодарностью попробовать извлечь ее из жемчужной раковины.

    «Вещи имеют свою душу, ее надо разбудить», – сказал Габриэль Гарсиа Маркес, наш выдающийся современник, латиноамериканский писатель. Помимо чудесных рассказов и романов он написал легендарную культовую вещь «Сто лет одиночества». (Раздобудьте и прочитайте. Сразу почувствуете себя эрудитом, начитанным человеком, интеллигентом в пятнадцатом колене.)

    Для того чтобы предмет тебе доверился, принял тебя за своего, с ним нужно установить сердечную связь. Ты ему сам, первым, должен открыться, стать для него доступным, уязвимым и твердо знать, без всякого сомнения – что он живой и светится. Тогда он поведает тебе о своей Судьбе, которая отныне так или иначе переплетена с твоей жизнью.

    Наталья Шаповалова
    Медаль

    У меня на ключах висит медаль. Я использую ее как брелок, а ведь это настоящая серебряная медаль. Ее летом 90-го года подарил мне один англичанин. Судья, который приезжал к нам на соревнования. Он тогда чуть не плакал и говорил через переводчика, что очень любит меня. И что эта медаль ему очень дорога. Он получил ее за первое место на конкурсе ватерпольных судей.

    На медали изображены два игрока и один вратарь. Обычная эмблема водного поло – это один игрок с мячом. А здесь целых три. Вот такой конкурс повышенной сложности…

    Серебро на медали уже кое-где стерлось, особенно на спине у левого игрока, потому что обычно игрок этим боком лежит в кармане.

    Но медаль все равно остается настоящей, серебряной, ведь ею наградили самого лучшего судью.

    Она ездила со мной в Лондон. Я специально ее возила, чтобы она взглянула на свою родину, на Биг-Бен и Вестминстерский мост и смогла встретиться со своим бывшим хозяином.

    Конкурс, для которого ее отлили, называется «Петер Мартин Трофи Рефери 1990». Чтобы медаль не очень скучала по водному поло, я на каждой тренировке выношу ее на бортик: пусть не забывает, кто такая.

    А она мне аккуратно напоминает, как в меня влюбился Дэвид. Он хотел жениться на мне и увезти в Англию. Жаль, не удалось ему объяснить, что такое «приглашение», без которого невозможно выехать из страны.

    С Дэвидом я последний раз разговаривала по телефону в марте, и с тех пор ничего. Но из-за этой вот медали мы как будто рядом.

    Вот она, смотрите, а кто хочет – пожалуйста, можете потрогать или подержать, она всегда у меня в кармане.

    Галя Данилова
    Дедушкины валенки

    Трудно в это поверить, но было время, всего лет десять назад, когда фраза «Я ДВА ЧАСА СТОЯЛА В ОЧЕРЕДИ!» не вызывала ни малейшего удивления. Мама под вечер являлась домой, ставила на стол хозяйственную багровую сумку чудовищных размеров с надписью Elegant – и, не в силах сдерживать ликование, рассказывала о том, что ей, бедолаге, посчастливилось раздобыть и как она ухватила последний – именно последний! – снежок свиного фарша.

    Иногда в воздух, как одинокие ракеты из салютницы, взлетали и вспыхивали, ослепительно сияя, слова «блат» и «дефицит».

    От них пахло Новым годом, днем рождения и первомайской демонстрацией.

    В то же мгновение – в сполохах фейерверка – возникали черные гигантские дедушкины валенки с седыми войлочными волосками, такие громадные, что я иногда, шутки ради, засовывала обе ноги в один валенок и скакала в нем по коридору, пугая соседей за стеной.

    Эти валенки играли важную роль в театре нашей жизни. Осенью, где-то в сентябре-октябре, мы покупали несколько килограммов зеленых помидоров и незрелых бананов. Каждый помидор и банан мы серьезно, со знанием дела заворачивали в газету и складывали в валенки, чтоб они дозрели к Новому году. Дедушка говорил, что для этой цели лучше всего подходит газета «Советская Россия», так как в «Правде» слишком маркая краска в типографии, а он не собирается на Новый год кушать помидоры с итогами последнего съезда партии на боках.

    Обычно мы клали в правый валенок помидоры, а в левый – бананы. Но каждый раз возникали споры – какой валенок правый, а какой левый.

    И каждый Новый год из старых дедушкиных валенок мы доставали и с волнением разворачивали ярко-красные помидоры и спелые с коричневатыми пятнышками на кожуре бананы.

    Даже не помню, как и когда оборвалась эта наша семейная традиция. Она просто тихо исчезла вместе с очередями и газетой «Советская Россия».

    И теперь, когда случайно встречаю на антресолях дедушкины валенки, я немного жалею о том, что сейчас повсюду в любое время года лежат на прилавках зрелые ярко-красные помидоры и спелые желтые бананы.

    Итак, вам уже известно, что я храню коллекцию редкостных предметов нашей Земли. И вы пополняете ее, к моей радости. Вот Юля Говорова из Михайловского привезла мне кусочек упавшего от старости дуба, который помнит Пушкина… Потом подарила мне браслет из маленьких твердых коричневых горошин – плодов с дерева Бодхи, под которым просветлился Будда! И своими собственными руками из красной глины вылепила и обожгла в печи настоящую чайную чашку с узором, залитым глазурью. А к этой рукотворной чашке присовокупила сушеный лист смородины, черемуху и чабрец.

    Еще она сделала для меня кресло – из толстых березовых веток, еловой доски, березовой коры. В разобранном виде оно привезено из Михайловского. И у меня на кухне с огромнейшим трудом Юля воссоздала его в поте лица своего. Все в обморок падают, когда ко мне приходят и видят это кресло. Такой у него уникальный, бесшабашный и в то же самое время антикварный вид.

    Вика Шелякова из Африки привезла каменную «розу ветров» – песчаные ветры пустыни Сахары, застывшие в камне! Все это умопомрачительные вещи.

    Но я вас уверяю, в каждой соринке заключена Вселенная. Обнаружение Вселенной в первой попавшейся пылинке заложено в нашем внимательном взгляде. Как сказал поэт Булат Окуджава:

    Пылинки виноватая улыбкаТак красит глубину ее очей.

    Чтобы увидеть это и понять, не надо далеко ходить. Смотрите, я кладу на ладонь обычный кусок сахара – кубик белого рафинада. Все пристально глядят, минуту, две, не надо торопиться. Молча смотрим, сосредоточенно, какой он совершенной формы, какой он белый, полированные грани, но весь из крошечных крупинок, и каждая – вы видите, что делается? – начинает тихонько сиять. Сияние сахарного кубика становится сильнее, ярче… Как он старается не подкачать, неся в эту минуту перед нами ответственность за безграничную Вселенную!

    Я кладу кусок сахара обратно в коробку и почтительно благодарю его и вас – тех особенно, кто силится понять, о каких непостижимо волшебных вещах я, собственно говоря, веду речь.

    Глава 9
    «Удиви меня!»

    Был такой французский поэт, режиссер, художник Жан Кокто. Мэтр, знаменитость, к нему валом валили творцы из самых разных областей искусства – чтобы Жан Кокто хотя б одним глазком взглянул на труд их жизни. И я запомнила его фразу, ставшую крылатой:

    – Удиви меня!

    Так я вас неслышно прошу: удивите меня. Попробуйте сами теперь открыть для себя искомую Вселенную – в предмете, цветке или человеке. Вот глиняный старик-туркмен. Поставь его перед собой на стол, Ромик, услышь его песню, поведай его судьбу. Роман Пьяных берет из рук моих фигурку старика, склоняется над чистым листом бумаги и пишет:

    Глиняный акын

    Гудит и бешено дует в степи ветер. Гул стоит, как в аэродинамической трубе. Воздух прозрачный и звенит. Маленькие смерчи из пыли и пожухлой соломы валят с ног стоящие на земле столбики. Суслики ослабели. Жара, засуха, голод. Точно шары в кегельбане, носятся перекати-поле. Они с шорохом разбиваются о каменные изваяния половецких баб. Солнце неистово вонзает свои лучи в землю, появляются трещины, сквозь которые видно изнанку планеты.

    Щелк-щелк. Как будто миллионы цикад орут в ночной тишине. Щелк-щелк. Вздрагивая от щелчков кнута акына, овцы, словно слепые младенцы, мечутся из стороны в сторону. Бьются головами бараны, искры из глаз сыплются. Бестолочи. Хорошо, что пастух, старик в тюрбане и в штанах, в которые, кажется, напихал все свои пожитки, знает, как организовать дело.

    – Давай, родные! – щелкает кнутом старик.

    Совсем недавно он был таким же молодым и бестолковым, как его овцы. Бился головой об жизнь, чтобы наконец-то стать человеком. Вырастил сына, дерево, дом поставил, овцы сыты, все довольны. Красота!

    Глазами натыкается на глыбу половецкой бабы. Подходит. Гладит шершавую каменную кожу. Кожа жесткая, но теплая, словно под ней течет горячая степная кровь. Вот-вот сдвинется с места и с оглушительным воем понесется по степи.

    Акын боится посмотреть изваянию в глаза, знает, что увидит он в них.

    – Кем ты стал, старик! Потомок славного Чингисхана пасет бестолковых овец на земле предков. А ведь ты мог быть царем живущих…

    Эти слова трещат у него в голове, звенят, как металлофон. Старичок горестно опускается на землю, задумчиво склоняет голову.

    – Слушай, бери, а? Дешево дам! – орет торговец на рынке. На его прилавке стоят разные глиняные поделки, большие и маленькие. Вот верблюд, длинноногий и губастый, вот горшок – наливай, что хочешь. Вот и старичок, маленький и глиняный.

    …Где сейчас его бестолковые овцы?

    Сколько воздуха в этой вещи, зноя, ветра, азиатского простора! Как по мановению руки Ромика, оживает мой глиняный старик. Какие свежие фразы. Ритм. Интонация. Солнечная энергия. И этот неожиданный поворот в конце. С недетскою отвагой Ромик проходит сквозь каменную кожу половецких изваяний. Сквозь живую судьбу человека на Земле. И наконец, сквозь глиняную форму – снова к жизни: «Где сейчас его бестолковые овцы?» Не говоря о нежной звукописи ремарки: «суслики ослабели»… Так и хочется воскликнуть по поводу Ромика Пьяных то же самое, что воскликнул по поводу себя самого Александр Сергеевич Пушкин, когда у него что-то славно написалось: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»


    Эту фотографию сделал музыкант из Челябинска Лев Гутовский, основатель Нового художественного ансамбля – НХА. Он большой любитель посмотреть на мир странным взглядом, искажающим действительность, соединить вместе страшное и смешное. Своего коллегу Никиту Гутовский снял через большую линзу.


    Давай, Ленка Степанова, читай свой эпохальный рассказ под названием «Соска», играй свою песенку. Название «Соска», признаться, смущает мой музыкальный слух. Мне оно кажется недостаточно благозвучным. Но ты уперлась, и ни в какую. Ладно, что я – диктатор какой-нибудь? Хозяин – барин! Итак:

    Лена Степанова
    Соска

    Милый сердцу деревенский бабушкин дом стоит сейчас заброшенный и заколоченный в лесостепных пензенских землях. Несколько поколений моих предков жили на этом месте, и когда просыпается моя родовая память, она зовет меня туда. Стала бы отшельницей, пришла бы в эту деревню и жила бы там. Местные жители удивлялись бы моему выбору, моему одиночеству и моим огородным культурам.

    Топинамбур, например…

    Бабушка рассказывала, как я бросила пустышку.

    Неизвестно, что можно назвать прогулкой при постоянном присутствии зелени и солнца вокруг – мокрой зелени и грязной сияющей тропинки, по которой я через калитку выползала во двор к бревнам у соседского забора. Пустышка провалилась в щель между бревнами. Я плакала. Бабушка шептала мне на ухо, что соску забрал «страшный инякуй».

    Я и сейчас помню, как поняла, что это то самое неизвестное, которое зашуршало и исчезло под бревнами серым подвижным ростком, наблюдаемое, но не ухваченное. Тогда стало страшно. Страшно и сейчас. Гадюка – русская ядовитая змея. Дядя Гриша принес ее потом мертвую, на палке:

    – Надо бревна разобрать, – сказал он, – лавочку поставить, а то сезон – могла змеенышей вывести.

    Однако бревна не разобрали в силу неторопливости деревенской жизни, и змей никаких больше не водилось, кроме безобидных ужей.

    Я отдала свою пустышку «инякую», потому что ему она была нужнее.

    …И до сих пор хочу туда вернуться. Может быть, за своей соской?.. Только нет времени, нет денег – и все это меня гложет. Правда, с каждым годом все меньше. О, доктор Время, время – Врач! Но вдруг однажды представила, что в кедах с рюкзаком подхожу к этому дому, смотрю на него, и в следующий миг – горит наш дом всеохватно синим пламенем. А я сижу на рюкзаке и смотрю на огонь, и он отражается у меня в глазах, как в зрачке у лошади.

    Я беру рюкзак и иду дальше.

    Куда-нибудь, где продолжается моя жизнь.

    Предмет – мистическая вещь.

    Вот я все время вспоминаю Коваля. Скучаю по нему. Даже не верю, что его больше нет на свете. И вспоминаю, как он однажды показал мне монокулярчик – ну, это вроде одноглазого бинокля. Ему его подарили на день рождения. Красненький такой, изогнутой формы, на кожаном ремешке. В одну сторону повернешь – всё вверх ногами. В другую – нормально. И в то же самое время – ненормально! Особый вид открывается, непривычный.

    О! Орион! Взглянуть на Вас в монокулярчик Коваля – вот было бы дело! (Созвездие Орион считал он страшно важным в своей жизни.) Вообще на мир бы взглянуть в тот красненький монокулярчик и все увидеть – глазами мастера.

    – Не завидуй, – сказал Коваль, – когда тебе исполнится пятьдесят лет, я тебе такой же подарю.

    Я говорю:

    – Пишите расписку!

    – Давай! – он ответил.

    Но то ли ручки не нашлось, то ли бумаги, а жаль. Я иногда думаю: вдруг он написал бы такую расписку, да и пожил еще немного?..

    Лишь две записки я храню, написанные его рукой. Мы с ним случайно встретились на юбилее «Союзмультфильма» и весь этот вечер просидели рядом, в соседних креслах. Вот это была удача. Когда выходили на перерыв, он вырвал из блокнота два листочка и на одном написал: «ЮРА», а на другом «МАРИНА». Два наших имени оставил он на спинках кресел, потом покурил в фойе и ушел с какой-то девушкой. А я вернулась, взяла эти записки и храню второй десяток лет. Зачем? Может быть, когда я кладу их рядом и читаю:

    «МАРИНА», «ЮРА»,

    то верю, что он ушел не насовсем, просто проводит девушку и вернется.

    Глава 10
    «Сейчас в Мадриде золотая осень»

    Произошел фантастический случай: мне предложили поехать в командировку в Испанию.

    – С маленькой группой журналистов вы будете путешествовать по старинным замкам Сеговии, Авилы и Саламанки, жить в этих замках, пробовать испанские блюда и вина, посещать могилы королей, а потом напишете о своих впечатлениях.

    Я даже ахнуть не успела, рассыпаться в благодарностях, как мой редактор строго сказал:

    – Но не полагайтесь только на свои впечатления. У вас в руках постоянно должен быть блокнот, куда вы будете скрупулезно заносить названия замков, имена погребенных королей, какие национальные блюда вас больше поразили – хвосты быков или куропатка в шоколаде… А также цены за гостиницы, проезд и питание. А живописность, юмор, увлекательный сюжет – само собой! – сказал он добродушно. И добавил:

    – Сейчас в Мадриде золотая осень…

    И все это было сказано мне, важной писательнице и журналистке, которая собаку съела в нашем деле, а не куропатку в шоколаде, а сейчас сидит и пишет вам наставления и поучения.

    О чем это говорит? О крайней важности того, что потребовал от меня редактор. Блокнот, записная книжка, дневник – то, с чего начинается наша писательская жизнь. А журналистская – тем более!

    Ты едешь в командировку, а твой читатель, слушатель или зритель остался дома. Теперь ты – его глаза, уши, нюх. Ты должен донести до него атмосферу и аромат золотой осени в Мадриде. Оживить в его воображении самой тебе пока неведомые события испанской древности, судьбы растаявших в северных снежных горах королей. Тебе придется вытворить такое, чтоб твой читатель не только ничего не потерял, сидя дома, услышав твой рассказ, но и по возможности даже приобрел.

    Пока я не знаю, что получится из этой поездки. Я трепещу, дрожу от страха и неуверенности – удастся ли мне прихватить столь незнакомую натуру. Вдруг я начну скользить поверхностным и туристическим взглядом по неописуемым испанским красотам. Имею ли я право произнести хоть слово об этой земле, не пережив там любовь, кровавую разлуку, смертельную опасность?

    Спокойно, говорю себе, Мухтар, спокойно, везде одно и то же небо, одна земля, одна вода и камни. А все различия «возьмем на карандаш».

    Естественно, когда ты очутился в острой, незнакомой, непредсказуемой для тебя обстановке, ты, ручка и блокнот становитесь единым организмом.

    Однажды в городе Жуковском я познакомилась со старейшим русским воздухоплавателем Иваном Шагиным, на чьем счету было множество серьезных полетов, в том числе длительных, ночных, зимних… Сорок лет он летал в небе на аэростатах. Я сказала «летал». Но он поправил меня «ходил». Я записала это в блокнот: «ходить в небе на аэростате».

    Сделала выписку из особого документа Шагина, что он может «производить полеты на аэростатах до высоты десяти тысяч метров при любой погоде, исключая грозу».

    Чувствуете, какие пошли слова, каким повеяло стилем? Всем этим надо осторожно и аккуратно проникаться.

    Шагин разрешил мне отправиться с ним в полет.

    – Вам надо «понюхать воздуха», – он мне сказал.

    И я записываю: «понюхать воздуха».

    Приехала в город Рыльск, на полуострове не вижу никакого шара. Дальше запись в блокноте: «Только на брезенте, будто серебряная шкура огромного доисторического животного, расстелена оболочка».

    Уже накоплены кое-какие сведения о корзине: «Неподалеку от оболочки желтая с красной полосой корзина, или гондола, сплетенная из упругого ивового прута. Корзину еще делают из камыша, но ива лучше. Каким бы ни вышло приземление, ивовая корзина смягчит, погасит удар о землю».

    Портрет Шагина: «Иван Александрович, в шерстяном темно-синем свитере, волосы назад, на щеках бакенбарды, шагает вокруг оболочки по брезенту, на нее саму, я заметила, ни разу, даже нечаянно, не наступил». Что в этой фразе? Глубокая сущность взаимоотношений воздухоплавателя и аэростата.

    Записываю команды: «До-оставай такелаж!», «Дать газ!»

    «С жутким шипением, – пишу я потрясенным и непонятным почерком в блокноте, – оболочка начала оживать и приподниматься. Чтобы шар сразу не утянуло в небо, много людей удерживало его за тросы, да еще на петли навесили балластные мешки. Он вздувался, вздувался, на боку его появилась большая красная звезда, и я увидела, что шар – не шар, а вытянутой формы аэростат! Марка – КАН-640. Вид бывалый, залатанный…»

    Дальше запись: «Как проверяют, нет ли дырки в аэростате? Наполнят воздухом, заберутся внутрь и смотрят в темноте: есть лучик света – ставь заплатку».

    Записываю команды Шагина – такие вещи не придумаешь, не высосешь из пальца, их можно только услышать и записать: «На нос марш! Нос на левый борт, корма на правый! Корзину! Прибор! Экипаж, приготовиться!»

    «Звездное небо, – пишу я каракулями в блокноте, – и в желтом луче прожектора медленно идет вверх мой серебряный КАН-640».

    Как поэтично ввинтилось сюда негладкое, неуклюжее, специальное имя аэростата, душевно освоенное и раскрашенное серебряным.

    Ни завтра, ни послезавтра в полет меня не взяли. Синоптики обещали грозу. За эти два дня записаны только два наблюдения в блокноте: «Аэростат стоял, зачаленный штормовыми поясами к железным, ввинченным в землю штопорам». Эти конкретные специфические слова явно не из моего лексикона. Я их там услышала и поскорее, пока они не вылетели из головы, записала на мокром от моросящего дождя листочке. Зато вторая фраза об аэростате на полуострове – моя родная: «Он мок под дождем, одинокий, как яйцо, подкинутое на полуостров какой-то невиданной птицей».

    Тем временем я неотступно ходила за Шагиным, записывая самые поразительные истории, которые с ним когда-либо приключались. Подробно, с деталями, иначе в них невозможно будет поверить. Это уже не блокнот – большая тетрадь, спокойная обстановка, обстоятельные рассказы: как он поднимался в открытой гондоле выше десяти тысяч метров… как чуть не целые сутки пробыл в полете в двадцатиградусный мороз… как шел на высоте в связке из нескольких шаров… а ночью или в туман, когда видимость – ноль, благополучно сажал аэростат на землю…

    И вот наконец летная погода. Аэростат уже наготове, а возле корзины ждет меня Шагин.

    – Экипаж, в корзину! – скомандовал он лично мне, как только мы надели с ним парашюты.

    – Корзина есть! – говорю. Я это выражение услышала, когда улетал другой экипаж. Теперь я его лихо применила и, оказавшись в корзине, быстро записала в блокнот.

    Потом огляделась внимательно и сделала краткое описание содержимого корзины: «Корзина снаряжена для серьезного полета. Радиостанция для связи, высотомер, вариометр для измерения скорости подъема и спуска, часы-хронометр и мегафон (сто раз я спрашивала у Шагина: это что? это для чего? Здесь очень важно значение и звучание таких слов, они дают точную краску, однако надо будет выскочить из их заколдованного круга, а то получится слишком научно и по-деловому!)… и мегафон, – я продолжаю перечисление, – на который Иван Александрович повесил свою коричневую вельветовую кепку».

    Надеюсь, вы понимаете, что нам в ряду высотомеров и вариометров дает такая теплая деталь, как вельветовая кепка Шагина, по-домашнему повисшая на мегафоне? То, что он в этой корзине – дома! Все тут привычно для него, все обжито, плыть в облаках и через мегафон общаться с людьми с высоты – это его родная стихия.

    Деталь – это наше ВСЕ. И поглядите, какой может быть результат, когда вы вдруг осознаете гигантскую роль маленькой и точной детали.


    Спустя несколько лет после этого полета друг моего мужа Лёни спросил у меня:

    – Ходят слухи, что ты летала на аэростате со старейшим воздухоплавателем Иваном Шагиным?

    – Да, – говорю я. – Летала.

    – Какой кошмар! – он воскликнул. – Тишков Лёня – молодой человек, а его жена – ветеран советского воздухоплавания!

    Наташа Малиновская
    Прыжок

    Я решила прыгнуть с парашютом.

    Меня наставляли: когда прыгнешь – считай до открытия купола, потом плюнь, если плевок висит рядом с тобой, значит, все в порядке, если ты его обогнала – дергай запаску.

    Не успела оглянуться, сижу я с серьезным видом в маленьком самолетике в огромном шлеме, он мне на глаза съезжает, за плечами у меня парашют в сумке, на груди еще один, на всякий случай.

    Люблю я летать в самолетах, но очень меня укачивает, а самолетик все кружится и кружится над полем, у меня от восторга дух замирает, но и подташнивает уже заметно. Все равно смеяться хочется, петь и кричать. Только вокруг меня серьезные все, бледные.

    Я – крайняя. Не употребляют на аэродроме слово «последний», не любят, говорят – крайний. Я – самая легкая, и это здорово. Мне с моего места и землю-то в открытую дверь не видно, зато видно летчика.

    Смотрю, народу вокруг осталось совсем немного, шлем и шум мотора мешают мне слышать даже собственный смех.

    Инструктор взмахивает рукой: «Крайнее звено, подъем!» Я вскакиваю, какой ужас! Семнадцать килограммов за моей спиной превратились в пятьдесят, не говоря уж о пяти на груди. Нас осталось трое, втроем мы и валимся назад, на пол. Первая преодолевает, наконец, расстояние до двери, вторая… Теперь я. Я храбро делаю несколько шагов до люка, даже землю вижу немного, над ней – облака, а сама она похожа на коврик. Такой лежит в комнате у моего сына: поля, игрушечные дома, дороги.

    Ветер с силой толкает меня в грудь и отбрасывает назад. Я – вперед, он меня – назад, я – вперед, меня – назад. Я посмотрела на инструктора и взмолилась: «Я никак не…» Он, недолго думая, с силой толкнул меня в люк.

    – 141, 142, 143, – хлопок за спиной. Открылся парашют.

    Теперь надо посмотреть вверх на купол. Ну вот, шлем не дает, сползает на глаза, и все тут.

    И вдруг я поняла, что сижу в воздухе. Я не лечу, как птица, и не падаю, а… сижу. И я заплакала от радости.

    А ночью проснулась и поняла, что плюнуть-то забыла. Забыла, и все, придется еще раз прыгнуть.

    Два шага в летящей корзине, и она качнулась, как лодка на воде, в днище я увидела дырочку, а сквозь нее – корову размером с муравья. Да так отчетливо все было видно: гуси, люди, собака, железнодорожная станция!.. Мост, озеро, полуразрушенный монастырь. Черная тень аэростата на горе и тень корзины – мутное пятнышко. Над нами серебряное пузо – двадцать два метра в длину! Хвост, плавники наполнены воздухом, они не дают аэростату «клевать носом» и делать «вертухи». Солнечнобокий, сияющий, он поднимался в синеву…

    Глава 11
    «До-остать такелаж!!!»

    Итак, наш с вами рабочий блокнот – это чемоданчик слесаря-сантехника, когда тот пришел чинить кран к вам на кухню, это авоська с морковкой, капустой, картошкой, горошком, и солью, и перчиком, и укропчиком, и лаврушкой для домохозяйки, которая собралась варить щи, история болезни пациента для его лечащего врача или кирпичи для строителя дома.

    Поэтому всякий раз, когда я привожу вас на выставку, в зоопарк или в музей, образно говоря, «высаживаю десант на объект», я требую, как воздухоплаватель Шагин перед тем, как начать надувать аэростат:

    – До-остать такелаж!!!

    Это значит: достать блокноты и ручки! Записывать все поразившее ваше воображение. Нет пустым рукам и бессмысленно «разинутым варежкам». Весь материал, который вы впоследствии напишете, должен состоять из удивительных деталей, наблюдений, глубинной информации, специфических названий, свойственных именно этой области существования, особенных слов и выражений. Берется на заметку каждый шаг, взгляд, мысль, эмоция, ассоциация, воспоминания, даже ваши сны и мечты! Все, что в состоянии зафиксировать такой сверхчувствительный прибор, как Пишущий Человек, должно быть зафиксировано. В таком случае, когда вы садитесь за письменный стол, палитра художника готова к работе.

    Я же, читая ваши сочинения, сразу вижу, удалось вам добыть в нашей экспедиции, ну, я не говорю – алмазы, хотя бы спутники алмазов! Или среди сокровищ Али-бабы ничто не показалось драгоценным?..

    Посмотрим!


    Два года Леонид Тишков фотографировал сухие, изломанные, ненужные человеку после новогодних праздников деревья, брошенные на улице вокруг его дома в Орехово-Борисове и мастерской в Чертанове. На выставке, где художник развесил фотографии елей, демонстрировался документальный фильм «Прощание с новогодней елкой», в котором Лёня – уже весной – длиннющей палкой снимает с зазеленевшего тополя сухую ель, выброшенную из окна соседями после празднования Нового года.


    «Они говорят друг другу: “Ты поставил на Новый год живую елку или искусственную? Я всегда ставлю живую!..”

    – Где они видели живую елку, – спрашивает Лёня. – Когда-то она была живая, когда росла в лесу, теперь уже спиленная, срубленная, она сохраняет только видимость жизни, но это недолго».

    Когда-то человек ощущал себя частью природы и все, что его окружало, считал живым и равным ему самому. Сколько же уничтожено деревьев в преддверии Нового года! Кто-нибудь подсчитал? Кому до этого дело? Художник показывает горы выброшенных елей, свалки из непроданных деревьев, браконьерскую вырубку в лесах… Он ставит в центр мира загубленное дерево, создавая вокруг него ощущение преступления и дискомфорта. Как будто мы все замешаны в этом неблаговидном поступке.

    Смотри, это ты выбросил елку. Ты тоже виноват.


    Жесткий взгляд криминального репортера. Хотя снимается сухое дерево. В мусорном баке поставлена в угол связанная ель – здесь нет никакого театра, нет любования натурой, эстетики перехода предмета в другое качество существования, поэзии увядания. Есть констатация факта: ни для чего, для пустой забавы нарушен закон природы.

    Полное крушение и атмосфера трагедии. Ель в снегу, запорошенная, как скелетик. Она жила, росла, а потом ее срубили и выбросили. У иного человека и в мыслях никогда ничего такого не было – разве можно лишать детишек радости? Художник одним только взглядом на дерево вступает в полемику с вековой общепринятой моралью «народных праздников»: дети вместе со взрослыми участвуют в наблюдении медленной смерти дерева, потом помогают выбрасывать его и не вспоминают о том, что оно было живым.

    Света Собянина
    «С Новым годом!»

    На сей раз Марина сомневалась: вести нас смотреть на тряпочки Тани Гашуниной, которая та радостно выставляла в галерее, или нет. После тяжелых сомнений решила: вести. Должны же мы чему-то журналистскому учиться. Например, художникам вопросы задавать.

    Все были жутко рады. Даже «репортер» с собой прихватили. Мы его всегда с собой берем, на всякий случай. То, что вопросы задавать не всегда получается, неважно, зато вид у нас с ним настоящий, журналистский.

    Заходим мы, значит, в галерею с таким видом, с каким ходят только в галереи. Лица у всех серьезные, просто ужас. Стали смотреть картины. Их оказалось немного, поэтому обошли зал быстро и стали ходить по второму кругу. Потом по третьему. Все достали блокноты, что-то записывают.

    Картины были сшиты из тряпочек, но сюжеты абстрактные, мы их не очень поняли, поэтому записывали только названия. Не знали, что бы еще записать. Но блокноты друг другу никто не показывал.

    Лишь у одной картины лица у всех просветлялись. На ней была изображена елка и написано: «С Новым годом!» Возле этой картины в конце концов все столпились. Увидели елку и обрадовались: хоть что-то знакомое.

    А я вспомнила елку, которую мы ставили дома перед Новым годом. Елка-то мне нравилась, но вот ставили ее на ужасную зеленую подставку на трех ногах. Эту подставку лет пятнадцать тому назад купил мой дед Паша. Он был твердо убежден, что елка должна стоять именно на такой подставке. С тех пор всякий раз перед Новым годом подставку торжественно спускали с антресолей и устанавливали на ней елку.

    Потом к нам заходил наш сосед – директор музыкальной школы Анатолий Георгиевич, который дома всегда ходил в трико с дырками на коленках. Сколько мы соседствовали, столько он в этом трико и ходил, других не признавал. Анатолий Георгиевич смотрел на елку и всегда оценивал – хорошо ли стоит и скоро ли осыплется.

    Удалились мы из галереи с таким же серьезным видом, с каким и пришли. Кто-то важно шел с «репортером» на плече, который нам снова не пригодился, поскольку, кроме нас, на этой выставке не было ни души.

    Лена Птицына
    Витя

    Придя в Зоологический музей, нас встретил огромный скелет динозавра.

    (Ой, Ленка, разве так можно сказать? Полная нестыковка! А потом – скелет нас встретил не динозавра, а мамонта!!! Ничего себе – сбор материала! Ну, продолжай. – М. М.)

    Затем мы зашли в служебное помещение и познакомились с Витей. С горящими глазами Витя рассказывал о бабочках. Как он их любит и не убивает, а просто устраивает им морилки.

    (Вот это хорошее наблюдение! Молодец! – М. М.)

    Когда у Нади забарахлил «репортер», Витя остановился и долго молчал. А Марина, пытаясь его расшевелить, говорила:

    – Вы не волнуйтесь, продолжайте, мы подключимся по ходу дела, тут все-таки опытные журналисты!..

    Мы сели за бесконечный вытянутый стол, покрытый зеленым сукном, на котором лежали коробки с бабочками, и стали ждать народ, чтобы посмотреть африканский фильм.

    – А вот и наш начальник, – радостно сказал Витя.

    Тот очень благодушно дал нам интервью про какой-то «внешний скелет» и «геологический флюс». Закончил он словами:

    – Я уже стар, и теперь мне трудно ловить бабочек.

    К концу второго часа фильма про ловлю бабочек мне стало не по себе – от этого помещения, от Вити с его морилками, от этих странных людей, которые обменивались коробочками… Я стала смотреть не на экран, а в окно. За окном шел снег, но у меня перед глазами летали живые бабочки, и мне было так приятно, что тут, кроме меня, их никто не замечает.

    Аня Улесова
    «Китаезка»

    Это был самый обыкновенный четверг. Как всегда и бывает по четвергам, мы встретились с Мариной. Она повела нас в ЦДХ на выставку чуть ли не первых авангардистов – Гончаровой и Ларионова.

    И первая картина, на которую я набрела, стала для меня не только первой, но и каждой последующей, так как я все время к ней возвращалась. Это была картина Гончаровой «Китаезка» – пара престарелых китайцев черно-белыми красками. И на этом безжизненном полотне яркие иероглифы: может быть, слово, а может, не просто слово – послание какого-то древнего бесследно исчезнувшего народа – для космоса.

    Китайцы не отпускали меня, тянули к себе, пока я не встала около них и оцепенела, не в силах пошевелиться. А то, что я тогда увидела, навсегда запало в мое сознание.

    Я вошла туда, куда пытаются войти люди во время медитации. Почувствовала, что я – это не я и нет ничего конкретного. Я – это пустота. Все мои мысли, эмоции – это приходящее и уходящее, как волны в океане. Захочу быть счастливой – буду счастлива, захочу – несчастна. Но мне и этого не надо.

    Я подхожу к окну без стекол, закрываю глаза и лечу, поток воздуха, дикий поток развевает мне волосы. Ах да, воздух, мне его не хватает, делаю глубокий вдох. Останавливаюсь, открываю глаза. О чем я думаю? О чем захочу, о том и буду думать. Вижу вдалеке дом. Я хочу ощутить его, протягиваю руки – из каждого пальца вырастает нить. Этими нитями я реально ощущаю здание. Опять не хватает воздуха, я задыхаюсь. Закрываю глаза, лечу, жадно глотаю воздух.

    Слышу голос:

    – Аня, Аня, а ты Ларионова «Абрикосовый сад» видела?

    Открываю глаза, я на выставке, рядом Кирилл. Вот она – реальность, нет, на самом деле реальность – там. Идем к «Абрикосовому саду». Невольно оборачиваюсь назад: «Китаезка» – закрываю глаза, лечу…

    Я, конечно, не ученый, поэтому я больше люблю живых бабочек. Тут все просто: как ты относишься к бабочке, так и бабочка относится к тебе. Если она видит, что ты не замышляешь плохого, она сядет к тебе на руки и на лицо, и нет ничего ценнее в этом мире, чем доверие бабочки.

    Признаюсь не без гордости: это моя фотография.


    Видали? Как может написать Человек Потрясенный? Хотя он и лентяйничает вовсю и порою прогуливает, а, видите, что творится? Какие каналы открываются, какая возникает внутренняя свобода, откуда берутся такие простые стремительные слова, способные выразить невыразимое?..

    А этот рассказ написала Юля Панкратьева после того, как мы побывали в Историческом музее. Там было сонмище редкостных предметов, магических, культовых, проживших Жизнь. К примеру, гигантская старинная лодка – дубовый челн, выдолбленный каменным топором из единого ствола многолетнего дуба, весь черный, просмоленный, дышащий веками.

    Я хочу, чтобы дыхание и этот гул, присущий каждой вещи, вы научились слышать и ощущать, а главное, почувствовать, как судьба этого предмета переплетена с людскими судьбами.

    А уж увидев и услышав, сумели рассказать другим.

    Река называлась…

    Запахом дуба и речной воды был пронизан воздух нашего пути.

    Я сидел на краю челна, держась за край, а ноги мои иногда касались холодной глубокой воды. Она была чиста и протяжна. И я не знал, где она начиналась. Челн шел вперед, но я видел только то, что оставалось позади. Ветви старых деревьев раскачивались, задетые челном, а птицы взлетали к небу, их крылья отражались в воде рябью реки. Но это было не все, что отражала в себе вода. Молчаливая вода отражала покрасневшие облака, которые казались черными в ее глубине. И челн наш был черен от глубоко впитавшихся смол, и его тоже отражала в себе вода реки.

    Наш челн был высечен каменными топорами из большого дуба. Когда я был чем-то взволнован, я приходил к этому дубу. Он стоял на самом высоком холме, и только мне он рассказывал о птицах, поющих на его ветвях, и тучах, говорящих о бесконечности неба.

    Он и сейчас был могучим дубом, которому надоело слушать трескотню птиц, и он опустился на глубокую воду реки, которая называлась…

    Юля

    Снимок сделан Леонидом Тишковым совсем простым фотоаппаратом «Любитель» – с маленьким объективом на широкую пленку. Эта фотография вне времени – по ней непонятно, когда она была сделана: сто лет назад, пятьдесят, двадцать или сейчас. Полуистлевшая брошенная лодка – мотив вечности. А уральский пруд выглядит как река Стикс, по которой переправляли «на тот берег» умершие души.

    Глава 12
    Давайте помолчим?

    Куда мы только не попадаем с вами, в какие удивительные музеи, необыкновенные дома, концертные залы, мастерские художников, а главное, фантастические переделки!

    Помните, холодным январским вечером мы отправились на Страстной бульвар в мастерскую к художнику Герману Виноградову? Там босой лысый Герман, гладкий, как морской тюлень, возжигал огни, растапливал снег, переливал воду из одного сосуда в другой, совершая среди этих мелодично звучащих в микрофоны первоэлементов древний танец огня, воды, земли, выжженной травы, деревьев, камней и гудящих космических сфер.

    Мы ходили в гости к мастеру рождественских вертепов – кукольнику Виктору Новацкому. Он показывал нам Кукольные Театры Земли, в которых заоблачные куклы действуют среди настоящих лесов и холмов, рек и полей…

    А потом отправились гулять по дому, в котором живет Новацкий, – это знаменитый «дом Нирнзее» в Большом Гнездниковском переулке с плоской крышей на десятом этаже. Когда-то на этой крыше был ресторан и клуб, а главное, издательство «Советский писатель». Все знаменитые писатели (Маяковский, Булгаков, Лев Кассиль, автор «Кондуита и Швамбрании»…) гуляли здесь или сидели в ресторане и сверху смотрели на Москву. Я, между прочим, родилась в этом доме, на этой крыше прошло мое детство. Теперь крыша закрыта, но мы с вами раздобыли ключ, открыли дверь и просто из коридора смотрели на нее: из-за аварийного состояния пойти гулять по крыше нам не разрешили.


    Мастерская художника Дмитрия Шагина. Истрепанные кисти, полувысохшие тюбики красок, банки, кружки, растворитель, граненый стакан в подстаканнике – безалаберное митьковское бытие. И веселые матросы на почти законченной картине. Все эти предметы и сама атмосфера снимка говорят о том, что где-то здесь, за пределами фотографии, присутствует сам художник.


    Мы ходили к народному художнику России, членкору Российской академии художеств Евгению Григорьевичу Монину и кричали под окнами его мастерской в Чистом переулке:

    – Женя! Женя!

    Он вышел к нам, повел к себе наверх, на второй этаж, и мы ахнули, сколько там было у него в мастерской разных необходимых вещей: старых овечьих ножниц, железных безменов, пенсне со стеклышками и без, молотков, прожженных и продымленных котелков, чайников, самоваров, голландских сигар, огромных зубастых пил и даже чучел щучьих голов, может быть, пойманных самим Евгением Мониным. Стены в несколько рядов увешаны картинами, на столах всё кисточки в банках, толстые, тонкие, краски – акварель и гуашь…

    Не много можно назвать художников, так бесконечно любивших искусство книжной иллюстрации, как Евгений Монин. Любая его книга сразу узнавалась по какой-то особенной расположенности к архитектуре, сочетанию точных исторических деталей с придуманным цветом, как бы летящей на ветру линии, мягкому юмору… Все это создало неповторимый «монинский» стиль рисования.

    Он проиллюстрировал больше ста книг, нарисовал почти все книги Якова Акима, Юлиана Тувима «Письмо ко всем детям планеты по одному очень важному делу», Маршака, Чуковского, им оформлены русские, итальянские, английские, армянские, французские сказки – Шарля Перро, Андерсена, братьев Гримм…

    Да и сам Евгений Монин был волшебником. Жаль, что его больше нет с нами на Земле.

    А незабываемый поход в мастерскую художника Леонида Тишкова?! Помните его странные Существа, состоящие из маленькой головы и большой ноги, – Даблоиды? Черных бархатных водолазов со светящимися головами. С большой любовью сшитые бархатное сердце, усыпанное полудрагоценными каменьями, бархатную печень в цветах и многометровые велюровые желудочно-кишечные тракты, расшитые золотым бисером и блестками, похожие на Млечный Путь, уходящий в бесконечность. Его грандиозную живописную картину «Ангел и инопланетянин»…

    А сны гигантского «дедушки», лежащего на длинной кровати, прикрыв глаза, и висящие на спинке этой кровати белые ангельские крылья вдохновили Пашу Мельникова на такую историю:

    Я пришел домой после тяжелого трудового дня. Повесил крылья на спинку кровати, лег и заснул.

    Я иду по заснеженному полю. Холодно. Очень холодно. Я подхожу к горе. Лезу на гору. Тяжело. Очень тяжело и холодно. Солнце медленно спускается вниз. Ниже, ниже – и, заходя за край моей кровати, попадает в хрустальную вазу. Вот теперь оно там. Теперь все будет хорошо.

    Ну вот, опять кто-то заходит и начинается:

    – Ой, какой длинный!

    – А что это за штора на стене? (На тюлевой занавеске над спящим мы видим его призрачные сны.)

    – А разве бывает такая длинная кровать???

    Что им всем надо от меня, черт возьми! Не дадут спокойно поспать простому рядовому ангелу…

    Мы установили камеру на штатив и приступили к съемкам. Лёня выстроил кадр. Моя задача была этот кадр удержать, не отхватив у снежного ангела ни головы, ни ног, чтоб он целиком поместился на экране. Немного неба над головой, рельеф скалы под сандалиями, метелки пожелтевших трав, колышущихся на ветру, дальние гряды гор, тяжелые облака, ползущие по горизонту…

    – Мотор! – скомандовал Лёня.

    Я нажала на кнопку.

    Лёня начал раскачиваться, медленно склоняясь вперед, весь собрался, сосредоточился и очертя голову кинулся с отрога. Как гордый аэроплан, полетел он, раскинув руки, взмахнув крылами. Этого нет на фотографии, но подразумевается.

    Снимок отсылает нас в будущее, к грядущему полету.


    Мы с вами посетили несколько (!!!) музеев Пушкина в Москве. В мягких тапочках скользили по начищенному паркету, разглядывали подлинные черновики «Евгения Онегина», какая там кипела работа над словом – ой-ой-ой! И под стеклом реликвия – обгрызенные Пушкиным гусиные перья!!! Еще мне понравился ночной чепчик Нащокина, друга Пушкина, – весь в кружевах!

    Мы посетили музей-квартиру Шаляпина (кстати, моя бабушка до революции работала у него здесь, на Садовом кольце, медсестрой), музей Леса и Музей фонарей!.. Выставку старинных граммофонов и виниловых грампластинок!.. Политехнический музей. Большой Манеж, Малый Манеж, Пушкинский музей на Волхонке. Музей личных коллекций. Выставку фотографий старинных московских домов и церквей и разных прекрасных зданий, разрушенных в Москве, – это было в Музее Андрея Сахарова. (Помните, стояла золотая осень, и этот парк – с осыпавшейся листвой? Какое дерево росло на углу около музея? Вспоминайте, вспоминайте!.. Ну и что же, что листья облетели? Они ведь лежали под деревом… Позор, никто не вспомнил. Какая невнимательность! Это была старая-престарая ветла.)

    А до чего все были потрясены выставкой художников, которые предприняли беспримерное путешествие в Непал – Тибет – столицу Тибета Лхасу. Тибетским пением Леши Тегина под трубы и барабаны. А также документальным фильмом «Снежный ангел» с Лёней Тишковым в главной роли.

    Вот рассказ Ани Голиковой о нашем с вами походе в Малый Манеж на выставку этих путешественников, живописцев и фотографов, писателей, изобретателей движущихся скульптур, странных музыкантов…

    Анна Голикова
    Тебе, Тибет

    Малый Манеж приземистый, как из сказки, терем, в котором, кажется, не уместилось бы и несколько невысоких комнат. Но внутри оказалась целая белоснежная Вселенная под прозрачными сводами из стекла.

    На какое-то мгновение я потеряла всякую власть над пространством. Со всех сторон пустынного зала глядели исполины гор. В плоской пустоте стен открылись окна – прозрения разных отчаянных искателей красоты. Это окна в Тибет.

    Из одного видны – в непостижимой своей многомерности – сразу шесть вершин. Нет, на самом деле одна гора меняет свои одежды в вечном светопреставлении. Во втором видно, как свет постепенно поднимается от ее подножия до самых вершин и окрашивает на ее теле деревья, глазницы водоемов, людей вместе с их жилищами всеми цветами счастья.

    Смуглые аборигены оставляют на камнях, как в раскрытой книге, свои обращения к Аннапурне – яркие рисунки-символы похожи на граффити.

    Через центральный меридиан зала бежит зеркальная лента волны, и все вокруг существует в этом ее нечаянном колебании: в глазах моряка-путешественника волнистые занавеси со встретившегося ему гималайского храма превращаются в пену волн, сам же он морской бриз творит, создавая собственную, единственную блестящую, гладкую ленту жизни, по которой и плывет. Он говорит:

    – Человек – волна, носимая в океане мудрости.

    Повсюду вокруг необъяснимые пронзительные краски священных стен, и, странное дело, они бледнеют на фоне царства их же теней. (Свет – тень и преграда.)

    Быть может, все это один центростремительный узор, как тот природный круговой рисунок стен великого Кайласа?

    Да, вдалеке, в самом конце, распахнулась гигантская бездна небесная, и перед нами самая большая, недосягаемая и устрашающая горная вершина Кайлас. Все в зале замыкается ею в единый круг, все меньшие пути, проявляющиеся черно-белыми пятнами солнечных затмений, вымощенные обожженными где-то там, высоко, кирпичами, посыпанные высокогорным песком из таинственных дворцов, тем самым, по которому ходили монахи и художники.

    …Те, кто по-настоящему ищет света, ищут его на небе или на земле?

    После этого текста надо передохнуть. Его энергетическая насыщенность, напоенность цветом и в то же самое время прозрачность, акварельность требуют паузы.

    Как я однажды пришла к вам на занятия и спрашиваю риторически:

    – Ну что? О чем у нас сегодня будет идти речь?

    Катя Лысенко говорит:

    – Ой, а давайте помолчим?

    Я так обрадовалась! Говорю:

    – Давайте! Я-то смогу, но вы – не знаю, сможете ли?

    И мы замолчали. Сидим, глаза закрыли, дышим, улыбаемся…

    Кто к нам в аудиторию заходит – не поймет, в чем дело. Мне кажется, это было самое счастливое мгновение во всей моей десятилетней педагогической деятельности. Возможно, в конечном счете вообще это все, чему нужно учиться, – спокойно сидеть и блаженно молчать. Тогда, как пел Булат Окуджава:

    Какие бы нас миновали напрасные муки,И только прекрасные муки глядели б с чела…

    Однако для этого требуется Понимание, которое обязательно придет к нам – не в этой жизни, так в следующей…

    Глава 13
    Взять интервью у премьер-министра!

    А пока мы выходим со своим «репортером» на охоту в музеи, на улицы, на бульвары – за впечатлениями, информацией, иной раз тьму интересного удается раздобыть и в то же время странного, абсурдного, даже нелепого…

    Я помню, Денис Батяев взял интереснейшее интервью у водителя поезда метрополитена. Сидят они на лавочке, беседуют, фон записи – кошмарный шум поездов, Денис у водителя спрашивает:

    – Вот мне всегда интересно: отчего поезда неожиданно останавливаются в туннеле метро?

    А тот ему отвечает:

    – Это машинист выходит пописать.

    В другой раз Надя Гайсенок отправилась по моей наводке в какую-то социальную контору под названием «Конкретная помощь малоимущим». Приходит и ничего не может понять: кругом плакаты, рекламирующие разные супермодели гробов. Сидит человек за начальственным столом – специалист по этому делу. И щедро дает консультации. Надька не растерялась, взяла у него потрясающее интервью, он подарил ей солидный журнал: спецвыпуск на мелованной бумаге вроде толстых модных журналов «Афиша» или «Космополитен», глянцевая обложка, финская печать, модный дизайн – очень увлекательно. Мы его полистали с огромным интересом. Передача бы получилась незабываемая, будь у начальства на радио черный юмор. Именно у начальства! У нашего народа с юмором все в порядке.

    Я тут еду в метро, и мой поезд как раз останавливается в туннеле. Стоит и стоит, стоит и стоит, все перепугались, вдруг слышим объявление: «Поезд задерживается по техническим причинам. Просьба соблюдать… чистоту!..»

    Пассажиры переглянулись и как начнут хохотать! Думали, скажут: «спокойствие». А ляпнули: «чистоту». Полностью незнакомые люди смотрели друг на друга и хохотали, прямо утирали слезы от смеха, особенно женщины. Только успокоятся, посмотрят друг на друга – и опять. Вечер, все усталые… И такими родными друг другу стали!

    Был еще смешной случай. Лена Птицына принесла на экзамен интервью с известным целителем, чуть ли не Кашпировским. На пленке она ему с теплой человеческой интонацией, по-домашнему задает вопрос, а тот как-то слишком торжественно, гулко, в приподнятом тоне отвечает.

    Я сразу обнаруживаю интонационное несоответствие, а также неодинаковый фон.

    – Да как ты вообще к нему подкатила? – спрашиваю.

    Оказывается, Ленка просто купила билет на его лекцию в Петербурге и записала все выступление из зала на диктофон. Потом в спокойной обстановке, дома, отдельно задала свои вопросы, виртуозно подогнала вопрос под ответ, смонтировала – и получилась роскошная радиопередача, где два равноценных собеседника разговаривают о глобальных вопросах бытия.

    Так один мой приятель похвастался:

    – Мне Владимир Высоцкий, – он важно говорит, – рассказывал…

    А другой мой приятель ему отвечает:

    – Он это всем рассказывал в ДК Горбунова…

    Разумеется, я поставила Птицыной «пять» – за изобретательность и техническую смекалку. Но стоит ли нам лишать себя удовольствия личного контакта?

    Разные встречаются люди, порой совершенно невероятные, чудные, неприступные, и вот именно наша профессия дарит возможность подойти к ним поближе и почти с полным правом полюбопытствовать: кто такой?

    Один из лучших моих учеников, Женя Сабельфельд, влюбленный в песни Юрия Шевчука, все-все про него разузнавший, на майке у него – Шевчук, журналы – про Шевчука, портреты, кассеты, концерты, диски… Шевчук – это наше все!..

    И вот Юрий Шевчук приехал на сутки в Москву, вечером дал концерт, наутро у него билет на поезд, потребовал, чтобы никто его не беспокоил, и вдруг почему-то согласился на встречу с единственным журналистом; этот журналист – Женя Сабельфельд.

    Или Гусакова Ира записала на диктофон десятиминутное интервью, которое, на мой взгляд, приравнивается к роману или полнометражному художественному фильму. Ее герой рассказывает, что в детстве он был странным образом одарен: он пел точно как Робертино Лоретти. Был такой юный итальянский певец, страшно популярный.

    А этот русский парень учился в интернате и параллельно в музыкальной школе, и ему вечно устраивали концерты в разных учреждениях, концертных залах: «Русский Робертино!!!»… Слава… Уроки побоку… Аплодисменты… Блестящее будущее! Он выучил весь репертуар Робертино Лоретти на итальянском языке. У него был такой голосина, что однажды он выступал в больнице, – на верхней ноте песни «О, соле мио!» задрожала и рухнула с потолка люстра, к счастью, никого не задев из публики, немного пострадал только сам «Робертино».

    Парень взрослел, голос начал ломаться. Учитель музыки на время запретил ему петь. Сам уехал в отпуск, а парня попросили выступить. Он отказался, но те ему что-то пообещали, и он согласился. На концерте снова взял знаменитую высокую ноту «О, мое солнце!» и сорвал голос.

    – Так все закончилось, – услышали мы серый, скучный голос на Иркиной кассете. – Жизнь, слава, искусство, любовь, удача – все отвернулось от меня в тот миг. С тех пор я простой неприметный физик, ведущий бесцветное существование. Уже мне пятьдесят лет. И ничего в моей жизни хорошего больше не будет…

    Дальше Гусакова, естественно, дала жаркую средиземноморскую запись Робертино Лоретти, где тот с бешеным темпераментом поет ликующую песнь миру: «Джама-а-а-ай-ка!!!»

    Все завершилось аплодисментами.

    Потому что каждый из нас, взявший на плечо «репортер», отлично знает, как трудно отыскать достойного собеседника с Судьбой, которую тот осознает и о которой согласится с тобой разговаривать.

    Особенно в людном месте – на улице или на выставке мы добываем «сырой» материал, не предполагая, чем может обернуться беседа. Тут уже главная роль «достойного собеседника» фактически твоя. Важны твое понимание ситуации, быстрая реакция, юмор, обаяние, способность самому открыть свое сердце, дать почувствовать безопасность и комфорт при общении с тобой; умение расположить к себе человека, который шарахнется от тебя первым делом, напряжется. Вряд ли он с ходу откроет тебе что-то сокровенное.

    Хотя, на наше счастье, встречаются порой бесхитростные, распахнутые, простодушные люди. Помните, мы записывали на диктофон интервью в Третьяковской галерее, и одна девушка, приехавшая из Тамбова, поведала вам, что ее любимая картина – «Иван Грозный убивает сына»?.. Она как приедет в Москву, сразу с вокзала прямым ходом в Третьяковку. Сядет на банкетку и подолгу любуется этой кошмарной коллизией.

    Был такой случай: Лена Васильева очень боялась идти брать интервью у посетителей вернисажа фотографа и писателя Юрия Роста. В тот вечер в Центральном Доме художника собрался весь московский бомонд (это значит «высшее общество»). Тут как раз явился тогдашний премьер-министр Черномырдин.

    Я говорю:

    – Лена! «Репортер» на плечо, и иди. Если ты возьмешь интервью у Черномырдина, больше никогда никого не будешь бояться.

    Она взяла «репортер», микрофон и в шоковом состоянии, слегка вытаращив глаза, стала неотвратимо надвигаться на Виктора Степановича, который вполне демократично прогуливался по выставке в сопровождении хрупкой художницы Татьяны Назаренко.

    Тут, откуда ни возьмись, перед Леной Васильевой вырос человек «в штатском» и сказал:

    – Виктор Степаныч отдыхает, журналистов просим не беспокоиться.

    Спокойная и счастливая вернулась ко мне Ленка Васильева, нежданно-негаданно посвященная телохранителем Черномырдина в самые что ни на есть настоящие серьезные журналисты, от которых следует защищать босса на отдыхе.


    На фотографии из знаменитой серии Игоря Мухина «Монументы» – он снимал садово-парковые скульптуры по всей России – мы видим странную группу футболистов. Они в движении, полете – гоняют гипсовый мяч; обветшалые старые спортсмены, настоящий памятник эпохи.


    Так же как с настоящими напористыми репортерами, с нами не стал разговаривать в Доме художника на Крымской набережной музыкант Андрей Макаревич.

    А как нас порой с позором выгоняют с нашим «репортером» из музеев суровые смотрительницы?!! Всякий раз для нас это подарок судьбы: ведь наш брат журналист должен быть готов не только к триумфальному шествию по жизни, но и к таким, знаете ли, переделкам, когда «любопытной Варваре на базаре нос оторвали»… Мы в этой ситуации должны быть как рыбы в воде, нам этому надо учиться, как конькобежцу – падать.

    Однажды мне рассказывал всеми любимый и уважаемый фотохудожник Николай Гнисюк: он ехал на машине по площади Пушкина, а там какая-то заваруха. Он остановился, взял фотоаппарат и хотел вылезти – поглядеть, что случилось. К нему подходит милиционер и говорит:

    – Езжайте, езжайте, тут ничего нет интересного.

    – Вам не интересно, а мне интересно, – храбро отвечает юркий, невысокий, плотненький и очень талантливый Коля.

    – А я вам говорю, что здесь нет ничего интересного! – повторяет милиционер.

    – Вам не интересно, а мне интересно, – говорит Коля и уже подныривает под заграждающую милицейскую длань. («Длань», дети мои, это значит «рука», если кто не в курсе.)

    – А ну проваливай отсюда! – грозно взревел милиционер.

    – Благословляю вас в вашем гневе, – достойно говорит Коля, садится в машину и уезжает.

    Это ли не блистательный урок журналистского мастерства?!

    Глава 14
    «…И гора родила мышь?»

    Когда-то я училась на журфаке МГУ и работала в газете «Московская правда». И у меня там была колонка «150 строк». Я служила бродячим корреспондентом: выйдешь утром и бродишь до вечера по городу в поисках чего-нибудь эдакого. А потом вернешься домой, вечером напишешь – утром бежишь сдавать в редакцию.

    Каждый раз меня почему-то встречал завредакцией такими словами:

    – …И гора родила мышь?

    Первый мой репортаж я принесла в газету с Мукомольного комбината имени Цюрупы. Я так хохотала недавно, когда нашла его в пожелтевшей от времени газете. Вы по сравнению со мной – прямо львы толстые. Но зато какое отчаянное трудолюбие в добыче материала, какое яростное желание разобраться, что там к чему, в этом абсолютно неведомом процессе! Какое прилежное старание вложить в крошечное тельце репортажа как можно более обширную информацию!.. Короче, судите сами.

    Путь хлеба

    На долгом пути от землепашца до пекаря хлеб обязательно должен пройти через руки мукомолов. Московский мельничный комбинат имени Цюрупы. Это огромный мельничный городок: цехи, гигантские башни элеваторов, автобаза специальных машин, на округлых боках которых написано: «Мука», рельсы железной дороги – по ним прибывают составы, груженные зерном. И производит этот гигант советской мукомольной промышленности две с половиной тысячи тонн ржаной, обдирной и сортовой муки ежедневно.

    На комбинате все процессы, начиная от подачи зерна на элеваторы до погрузки муки, механизированы. (Дальше идет фраза, которой я – полный технический кретин – горжусь и сегодня!) Электромотор приводит в движение главную трансмиссию мельницы, с которой соединены мельничные машины. (Каково?!)

    По конвейерной ленте течет зерно. Пока получится мука, оно пройдет через множество испытаний. Сильные магниты очистят его от металлических примесей, искусственные ветры выдуют сор и пыль… Его будут мочить и сушить, шелушить и сортировать – и только потом возьмутся за дело вальцевые станки – усовершенствованные жернова. (Вы чувствуете, какой объем информации утоптан в одном абзаце?!) Готовую муку развезут по пекарням.

    (Дальше немного пафоса. Но и тут тоже, буквально на бреющем полете, пускай немного комично, ввинчено «важное» сообщение.) Большому городу нужно много хлеба. Население Москвы, например, только ржаного хлеба съедает до 700 тонн в день.

    (Вдруг неожиданный поворот.) Каждый пятый сотрудник комбината – рационализатор. В прошлом году внедрение новаторских предложений принесло предприятию 641 тысячу рублей экономии.

    Коллектив комбината активно готовится к ХХIV съезду КПСС. К 30 марта решено выработать сверх плана 700 тонн муки. 17 апреля мукомолы примут участие в общемосковском коммунистическом субботнике.

    М. Москвина, студентка МГУ

    Заметьте: вся в белоснежном облаке муки выплывает из этого неуклюжего, неумелого репортажа какая-то ирреальная Планета Мукомолов – шелушильщиков, мочильщиков, сушильщиков, гениальных изобретателей-рационализаторов, мифологических раблезианских кормильцев громадного города! (К слову сказать, обязательно прочитайте великую, сочную, остроумную, фантастическую средневековую книгу Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль»! Получите колоссальное удовольствие.)

    А между тем где меня только не носило! Случайно забредя в соседний с нашим факультетом Московский геологоразведочный институт, в Музее минералов я познакомилась с одним геологом, который, буквально не сходя с места, устроил меня поваром в геологическую экспедицию на Дальний Восток, в Хабаровскую область, хотя я совершенно не умела готовить.

    Но договор был подписан, и, сдав летнюю сессию, я, к ужасу моей мамы, – на три месяца! – отправилась с совершенно незнакомыми бородачами на край земли и там варила им каши в ведре на печке в крошечной избушке, а заодно многое разузнала о жизни камней и древнейших, окаменевших от времени деревьев…

    Затем, будучи жутким увальнем, я записалась в университетскую секцию спелеологов. «Спелеолог» значит «исследователь и покоритель пещер». Но меня оттуда исключили за то, что на тренировке на очень большой высоте я стала отвязывать веревочную лестницу, на которой сама же и сидела. После этого поразительного случая все боялись со мной связываться. Лишь один не побоялся – знаменитый спелеолог и пиротехник Юрий Дубков. Он взял меня с собой в поход к высокогорным пещерам Северной Осетии.

    И вот – внизу шумит подземная река, а мы над ней в касках с налобными фонарями (я – с велосипедной фарой на голове) ползем, как трубочисты в трубе. Руки-ноги растопырили и упираемся в стены ладонями и ступнями. Везде каменные сосульки – сталактиты, каменные цветы и натеки, похожие на медуз и драконов, исполинских черепах и дикобразов. Окаменелые водопады, тонкие каменные флаги – почти прозрачные.

    Мы искали рисунки первобытных людей. В пещерах они часто встречаются. Одна французская пещера 17 тысяч лет назад вся была изрисована гигантскими быками, пещерными львами, и там же, на стенке колодца, изображена странная фигура человека с птичьим клювом, а на каждой руке у него по четыре пальца!

    Рисунков мы не нашли, но можете не сомневаться: в этом походе было столько приключений, я их рассказываю, рассказываю и не могу до конца рассказать в своих детских книжках. Одна моя книга так и называется «Семь летучих пассажиров» – про то, как, уже возвращаясь из пещеры, мы прихватили с собой в картонной коробке семь летучих мышей, а когда стали их в поезде кормить с чайной ложки манной кашей, мыши разлетелись по общему вагону.

    Вжих! Вжих! – носились они по коридору, сами крошечные, а посмотришь на тени: пеликаны! В вагоне паника! Все орут: «Кровососы!» Кто-то открыл окно, и летучие мыши вылетели на волю. Интересно, нашли они свою пещеру? Мне кажется, что нашли…


    Непроходимая тайга на Кольском полуострове, 1974 г. Редкий солнечный день – это видно по резким теням, упавшим на крышу вездехода. В то лето постоянно лили дожди, в такую погоду особенно «приятно» в шесть утра варить кашу с тушенкой под открытым небом на костре. Взгляните на эти кривые корявые ели, на землю, поросшую мягким мхом, под ним вечно хлюпает болотная вода. Три месяца, что мы провели в этих краях, продолжался изнурительный полярный день, который научил меня ценить наши темные звездные ночи. В ушах постоянный звон из-за тучи мошки и комаров, поэтому в любую жару ты вынужден расхаживать в суровом брезентовом комбинезоне, сапогах и накомарнике, как пасечник. Я сняла на минутку накомарник, чтобы вам было ясно, что это я.


    Жизнь продолжается. В зимние каникулы моя подружка Ленка Книжникова взяла меня с собой на Кавказ в Приэльбрусье. Мы поселились в горной хижине на станции географического факультета МГУ. И вместе с географами изучали лавины на горе Чегет.

    Мы дружно выползали на застывшую лавину, выкапывали глубокие шурфы и по срезу в снежном колодце читали, как по книге, какая была зима в каком угодно году: теплая или холодная, вьюжная или солнечная, сколько дуло ветров и какой именно силы – все это можно узнать по полоскам на стенке шурфа.

    Потом мы торжественно давали имя этой лавине. Лавины-то бывают разные! Когда рыхлый снег стекает по леднику – это лавина свежевыпавшего снега. Самая коварная – лавина снежной доски. Довольно небольшого удара, толчка – снежная доска срывается и, как сани, катится вниз. «Тайны снежных лавин» – интригующе назвала я свой репортаж из Приэльбрусья.

    Кстати, эта научная станция, куда я потом еще сто раз приезжала кататься на горных лыжах, была построена с таким точнейшим расчетом, что ни при каком снегопаде к ней по идее не должна докатиться лавина. А вот недавно мне рассказал мой друг – тогда он был студентом, а теперь профессор и доктор географических наук – Анатолий Топчиев (я в него была страшно влюблена!), что эту нашу станцию снесло лавиной! К счастью, там никого не было.

    Я жадно всем интересовалась. Я не понимаю, как так? Вы говорите мне, что не знаете, о чем писать, о чем снимать фильм, у кого брать интервью? На это ж надо нюх тренировать! Настоящий охотничий нюх. Вот я забредаю в Палеонтологический музей – тут обязательно во все времена должны быть вести о чем-то грандиозном, из ряда вон выходящем.

    Мне сразу сообщают, что в Курской области в городе Севске в песчаном карьере найдены кости мамонта. И снаряжается экспедиция откапывать скелет. Журналист им не нужен, но нужен повар. Жить – в палатках, готовить еду на восемь человек – в поле на костре. Ехать сутки на грузовике… Дурак откажется! Да, да и еще раз да!


    На этой любительской фотографии, которую сделал один из участников нашей экспедиции, отчетливо виден восторг, который испытываешь, собственноручно откопав древнейшую кость мамонта в обычном песчаном карьере…


    Международная Парусная регата в Таллине – журналисты в любую качку выходят в море на крошечном катере, который мотает и швыряет так, что даже опытные морские волки мучаются морской болезнью. И уж на что я «кресельный моряк», или, как говорят, «моряк на суше», а каждый день выхожу с ними в море на несколько часов, хотя в обычной жизни меня укачивает даже в метро!

    Зато я на собственной шкуре узнаю, какие переменчивые ветра бывают в Таллинском заливе: то в нос дуют, то в корму, то в левый борт, то в правый. То штиль, то шквал!.. Там был такой шквал, что по пляжу бежал гражданин, а над ним летели его брюки, и он никак не мог их поймать. А еще есть ветер под названием «трамвай». Он дует в одну сторону с одинаковой силой. И яхты при этом идут с одной скоростью, как вагоны трамвая, – не вырвешься вперед.

    Разве что в Новой Зеландии, мне рассказали яхтсмены, бывают ветра поудивительнее. Вернее, удивительный там способ мерить силу ветра: не на узлы, не на метры в секунду, а на… дни. Ветер одного дня, двух, пяти… В зависимости от того, сколько времени потратишь на ремонт яхты после соревнований. Зато мне дают самой повести за штурвалом катер! Вокруг море парусов – белых, оранжевых, фиолетовых, лимонных…

    Ветер – только шапку придерживай! В разрывах туч – самолетные полосы и черноголовые чайки с серебряными рыбками в клювах.

    А главное, я познакомилась с героем своего рассказа – американским яхтсменом, профессором химии Августом Миллером, который такое повидал и такое испытал, такие повстречал гигантские валы, скажем, в Атлантическом океане около Бермудских островов!.. А в Тихом океане на Гавайях по примеру самых закаленных и мужественных островитян он катался на гребне штормовой волны высотой с наши Воробьевы горы!

    Конечно, чтобы подружиться с таким человеком, надо знать английский, зубрить его все детство, молодость на это ухнуть, и все равно, как говорится, дураком помрешь:

    – Гуд бай! – сказала я, расставаясь.

    Но Август меня поправил:

    – Надо говорить: So long! До встречи! Так прощаются моряки.

    Вообще хорошо бы при таком всепланетном подходе к писательскому делу знать как можно больше языков разных народов. Для этого я отправляюсь на кафедру интенсивных методов изучения иностранных языков, где всего за три месяца собираюсь освоить французский язык. Потому что давно мечтала увидеть Францию – Париж, Версаль. Поговорить с французами о жизни. (А заодно в завтрашний выпуск газеты выдать свои 150 строк!)

    Сидим в глубоких креслах, никто ни бум-бум по-французски, но руководитель кафедры Игорь Шехтер, истинный революционер в преподавании иностранных языков, обещает, что вскоре наступит день, когда мы заговорим легко и свободно, как будто французский – родное для нас наречие. Только не прогуливать! Потому что каждый день нам будет даваться на слух по сто восемьдесят слов за один раз.

    Мы пели старинные французские песни, играли в подвижные игры (а все, кроме меня, взрослые солидные люди!), разыгрывали целые спектакли на французском языке, и, действительно, в один прекрасный день я стала ловко болтать по-французски.

    Правда, как стала, так и перестала – без практики. Зато когда я волею случая оказалась в Париже, что-то всплыло, зашевелилось в памяти. Через пару дней я с легкостью отвешивала всем комплименты и ни к селу ни к городу поздравляла всех с днем рождения.

    А если у тебя не только планетный, но и вселенский подход – ты должен и дальше работать над расширением своего сознания! Слышу, по радио объявляют об открытии первого в нашей стране Уфологического университета, где можно встретиться с исследователями НЛО, контактерами с инопланетянами, соприкоснуться с загадочными вояджерами во Вселенной. Я надеваю пальто и, подняв воротник, выхожу во двор – на дворе дождь, поздняя осень. Я еду навстречу своей будущей книге «ПОКА ГОРИТ СВЯЩЕННЫЙ ОГУРИЛ… или За окном НЛО!» – захватывающей и беспримерной повести, которой еще будут зачитываться дети всех времен и народов – как нашей, так и других планет Вселенной.

    Прошло много лет, я лечу в Индию и отправляюсь в предгорья Гималаев, в места, воспетые Редьярдом Киплингом. Из этих бесприютных скитаний, каверзных приключений и самых что ни на есть реальных опасностей рождается авантюрная повесть «Небесные тихоходы».

    Дальше мой путь лежит в королевство Непал, в сердце Высоких Гималаев, к четвертой по вышине гималайской горе – Святой Аннапурне. Книгу об этом восхождении я назвала «Дорога на Аннапурну». Сколько мы там с Лёней всего пережили: ливни, крутые подъемы и спуски, грохочущие горные реки, снежные мосты, леопарды, пиявки… Чудом живыми вернулись домой. Но такая там неописуемая красота – просто космос на Земле.


    «Человек должен много путешествовать, чтобы прийти домой, – говорил индийский Учитель Ошо. – Он должен стучать во многие двери, прежде чем подойти к правильной двери…»

    А муж мой Лёня заявляет, глядя на три иллюстрации к этой главе:

    – Вот в юности ты в дороге – где на вездеходе, где в грузовике. А тут ты – в старости – не прекращаешь свой путь, уже пешком, с бамбуковой палкой, переходишь ревущую горную реку по хлипкому подвесному мосту. Прошло тридцать лет, вся жизнь пролетела, а ты не унимаешься, покоряешь Гималайские горы. Так держать!


    А можно ли было не воспеть странствие по Японии, где сквозь современность просвечивает и мерцает неисследимая древность таинственного края, по которому бродят тени дзенских Учителей. Мы побывали в Токио, Киото, Наре, Камакуре, видели огромнейших Будд, размером с гору. Среди высоченных криптомерий в горах Ёсино прошагали тропинками поэта Басё (помните его знаменитое трехстишие: «На голой ветке / Ворон сидит одиноко / Осенний вечер»?), медитировали в монастырях, поднялись на Фудзи… Так я и назвала свою книгу «Изголовье из травы» – это по-японски означает «путешествие».

    Моя следующая повесть – «Гуд бай, Арктика!..» – рассказывает о мореплавании на острова Шпицберген и Северо-Восточная Земля, куда на двухмачтовой голландской шхуне «Ноордерлихт» отправились ученые, писатели, художники и музыканты со всего мира под предводительством английского независимого сообщества Cape Farewell. Главная цель – достигнуть берегов Арктики и увидеть своими глазами, что там творится, поскольку именно от того, как себя чувствуют Арктика и Антарктида, зависит жизнь на Земле.

    Три недели шхуна «Ноордерлихт» бороздила Северный Ледовитый океан, день за днем я описывала это рискованное путешествие, а Лёня Тишков освещал арктическую ночь двухметровым месяцем – своей собственной странствующей Луной.

    Обо всем, что посчастливилось повидать, обязательно напишу, только бы хватило времени! Франция, Швеция, священный Иерусалим, средневековая Испания, Италия, Голландия, Куба, Таиланд, Лаос, Камбоджа, Вьетнам, Тайвань…

    – Легким надо быть на подъем! – сказал мне воздухоплаватель Иван Шагин.

    И я с ним вполне согласна.


    Месяц на льдине, Шпицберген, Арктика

    Одна из фотографий арт-проекта художника Леонида Тишкова «Путешествие частной Луны вокруг света».

    Больше десяти лет эта искусственная Луна освещает разные удивительные места во всем мире. Начав свой путь в 2003 году в России, она побывала в Новой Зеландии, Японии, Сингапуре, Франции, Германии, Чехии, Англии, Латвии, Италии, Америке, Нидерландах, на Тайване, а в 2010 году совершила путешествие на голландской шхуне в арктические широты. Луна – как яркая сияющая скобка, объединяющая людей всего мира светом поэзии и реальной возможностью чуда.

    Глава 15
    «Светился мир – для нас непостижимый»

    Как-то однажды мы с вами отправились в Музей аквариумных рыб и всяческих земноводных тварей. И мне было страшно интересно: что вы об этом напишете.

    Тексты превзошли все мои ожидания. В основном это были стихи. Или странная поэтическая философская проза.

    Сергей Тишков
    Аквариум

    Свет будит и мешает сосредоточиться. Под редкими острыми листьями трудно быть одному. Бесконечный гул и блеск пузырей. Странная и надоедливая забота несчастных, толстых, неповоротливых – из-за прозрачного стекла.

    Только иногда кто-то белый стучит и зовет. Ему мало места там, за прозрачной преградой. Ему не хватает холодной воды, леса трав и прозрачных птиц, что летят с потоками водяного ветра. Я почти забыл все это здесь.

    Но тот белый, что стучит и смотрит в мой дом, надеется. Я поведу его. Он уплывет со мной туда, где серые скалы блестят под лучами белого света, где вьются льдинки между небесных гор, холодных и острых. Где в глубине тишина, и спящее дно давно перестало дышать…

    Вот так.

    И снова Юля Панкратьева. Стихи это или ритмическая проза? Рисунки на полях – плывущие рыбы и люди, египетские иероглифы, водоросли – на ярком желтом листе. В эту поэтическую форму Юльке удалось ввинтить конкретные исторические и биологические сведения, которые обрушил на нас умный экскурсовод Миша в очках с толстыми линзами:

    Он плыл меж молодых ростков ириса. Конечно же,Ирис здесь просто рис, но так приятнее звучит.Так вот… он плыл. Встречал цихлид, тиляпию,Барбуса. И знал о каждом кое-что.Тиляпия была знакома с красноперкой. А нашаКрасноперка – это их барбус. А вот цихлидыСоздают на всю жизнь пары. Но самой любопытнойСреди них была Тиляпия.Икринки новой жизни она держала у себя во рту.И все-таки не потому она мне любопытна.Когда-то принесла она в своем огромном ртуНекую часть Осириса его жене Исиде.Не будем говорить, какую именно,Все сказано давно в историях Египта.Так плыл Гурами Рисового Чека,Семейство анабасовых звалось его родство.Мы проплывали мимо них подобно им самим,Плывущим мимо нас,Ходили мы по кругу, а внутри стоял аквариумС одной безмолвной рыбой.На вид она была грустна и одинока,Но это только с виду, в ней инойСветился мир – для нас непостижимый,Я подошла к ней ближе, чтобы рассмотретьВ ее глазах, как в скважинах замочных,Хотя бы очертанья тех миров.Но рыба отвернулась от меня.

    С гордостью и радостью вижу я в этих текстах обнаружение иного измерения, тончайшие протянутые вами нити, связующие параллельные миры. Но не у всех этот великий прорыв произошел так уж безболезненно.

    В «аквариумном» походе с нами был Андрей Иванов – он шел со всеми по Арбату, ел булки с джемом, обсыпанные сахарной пудрой, балагурил, в общем, находился в добром здравии и превосходном расположении духа.

    Когда ж мы вплотную приблизились к аквариумам, а тем более к террариумам, я заметила, что он побледнел, ослабел, закачался и вдруг исчез, растворился, как сквозь землю провалился.

    Я жутко разволновалась, у всех спрашиваю: где Андрей? Куда подевался?

    Только на следующем занятии он рассказал мне, что встретился взглядом с личинкой аксолотля (существо, похожее на саламандру; если вы не знаете, кто такие саламандры, читайте «Войну с саламандрами» чешского писателя Карела Чапека! Ой, какая интересная книга!!!). И от этого электрического контакта в сознании Андрея Иванова открылись такие бездны, что ему стало не по себе. Он зашатался, нетвердой походкой вышел из музея на улицу и уже не смог вернуться обратно.

    И это естественно! Ведь отправляясь куда-либо с вами, я всегда прошу вас внимательно глядеть вокруг. Ибо только внимательный взгляд сможет обнаружить многомерность окружающего мира. Настраиваться на это дело очень хорошо, когда идешь рядом с обладателем подобного взгляда.

    Так я ходила однажды по Ленинграду за Юрием Ковалем и на город, на прохожих глядела его глазами.

    Так сам Юрий Коваль ходил по Москве за прекрасным писателем Соколовым-Микитовым, использовал каждую возможность для встречи, подолгу сидел возле писателя Бориса Шергина. (Читать, читать Соколова-Микитова Ивана Сергеевича: книги «Детство», «Ленкорань», «Пути кораблей», «Летят лебеди», «Северные рассказы», «На пробужденной земле»… И обязательно – Шергина Бориса Викторовича: северные поморские были и сказания «Гандвиг – великое море», «Запечатленная слава»… А заодно и Юрия Коваля: два замечательных рассказа о Соколове-Микитове и Шергине – «На барсучьих правах» и «Веселье сердечное».)


    Как-то я рассказала Юрию Ковалю, что весной пригласила его большого друга поэта Якова Акима любоваться цветущими вишнями, от чего Яков Лазаревич наотрез отказался и даже обиделся.

    Юрий Коваль очень смеялся и говорит:

    – Маринка, прошу тебя, как пойдешь любоваться – зови меня, я с тобой обязательно пойду.

    Проходит какое-то время, звонят мне наши общие знакомые Галя и Ваня Овчинниковы – они работали в Ботаническом саду – и говорят:

    – Расцвели азалии, приходи любоваться?

    Я говорю:

    – Сейчас я позову Юрия Иосича, и мы с ним вместе придем.

    – Не-ет! – они говорят. – Мы ему уже звонили. Он очень занят и послал любоваться… своего секретаря Иру Скуридину.

    …А сейчас мне кажется, что он и нас с вами послал любоваться этим, в сущности, цветущим миром.


    А как Юрий Коваль вышагивал по улицам поселка писателей Переделкино за Корнеем Чуковским! А вечером на даче валенки с него снимал! А потом написал замечательную вещь о Корнее Ивановиче «Слушай, дерево». Рассказ так и начинается – с валенок! Не мог ведь Юрий Коваль опустить такую выпуклую «деталь» – валенки Чуковского:

    «Корней Иванович был в огромных валенках. Я таких никогда не видывал. Валенки, наверно, валяли на заказ, специально для него.

    – У вас, Корней Иванович, валенки сотого размера, – сказал я. – Я таких никогда не видывал.

    – Восемьдесят четвертого, – сказал Чуковский. – Мне сейчас восемьдесят четыре года, а я на валенки в год по размеру набавляю…»

    Но мы должны быть готовы, что именно такой пробужденный взгляд чреват потрясениями. Поскольку внезапно в привычных вещах (подумаешь, рыбки в аквариуме) мы обнаруживаем иные миры и такие вещи, которые нас могут с ног свалить, если мы ежечасно не тренируемся в этом деле.

    В иудейской религии существует особая ветвь: религиозные мистики – хасиды. Учение хасидов заключается в том, что весь мир образовался из Божества и представляет собой Божественное проявление. Они во всем видят только Бога. Просто наслаждение – с головой погрузиться в книгу «Хасидские предания», которые собрал и записал знаменитый еврейский философ Мартин Бубер.

    Вот одна крайне назидательная притча из его книги.

    «На Новый год Великий Маггид (проповедник) не трубил сам в бараний рог – шофар. Это было обязанностью его ученика, равви Менахема Менделя, а маггид лишь указывал, как следует трубить. В последние дни своей жизни, когда он уже не мог ходить, маггид указывал, как трубить, сидя в своей комнате. Однажды равви Менахем Мендель отсутствовал, и его место вынужден был занять равви Леви Ицхак. Он поднес к губам рог, но, когда маггид назвал первый звук, Леви Ицхак вдруг увидел необыкновенно яркий свет и потерял сознание.

    – Что это он? – недоумевал маггид. – Мендель видит гораздо больше, но не боится…»

    Почуяв бездну на стыке двух миров, Юлька с Сережей сумели преобразовать это открытие в произведения искусства. Но и Андрей Иванов не сплоховал! Он поступил неожиданно и своевольно, как настоящий художник. Он отправился в зоопарк, благо там неподалеку, и… нарисовал сову!!!

    Совиная физиономия с его рисунка, в которой явно заключены миры никак не менее таинственные, нежели во взгляде личинки аксолотля, стоит перед моими глазами и мощно подтверждает догадку о том, что по-настоящему внимательный взгляд – это незыблемая основа Искусства.

    Глава 16
    «Здравствуй, деточка, здравствуй!..»

    Ох, какие вы иногда бываете молодцы. Как меня радуете! Пусть – редко. Мне важен сам факт. Кирилл Воробьев за наше с ним долгое знакомство сделал два эпохальных интервью – одно с человеком, который прошел Отечественную войну и все четыре Новых года на фронте был Дедом Морозом!

    А другое – с актрисой Любовью Соколовой. На пленке Кирилл с неимоверной важностью провозглашает:

    – СЕГОДНЯ В ГОСТЯХ У КИРИЛЛА ВОРОБЬЕВА (хотя именно он был у нее дома в гостях) НАРОДНАЯ АРТИСТКА ЛЮБОВЬ СОКОЛОВА, – Кирилл сделал эффектную паузу и еще более важно, официально обратился к ней:

    – ЗДРАВСТВУЙТЕ.

    А чудесная, понимающая, добрейшая, поистине всенародно любимая Любовь Соколова ему отвечает своим неподражаемым голосом всех лучших в мире мам:

    – Здравствуй, деточка, здравствуй!..

    И дальше идет рассказ Любови Сергеевны, время от времени прерываемый баритональными вопросами, в общем, трогательно официального Кирилла: «Как вы стали актрисой?», «А если бы начать сначала?»

    …Она снялась в трехстах шестидесяти семи фильмах, в 2000 году занесена в Книгу рекордов Гиннесса как актриса, сыгравшая больше всех в мире ролей, в ее жизни было все, что выпало на долю этого поколения: война, блокада, смерть от голода первого мужа и свекрови (Кирилл познакомился с Любовью Соколовой, снимая фильм о блокадниках Ленинграда). Долгая тяжелая болезнь после того, как она вырвалась из осажденного Ленинграда. Потом ВГИК, куда ее приняли сразу на второй курс.

    Она снялась во всех наших лучших фильмах: «Тихий Дон», «Хмурое утро», «Баллада о солдате», «Сережа», «Я шагаю по Москве», «Тридцать три», «Берегись автомобиля», «Доживем до понедельника», «Странные люди», «Белорусский вокзал», «Джентльмены удачи», «Печки-лавочки», «Ирония судьбы, или С легким паром!», «Два капитана», «Белый Бим Черное Ухо», «Цыган», «Несколько дней из жизни Обломова», «Вам и не снилось», «Не стреляйте в белых лебедей», «Долгая дорога в дюнах», «И жизнь, и слезы, и любовь…», «Самая обаятельная и привлекательная», «Курочка ряба»…

    Я с наслаждением слушала, как Любовь Сергеевна Соколова рассказывала на кассете Кириллу, что она хранит верность настоящему глубокому русскому кинематографу и никогда не соглашается играть в фильмах, где царит ненависть, насилие и все в таком духе. К тому же после смерти сына (Кирилл сказал, он умер от наркотиков), она отказывается играть трагедии…

    Мой экзамен у вас был 5 июня. А 7 июня вечером я шла домой из гостей и увидела на первой полосе газеты фотографию Соколовой и большой заголовок «КОГДА УХОДИТ ЛЮБОВЬ».

    Я подумала: наверное, это связано с юбилеем. 31 июля ей должно исполниться восемьдесят. Готовились к празднованию. Но почему такой заголовок?

    «…Любовь Сергеевна умерла тихо и спокойно. Отпевание 7, похороны 8 июня».

    Я любила эту актрису, ее все любили, нельзя было не любить. Но после интервью Кирилла, которое несколько дней назад прозвучало у нас в аудитории, тем, кто там был, она стала совсем родная и близкая. А утрата – как будто собственная.

    Наверное, это последняя запись Любови Соколовой. Такие вещи, мне кажется, судьбоносны для журналиста. Вроде бы Человек, уходя, доверяет тебе свои последние слова.

    И у меня тоже бывали похожие печальные повороты. Так было с удивительным детским писателем Юрием Сотником. Но я абсолютно счастлива, что в один прекрасный день вдруг вспомнила о нем, позвонила, пошла, записывала его целых несколько дней подряд!

    Он был уже стар, почти не выходил из дому, а тут оживился, встрепенулся, надел халат золотой с вышитыми драконами, поил меня на кухне чаем и рассказывал, рассказывал какие-то потрясающие истории.

    Как он под вагоном поезда проехал из Москвы в Ленинград к своему другу Андрюшке. А когда приехал, его никто не узнал, потому что он ехал в поезде с паровозом и стал черный как негр.

    Или как они с Андрюшкой в детстве прогуливали школу и сказали в оправдание, что их похитили беспризорники. А когда каждого в отдельности попросили провести той дорогой, какой их вели похитители, маленький Юрий Сотник повел в одну сторону, а ничего не подозревающий Андрюшка – в другую! Эта история легла в основу его знаменитого рассказа «Похищение ирокезов».

    Свой самый первый рассказ он написал в четвертом классе – о котенке авантюрного нрава – в виде дневника этого самого котенка. «Рассказ получил премию, – вспоминал Юрий Вячеславович, – и я спросил у мамы: мама, а можно делать так, чтобы ничего не делать, а только писать рассказы?»

    – После этого я начал строчить рассказы один страшнее другого, – он признавался. – Причем казалось, что, если я в рассказе не убью кого-нибудь, не задушу, не заставлю повеситься, успех не придет ко мне. И вместе с тем я долгое время мечтал построить подводную лодку, на которой можно безопасно плавать куда угодно.

    – Так Вовка Грушин – это вы? (Речь о знаменитейшем рассказе Сотника «“Архимед” Вовки Грушина».)

    – Да! – ответил Юрий Сотник. – Я предлагал школьному приятелю вместе осуществить этот мой проект, а он говорит: «Лучше рассказ об этом напиши». И я написал.

    – И «Архимед» не был построен?

    – Нет.

    – Но ведь так продумано до мелочей! Одно описание перископа чего стоит! Как будто вы эту картину писали с натуры…

    – Рассказ был передан консультанту, – с грустью отвечал Сотник. – И консультант написал мне, что это брехня. Не может мальчик за такой короткий срок построить подводную лодку.

    Не знаю, что касается подводных лодок, я полный профан, но я всегда верила и продолжаю верить в «Архимеда» Вовки Грушина. Пусть даже ко мне придет главный в мире конструктор подводных лодок и начнет убеждать, что «Архимед» нельзя ни спустить, ни поднять, ни тем более там просидеть хоть одну минуту, после того как рассказ «“Архимед” Вовки Грушина» пятьдесят лет читают люди всей Земли! – в этой подводной лодке не только можно продержаться ровно столько, сколько в ней на дне озера просидел Вовка Грушин, но и – как он, собственно, планировал – из Москвы попасть через Беломорканал в Белое море, а уж оттуда прямой дорогой в океан!

    А как Юрий Сотник сам изобрел диктофон, когда таких штук еще и в помине не было!

    А какие про него легенды ходили! Говорили, что он бродил по Москве с диктофоном и наговаривал на диктофон свои рассказы. Бредет себе и что-то бормочет в микрофон. Его даже арестовывали за это дело, думали, что Юрий Сотник – шпион.

    А он им отвечал:

    – Кем я в своей жизни только не был! Фотографом и журналистом, таежником и мореплавателем, путешественником по северным рекам, кочегаром в бане и даже золотоискателем, а вот шпионом как-то не приходилось.

    Я попросила у Юрия Сотника автограф на его книжку. Две вещи я сохранила до сих пор – своего родного плюшевого медведя и эту книгу Юрия Сотника «Невиданная птица». Там его фотография вполоборота, как будто он обернулся на чей-то зов – как будто кто-то из детства позвал его, и он обернулся.

    – Знаете, кто это снимал? – спросил Юрий Вячеславович. – Ирина Сотник. Я сам научил ее фотографировать.

    Я говорю:

    – У вас так много рассказов о любви, наверное, вы часто очертя голову влюблялись?

    – Я прожил с Ириной Сотник, – ответил он, – пятьдесят шесть с лишним лет. Вон она – в соседней комнате смотрит телевизор. Что вы от меня хотите услышать?

    – А сонмище ваших рассказов о дружбе? – говорю я. – У вас, наверное, тысяча друзей. Кого вы можете назвать из самых близких?

    – Андрюшка, – он сказал. – Тот самый друг Андрюшка.

    – Один Андрюшка?

    – Андрюшка, – он повторил.

    – А что такое жизнь? – спросила я. – Зачем она дается человеку? Что все это за действо, как вам кажется сейчас?

    – Вы знаете, я никогда не задавался подобными вопросами. И не люблю рассуждать на эти темы. Я просто дурак в этом отношении.

    Я говорю:

    – Юрий Вячеславович, вот интересно все-таки, жизнь человека с фантазией такой яркой, как у вас, более ли она счастливая, чем у других?

    – Более хлопотливая, – ответил Сотник.

    – А если бы снова все начать, вы бы согласились? – я спрашиваю, совсем как тысячи других журналистов, задававших этот нелепый вопрос знаменитым старикам. Юрию Никулину, например, на юбилее в цирке, тот ответил: «Я бы не согласился».

    – Я бы согласился, – решительно ответил Юрий Сотник. – Стал бы опять писателем.

    Эта радиопередача вышла в эфир. По времени она была больше, чем полагалось давать передачи без рекламы. Разъяренные рекламщики рвались в студию, требовали рекламную паузу, но выпускающий программу режиссер Виктор Быков не позволил прервать передачу о Сотнике и посреди его рассказа рекламировать разную ерунду.

    – Вы пожалеете об этом! – пригрозили Вите.

    Витя не открыл дверь студии.

    Главное, Юрий Сотник эту передачу услышал. Всю целиком, от начала и до конца. Я говорила там о нашей всеобщей – взрослой и детской – любви и благодарности к этому человеку.

    Вскоре он умер. Кажется, тоже во сне. Просто уснул, а утром не проснулся. 8 декабря 1997 года в Доме детской книги на Тверской была недолгая панихида.

    Моя подружка, поэт Лена Григорьева, сказала:

    – Я вспоминаю свой любимый рассказ Сотника «Как я был самостоятельным». В детстве я редко оставалась одна. Но детям свойственно одиночество. И он поддерживал детей даже в их возможном одиночестве. У него звонкая фамилия – Сотник. Как будто он стоял во главе какой-то сильной и доброй сотни таких вот защитников и покровителей детей.

    Народу было немного, пожалуй, он изжил свои привязанности, никто не плакал. Но тепло шло от каждого. Сюда пришли те, кто его просто помнил еще, а давным-давно не видели все. Ирина Сотник, прямая и неподвижная, сидела у изголовья.

    Стали одеваться ехать на Ваганьковское кладбище, приготовились выносить гроб, и тут приезжают телевизионщики. Они опоздали и предложили всем вернуться в исходное положение.

    Яков Аким, возмущенный, грозно сказал:

    – Пусть они уходят.

    Но директор Дома детской книги Ольга Корф попросила:

    – Ну ладно, ну пойдемте, встанем, пожалуйста, пускай люди увидят, что умер Юрий Сотник.

    Мы все опять сняли пальто и встали около Юрия Вячеславовича.

    – Нельзя ли повторить панихиду? – спросил деловито оператор.

    – С такими журналистами хорошо еще не пришлось восстанавливать человека из пепла, как птицу Феникс, – печально пошутил кто-то.


    Два молодых человека отправились когда-то в плавание по реке Нерли и в походе стали фотографировать друг друга – это Юрий Сотник и Яков Аким. Худые! Но полные сил, энергичные, они только начинают свой писательский путь, а пока наслаждаются жизнью, молодостью, летом…


    Примерно в это время Яков Аким, прошедший войну, написал такие стихи:

    Мне странно, что я еще жив,Хожу, просыпаюсь в постели,Что бомбы, и голод, и тифМеня одолеть не сумели.
    Так странно, что вновь сужденоСтупить в эту тихую осень,Монетку в отверстие бросить,Деревья увидеть в окно.
    А может, еще заглянуТуда, где сосулька сверкает,Где мальчик рисует веснуИ кисточку в лужу макает,
    Где снег разомлевший лежитИ тянет поленницей влажной,Аукают гуси протяжно…Так странно, что я еще жив.

    На черных чугунных санях повезли дядю Юру по белой дороге Ваганькова. Падал снег, все деревья стояли в снегу, даже вертикальные стволы, огромные ваганьковские деревья.

    Когда опускали гроб, земля была еще не замерзшей, рыхлой, мягкой, действительно «пуховой». У самой кладбищенской ограды возле железной дороги оставили мы его, рядом с мамой, которой он, странствуя, слал с кораблей телеграммы: «Болен цингой, вышли 200, иду Иркутск…»

    Что в сравнении с вечностью, где растворилась душа Юрия Сотника, моя передача о нем? Ничего! Но все-таки это правильно, что так получилось, что мы пили с ним на кухне чай, он рассказал мне напоследок свою жизнь, вспоминал детство. И что он услышал по радио, как мы его любим.

    Зато всякий раз, когда я не успевала, такая боль и такая жалость: вот собиралась сделать большую передачу, а не успела – с актером Георгием Бурковым. Рина Зеленая согласилась мне дать большое интервью, а я тянула, «созревала»… Сестра поэта Марины Цветаевой – дивная Анастасия Цветаева, писательница, передавала нам с Лёней через знакомых свои поздние книжки, подписывала: «Семье Тишковых! Храни Вас Бог! Анастасия Цветаева, 97 лет»… «Семье Тишковых! Храни Вас Бог! А. Цветаева, 98…» Поэт Юрий Левитанский… Зиновий Гердт… Известнейший астроном, исследователь неопознанных летающих объектов Феликс Зигель – мне так давно хотелось с ним познакомиться. Но ведь не явишься к таким людям впопыхах, надо подготовить почву, самой подготовиться… А как-то однажды пришла на лекцию о неопознанных летающих объектах в Дом культуры «Меридиан», и ведущий сказал: «Прошу встать: мы прощаемся с нашим дорогим Феликсом Юрьевичем Зигелем…».

    Эту главу я хочу закончить притчей – у кого есть уши, как говорится, да услышит: на телевидении была одна классная реклама. Это я вам говорю, ненавистник реклам. Одна! И звучала она так: «Позвоните своим родителям…»

    Глава 17
    Песня, от которой изменится вся ваша жизнь

    Когда учатся на художника, скажем живописца, часто занимаются копированием знаменитых картин. Очень хорошее упражнение. Ты представляешь себе, что ты великий мастер – именно ты сейчас подаришь миру полотно, которое на протяжении многих и многих веков будет волновать людей. Ты играешь в его игру, его жизнь переплетается с твоей, начинают происходить мистические вещи…

    Жаль, мы не копируем рассказы мастеров, не переписываем их от слова до слова, хотя это отличное упражнение – взять и написать своей рукой рассказ Уильяма Сарояна «В горах мое сердце». Рукой почувствовать, как это делается. Как пишутся такие обалденные вещи. Я знаю этот рассказ наизусть. Я просто с ума схожу от музыки, которая в нем звучит.

    «В 1914 году, когда мне было еще совсем немного лет, к нам на улицу Сан-Бенито забрел один старик по пути в дом престарелых. Он шел, играя на трубе, и остановился перед нашим домом. Я выбежал со двора, чтобы послушать, но он больше не трубил. Он сказал:

    – Молодой человек, не принесешь ли ты стаканчик воды старику, у которого сердце не здесь, а в горах?

    – В каких горах? – спросил я.

    – Шотландских, – сказал старик. – Так как же насчет водички?

    – А что делает ваше сердце в шотландских горах?

    – Тоскует, – сказал старик. – Пожалуйста, принеси мне стаканчик холодной воды.

    – А где ваша мама? – говорю я.

    – Моя мама в Талсе, штат Оклахома, но сердце ее не там.

    – А где же? – говорю.

    – В шотландских горах, – сказал старик. – Молодой человек, мне ужасно хочется пить.

    – Как это так вся ваша семья оставляет сердца в горах? – сказал я.

    – Так уж мы созданы, – сказал старик. – Сегодня – здесь, а завтра – прощайте.

    – Как это? – сказал я.

    – Сейчас мы живы, а вот уже нас нет, – сказал старик».

    Ой, какой это замечательный рассказ. Какие там колоритные герои! Бедные, голодные, денег им в долг не дают, в лавочках не одалживают продуктов. Но до чего несгибаемый дух у этой семейки, сколько разной диковинной информации у них в головах, какое великолепное чувство юмора и гостеприимства!

    А главное, что меня поражает, – музыка в слове Сарояна, зрелость, весомость – полное блаженство, хотя мы читаем его в переводе с английского. Он жил в Америке, по крови он армянин. А по уровню сознания – Человек Мира. Как много сказано в коротких репликах диалогов, но еще больше – недосказано. Но и от того и от другого – аж жарко становится!

    «…Восемнадцать соседей собрались перед нашим домом. Когда мистер Мак-Грегор протрубил до конца свое соло, все зааплодировали. Отец вывел его на крыльцо и сказал:

    – Дорогие друзья и соседи, позвольте вам представить Джаспера Мак-Грегора, величайшего шекспировского актера наших дней.

    Дорогие друзья и соседи ничего не сказали в ответ, и тогда заговорил сам мистер Мак-Грегор.

    – Как вчера, – говорит, – помню свое первое выступление в Лондоне, в 1867 году…

    Тут Руф Эпли, плотник, выходит и говорит:

    – Нельзя ли нам послушать еще немножко музыки, мистер Мак-Грегор?

    А мистер Мак-Грегор в ответ:

    – А не найдется ли у вас в доме куриного яйца?

    – Ну, конечно, найдется, – говорит Руф. – У меня их в доме целая дюжина.

    – Не затруднит ли вас пойти и принести одно яичко из этой дюжины? – сказал мистер Мак-Грегор. – А когда вы вернетесь, я сыграю вам песню, которая заставит ваше сердце трепетать от горя и радости.

    У Тома Брауна мистер Мак-Грегор спросил, не найдется ли у него в доме кусочка колбасы, и тот сказал, что найдется. Тогда мистер Мак-Грегор спросил, не затруднит ли его прогуляться за этим кусочком, а когда Том, дескать, вернется, мистер Мак-Грегор сыграет такую песню, от которой изменится вся его жизнь. И Том пошел за колбасой, а мистер Мак-Грегор стал спрашивать подряд каждого из восемнадцати дорогих друзей и соседей, не найдется ли у них дома чего-нибудь вкусненького, и каждый отвечал, что найдется, и все пошли по своим домам, чтобы принести чего-нибудь вкусненького, потому что мистер Мак-Грегор обещал им сыграть нечто усладительное для слуха. А когда все друзья и соседи вернулись к нашему дому со всевозможной снедью в руках, мистер Мак-Грегор поднес трубу к губам и заиграл “В горах мое сердце, душа моя там”, и все соседи заплакали и разошлись по домам, а мистер Мак-Грегор принес все вкусные вещи на кухню, и пошел у нас пир горой и веселье. Яйцо, колбаса, зеленый лук, два сорта сыра, масло, два сорта хлеба, вареная картошка, свежие помидоры, дыня, чай и множество прочих вкусных вещей – все это мы съели и выпили чаю, и животы у нас раздулись, и мистер Мак-Грегор сказал:

    – Сэр, если вы ничего не имеете против, я бы погостил у вас в доме несколько дней.

    А отец мой сказал:

    – Сэр, мой дом – это ваш дом…»

    Потом за ним пришел человек из дома престарелых и сказал, чтобы мистер Мак-Грегор вернулся, потому что им нужен актер для их новой постановки «Причуды стариков в 1914 году…».

    Каждое слово – живое, наполненное горячей любовью к людям. Что ни откроете у Сарояна: «Парикмахер, у дяди которого дрессированный тигр отгрыз голову», «Бедный опаленный араб», «Трое пловцов и образованный бакалейщик», «В теплой тихой долине дома», «Воскресный цеппелин», «Откуда я родом, там люди воспитанные», «Муравьи», «Автобиграфия»…

    Держите меня, сейчас я буду перечислять все без разбору по оглавлению. Ибо кто может сравниться с Уильямом Сарояном? Разве что абхазский писатель Фазиль Искандер, и то, замечу, все-таки – ранний. «Детство Чика», например. Или «Сандро из Чегема».

    Как-то раз я пришла в мастерскую к Юрию Ковалю с диктофоном – сделать о нем радиопередачу. Много лет я вынашивала эту идею. И вот обнаружилась ужасная вещь – у меня к нему не было никаких вопросов. Так хорошо было просто сидеть у него в мастерской, пить чай из белой кружки с синими цветами и помалкивать, что я спросила:

    – Может быть, у вас ко мне есть какой-нибудь вопрос?

    – Есть, – ответил он. – Юрий Коваль спрашивает у Марины Москвиной: какой должна быть проза?

    – Жизнеутверждающей, – говорю я.

    – Все-таки жизнеутверждающей?..

    – Да, – говорю я.

    – Тогда кто – Сароян или Искандер?

    – Сароян! – говорю я.

    – «Весли Джексон»?

    – «Весли Джексон»!

    – А я все-таки склоняюсь к Искандеру! – сказал Коваль.

    Какой это загадочный диалог для тех, кто не в курсе. И ясный как божий день для того, кто читал эту лучшую на свете книгу, «Приключения Весли Джексона» Уильяма Сарояна.

    Катя Лысенко прочла ее и, возвращая, сказала:

    – Это офигенная книга. Нет, это трижды офигенная книга!

    А мой талантливейший Митя Савельевских получил от меня эту толстую книгу и прочитал три раза. Потом вернул и сказал:

    – Весли Джексон – это я.

    Кстати, там про то, как в человеке рождается писатель.

    Нет, еще глубже: как в человеке рождается что-то такое, что делает его пробужденным, осознанным, по-настоящему любящим, короче, бессмертным.

    И очень важно – КАК это делается, вот в чем штука!

    Будто человек пишет не рукой, а прямо сердцем. Пожалуй, так написаны еще две книги в этом лучшем из миров:

    Рэй Брэдбери
    «Вино из одуванчиков»

    и

    Дж. Д. Сэлинджер
    «Над пропастью во ржи».

    Когда это будет внимательно вами прочитано по три раза, я все-таки советовала бы такое упражнение: сесть и переписывать от руки самые понравившиеся места, как от руки переписывали когда-то священные тексты. Что-то люди получали от этого. Чем черт не шутит, может, и мы с вами ощутим?..


    «В горах мое сердце, душа моя там», – я говорю себе, когда смотрю на этот снимок. А ведь Уильям Сароян поведал нам не о горах. Но лишь о жизни человека на Земле. Глядя на такую фотографию, лучше бы удивиться, насколько персонаж, который стоит спиной к зрителю и, мы ему дышим в затылок, дарит нам иллюзию отождествления с ним. Получается, что человек, глядящий сейчас на далекие заснеженные вершины, – это ты сам.

    Глава 18
    Стучат молоточки

    А впрочем, если кому лень переписывать – тогда хотя бы читайте вслух, именно вслух, вы слышите? Это очень важно.

    Однажды я видела по телевизору жену легендарного певца Лемешева – она тоже певица, на тот момент ей было около девяноста, и она преподавала в Гнесинском институте. Красавица, элегантно одета. Корреспондент ее спрашивает:

    – Может быть, вы нам споете?

    Она:

    – Нет, я теперь пою только своим студентам. Чтобы они брали с голоса.

    Вот и я читаю, читаю вам вслух великолепные смешные рассказы А. П. Чехова и Михаила Зощенко (особенно его «Голубую книгу»); рассказы Ираклия Андроникова (есть такой красный двухтомник 1975 года, издательство «Художественная литература», – трудно, конечно, найти, но можно отыскать в букинистическом! Или возьмите в библиотеке).

    Ираклий Андроников – один из лучших устных рассказчиков всех времен и народов. И к тому же блестящий литературовед и прозаик. О, какие у него рассказы (вслух! вслух! как песню пойте!): «Горло Шаляпина», «Первый раз на эстраде», «Вальс Арбенина»… Вы услышите такую раскованную интонацию колоритной, темпераментной, артистично исполненной истории и в то же время – такое писательское мастерство, юмор, глубина, неожиданные ситуации, самоирония, вы будете просто ошеломлены.


    У Дины Рубиной есть рассказ «Я кайфую». Пара-тройка отрывков из этой вещи – и вы получите мощный метод взаимодействия художника с его натурой. «…И все-таки я кайфую. (Обратите внимание на это “и все-таки”, большая разница, между прочим, с кайфом в чистом виде! – М. М.) Потому что мне невероятно повезло: жанр, в котором протекает жизнь этой страны и этого народа (Дина живет в Израиле. – М. М.), абсолютно совпадает с жанром, в котором я пишу. Я затрудняюсь его определить: трагикомедия? печальный гротеск? драматический фарс?..»

    «В записных моих книжках нет живого места. Они ломятся от записей. Каждый день со мной что-то происходит, или я становлюсь свидетелем события, сценки, происшествия, из которого, “не отходя от кассы”, можно состряпать что душа пожелает – хоть рассказ, хоть пьесу. А какие типы вокруг меня, куда ни кинь взгляд: хоть из окна собственной квартиры – на двух оживленно беседующих дворников-бедуинов…»

    «Словом, я кайфую: я – козел в огороде, волк на псарне, лисица в курятнике и повеса в густонаселенном гареме. Наиболее часто испытываемое чувство: охотничий азарт и сладкое замирание сердца при созерцании сценки, или типажа, или просто какой-нибудь дивной рожи, словно перенесенной на иерусалимскую улицу из фильмов Феллини…»

    А заканчивается эта вещь такими словами:

    «…мне повезло: я живу на вершинах трагедии».

    В этом состоит ее тайна, высший пилотаж, когда все на палитру – и смех, и скорбь. Поэтому она решила не помещать в свою новую книгу эту замечательную фотографию. (Мы с ней гуляем по Тверскому бульвару.)

    – Немного однозначно, – объяснила Дина. – Здесь только смех – этого недостаточно.


    Вслух – «Одесские рассказы» Исаака Бабеля, романы, повести и рассказы несравненного Шолом-Алейхема! Рассказы и повести Дины Рубиной – моей фантастической подруги. Ее книжку с дарственной надписью кто-то из вас «зачитал» у меня навсегда, хорошо, что Дина хотя и классик, но живет с нами в тот же исторический отрезок времени, и я попросила снова надписать мне слова любви на книге с юношескими ее рассказами: «Астральный полет на уроке физики», «Концерт по путевке общества книголюбов», «Любка», «Терновник», «Этот чудной Алтухов»…

    Потом «про себя» почитаете повести Дины «Когда же пойдет снег?», «Уроки музыки», «Двойная фамилия»… Романы «Во вратах твоих…», «Вот идет Мессия», «На солнечной стороне улицы», «Почерк Леонардо»… Смешной и пронзительный рассказ «Один интеллигент уселся на дороге» (посвященный мне! Я этим страшно горжусь). Свободные, яркие, карнавальные истории «Иерусалимцы» из ее таинственной записной книжки. Почему таинственной? Потому что ни разу не видела, чтобы она туда хоть что-нибудь записывала.

    Талантливейший Даур Зантария, приехавший в Москву из Абхазии. Буквально на моих глазах Даур сочинил роман «Золотое колесо» – это восьмое чудо света.


    Я обожествляю изображения лиц на фотографии, точно так же я люблю некоторые биографические особенности в жизни писателя, они восхищают меня наравне с фотографиями – застывшие кадры из кинофильма нашей жизни.

    В Абхазии Даур Зантария пережил войну. Он воевал, но он и спасал людей на той войне. Мне рассказывали, как он мирил целые кланы, уберегая их от кровопролития. Он защищал свой порог, но его дом сгорел, и от огромного дома («почти что замка!») осталась только наружная чугунная лестница, ведущая в небо, в детстве он любил там сидеть ночью и смотреть на звезды.

    После этого он перебрался в Москву и начал писать на русском языке. Здесь были написаны повести «Енджи-ханум, обойденная счастьем», «Судьба Чу-Якуба» и поистине эпический, сказочный роман «Золотое колесо».

    В июле 2001 года в возрасте сорока восьми лет он умер от инфаркта в крошечной пустынной квартирке около метро «Сокол».

    Через год в издательстве «У-Фактория» вышла его первая большая книга «Колхидский странник», где собраны лучшие произведения Даура Зантария, сулившие ему, по словам писателя Андрея Битова, мировую мощь и признание.

    Даур не раз приходил к нам на занятия, вы помните, как он учил нас искусству портрета?

    – Берете человека, – он говорил своим хрипловатым голосом с неподражаемым, певучим абхазским акцентом, – и как бы заключаете его в рамочку. А потом внимательно рассматриваете…


    Ах, боже мой, только б чего-нибудь не упустить. Чтоб не оставить вас обделенными. А то потом скажете: ты же нам этого не говорила! И не прочтете «Похождения бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека, «Трое в лодке, не считая собаки» Джерома К. Джерома, Джеральда Даррелла – никто и никогда не писал о животных, о своих путешествиях и приключениях в документальной прозе так интересно, захватывающе, с таким неподражаемым юмором, как он.

    А какой могучий мифотворец Владислав Отрошенко, чья проза родственна мифам Гарсиа Маркеса, Луиса Борхеса и Николая Васильевича Гоголя: вымысел у него как реальность, а достоверные факты – чистой воды фантасмагория. Они до того близки друг другу, что Отрошенко даже сочинил свою «Гоголиану».

    Я прямо не верю своему счастью, что этот классик мировой литературы, сочинивший трилогию «Двор прадеда Гриши» (вещь останется в вечности, помяните мое слово!), а также странный, невероятно увлекательный роман «Приложение к фотоальбому» – о бессмертных людях, практически полубогах, – живет в моем доме в Орехово-Борисове, чуть ли не в соседнем подъезде!

    И обязательно – долгими зимними вечерами снова и снова я возвращаюсь к чтению вам вслух не писателя даже, не сочинителя, а полностью просветленного существа – Бориса Викторовича Шергина. Его лучшие новеллы, были и старины – о быте и характерах мореходов и кораблестроителей Севера, о народном изобразительном искусстве, о поморских сказителях.

    Он весь пропитан, пронизан, переполнен поморскими сказаниями и писаниями, народной морской литературой. Мно-ого за свое детство он их перевидал и перечитал. Например, «книги морского хода» обсказывали корабельные маршруты от Белого моря во все стороны Ледовитого, или, по-старому, Студеного океана – на запад, в Скандинавию, и на восток, к Новой Земле и Печоре, объясняли природу ветров, распорядки приливно-отливных течений, учили предугадывать погоду по цвету морской воды, по оттенку неба, по движению и форме облаков. В сундуках сохранялись до времени старые карты, держались в памяти и передавались из поколения в поколение старинные предания, древняя морская наука.

    А «записные книжки» поморов! Без этих «записных книжек» не обходился никакой кормщик-шкипер, мурманский промышленник, корабельный мастер, служащий пароходства, да каждый архангельский мужик носил с собой «записную книжку», характерную примету жителей Севера.

    И это вам не какие-нибудь крошечные книжонки. Поморские «записные книжки» – объемистые, большие. Кроме личных памяток встречаются в них записи преданий, связанных с тем или иным попутным берегом, описание штормов и «морских встреч» или иных «любознательных случаев». У некоторых людей таких памятных «записных книжек» накапливалось за жизнь целые сундуки.

    Когда Борис Шергин был мальчиком, он, подражая взрослым, сшивал тетради и печатными буквами вписывал туда что казалось ему любопытным. И эти самодельные книжицы иллюстрировал собственными рисунками.

    Не помешали бы и нам с вами подобные «записные книги». Как они развивали бы и подстегивали нашу наблюдательность, интерес к малейшим искоркам жизни. Но об этом – особый разговор. Он у нас впереди.

    А пока я читаю вам чудные рассказы Бориса Викторовича: «Миша Ласкин», «Детство в Архангельске», «Мурманские зуйки»… И мой любимый – «Старые старухи»:

    «На Севере принято долго жить. Но стогодовалые старики бывают хуже малых ребят.

    “Домоправительница” наша Наталья Петровна привыкла в деревне с лучиной сидеть – у них свадьбы при лучинах рядят, – керосиновой лампой пренебрегала. Откопала в чулане древний светец, сидит – прядет или шьет – у лучины.

    – То ли дело соснова лучинушка! Сядешь около – светло и рукам тепло. И хитрости никакой нету. Нащипал хоть воз и живи без заботы. А керосин – вонища от него, карману изъян, на стекла расход, пожары…

    Наконец провели у нас электричество. Тут объявила протест тетенька Глафира Васильевна, отцова сестра:

    – Не сравню настоящего огня с вашими пустяками. То ли дело керосиновая лампа – тепло, удобно, куда сдумал, туда с ней и гуляй. А этот фальшивый пузырь чуть что – и умер… А уж Лампияда Керосиновна не выдаст… лампу ли, свечу зажигаешь – сначала аккуратненький огонек, потом разгорится. А тут выскочит свет – так и дрогнешь…

    При двух-то лампах тетка со своей подружкой Татьяной Федоровной Люрс в карты играют… Обеим по восемьдесят лет, обе глухи, ссорятся каждую минуту. Гостья первая забунчит:

    – Горе мне с глухой тетерей! Врет – глазом не мигнет. Последний раз играю!

    И Глафира Васильевна не поддается:

    – Беда с теми играть, которые из ума выжили!

    Одна другую не слышит, им и не обидно».

    Читаю вам эти живые страницы, а потом и вас попрошу что-то написать – на свободную тему, но тоже такое – с эпическим дыханием.

    И вот мой дорогой Роман Пьяных, обладающий абсолютным музыкальным литературным слухом, единым росчерком пера подхватывает древнюю мелодию Севера и в конце урока читает свой текст, как подарок – за мои старания.

    Роман Пьяных
    Стучат молоточки

    Сергей Леонидович – археолог. Любит историю. В данный момент сидит в яме – ищет, копается в земле, выискивает древности. С утра не ел, настроение ноль, погода мерзкая, и остальное тоже плохо. Моросит мелкий дождик, в яме темно и сыро. Капли собираются в маленькие лужицы, под ногами скользко. Ноги промокли, чихает Сергей Леонидович, страшно боится простудиться, здоровье слабое, да и возраст…

    Раз, два – взмахивает кисточкой, раскидывая вокруг себя культурные слои один за другим – XV, XVI, XVII, XVIII, XIX века раскиданы и утащены рабочими с носилками.

    Тут появляются какие-то странные звуки в голове старого археолога. Тук-тук, тук-тук-тук – стучит что-то в такт дождику. Слабо-слабо, но звук очень пронзительный, как струна. Тук-тук, громче, тук-тук, еще громче. Звук невыносимый, голова раскалывается. Стучат, стучат маленькие молоточки.

    Еще взмах кисточкой, и в земле что-то засверкало. Еще взмах-другой: находка, кстати, давно не было результата в работе.

    Браслет, что ли? Ничего не понятно. На руку – большой, на шею – тесный. Сверкает, пахнет стариной. На кольцо нанизаны маленькие молоточки. Стучат, стучат они в руке Сергея Леонидовича, переливаются, блестят в серой стене дождя.

    …Ветер воет в парусах, хочет разорвать. Мачта раскачивается, как маятник, трещат канаты. Скрипит тяжелое туловище дракона, ударяя по тяжелым серым волнам. Свинцовые тучи, свинцовое море. Тяжело вздымаются весла, раз-два, раз-два. Пестрые щиты по бортам глядят по сторонам, тупо уставившись в море, как глаза совы. Резная фигура на корме ощетинилась вдаль, с паруса глядит грифон, словно хочет вспорхнуть. Всклокоченные бороды и волосы, не видавшие бани давно, сердито торчат из-под рогатых шлемов. Корабль чертей плывет к цели. Зачем? Кто знает? Может, торговать, может, убивать, чудны пути их.

    Закутав толстое тело в ярко-красный плащ с золотой вышивкой по краям, стоит на корме конунг. Черные мысли в голове, черная душа, да и нет души вовсе. На руке – браслет, стучат молоточки на нем. Ветер треплет плащ, видно, недолго осталось плыть.

    Вот и Новгород Великий. Пристань, полно мужиков и товаров. Мешки, тюки, козы, свиньи. Яблоку упасть негде. Мужики чудные, волосы пострижены, как горшки, где еще такое увидишь! «Даю за недорого!» – орет краснощекая баба в льняном сарафане с толстой, как корабельный канат, косой. Торгует медом, поди как разбавила, раз за недорого!

    Забаву придумали себе новгородские мужики: вытащили на пристань мишку на железной цепи и пугают приезжих. Мишка и сам боится, однако зубы для ужаса скалит исправно. Пахнет дымом и коптильней. Небо голубое, как сарафан девчонки, что гуляет по деревянной мостовой, выстукивая каблучками на сапожках звонкую мелодию.

    Причалил дракон. Стали вываливаться на пристань жирные тела гостей из-за моря. Лопочут по-своему, пересмеиваются. Доски скрипят, не нравятся им гости, задумали нехорошее они. Изрядно поднабрались норвежцы во время пути крепкого питья. «Наконец-то суша!» – думают они. Широко расправили усталые плечи. Кулаки чешутся, давно крови не пробовали разбойники. Горшкоголовым мужикам все интересно, кто, мол, такие? Зачем пожаловали? Выходит дед в длинной белой рясе, белая борода до живота, ввалившиеся глаза с огоньком бесовским внутри, в руках посох с колокольчиками. Выходит вперед и конунг, спрыгивает на пристань. Звенят молоточки у него на руке.

    – Здоров! – говорит ему дед.

    Отвечает конунг по-норвежски.

    Мужики переглянулись, непонятно. Что говорят гости? Не знают. Бегают глаза конунга по людям на пристани. Увидел он девчонку в голубом, как небо, сарафане. Подходит к ней и говорит: «Бери, красавица!», протягивает ей браслет. Шарахается от него девушка как черт от ладана, не хочет брать подарок.

    Однако, подумав, принимает его. Здорово! Нравится он ей. Ручка у нее тоненькая, как палочка, и браслет с нее все время падает. Стучат, стучат молоточки на руке у новгородской девушки. Бежит она вприпрыжку по мостовой, чтобы показать сестрам подарок. Прибегает, щеки горят, вся запыхалась – смотрит, а браслет-то соскочил с тоненькой ручки, где уж его теперь найти. Поплачет, поплачет она о заморском подарке и забудет…

    …Сергей Леонидович увлеченно рассматривает в лупу находку. Вещь – раритет, то есть большая редкость. Решил примерить. Надел на руку – любуется. А молоточки все стучат и стучат. Помнят они и конунга, и девушку в синем сарафане. Всё помнят…

    Глава 19
    Мумия на антресолях

    Честно говоря, с куда большим удовольствием я бы выращивала из вас писателей, чем журналистов. Не слишком мне нравится современная журналистика. Какое-то преобладает мелкотемье: реклама, личная жизнь эстрадных звезд, криминал, жареные факты, свары правительства…

    Журналистика прошлого тоже меня не особенно устраивала: вечные партсъезды, соцсоревнования, повышение производительности труда…

    До обидного мало журналистов, которые в состоянии говорить о важных вещах, глобальных, таких как защита нашей планеты – лесов, морей, зверей, о здоровье человека на Земле, о поддержке незащищенных слоев населения, о тех, кого называют «сокровища человечества», о духовном росте, любви, дружбе между народами (только не о такой, как шутит моя мама: «Против кого мы теперь будем дружить?»).

    Поэтому я иногда специально делаю перевес в сторону литературы. Мне кажется, если человек прочитает книжки, которые я вам советую прочитать, и потихонечку сам научится повнимательнее смотреть на мир и называть своими словами его божественные проявления, то он не сможет потом призывать к войне, национальной розни, жестокости, насилию, перемывать косточки знаменитостям – кто за кем замужем, кто на кого наплевал, короче, нести разный бред.

    Но, как говорится, всему свое время. Наш маятник вновь движется от игрового пространства – к документальному.

    Итак, отправляясь с вами «на дело», я предупреждаю: это приключение. Сама не знаю, как будут разворачиваться события. Мы отдаемся на волю его величества Случая, спонтанности бытия, поэтому каждый участник грядущего происшествия должен быть предельно бдителен.

    Как-то раз мы поехали в гости к журналистке и писательнице Валентине Григорьевне Астаховой. Я с ней до этого не виделась, мы только разговаривали по телефону. Я знала одно, что она пишет на суперэкстраординарные темы. И специально попросилась к ней в гости, чтоб вы своими глазами увидели и своими ушами услышали настолько бесстрашного профессионала, охотника за сюжетом.

    Достаточно сказать, что Валентина Григорьевна – постоянный автор газеты «Клады и сокровища». И выпустила толстую книгу в серии «Неведомое, необъяснимое, невероятное» – «Волшебные травы Гекаты».

    Богиня Геката считалась покровительницей магов и колдунов, дорог и перекрестков, привидений, ночных кошмаров, ее звали луной из тысячи обликов, заклинательницей и повелительницей теней в подземном царстве, радующейся лаю собак. Мифы рассказывают о ней как о прародительнице всех видов отравителей, которые использовали для своих злонамерений яды растений. Короче, в своей книге Валентина Григорьевна в леденящих кровь подробностях осветила мрачное ремесло отравителей – с самых что ни на есть легендарных и древних времен.

    Кроме того, там захватывающе рассказано о неведомых повадках и характерах растений земного шара: «говорящих» африканских деревьях, «буйных» колдовских деревьях, «волшебной мандрагоре», «Христовой пальме», «собачьем мыле», сморчках, строчках и мухоморах.

    В общем, мы ехали к Валентине Григорьевне в трепетном предвкушении, а дальше – записи из дневника Светы Собяниной:

    «К несчастью, жила она (Валентина Григорьевна) очень далеко от метро, поэтому добираться нам пришлось на маршрутке. Как раз был четверг. Впрочем, события, которые с нами произошли, в другой день произойти просто не могли, потому что в другие дни у нас нет “мастерской” Марины. Дверь нам открыл кто-то в шерстяном свитере, седовласый, с вьющимися волосами.

    – Здравствуйте, Валентина Григорьевна, – сказала Марина.

    Тут из-за плеча “Валентины Григорьевны” выглянула другая Валентина Григорьевна, настоящая. А с волосами и в свитере был ее муж, художник, который ужасно удивился, увидев такое скопище народу.

    Когда мы разобрались, кто из них кто, нам всем выдали по тапочкам – кому достались красные, а кому стоптанные в клеточку. После случившегося казуса мы несколько притихли и прошлепали в комнату.

    Нас ждал стол, накрытый к чаю, ваза с пряниками и вазочка с сахарными головами.

    – Кладите сахар, правда, он старый, от тетки остался, небыстрорастворимый, – сказала настоящая Валентина Григорьевна и начала рассказывать нам про мумию, которую одна бабушка девятнадцать лет хранила у себя на антресолях. Две бабушки жили в одной квартире, потом одна из них умерла, той, первой, бабушке было не с руки заниматься похоронными делами, и она свою подружку просто положила на антресоли. Тут и вопрос жилплощади сыграл роль: у нее отобрали бы полквартиры, и она вроде пенсию дополнительную получала… Короче, эту вторую бабушку, полностью мумифицированную, как все равно какого-нибудь египетского фараона, обнаружили на антресолях у ее подруги, которой к тому времени исполнилось сто лет. Так что вопрос о том, полагается так поступать или не полагается, уже не стоял. Просто эту мумию у нее отобрали и сдали в музей. За столом Валентина Григорьевна показала нам ее фотографию.

    Мы в это время пили чай и тоже очень были похожи на мумии, только с блокнотами. (Интересно, что каждый брал на заметку из этого рассказа?)

    За историей про мумию последовали другие, не менее жуткие и интересные. Например, про то, каким чудом в Крыму во время Великой Отечественной войны спасли галерею художника Айвазовского. Как Валентина Григорьевна расследовала это дело с настоящим риском для собственной жизни.


    Мифологический герой Вязаник, рожденный фантазией художника Леонида Тишкова, сплетенный его мамой Раисой Александровной из старых одежд родственников.

    Веками для всех это было обычным ремеслом – вязание коврика для прихожей, а благодаря художнику произошло создание натурального живого существа – как домовой, леший или банник. Главное, не из глины, не из дерева, не из сукна, а из ленточек-«махориков» сделан Вязаник. Он родился из коврика, а такой вымахал большой – он слегка напуган и сидит, сжавшись в комочек. Он мягкий, теплый, а вокруг железо и бетон.

    По этой фотографии видно, что он еще не знает – мир враждебен к нему или добр. Он спрятался. Но все, кто носил одежду, из которой он связан, его охраняют.


    Потом всех потряс ее рассказ об археологе Александре Кузьмиче Тахтае, который не побоялся остаться в осажденном фашистами Севастополе и всю войну берег там музей-заповедник Херсонес. Говорят, что в смысле мировой истории и культуры Херсонес можно сравнить только с Троей. А самого Тахтая даже и сравнивать не с кем – такая у него небывалая судьба. Благодаря ему ни один предмет из ста тысяч экспонатов не пропал и не был вывезен в Германию. Но после Победы на него написали донос, Тахтая арестовали, он отбывал в советских лагерях, и даже потом не оправдали, а просто выпустили по амнистии, совсем уже старого и больного. Но он все равно работал в краеведческом музее, читал лекции в университете в Донецке, но в Херсонес больше никогда не возвращался.

    В своем очерке в газете “Клады и сокровища” Валентина Григорьевна храбро назвала имена доносчиков и так хорошо написала об Александре Кузьмиче Тахтае, что душа его теперь должна быть довольна. Хотя он был совершенно незлопамятный человек, немного чудаковатый, очень вежливый, добрый и никогда не жаловался!

    …Юля разливала чай и передавала чашки по кругу, но почему-то все уже плохо понимали, что надо с ними делать, и одна чашка с чаем – из рук в руки – два раза обошла вокруг стола.

    А Валентина Григорьевна плавно перешла к рассказу о том, как прах Наполеона спустя девятнадцать лет (мы даже вздрогнули: снова эта цифра!) на фрегате по морю перевозили с острова Святой Елены в Париж в шести гробах: первый был жестяной, второй – деревянный из красного дерева, третий – старый свинцовый, четвертый – новый свинцовый, приплывший из Франции на фрегате, пятый гроб – эбеновый (“Сделанный из черного дерева”, – объяснила нам Валентина Григорьевна), а шестой – дубовый для сбережения в целости предыдущего гроба!.. А когда еще на острове Святой Елены открыли те несколько старых гробов, то увидели, что Наполеон за эти годы в могиле прекрасно сохранился!..

    Потихоньку начали собираться домой. Время было позднее, автобусы до метро ходили редко… Мы очень долго прощались, благодарили за чай и интересные рассказы. Напоследок муж Валентины Григорьевны показал нам свои картины и уж совсем на прощание – сыграл на гитаре, которую он сделал собственноручно из разных редких пород деревьев.

    Загрузившись, как говорится, “по самую ватерлинию”, весьма степенно мы вышли на улицу, был поздний вечер, мы медленно, важно шагали, неся на плече “репортер”, обмениваясь впечатлениями.

    – Автобус!!! – вдруг крикнул кто-то, и наша степенность растаяла как дым. Все рванули к остановке.

    – Я держу его! – кричал Митя. – Давайте скорей!

    Бежать до автобуса пришлось прилично. Марина забуксовала на дороге и никак не могла перелезть через небольшой сугроб, она катилась назад, а я толкала ее вперед…

    Успели! Довольные… Влетели в автобус, едем, смеемся, пассажиры оглядываются, а мы хохочем, не можем остановиться. Может, это нервное? Такое не каждый день услышишь! А я пересказала одну пятую! Вскоре пассажиры разошлись. Мы остались одни, а всё едем и едем… Тут нам показалось, что мы едем слишком долго…

    – Куда мы вообще, собственно говоря, едем? – растерянно спрашивали мы друг у друга. – И что это за автобус?

    Марина перестала смеяться и начала тревожно смотреть в окно.

    Как раз погас свет в салоне автобуса, в окне начинался лес, и городские огни быстро таяли вдали. Мы удалялись от Москвы в неизвестном направлении…»


    Великий мифолог – Игорь Макаревич. Я благоговею перед ним. Это настоящее чудо, что мы являемся современниками столь выдающегося художника и человека. Вот он, Игорь Глебович Макаревич, осуществляет паломничество Буратино на Святую землю – приделал нос и сидит в пустыне, наблюдает за жизнью. А сам такой, что за ним самим надо наблюдать.

    Глава 20
    «Что вы записываете в своем дневнике? Ведь ничего же не происходит!..»

    Д авно когда-то ранней весной, в конце марта, мы жили с моим сыном Серёней на берегу Балтийского моря в Дубултах в Доме творчества писателей. Море шумело, волновалось, белые барашки бежали по волнам, а вода, тяжелая, свинцовая, иссиня-серая, вздымалась и опадала под нашими окнами. То лил дождь, то падал мокрый снег, сосны – ш-ш-ш!.. В общем, не сезон. Маленький Серёня совсем один бродил по прибрежному лесу и по берегу моря, а я сидела дома – что-то сочиняла. И ко мне в гости частенько заглядывала прекрасная басовитая бабушка Серёниных приятелей Вити и Кати – Юлия Серафимовна Черняховская.

    Это была выдающаяся женщина. Сейчас ее нет на свете, к сожалению. Много лет она работала директором музея «Коломенское».

    Когда-то Коломенское окружали деревянные дома с синими оконными рамами, резными наличниками и ставнями, жестяными флюгерами, коньками на крышах. Ты мог там встретить женщину с ведрами воды на расписном коромысле, детей возили на салазках… И это почти в центре Москвы, причем сравнительно недавно. Часто в деревне вспыхивали пожары. Кроме того, на территории музея по сей день стоит деревянный домик Петра Первого с древней обстановкой, какие-то старинные бревенчатые остроги, сторожевые башни – все легко воспламеняющееся.

    Будучи директором этого ни с чем не сравнимого историко-архитектурного комплекса, Юлия Серафимовна прожила бурную жизнь. Много раз в ее квартире ночами раздавался телефонный звонок, и взволнованный голос в трубке сообщал, что в Коломенском пожар!

    Юлия Серафимовна поднималась, накидывала пальто прямо на ночную рубашку, влезала босыми ногами в зимние сапоги и среди ночи, поймав на дороге попутку, мчалась в Коломенское – спасать его от пожара.

    Долгими вечерами в Дубултах мы пили с ней чай. Юлия Серафимовна располагалась в кресле, большая, смуглая, темноволосая с серебряными прядями, и низким голосом рассказывала о грандиозных событиях своей жизни. Теперь, ей казалось, судьба вошла в тихую колею, она сидит с внуками дождливым мартом в Прибалтике, один день похож на другой как две капли воды, и ничего, ничего уже, наверное, не будет такого, что стоило бы заметить и запомнить.

    – Я только не понимаю, – она говорила мне, – что вы все время записываете в своем дневнике? Ведь ничего же не происходит!..

    – Как? – я удивлялась. – Как это не происходит?! Каждый день – новый!..

    И я читаю ей записи из своего дневника:

    «Гуляли с Сергеем в Дзинтари и накупили баночек с мыльными пузырями. Мыльный пузырь – хороший предмет для мотовства. Все деньги ухнули, какие были, приобрели фейерверк “на пять секунд”, купили книгу на неясном нам латышском языке, пирата, робота, две погремушки и свисток! Обратно шли по берегу. Там волнами на песок выбросило настоящую пароходную трубу. Она стоит лицом к морю и страшно завывает. На море шторм, над морем проносятся рваные тучи, сквозь сосны – солнце, и вдруг – прямо над нашими головами – стая лебедей!»

    «Ходили на почту звонить маме Люсе и мужу Лёне. Разговоры были такие.

    Люся из Москвы кричит по телефону Сереже:

    – Ну скажи мне, скажи какой-нибудь комплимент!

    Сережа – после паузы:

    – Ты сегодня прекрасно выглядишь.

    Потом я разговариваю с Лёней и в конце разговора застенчиво спрашиваю:

    – Лёня, ты меня любишь?

    – Я люблю тебя, как все живое, – ответил мой муж».

    Юлия Серафимовна слушает и хохочет.

    – А про меня, – она спрашивает, – что-нибудь записала?

    – Записала – в день вашего приезда, – и читаю: «Я, как мальчик-малаец, несу Юлии Серафимовне два гигантских чемодана, а она – богатая мексиканка в мехах – налегке поднимается за мной по лестнице…»


    Вы заметили, в чем отличие ДНЕВНИКА от БЛОКНОТА?

    Блокнот – это запись наспех, на скаку, на бреющем полете. Мгновенная фиксация реплики, образа, ситуации. Некий знак, почеркушка, которую делаешь впопыхах, порой не вынимая блокнота из кармана, чтобы никто не заметил. Тайная или явная беглая зарисовка.

    Дневник ты пишешь, как правило, дома, в спокойной обстановке. При свете настольной лампы. Обстоятельно. С чувством, с толком, с расстановкой. Тут тебе помогают и собственная память, и блокнотные записи. У тебя есть время вспомнить, как все было, с точностью воспроизвести пейзаж, настроение, важную информацию, портрет персонажа, стилистику его речи, интонацию, сделать более проработанные эскизы, воспроизвести диалоги.

    В дневник могут быть записаны цитаты из книжки, мудрый анекдот, какая-то неожиданно осенившая тебя мысль, вещий сон, внезапное озарение.

    Любой писатель, любой мало-мальски приличный журналист ведет подобный дневник. А также интеллектуальные актеры, художники, поэты и путешественники – глубокие исследователи мира. А не то что это обязательная принадлежность какой-нибудь кисейной барышни из девятнадцатого века. Ибо, как сказал один великий человек: «Сначала мы ведем дневник, а потом он ведет нас».

    Если вы почитаете «Записные книжки» Антона Павловича Чехова, а потом возьмете и прочтете – том за томом – его рассказы, вы увидите, как органично вплетены живые дневниковые документальные нити в ткань художественной материи.

    А какая звонкая, веселая и «зачитывающая» вещь – рукописный журнал Корнея Чуковского «Чукоккала»!..

    Или «Ни дня без строчки» – роман Юрия Олеши, построенный как натуральный дневник писателя. Растерянность перед лицом огромного, разобщенного, раздробленного мира у нас на глазах создает особый жанр, который помогает – и автору, и нам – почувствовать себя частью этого мира.

    Писатель делает отчаянные попытки «ухватить» натуру, но она ускользает, просачивается, как воздух между пальцев. Притом что Юрий Олеша – Мастер и Чародей своего ремесла. Как будто самым продвинутым на пути художественного освоения мира, таким как Юрий Карлович Олеша, открывается страшная тайна, что НАТУРА – это дым, иллюзия… Вот так, мне кажется, родилась его книга «Ни дня без строчки». Она о том, что когда Художник и Натура встречаются, они проходят друг сквозь друга, словно призраки.

    А может, именно это и есть истинная встреча, единственно возможное соприкосновение с Натурой? Впрочем, не будем заглядывать так далеко.

    Дневники бывают разные.


    Своеобразный фотодневник Игоря Макаревича. Хотя по эпической интонации это скорее летопись. «Потерянный рай» – так называет он огромную вереницу снимков из окна своей квартиры, выходящего на улицу Малую Бронную – туда как раз, где располагаются несколько мусорных баков.

    «Мусор, – говорит Игорь, – это единственное, что мы бескорыстно получаем из космоса и безвозмездно отдаем обратно».

    В дождь и снег, в разгар листопада и душную летнюю ночь он стоял у окна и фотографировал людей, которые, как говорит Игорь, ищут в мусорном контейнере свое потерянное Время. В течение нескольких лет он жил этим, занимаясь поиском своего рая, с большой теплотой и любовью снимая людей, склоненных над мусорным контейнером.

    «Конечно, преимущественно это люди пожилые, – рассказывает Игорь, – люди, которые привыкли быть занятыми. Да, человеку больше некуда идти. Все двери закрылись для него. Тогда он встает утром, собирается, надевает хороший костюм, галстук или вычищенную курточку и уходит. Его родные не знают, куда он идет. А он приходит сюда и начинает свой ежедневный упоительный поиск. Теперь все в порядке. Он занят, он увлечен, он обрел свой “Потерянный рай”».


    Стекаются к контейнерам на Малой Бронной и представители других слоев населения – это яркие индивидуальности, устойчивые безумцы. Один из них превращает общение с мусоркой в хорошо регламентированный ритуал: он склоняется над контейнером, осеняет сначала его крестным знамением, потом себя, и тогда начинаются поиски.

    – Есть сюжет, который мог бы стать рождественской открыткой, – говорит Игорь, – где пожилой человек, как на витрину дорогого магазина, глядит с надеждой и тоской в жерло пустого мусорного контейнера.


    Сотни фотографий – и среди них грустный рассказ о Безумной Грете. Осень, зима, весна… А в летней московской ночи она стоит около мусорного контейнера, обмахивается веником, словно огромным опахалом, и на повышенных тонах обсуждает политику и правительство с пожилой женщиной в ночной сорочке…


    Я вам уже называла имя австралийского писателя Алана Маршалла. В детстве он заболел полиомиелитом. Детский паралич, костыли. Но Алан не смирился с участью калеки: он взобрался на лошадь, научился водить грузовики по бесконечным дорогам Австралии, бродяжничал, охотился, рыбачил, ловил кроликов, жил среди простых, близких земле людей, в лесу, в саванне. Он даже поднялся на гору, чтобы увидеть землю с высоты птичьего полета.

    Это был подарок Алану от его друзей-аборигенов, за чьи права он боролся с бесстрашием и неутомимостью. Они усадили Алана на деревянную дощечку и, передавая, как драгоценную эстафету, вознесли на вершину самой высокой горы.

    Не знаю, найдете ли вы его книгу «Мои соплеменники», посвященную аборигенам, или книгу «Это мой народ», или сборник рассказов «Пишу о тех, кого люблю», обычно эти вещи я вам читаю вслух. Но потрясающе живую книжку «Я умею прыгать через лужи» каждый человек должен прочитать сам.

    Было время, Алан Маршалл работал на обувной фабрике в бухгалтерии и вел там регистрацию приходов и расходов в журнале с отрывными листами.

    «Когда приходил какой-нибудь посетитель – интересный человек и у нас завязывалась беседа, – рассказывал Алан Маршалл, – я записывал ее в этот журнал. А затем вырывал страницу. Словом, в пересчете на листы гроссбуха я им дорого обходился. Так вот, у меня собрался интересный материал, который я хотел использовать в дальнейшем. Но, видите ли, одна только дословная запись разговора иной раз лишена убедительности жизни. В ней непременно должна заключаться и частица души самого писателя. А то, что я привносил, надо было сплавить в единое целое, тесно увязать с характером персонажа. Итак, я записывал, записывал, записывал – я заполнял целые гроссбухи, у меня собралось их в общей сложности около тридцати. Словом, я записывал разговоры людей, которые заходили в бухгалтерию или работали на фабрике, а затем обрабатывал, что-то изменял или дополнял. Так родился мой первый роман про обувную фабрику “Как прекрасны твои ножки”».

    Другой пример невероятного дневника явил миру поэт Велимир Хлебников. Когда я начну вам читать его стихи, вы все в обморок попа́даете – такой он необычный, а потом когда-нибудь поймете его и полюбите. Маяковский называл его «поэтом для поэтов», уж очень много в поэзии Хлебникова загадок и завихрений, а сам он с гордостью носил титул Председателя Земного Шара и титул гения.

    Он всюду странствовал, постигая тайны времени, тайны пространств, и заклинал художников будущего вести тщательные дневники жизни – «смотреть на себя как на небо и вести точные записи восхода и захода звезд своего духа».

    В странствиях Велимир Хлебников делал записи на обрывках случайных бумаг и складывал в наволочку от подушки. Это был его поэтический дневник.

    «Мы стоим у порога мира, когда будем знать день и час, когда мы родимся вновь, смотреть на смерть как на временное купание в волнах небытия. По мере того как обнажаются лучи судьбы, исчезает понятие народов и государств и остается единое человечество, все точки которого закономерно связаны», – писал Хлебников на клочке бумаги и бросал в наволочку.

    Наверное, и это прекрасное стихотворение хранил до поры до времени в наволочке Велимир Хлебников:

    Мне мало надо!Краюшку хлебаИ каплю молока.Да это небо,Да эти облака!

    Глава 21
    «Люблю я карих лошадей»

    Чьи бы вы ни раскрыли дневники, я имею в виду те, что автор доверил читателю, перед вами возникнет личность, неповторимая интонация, особая стилистика… Хоть возьмите «Записные книжки» Ильи Ильфа, автора «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» (Ильф и Петров); тома с письмами Чехова; письма, дневники, записные книжки журналиста, артиста, барда Юрия Визбора; письма и дневники поэта, сценариста, режиссера Геннадия Шпаликова (фильмы «Долгая счастливая жизнь», «Застава Ильича», «Я шагаю по Москве», «Я родом из детства», «Стеклянная гармоника», «Ты и я»… – один другого лучше. А стихи!) или «Дневник на клочках» мировой актрисы Фаины Раневской.

    Очень вы удивитесь, прочитав книгу «И была жизнь…» самодеятельного художника Ивана Егоровича Селиванова. Фактически наш современник, а речь у него, весь склад ума, художественный взгляд на жизнь – каких-то стародавних времен. Из его дневников, писем, картин, полуфантастических-полуреальных зарисовок возникает обыкновенная судьба – деревенский Север, беднота, странничество, тяжелые работы, полная незащищенность. Жизнь эту продувают насквозь холодные ветры, заливают дожди, заваливают снега… Разлука с единственным близким человеком, одинокая старость, дом престарелых…

    Но какой необыкновенный взгляд у Селиванова Ивана Егоровича на мир и на свое пребывание в мире. Все привлекает его внимание: каждое лицо, предмет, ко всему относился он до скончания дней с трепетом и почитанием.

    Его книгу не сравню я ни с одним захватывающим детективом или любовным романом, все меркнет перед волнующей глубиной этого простого и безыскусного рассказа:

    «Я только что из деревни, окунулся в большой губернский город. В поисках счастья. Счастье – где ты есть? Почему ко мне не подходишь? Иль ты боишься меня? Все мои мечты и помыслы: подойди же, счастье, ко мне. Хотя бы мне увидеть вас в лицо – ваш образ. Может, я с тобой подружился, и обнял бы тебя, и расцеловал бы тебя, а ты все же боишься меня. Ты, счастье, – человек всеобъемлющий, всезнающий».

    «Решил сегодня я пойти на вольный воздух погулять. Очистить легкие от всякой пыли… Открыл я дверь избы своей. Совсем другой вдыхаю воздух. И как бы радуется грудь, смеются легкие. Улыбается весь божий свет».

    «Мечтал я с вечера, что завтра буду делать. Возьму ведро, открою погреб. Накладу картошки, промою, а потом подумаю, что я приготовлю. Сварю в мундире я картошку, может, пюре сделаю, а может, суп-похлебку сготовлю – что сумею. Что сварю – тем и питаться буду. Если нет картошки и нет копейки про запас, дело плохо. Иди в магазин, купи хлеба… Отрежь от булочки кусочек, возьми соли. Солью посоли хлебушко, водичкой мутной запивай из-под снега».

    «Здравствуй, Петя (текст в книге около его картины «Петух». – М.М.)! Я к тебе. Принес гостинца. Смотрю давно я на тебя. Стар ты стал, красу младую потерял. Пока живи, не умирай, красавец мой, тебя храню, как особую реликвию красоты твоей. Твоя красота на полотне снята мной уже давно. Известна в Лондоне людям. Не погасла слава о тебе. Ты будешь жить на полотне, пока полотно не развалится и краски не померкнут».

    «Люблю я карих лошадей».

    «Любовь – необъяснимое дело, и об ней слишком много разговоров, я не хочу в них вдаваться. Считаю, любовь зарождается от душевного взаимопонимания. Хорошие отношения, когда каждый знает, что другой не покинет его. Это и есть любовь».

    «Считаю за счастье быть независимым от других. Пусть будет в избушке моей неуютно и грязно, это неважно. За важность посчитаю зимою в избушке моей тепло. Подобных мне мужиков и старух сколько угодно на всей земной коре».

    Емкое слово у Ивана Егоровича Селиванова, колоритное, насыщенное. Могучая интонация. Пристальное внимание ко всему. И в слове, и в рисунке, и в живописи. Есть чему поучиться нашему брату. А он и пишет:

    «Предлагаю каждому читателю читать писанину мою со вниманием, ибо прозорливых людей в человечестве единицы».

    Только бы мы с вами оказались в их числе!


    И – другая планета: «Записные книжки» Сергея Довлатова. Ленинградский писатель, наш современник, эмигрировал в Америку, жил в Нью-Йорке. Вошел в двадцатку лучших писателей США, на Западе было издано и переведено на европейские языки множество его книг.

    К счастью, теперь и мы с вами тоже читатели Довлатова. (Только не провороньте своего счастья!) Сначала в России появились повести «Заповедник» и «Чемодан», и вот уже который год издаются и переиздаются компактный четырехтомничек с нежными и в то же время хулиганскими рисунками художника Александра Флоренского, повести «Зона» и «Компромисс», почти все собрание сочинений.

    Кто-то хорошо сказал: художественная мысль Довлатова проста и благородна – рассказать, как странно живут люди, то печально смеясь, то смешно печалясь.

    И среди крупных, теперь знаменитых вещей не затерялись «Записные книжки» – «Соло на ундервуде». Например, такие записи:

    «Хармс говорил:

    – Телефон у меня простой – 32–08. Запоминается легко: тридцать два зуба и восемь пальцев».

    «Я болел три дня, и это прекрасно отразилось на моем здоровье».

    «Соседский мальчик:

    – Из овощей я больше всего люблю пельмени…»

    «По Ленинградскому телевидению демонстрировался боксерский матч. Негр, черный как вакса, дрался с белокурым поляком.

    Диктор пояснил:

    – Негритянского боксера вы можете отличить по светло-голубой каемке на трусах».

    «Самое большое несчастье моей жизни – гибель Анны Карениной!»

    Все это вошло потом в его повести и рассказы.

    «Записные книжки» Довлатова поэт Виктор Некрасов назвал собранием новелл, одни из которых занимают полторы строки, а иные растягиваются до целой страницы, но это всегда законченные новеллы со всеми чертами настоящей прозы: изяществом, ясностью, юмором и глубиной.

    То же можно сказать и про «Монохроники» Юрия Коваля, которые автор считал хотя и неполной и разрозненной, но все-таки хроникой его жизни. Они были изданы в толстой книге «АУА». В издательстве «Подкова» вышли целых два тома – «АУА» и «Листобой»: рассказы, песни, стихотворения, повести – с живописными картинами Коваля, его рисунками и фотографиями.

    Но я видела «Монохроники», сделанные рукой Юры: альбом внушительных размеров, записки, рукописные заметки, рисунки, я ведь говорила вам, что Коваль – художник!

    Вот первая запись – «Рябиновый год». (Обратите внимание, какие разные у авторов дневников объект наблюдения, угол зрения, интонация и «градус» взаимодействия с НАТУРОЙ. Но есть одна общая черта: любовное и глубокое погружение в случайную, казалось бы, картину жизни, которая неожиданно предстает перед твоими глазами. Читать такой текст надо медленно, смакуя каждое слово, как его творил мастер.)

    «Повсюду, под Москвой, очень много рябин. Зрелые полные гроздья. Какой-то рябиновый год. Не успевши выехать из Москвы и не доехавши до Загорска, купили для смеху и наслаждения ящик помидоров. Рябина и помидоры чем-то похожи меж собой.

    Рябиновые годы, как я знаю, случаются редко. Я помню несколько за свою жизнь. Годы эти не были для меня безмерно счастливы, зато уж пожалуйста – сколько угодно рябины».

    И маленькая приписка его рукой – прямо в книге:

    «…Говорят, високосные годы – рябиновые».

    «Нашли на дороге убитого, как видно, сокольцом козодоя. Необыкновенность его облика – крупные глаза, странные волоски, торчащие из широко распахнутого рта. Нет, наверное, не соколец. Скорее – сова. Козодой – птица вечерняя. Крылья у него стройные, узкие, стремительные».

    «Болотная дорога привела меня вначале к брошенной в ольшанике ржавой барже. Будто из-под баржи вытекал торфяной ручей. С полсотни шагов прошел я по ручью, и, окруженная лесами, открылась мне медленная болотная река. Это и была – Модлона.

    Модлона – ударение ставят местные жители на первом слоге. Это обычно в вологодских краях – Модлона, Сухона…

    Как ни поставь ударение, Модлона – слово удивительное. Медленно течет Модлона, и не от этого ли слова “медленно” происходит ее названье?

    …Модлона течет модлонно… Дремучая, по-болотному ласковая река. А водятся в ней чернейшие окуни и воронёная сорога. Обычно нет рыбы светлей и серебристей сороги, а тут – темна, глаз и плавник красен, брюшко тёмного серебра, а уж спина – воронёная».

    «Вадик указал мне на звезду Арктур. Но выше было созвездие Персея. Я быстро нашел Арктур и сказал, что под Персеем нет яркой звезды. А это была взошедшая уже прекрасная – Капелла».

    «Ночью кричали над Горой уходящие на юг табуны гусей».

    Там обо всем в «Монохрониках» Коваля, это ведь абсолютно всеобъемлющий жанр – о друзьях, поэтах и художниках, о случайно встреченных людях, о зверях, о звездах, о деревьях, о северных городках и деревнях… Разрозненные отрывочные записи, эскизы, наброски. Но есть в этом и склад, и лад, и ритм, и единая мелодия, сыгранная на разных инструментах.

    Как-то раз после открытия Недели детской книги (мы выступали перед детьми в Колонном зале Дома союзов) вчетвером – Яков Аким, Юрий Коваль, поэт Марина Бородицкая и я – зашли пообедать в ресторан Дома литераторов. Ну и, слово за слово, зашла речь о дневниках писателей. Как раз я прочитала в журнале выдержки из дневников Марины Цветаевой, опубликованные на выбор, – я точно не помню чей, что-то вроде «полковника А. Николаева».

    Мне публикация очень не понравилась. Казалось, этим человеком были отобраны заметки, которые написаны явно «для себя», и сама Марина Цветаева не стала бы их публиковать ни при какой погоде.

    Мы стали говорить о том, как лучше отбирать наиболее интересные дневниковые записи для публикации.

    Я говорю:

    – Вот я читаю свой дневник позапозапрошлого августа – там написано: «Был вечер, солнце клонилось к закату. В деревне Уваровке пошла я к забору выбрасывать помойку. А за забором Толя Паскин – наш сосед. Вообще он выпивает основательно, орет, дерется, без всякой меры употребляет нецензурные выражения, но он добрый малый, всегда мне огурчиков перезрелых дает или подкинет ненужный его маме кабачок, я, кажется, к нему неравнодушна. Короче, иду я на закате вдоль забора, а Толя Паскин окучивает картошку…..Он так на меня посмотрел!..»

    – И что же? – воскликнула я возмущенно. – Стану я знаменитым писателем, умру, а кто-нибудь возьмет эту ерунду и обнародует!!!

    Коваль рассмеялся и сказал:

    – Я б эту запись обнародовал!

    – Зачем? – воскликнула я. – Ведь все подумают: «Марина – дура».

    – Ну и пускай, – сказал Коваль. – Зато здесь есть спонтанность бытия.

    Глава 22
    Дневник на стол!

    К счастью, мы с вами пока что живы и наши дневники делать достоянием широкой общественности еще не пора. Но это не значит, что нам не пора начинать вести ДНЕВНИК наблюдений за окружающим миром и нашей жизнью. Пора, мой друг, пора!.. Причем есть смысл с самого начала слегка позаботиться о том, чтоб наши записи были содержательны, приметливы, эмоциональны… А то циничные потомки прочтут невзначай и скажут: «Какой нудный перец!» А нам – красней на том свете, даже подзатыльник вундеркинду не отвесишь!

    То ли дело – посмертная писательская слава актрисы Фаины Раневской. Каждая шутка, случай, каждый афоризм Фаины Георгиевны, которые были простыми заметками ее рукописных дневников, теперь опубликованы в самых серьезных изданиях:

    «Читаю дневник Маклая, влюбилась и в Маклая, и в его дикарей, – пишет Раневская в “Дневнике на клочках”. – Не знаю ни одной человеческой жизни, которая так восхищала и волновала меня. В Ташкенте, в эвакуации, к Ахматовой однажды вошла степенная старушка. Ахматова мне сказала, что старушка в большой нужде. Они разговаривали об общих знакомых ленинградцах светским тоном. По уходе старушки я узнала, что это была Миклухо-Маклай, но кто, как и кем ему приходится – я не спросила».

    Вот она выписала цитату из Андерсена – его отношение к искусству Раневской близко: «В искусстве путь всегда идет вверх, по раскаленной лестнице, но к небу».

    А сколько рассказано трагикомических случаев из жизни, причем каждый рассказ или диалог – маленький шедевр!

    «– Жемчуг, который я буду носить в первом акте, должен быть настоящим, – требует капризная молодая актриса.

    – Все будет настоящим, – успокаивает ее Раневская. – Все: и жемчуг в первом действии, и яд – в последнем».

    «Когда я слышу приглашение – “приходите потрепаться”, мне хочется плакать».

    «Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи».

    «В жизни была у меня только одна встреча с Константином Станиславским. В Леонтьевском переулке я увидела его едущим на извозчике, кинулась к пролетке и завопила: “Мальчик мой дорогой!” Он расхохотался, я очень горжусь, что рассмешила К. С.»

    «…А может быть, поехать в Прибалтику? А если там умру? Что я буду делать?»

    «Бог мой, как я стара – я еще помню порядочных людей!»

    После спектакля Раневская часто смотрела на цветы, корзину с письмами, открытками и записками, полными восхищения, – подношения поклонников ее игры – и печально замечала:

    – Как много любви, а в аптеку сходить некому.

    А ведь, в сущности, она не была Пишущим Человеком. Она была просто ЧЕЛОВЕКОМ – как видите, этого достаточно, чтобы каждое твое слово было дорого читателю, о чем бы ты ни заговорил.

    «Все думаю о Пушкине. Пушкин – планета! Он где-то рядом. Я с ним не расстаюсь. Что бы я делала в этом мире без Пушкина…»

    Да, чтобы так писать, надо прожить жизнь, многое понять и не растерять ни любви, ни чувства юмора…

    В нашем же с вами случае есть смысл все это накапливать, делая ежедневные записи в дневнике. Мы будем всматриваться в самих себя, в окружающий мир. И постепенно, о чем бы мы ни заговорили, это будет затрагивать и волновать не только нас самих, но и других людей. Потому что, любовно исследуя жизнь во всех ее проявлениях, мы найдем точки соприкосновения со всем человечеством. В чем, собственно, и состоит писательское ремесло.

    И это ремесло мы потихоньку продолжаем осваивать.

    Сергей Тишков
    Мой Пушкин

    Это было очень давно. Пушкин шел рядом и сочинял. Он всегда сочинял, когда мы шли. Когда мы останавливались, Пушкин пел. Шел дождь, и ветер сносил крыши с домов, которые оставались выситься грудой развалин. После войн Пушкин вспомнил, что его жизнь уже закончилась. На меня упал последний обломок неба. Пушкин остановился и запел. Я выбрался из-под кусков бетона, и мы пошли дальше. Когда Пушкин вспомнил, он стал сочинять. Мы идем с ним, борясь с ветром, дождь заливает за шиворот, покрывает обгоревшую землю. Пушкин морщится и перестает сочинять. Его сочинения летают вокруг него и удивленно смотрят на своего папу. Пушкин смотрит на развалины, и ветер уносит его мысли туда, куда он уже унес крыши. Но Пушкин останавливается и поет. Он поет хрипло, иногда невозможно разобрать слова. Я подхватываю его песню – и мы поем навстречу ветру и крышам, и духи тех, кто остался, слетаются послушать песнь незнакомого им мира. А завтра мы пойдем обратно.

    Саша Новосельцев приносит мне фотографию, он сам сделал ее: легкий парусник взлетает на волну, оранжевое полыхающее солнце в алом небе, темные разводы туч и плавные изгибы волн. К этой фотографии прилагается текст:

    Главное – создать иллюзию. Не подпускать себя к реальности. Она слишком обыденна и проста. Как и предметы, ее составляющие. Они только в определенном свете обретают свое истинное лицо. Подчиняясь законам физики, вещи глумятся над этими законами, порождая миражи.

    Все это потому, что любая форма источает свет. Фонарик на полтора вольта – это то же Солнце, только маленькое, а шарф, лет пять провалявшийся в нафталине, – те же волны и то же море. Вполне однородный фон от горящей свечи выпускает на волю полутона, а кораблик, всю жизнь простоявший на полке (правда, с книгами Рафаэля Сабатини), устремляется, наконец, в то дальнее и безвозвратное плаванье, о котором всегда мечтал.

    Просто разрешить вещам быть тем, чем они хотят, реализовать их глубинное предназначение – и они ликующе исчезают с поверхностного плана бытия, растворяясь в бездонных измерениях, которым они органически принадлежат.

    А мне остается только нажать на кнопку.

    Вы поняли, что он сам сделал волны из шарфа, установил на нем парусник, в качестве солнца сфотографировал фонарик. И соединил фотографию с текстом. Работа отточена, «смонтирована». Меня поразила ее вдумчивая рукотворность. С большим уважением я отношусь к подобному кропотливому и в то же время масштабному подходу. Какой это жанр? По-моему, дневниковое эссе.

    Также некоторые ваши работы я рассматриваю как дневниковые зарисовки – по живости, движению, легкости и даже некоторой безалаберности.


    Пушкин на дуэли

    Особую нежность я испытываю к Слову за то, что оно – не всемогуще. Поэтому иногда, чтобы выразить переполняющие чувства, приходится прибегать к другим формам искусства – вязать свитеры, писать картины, лепить скульптуры или шить куклы… Я пытаюсь воссоздать растение, животное или человека, впечатлившего меня. У поэта Марины Цветаевой есть книга «Мой Пушкин». А у меня – мой.

    Денис Батяев
    Пинок

    Шел я по Комсомольскому проспекту. Настроение самое распрекрасное, солнце светит, хочется всем улыбаться и идти вприпрыжку. Вдруг вижу: впереди знакомая фигура. Пригляделся: ну, точно, Юрка! Идет своей дурацкой походочкой вразвалку, руки, как всегда, в карманах, спешит куда-то.

    – Юрка! – кричу ему я.

    Он даже не повернулся.

    – Курицын, твою мать!

    Идет, зараза, не оборачивается.

    Ну, думаю, гад, ща я тебе устрою. Разбегаюсь хорошенько и со всей дури даю ему пинка. Даже перестарался немного.

    Тут он поворачивается, и я чувствую, как волосы на голове становятся дыбом. Сказать ничего не могу, воздух вдохнулся, и не выдыхается, только руками размахиваю бестолково. Стоит передо мной какой-то бородатый мужик, с Юркой моим ничего общего не имеющий.

    – Ты чего, охренел, что ли? – спрашивает.

    Я могу только головой кивать, речь ко мне еще не вернулась.

    Народец вокруг нас хихикает, смотрит, как из положения выходить будем. Ну, я так же молча поворачиваюсь: давай, мол, пинка – и квиты.

    Не стал он мне мстить, не мстительный оказался. Похлопал по плечу:

    – Ничего, – говорит, – и не такое бывает.

    Да и пошел своей дорогой.

    А я своей.

    Глава 23
    Поцелуй через бочку с солеными огурцами

    Блокноты и дневники дают нам возможность оттачивать свою неотточенную наблюдательность. Впечатления к нам врываются в огромном изобилии. Их надо постоянно фиксировать, что само по себе уже творчество и к тому же отличное сырье для художественных и документальных произведений.

    Есть такой режиссер авангардного кино Йонас Мекас. Когда он решил снимать кино, он пошел в магазин, купил камеру… и, как гласит легенда, попросил не упаковывать. Говорят, с тех пор – а прошло уже много десятков лет – он ее ни разу не выключал. Деревья, люди, пожары, новорожденные, покойники, свободные, заключенные, Литва, Нью-Йорк, земля, небо, трава, жест, жестокость, любовь, река, камень, облако, разговоры о смысле жизни – все является объектом его яростной, скачущей, алчущей камеры.

    «Моя задача в том, – сказал Йонас Мекас, – чтобы полностью открыться. Я иду, как лунатик, ожидая хотя бы слабого знака или зова».

    Мне кажется, про таких людей сказал мастер дзен Мумон: «Он идет по лезвию меча. Он бежит по крутому обрыву ледника».

    Каждое мгновение представляет собой такое острие меча.

    Я лично до того уже докатилась, что, как Йонас Мекас, фиксирую все без разбору. Каждый момент бытия имеет свою ценность, каждое услышанное слово – вес и аромат. Как я люблю проходные реплики, мелькающие в толпе лица, движущиеся на эскалаторе фигуры. Метро, троллейбус, общественный транспорт, какая-нибудь забегаловка – для меня упоительный и непревзойденный театр.

    Двор, магазин, улица, соседи, моя семья – бесконечно любимые мной и дорогие люди, близкие и далекие, неведомые, тающие вдали – все для меня натура, все – палитра.

    Я и сама – простой персонаж некой драмы, комедии, чистого водевиля, фарса, великолепная модель для собственного наблюдения, а также документального и художественного отображения. Вся глупость и нелепость мира заключены во мне, все амбиции, я – арена борьбы между манием величия и комплексом неполноценности. Все тут есть. Только успевай записывать.

    Я – царь Кощей над златом. Мои дневники – это исключительная коллекция пейзажей, героев, ситуаций, портретов, реплик… Мешки! Вы не поверите: мешки рукописных книг – мои наблюдения за этим миром.

    Кроме того, у меня чудовищная память. Знаете анекдот? Ходжа Насреддин жалуется:

    – У моей жены ужасная память.

    – Она что, ничего не помнит?

    – Нет, – ответил Насреддин. – Она помнит все!

    Я – маньяк натуры. Мои дневники никогда и никто не сможет разобрать. Даже творческое наследие чудесного еврейского поэта Овсея Дриза, который прожил жизнь в России, а писал исключительно на языке идиш, и то легче будет разобрать, чем горы моих ликующе вдохновенных каракулей.

    Иногда мне кажется, когда я их сожгу, я просветлюсь. Мне станет доступно единство мира. А пока мир предстает в моих записках раздробленным и слишком многомерным.

    Единственное спасение в том, что я наблюдаю жизнь и людей не холодным взглядом рептилии, а жарким, любящим взглядом. Мне чужд отстраненный холодный взгляд наблюдателя. Это очень важно. Запомните: при наблюдении за этим миром ОБЯЗАТЕЛЕН горячий взгляд, исполненный любви. Иначе ты не наблюдатель божественной игры – лилы, а просто негодяй.

    Вот некоторые мои заметки. С поверхности – не слишком углубляясь:

    «Как-то раз к нам на семинар пришел Юрий Коваль. Все сразу испугались читать свои произведения при Ковале. Только один не побоялся и стал читать стих, мол:

    – Чтобы нарисовать снег – куплю я мел,чтобы нарисовать ночь – куплю я уголь…

    Коваль очень внимательно слушал. Слушал-слушал да и говорит:

    – А чтоб над мостом рисовать Ильича,Куплю я красный кусок кирпича».

    «К моей маме Люсе из Казани приехал ее первый муж и остановился у нее на неделю. Она звонит мне по телефону и говорит:

    – У меня мужья такие смешные! Я им рассказываю что-нибудь, а у них обоих глаза слипаются. Я им говорю: ну, идите, спите! А они: нет!!! Мы чай хотим пить!.. Ну, умора!»

    «Звонит из Екатеринбурга художник Саша Шабуров:

    – Я открыл в Екатеринбурге памятник литературному герою. 280 кг металла на него ушло. Это памятник… Человеку-невидимке! Постамент – и два следа: один – мой след, один – его…»


    Игорь Макаревич из форточки снимает своих героев, а наш студент Сережа Тишков снизу, с улицы, снимает Игоря Макаревича. Он делает дипломный фильм об Игоре. Но Сережа не подозревает о том, что Игорь Макаревич сейчас снимает Сережу. Взгляд одного исследователя мира встречается со взглядом другого. Наблюдающий становится Наблюдаемым. Круг замыкается.


    «Пилот Кучегоров

    Пассажирка Коровина

    Библиотекарь Кассандрова

    Таксист Лоэнгрин Иванович Минаев (все правда!)»


    «Валерий Медведев, автор бестселлера “Баранкин, будь человеком!”, говорил нам на семинаре:

    – Вот я считаюсь остроумным человеком. А я родился не таким, совсем не остроумным. Я этот юмор в себе натренировал!»

    «Юрий Коваль – гордо:

    – В свою новую повесть “Бильярд по-кармановски” я смело ввел эротическую сцену – поцелуй через бочку с солеными огурцами.

    «– Я тебе не забыл, – сказал Вася Лысенко, мой одноклассник, – как ты нам всем писала сочинения по Чингизу Айтматову “Прощай, Гульсары!”. Кольке на “пять”, Крюкову на “четыре”, себе на “три”, а мне на “единицу”!»

    «Я, вернувшись из долгой командировки – маме:

    – Ну, как ты жила тут без меня?

    – Очень хорошо, – отвечает мама. – Мне тебя отлично заменял зефир в шоколаде».

    «Гуляет во дворе наш сосед с попугаем. Его спрашивают: “Продаете?” “Что вы! – отвечает. – Покупать говорящего попугая – надо знать хозяина. А то купишь прохвоста и матерщинника”».

    «Мой муж Лёня надевает носок за очень важным разговором об искусстве, и у него пятка с треском оголяется.

    – Так проходит слава мира, – не растерявшись, говорит Лёня».

    «У Сережки и у Люси в купе ехала девушка. У ее жениха фамилия ШПРОТ!

    – Какой ужас! – сказал Сергей. – Когда они поженятся, она станет Шпротихой, а дети у них будут Шпроты».

    «Я моей маме Люсе – нежно:

    – Ты – наша Полярная звезда…

    – А вы – мой Южный Крест, – отвечает Люся».

    «Прекрасный детский поэт Яков Аким на утреннике, посвященном его шестидесятилетию, сказал: “Вот, ребята, как быстро летит время. Просто поверить не могу, что мне уже пятьдесят!”»


    Тень от памятника выразительнее, чем сам памятник.


    «Редактор журнала “Наша школа” Дина Крупская ходила в гости к Якову Акиму за стихами для журнала. Потом позвонила, потрясенная, и говорит:

    – У таких людей надо учиться всему: как слушать, как говорить, как ходить, как улыбаться…»

    «Яков Аким тоже мне позвонил и рассказал о ее посещении. Он ей пожаловался, что ближе к 80 годам стихи стал сочинять очень редко…

    – Надо влюбиться! – со знанием дела порекомендовала Дина».

    «Самое опасное в мире – думать, что вы что-то понимаете!»

    Дзёсю

    «В Уваровке сосед Леша от радикулита настоял для растирания поясницы водку на мухоморе. Ну, захотелось выпить. А ничего больше не было. Думал-думал, поставил рядом с собой телефон (в случае чего позвать на помощь), выпил и смотрит в зеркало. Видит: не побледнел, ничего. И тогда он спокойно выпил все».

    «Лёня приходит вечером домой:

    – Чем сегодня занималась? – он спрашивает. – Целый день искала свою сокровенную природу Будды? И, конечно, не нашла и отложила на завтра?..»

    «Дзен – это религия неуважительного уважения и уважительного неуважения».

    «Испанского поэта Гарсиа Лорку спросили:

    – Зачем вы пишете?

    – Чтобы меня любили, – ответил Гарсиа Лорка».

    «Лёня: “Свечка – это замочная скважина солнца”».

    «Не бойтесь грозы, монахи, вы увидите бесчисленные звезды в небе, когда она закончится!»

    «Лёня: “Лучшее средство от мании величия – не иметь никаких достижений”».


    Памятник Будде – со спины. Полностью необычный ракурс: как правило, Будду изображают лицом – к лицу созерцателя. И что же мы видим? Только то, о чем мы всегда и подозревали: Будда – это существо, у которого повсюду открыты окна.


    «У нас тетя Нюра в Уваровке творог делала, у нее сыворотка осталась. Дай, думает, поросенку отнесу – Тамариному, у колодца. Он съел да отравился.

    Тамара:

    – Ты – колдунья! Мне поросенка отравила.

    А тетя Нюра:

    – Господи! Ты все видел! Не хотела я поросенка отравить! Я только хотела его угостить».


    «Знакомый астрофизик рассказывает, что в Америке посетил обсерваторию, куда пускают обычных людей. На выходе – транспарант: “Соотечественник, потрясенный величием и масштабностью Вселенной! Зайди пропустить стаканчик”».


    «Сын мой Серёня с другими первоклассниками чествовал весной выпускников, размахивал цветами, кричал: “Ура!” – и, наконец, вручил букет старому лысому десятикласснику.

    – Ты что такой лысый? – спросил Серёня.

    – Поучишься с мое – таким же станешь, – ответил тот».


    «Однажды я позвонила актрисе Рине Зеленой и попросила ее озвучить Черепаху в моем мультфильме “Подарок на новоселье”.

    – ОБРАТНО ЧЕРЕПАХУ??? (Она только что сыграла Черепаху Тортилу в “Золотом ключике”.)»


    «Рина Зеленая – мне:

    – Вы будете у меня через полчаса.

    – Нет, часа через полтора.

    – Откуда же вы претесь?»


    «Рина Зеленая объясняет, как к ней доехать:

    – Доезжайте до “Парка культуры”, одна остановка на троллейбусе «Б», всех дураков спрашивайте, все будут говорить разное, никого не слушайте, идите мимо громадного дома на курьих ногах, дальше тайга, по ней асфальтовая дорожка, спокойно плетитесь и будьте осторожны – кругом все пьяные! Дом, подъезд, этаж, квартира и код: ДЕВЯТКА, ПЯТЕРКА, ТРОЙКА. Я говорю как Пиковая Дама, вы должны запомнить.

    – Все это я помню, я ж у вас была…

    – Почему вы должны помнить? Разве можно что-нибудь помнить в вашем возрасте?

    – Я помню все, связанное с вами.

    – Да, это может быть, – задумчиво сказала Рина Зеленая. – Так бывает».


    «Мой папа Лев ждет меня около Театра Ермоловой. Там начинается спектакль по пьесе Теннесси Уильямса в переводе друга папы – Виталия Вульфа. Виталий Яковлевич выходит на улицу раз, второй, меня все нет, папа злится, я опаздываю на полчаса по техническим причинам, короче, наш поход в театр полностью провалился. Папа встречает меня разъяренный и произносит в великом гневе – чистым ямбом:

    – К чему привел богемный образ жизни —Вне времени, пространства… и зарплаты?!!»

    «Как-то раз на занятия со студентами я принесла книжки поэтов Овсея Дриза, Даниила Хармса, Якова Акима, Романа Сефа, Генриха Сапгира и Юрия Кушака. Я читала вслух – книжка за книжкой. Особенно Овсея Дриза, поскольку мы собрались пойти на вечер, посвященный его жизни и творчеству.

    Приехали в условленное место – на “Тургеневскую”, где я договорилась встретиться с Яковом Акимом. Ждем-ждем, а его нет и нет. Я ужасно разволновалась, потому что Яков Аким никогда не опаздывает, отпустила студентов по домам. (А жаль: он вскоре пришел, и вечер был интересный!)

    В следующий раз я спрашиваю у ребят:

    – Кого мы с вами читали?

    Они – с трудом – коллективно – воспроизводят диковинные имена поэтов:

    – …Дриз… Сеф… Хармс… Сапгир… Кушак… Аким…

    – А кто к нам должен был прийти в метро, но опоздал?

    Они – еще более растерянно:

    – …Хармс?..»


    Яков Аким и Марина Москвина.

    «Дорогой Яков Лазаревич! С днем рождения. Живите долго! В конце концов, что для нас с вами ваши восемьдесят? Только начало…»

    Глава 24
    Хармс… Чармс… Чардамс…

    Разумеется, это случилась ДО нашего с вами похода в Музей личных коллекций на выставку «Кабинет Хармса» художника Сергея Якунина.

    Мне хотелось соединить ваше знакомство с Даниилом Хармсом и с очень изобретательным художником – нашим современником Сергеем Якуниным.

    В Москве с огромным успехом прошел спектакль по инсценировке повести Гоголя «Шинель». Спектакль назывался «Башмачкин». Я видела его на малой сцене в Театре на Таганке. В спектакле был занят один актер Феклистов. Он играл остро, нервно, сдержанно, с большим внутренним накалом. Крошечный, обездоленный, угловатый. Одна, но пламенная страсть бушевала в нем, она стала для него всем: его мечтой, любовью, надеждой, лучом света в темном царстве – обычная шинель затмила Вселенную.

    Друзья мои! Читайте Николая Васильевича Гоголя, читайте и перечитывайте! Особенно таинственнейшие повести «Нос», «Шинель», «Невский проспект», «Коляска», «Записки сумасшедшего». «Миргород». «Вечера на хуторе близ Диканьки».

    Но, умоляю, не говорите, что вы уже все это «проходили» в школе. Только теперь, став учениками Волшебника, вы сможете хоть отдаленно почувствовать умопомрачительное великолепие Гоголя, его нездешнее мастерство. Чтобы так писать, как Николай Васильевич Гоголь, многие работники пера душу бы прозакладывали! Все в его прозе живет, поет, дышит, созданный им мир движется, мерцает, один в другой перетекает, двоится. Что явь, что сон? Что здравомыслие, а что – безумие?

    Пересекаются параллельные миры. Вий поднимает свои тяжелые веки, Нос, живущий отдельной жизнью от своего хозяина майора Ковалева, встречается с ним в Казанском соборе, сбегает от него, где-то болтается под видом статского советника, и так далее, и так далее, не могу пересказывать и поминать всуе, а то мурашки бегут по спине от страха и восхищения.

    В этом спектакле, о котором я веду речь, практически не было ни слова. Ни одного гоголевского слова, Башмачкин только бормотал что-то нечленораздельное или издавал неясные звуки, междометия. Повторяю, на сцене он был один-одинешенек.

    Он и Шинель, которая к концу истории вырастает до небес и страшно колышется на ветру. Но вокруг этих двоих было выстроено такое пространство, которое, как проза Гоголя, дышало, двигалось, мерцало, взаимодействовало с Шинелью и Башмачкиным, окутывало их и пронизывало, опутывало незримыми нитями – это была гоголевская проза, переведенная на язык сценографии.

    Декорации к этому спектаклю из бумаги сделал художник Сергей Якунин.

    Мне было очень интересно: что он придумал с «кабинетом» Хармса? На этот раз Якунин – опять из дерева и жесткой желтой бумаги – выстроил иную атмосферу. Он сконструировал странные предметы: часы, отмеривающие вечность, письменный стол с искусно сделанными книгами, тысячью ящичков, всяких разных штукенций, сундук с тусклым светом электрической лампочки, в который можно залезть, закрыться, сесть на стул и читать записки Хармсу. В главном зале стоял деревянный конь-качалка, высокий здоровенный конь с крыльями – Пегас. Хоть на него садись, качайся и читай стихи!

    А у меня случилась небольшая загвоздка. Дело в том, что перед нашим походом я собиралась ознакомить вас с текстами Хармса, но не успела: выставка закрывалась, мы заторопились и пришли, ни сном ни духом не имея понятия, что это за такой Хармс и не его ли мы ждали в метро на прошлой неделе?

    Вообще-то я обычно готовлю вас к его текстам. Специально рассказываю о нем разные легендарные истории, что он отличался эксцентрическим характером: желая быть поближе к небесам, залезал на дерево и сочинял стихи, сидя на ветке, как птица. Или мог, остановившись у газетного киоска, спросить совершенно серьезно: «Скажите, пожалуйста, здесь живет Петр Алексеевич Силантьев?»

    А впрочем, и без мистификаций Хармс был рассеянным и путаником, жил рядом с улицей Бассейной. Вполне возможно, Маршак выбрал Хармса в качестве прототипа «рассеянного с улицы Бассейной».

    Я рассказываю вам о его семье, о странной судьбе, удивительной жизни, аресте во время сталинских репрессий и смерти в тюремной больнице в 1942 году.

    А также об одном невероятном обстоятельстве: когда художник Лёня Тишков был со своей выставкой в Венесуэле в городе Каракасе – это Южная Америка, – он познакомился с женой Даниила Хармса Мариной Малич! Ей за девяносто. Она уцелела чудом, ее судьба неописуема, она прошла все – голод в блокадном Ленинграде, войну, плен, концлагерь, оттуда совершила побег, скиталась, жила во Франции, в разных странах и, наконец, остановила свой выбор на экзотической и жаркой Венесуэле.

    Лёня сфотографировался с Мариной Владимировной и привез эту фотографию Владимиру Глоцеру, знатоку и фанату Хармса и его друзей – поэтов Николая Макаровича Олейникова (Макара Свирепого), Александра Введенского и других талантливых, веселых, мудрых поэтов-обэриутов.

    Глоцер был счастлив как дитя. Он немедленно отправил письмо в Южную Америку и, получив согласие Марины Владимировны, очертя голову ринулся в Венесуэлу.

    Они встретились и подружились. День за днем Марина Владимировна рассказывала о Хармсе, каким она запомнила его, о том, как они встретились, полюбили друг друга, как странно вместе жили и как страшно расстались. Потом она рассказывала о своей жизни – уже без Дани, а Глоцер все записывал и записывал ее рассказ на диктофон, а когда вернулся в Москву, опубликовал книжку Марины Малич «Мой муж Хармс».

    Владимир Иосифович мне рассказывал, что спросил у Марины: помнит ли она «Случаи» Хармса, которые тот ей посвятил? Марина Владимировна ответила, что не помнит. Он стал ей читать их вслух, она слушала, как в первый раз, и хохотала. (Будь я на месте Глоцера, у меня бы точно крышу снесло от таких скрещений судьбы, пространств и времен…)

    Но мы-то с вами не настолько продвинутые слушатели текстов, наполненных абсурдом этой жизни, поэтому чтение Хармса для нас экстремальное происшествие. Хармс – потрясающий мудрец, бездонный, безграничный, юмор у него черный, диковатый, все на грани жизни и смерти. Вот я и подбираюсь к его рассказам с вами потихоньку, вокруг да около.

    А тут мы без предуведомления заваливаемся к нему в «кабинет», вы ошарашенно озираетесь, не понимая, на каком свете очутились. По выставочному залу расхаживают другие посетители, и я понятия не имею, как вас в подобной обстановке ввести в курс дела.

    Внезапно Катя Лысенко, одна из самых образованных и начитанных девушек нашего времени, отважно входит в дальний зал, садится на Пегаса, раскачивается и – наизусть! – принимается читать стихи Даниила Хармса. Дорога проторена! Ура! Я вслед за ней взгромоздилась на коня, раскрыла книгу «Случаи», посвященную Марине Малич, проиллюстрированную Лёней Тишковым, с предисловием Глоцера (обратите внимание, как сошлись звезды!), и начала читать:

    «Был один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно. Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего у него не было! Так что непонятно, о ком идет речь.

    Уж лучше мы о нем не будем больше говорить».

    Смотрю, вы сидите вокруг на мрачных черных банкетках, серьезные, кроме Кати, никто даже не улыбнулся. Я дальше читаю, сидя на коне, он раскачивается, а я читаю:

    «Однажды Орлов объелся толченым горохом и умер. А Крылов, узнав об этом, тоже умер. А Спиридонов умер сам собой. А жена Спиридонова упала с буфета и тоже умерла… А Михайлов перестал причесываться и заболел паршой. А Перехрёстов получил телеграфом четыреста рублей и так заважничал, что его вытолкали со службы.

    Хорошие люди, а не умеют поставить себя на твердую ногу».

    Вы все мрачнеете, мрачнеете. У меня за спиной из каких-то служебных комнат возникла и давай расти толпа абсолютно хармсовских героев: милиционеры, дворники, развесчики картин, смотрительницы музея… Да и посетители глазеют: что это тут за концерт?

    А я знай себе, качаясь на лошадке, исполняю один хитовый рассказ за другим: «Вываливающиеся старухи», «Машкин убил Кошкина», «История дерущихся», «Случай с Петраковым», о том, как Тикакеев выхватил из кошелки самый большой огурец, ударил им Коратыгина по голове, а Коратыгин схватился руками за голову, упал и умер – вот какие большие огурцы продают теперь в магазинах; великую историю «Пакин и Ракукин» – Ракукин умер, а из его тела вылезла маленькая душа и злобно посмотрела на то место, где недавно сидел Пакин.

    «…Но тут из-за шкапа вышла высокая фигура ангела смерти и, взяв за руку ракукинскую душу, повела ее куда-то, прямо сквозь дома и стены. Ракукинская душа бежала за ангелом смерти, поминутно злобно оглядываясь. Но вот ангел смерти поддал ходу, и ракукинская душа, подпрыгивая и спотыкаясь, исчезла вдали за поворотом».

    Все есть – и величие нашей жизни, и чушь, дикость и обыденность, реальность и фантасмагория. Эти истории короткие, но взгляд писателя Хармса по силе не уступает взгляду на мир Гоголя, Михаила Булгакова («Мастер и Маргарита», «Белая гвардия», «Собачье сердце», «Роковые яйца», «Записки юного врача»…) и Михаила Зощенко (у Зощенко есть очень любопытная повесть «Перед восходом солнца»!).

    Вам было не до смеха, я понимаю, ведь такое демоническое чувство юмора, присущее Даниилу Хармсу, встречается нечасто. Напоследок я огласила случай со столяром Кушаковым – как он постоянно поскальзывался, падал и расшибался, потому что приключилась оттепель и на улице было очень скользко. Ушибленные места он, бедолага, заклеивал пластырем. В конце концов, когда он себе все заклеил и благополучно вернулся домой, домашние его не узнали и не пустили в квартиру.

    «– Я столяр Кушаков! – кричал столяр.

    – Рассказывай! – отвечали из квартиры и заперли дверь на крюк и на цепочку.

    Столяр Кушаков постоял на лестнице, плюнул и пошел на улицу».

    – Ну? Какое чувство вызывают у вас эти рассказы? – спросила я бодро.

    – …Чувство жалости, – в полном отчаянии ответили вы. – Нам всех жалко!..

    А потом вы написали мне вот такие серьезные вещи:

    Вика Шелякова
    Сундук борьбы жизни и смерти

    Сундук. Что вкладывает в это слово Хармс, при чем тут борьба жизни и смерти? Ясно одно: тайна не лежит на поверхности, она скрыта от всеобщего взора.

    «Читатель, боюсь, ты не поймешь моих стихов». Даниил Хармс.

    И вот я в сундуке Хармса, громоздком и неуклюжем. Мне удалось в него забраться. Внутри он обит клочьями картона, кто-то успел нацарапать:

    «Сдесь был Вова».

    А на гвозде тетрадь, в ней неразборчивый почерк – пером:

    «Я потерял страх. Обронил его, как платок. Был страх, что нет страха, а теперь и этого страха нет…

    Даниил Хармс

    сентябрь 1932 года».


    Я почувствовала себя человеком с длинной тонкой шеей, страдающим в сундуке от запаха нафталина.

    «Прежде чем прийти к тебе, я постучу в твое окно.

    Ты увидишь меня в окне. Потом я войду в дверь, и ты увидишь меня в дверях. Потом я войду в твой дом, и ты узнаешь меня. И я войду в тебя и никто, кроме тебя, не увидит и не узнает меня».

    Единственным моим желанием было захлопнуть дверь и оказаться в полной темноте. И пусть я начну задыхаться. Может, со мной что-то произойдет… И жизнь неизвестным для меня способом победит смерть.

    Ты увидишь меня в окне.Ты увидишь меня в дверях.
    Маша Лягина
    Кабинет Хармса

    Лошадь для чтения стихов разобрали и вынесли по частям. В картонной коробочке вынесли шар, который катался у лошади под пузом. Гриву и крылья завернули в целлофан и вынесли просто в руках. Книги долго не выносили, хотя шкаф давно погрузили в машину.

    У Хармса никогда не было своего кабинета. Вот и теперь его не стало. Распался на крылья и гриву…

    Хармс любил театр – художница Маша Константинова театрализовала свою дружбу с пресветлым котом Иосифом: сшила ему мундир. На день рождения кот сидел на почетном месте, одетый в костюм гусара. Была у него и телогрейка с номером, и фригийский колпак, и буденовка. Иосиф получал от Маши ордена и медали за выслугу лет, удостоился, как я уже говорила, огромного парадного портрета.

    Роман Пьяных
    Над реальностью

    Посвящается Хармсу

    Осенний ветер сдувает прохожих с мостовой, и они, как листья, с шуршанием разлетаются по сторонам. А ты плывешь по лужам, утюгом разрезая волны, и все вокруг всего лишь оптический обман. В руках у тебя клетчатая кошелка, и ты идешь в магазин за фитилем, или польским батоном, или еще за чем-нибудь, что, впрочем, неважно: ты же знаешь, какую дрянь продают теперь в магазинах! Тебя уже давно не интересует, что толстая баба бьет корытом своего ребенка и что Андрей Андреевич потерял по дороге домой кефир. Твои персонажи и ты живут над реальностью.

    Твой мир – это мир польских батонов, пенсне и кочерги, которой без труда можно порвать ноздрю Алексею Алексеевичу.

    Когда кончится осень и ты поймешь, что люди вокруг тебя всего лишь фантомы с утюгами, тебе придется убыстрить шаг, чтобы постараться убежать от них.

    – Постой! Куда помчался? Лучше сядь, и я тебе покажу кое-что, – скажет тебе кто-то и положит холодную руку на твое плечо. Это ангел смерти с маленькой и злобной душой Ракукина под мышкой хочет кое-куда тебя проводить.

    Не бойся, в этом нет ничего страшного. Ведь скоро ты все узнаешь о том, что там, над реальностью.

    Теперь твое место там – куда вываливаются старухи. От чрезмерного любопытства.

    …Как это странно и здорово, что вы поняли.

    Ты увидишь меня в окне.Ты увидишь меня в дверях.

    На стенке в коробочке под стеклом Маша Константинова хранит усы кота Иосифа, которые она собирала на протяжении всей его долгой жизни.

    Глава 25
    Кроме основной работы он еще и пропагандист

    Как-то одному человеку вдруг сообщили, что он разговаривает прозой. Он страшно удивился. Как так? Вот и вы тоже, наверное, удивитесь, что по ходу дела я нарисовала множество портретов. Ну, может быть, не в полный рост на холсте маслом, а тонкой линией китайской тушью на рисовой бумаге. Неважно, только наверняка теперь эти люди вам кажутся собственными хорошими знакомыми: писатели Юрий Коваль, Яков Аким, Дина Рубина, Юрий Сотник, Борис Житков, Уильям Сароян, воздухоплаватель Иван Шагин, а также ваш брат студент – Светочка Собянина, Роман Пьяных, Юля Говорова, американский писатель Майн Рид, художник Лёня Тишков или сказочник Седов.

    Это такой радостный момент в нашем деле. Мы можем знакомить людей с другими людьми, рассказывать им друг про друга, делиться своей любовью к ним, причем независимо от времени, от пространства, кто на том свете, кто на этом… все с нами, когда мы вспоминаем о них и знаем, как создать образ.

    Сразу вам скажу, дело это непростое. Живописуя чей-нибудь портрет, перво-наперво хочется вот по какому призрачному отправиться пути: это был высокий (невысокий) человек, блондин (брюнет), с орлиным (не орлиным) носом, голубыми (карими) глазами, белыми зубами (с одной «фиксой»), гладко выбритый (суточная щетина), надушенный, напомаженный (за версту разит пивом), в зубах капитанская трубка (к губе прилипла папироса)… И так далее и тому подобное.

    С ним была ослепительная блондинка (брюнетка), с орлиным (не орлиным) носом, высокой (очень высокой, очень-очень высокой) грудью, стройными бедрами (или, наоборот, пышными)…

    Так. С чем там еще? Зубами, когтями, губами, глазами, ноздрями, ушами, бровями, щеками, руками, ногами… Часто боковым зрением я вижу подобные описания в бульварных романах, которые пассажиры самым серьезным образом тоннами читают в метро.

    Особые перлы я даже беру себе на заметку.

    И в литературе, и в журналистике портрет – дело порою неподъемное и требует особой стратегии. Всякое непонимание, как это делается – а тут секрет на секрете! – чревато диким комическим эффектом, полностью неожиданным для автора.

    Давно когда-то я жила в городке Нижние Серги на Урале и, зачарованная, делала вырезки из газеты «Ленинское знамя». Особенно меня поражали портретные зарисовки.


    «Сегодня Анна Никифоровна Пенкина – искусная мастерица общепита. Она может испечь разнообразную сдобу, накрыть стол на любой случай жизни. Недаром на конкурсе “Золотые руки” она блеснула своими бисквитами “Кремль” и “Самовар”. Она и сейчас невысока, но раздалась в плечах, стала, как говорят, солидней. Но главное не в этом. Главное, что теперь у нее высокий разряд, высокое мастерство. Из города на Неве привезла она умение готовить заварное тесто, безе, бисквиты… Из Одессы – украинские борщи…

    Годы прошумели, как наши уральские горные речушки, быстро и бурно. Даже не верится, что через два месяца можно причалить к тихой пристани заслуженного отдыха. А как же ей без коллектива, без тех, с кем сроднилась, с кем делит горе и радость? На кого ни глянь – ее помощники и верные друзья. С приготовлением гарниров и супов надежно справляется Лидия Горшкова, в мясном цехе добросовестно трудится Евгений Калашников…»

    (Ну до того все неуклюже сработано – хоть смейся, хоть плачь! Хотя уж лучше это, на мой вкус, чем «орлиные профили» и «крутые бедра» из бульварных романов: здесь есть живой человек, подробности его человеческой жизни…)


    Две фотографии 50-х годов из семейного альбома жителя маленького уральского городка. Многих из этих людей уже нет на свете, но как живы их лица, как внимательно они смотрят на нас, живущих здесь и сейчас. Как будто не мы рассматриваем фотографию, а они вглядываются в нас, в то будущее, которое недоступно им, оставшимся навсегда в этом странном остановленном мгновении.


    Какой большой фикус в кадке, какие-то газеты на подоконнике, ни одной бутылки на столе, только чайные кружки, чашки, стаканы. Хотя на обороте фотографий написано: «Проводы Вадика в Армию». Вечные проводы того, что мы называем Время.


    «А вот и Любовь Анатольевна Еловских. О таких говорят: наша уральская красавица. Теплый взгляд ее голубых глаз располагал к откровенности. Пробивающийся на щеках румянец говорил о довольстве и здоровье. Голос мягкий, бархатистый.

    – Рассказчица я плохая. Уж вы лучше спрашивайте. Мудреных вопросов не задавайте, не отвечу.

    Так началась наша беседа».

    (…Неплохо для начала!!!)


    «Г. С. Лесников (какие фамилии-то исключительно уральские! Еловских, Лесников, Пенкина! – М.М.), инженер по образованию, работает уже 15 лет на Нижнесергинском металлургическом заводе начальником технического отдела. Человек весьма занятой. Кроме основной работы он еще и пропагандист. А в часы досуга отдается любимому делу. Из дерева, сучка мастерит удивительные вещички. И занимается этим, как сказал он сам, уже 10 лет».

    (Вроде все как учили – душевная теплота, множество деталей… А как-то «не в дугу». Все пули – мимо! К тому ж так нельзя сказать: «кроме основной работы он еще и пропагандист»! А это смешение стилей – важное «весьма» и тут же залихватское «вещички». Хотя, пожалуйста, смешивай на здоровье, но, как говорится, умеючи…)


    «Жизнь Злоказова не баловала. Был он в то время зрелым мужчиной. А грамотешка не ахти какая. Несловоохотлив. Себя нигде не выпячивает».

    (Вот так портрет!)


    «Прежде всего он с нескрываемым удовольствием показывает бытовые помещения. На лице Булата Ахуновича можно прочесть: “Каково, а?!” Раздевалки. Красный уголок. Вот комната отдыха, вызывающая просто восхищение».


    Иной раз чувства переполняют корреспондента, и публицист переходит на стихи:

    Он шел по грязи липкой,Обижен и сконфужен,Макая ноги в цыпкахВ безжалостные лужи…

    Или:

    Я рифмою упругойПорадовать горазд.Живут три славных другаВ городе у нас.Живут не вполовину,Не кое-какСимонов, ПавлиновИ Сардак.В квартире, на природе лиНе праздный спор —О родном заводеЗаходит разговор.Взвешены до точностиВсе «против» и «за».Тут тебе и почести,И правда в глаза.Им бы только каждый деньВ горниле забот,Им бы только слаженнейРаботал завод.Леность и апатияИм не с руки.Нужны тебе, партия,Такие мужики.Нужны тебе, Родина,Такие сыны —В быту благородныеИ в деле сильны.Достичь поможет святоЛюбых вершин.Железная, как клятва,Дружба мужчин.Товарищи мужчины,Дружите, да так,Как Симонов, ПавлиновИ Сардак.

    Мы хохочем, когда я вам это читаю. Даже информация «…и, затаив обиду на старшего товарища, он сначала спрятал нож в носок, а затем, выбрав удобный момент, нанес им удар в грудь собутыльника» при всей трагичности сообщения вызывает стилистическую улыбку. «Нож в носке», «грудь собутыльника» – и тут же «старший товарищ»… Винегрет из какого-то ложного древнегреческого пафоса и дворового разговора на лавочке, видно, как корреспондент потерялся в лабиринте Минотавра.

    Но ведь и мы с вами на каждом шагу можем угодить в подобную ловушку.

    Как ее избежать? За какую бы тему мы ни взялись, в каком бы жанре ни работали, мы будем рисовать портрет человека.

    Посмотрим, как это делается.

    Глава 26
    «Лягушка посадишь – лягушка выйдет!»

    Во-первых, приближаясь к своему герою, мысленно или буквально, мы должны иметь в виду, что наблюдаем уникальную личность, божественное творение, летучий дух, прибывший на эту планету для выполнения какой-то особой, исключительной миссии. Гляди на него во все глаза, слушай со всей внимательностью, на какую ты способен, «обнюхивай», исследуй, какой бы он ни был, что бы ни натворил, пытайся его понять, почувствовать и принять. Не вздумай накладывать на этот образ твоих собственных или общественных стереотипов, предубеждений и трафаретов. Смотри, происходит чудо. Перед тобой раскрывается микрокосм. Вбирай его, удивляйся ему, наслаждайся, подмечай каждую особенность, взгляд, пластику, характерные жесты, пристрастия, чудачества, проникнись настолько, что тебе станет казаться (а это чистая и абсолютная реальность!), что ТЫ – это ОН! Недаром философ Сократ говорил: «Другой – это ты!» А потом садись и пиши. По возможности с той интонацией, с которой разговариваешь сам с собой.

    Вот я вам рассказываю на уроке, как создается портрет, и по этому поводу прошу быть предельно внимательными к людям – на улице, в транспорте, повсюду вам может встретиться человек, портрет которого захочется написать. Скорее тогда доставайте блокнот и делайте наброски. Один, другой, третий. Как рисует эскизы художник, штрих за штрихом. Важно ведь не просто обнаружить деталь. Надо попасть в цель. И когда ты попал, сам воздух звенит тебе в ответ.

    – А я уже сделал такой набросок! – сказал Андрей Буянов.

    – Читай! – говорю.

    И Андрей Буянов читает абсолютный шедевр:

    «В метро сидел мужик.

    Глаза голубые-голубые!!! ЗАТО ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ…»


    Возможны миллионы способов создать портрет. И всякий раз надо изобретать особую стратегию. Раз как-то листаю «Курс лекций по фотоделу» педагога-фотографа Чистякова. И что я вижу? Оказывается, основное требование, предъявляемое к фотографическому портрету, сводится к тому, чтобы портрет имел полное сходство с портретируемым!!! Какой-то абсурд!

    Я тогда вспомнила, как писатель Даур Зантария рассказывал: в Сухуме был фотограф-армянин. Его звали Кара. Когда ему женщины выражали недовольство своими фотографиями, Кара им отвечал: «Лягушка посадишь – лягушка выйдет!» Раз в жизни они готовились, один раз фотографировались, и так они у него выходили.

    – Фотограф Кара, – говорил мне Даур, – расхохотался бы в лицо педагогу Чистякову, и все сухумские фотографы, бродившие в мирные времена по переполненному пляжу в шортах и сомбреро, с распахнутой грудью, седые волосы на груди, загорелые, с обезьянкой на плече или с питоном на шее, узнай они о том, что по Чистякову портрет композиционно может быть исключительно: а) во весь рост; б) поколенный; в) поясной; г) погрудный и д) головной!

    «Причем внимательно приглядываясь к фигуре человека, – писал Чистяков, – вы должны проявить недюжинную тактичность. Подумайте, к примеру, удачен ли будет портрет во весь рост, если портретируемый одноног?!»

    Слишком примитивный подход, даже для фотографа.

    А уж нашему брату, имеющему дело с таким податливым инструментом, как слово, сам бог велел избирать не прямолинейное, лобовое движение, а вершить полностью непредсказуемый танец. Не брать «в клещи» или «на таран», а производить разные отвлекающие маневры, бродить вокруг да около, то одну черту подметил, то другую, то неожиданную реплику подхватил на лету, то тембр голоса или характерный жест либо прояснил что-то, может быть, отличающее этого человека от остальных, нечто такое, запавшее вам в душу, – опять-таки деталь…

    И надо так ее подать, чтобы деталь, говорит Дина Рубина, засияла, как наливное яблочко на серебряном блюдце, как зеркальный елочный шар в темноте, – притягивала взоры. К примеру, необычное обстоятельство рождения.

    Вот я пишу предисловие к книге сказочника Сергея Седова. И, разумеется, сразу, как говорится, беру быка за рога.

    «Когда Сергей Седов родился, его никто не ждал. Все ждали сестру Седова Лариску и страшно были удивлены, что сразу после Лариски на свет появился ОН.

    – …Да тут еще один?!! – вскричал изумленный доктор.

    Так встретил мир писателя Сергея Седова».


    Кто такой Сергей Седов? Почему я, увидев его впервые, в троллейбусе, с пишущей машинкой в авоське, остановила на нем свой завороженный взгляд? А художник Лёня Тишков нарисовал Седова плывущим в утлой лодке по морю и назвал эту картину «Человек со свечечкой». На танцплощадках, куда Серега ходит танцевать – обычно он танцует один – то среди стариков в парке «Сокольники», то в молодежных клубах, – его зовут просто и удивленно: Человек. Он пишет сказки, похожие на притчи, часами наизусть читает стихи, гуляет в парках, любуется цветущими деревьями. А иногда становится глубоководным водолазом, что следует из этой фотографии.


    Вы, наверное, заметили: когда я пишу о ком-нибудь, то о рюмочке веду речь, то о пуговицах на пиджаке, а человек встает на моем рисунке, без ложной скромности скажу, как живой.

    Вот и мы с вами делаем попытки уловить чей-то образ – лучше всего это нам удается с хорошо знакомыми и любимыми «портретируемыми» вроде теть и дядь, бабушек и дедушек. Но бывает, что в ваших рассказах вдруг возникают неясные очертания героя, растворенного в пейзаже. Так Юля Панкратьева рисует ночную рыбалку – водой и размытой тушью.

    Японские мастера называют подобный метод «живопись суми».

    Юля Панкратьева
    Рыбалка

    Мы сидели у ночной реки. Луна строго следила за каждым движением воды. Было тихо, но камыши все равно шумели, не обращая внимания на то, что ветер давно улегся. Дома возле ночной реки молчали, но согревали своим окошечным светом, напоминая китайские фонарики, которые плывут по реке подобно душам предков.

    Она глубоко вдохнула ночной воздух, будто пыталась вобрать его в себя весь.

    – Жаль, рыбалка нам сегодня не удалась, – она усмехнулась и провела рукой по моим волосам, словно утешая. – Пойдем, ночь уже по колено…

    Какая тишина и глубина в этом портрете, будто отраженном в воде.

    А вот портрет-воспоминание, построенный Леной Степановой на таких облюбованных ею интонациях любимых людей и намертво запечатленных детством в памяти предметах, что вспоминается поэт Юрий Левитанский – один из лучших, а если вы спросите мое мнение – самый лучший из современных поэтов, хотя его уже нет на Земле. Почитайте его стихи, перечитывайте по мере взросления, они вам помогут в жизни, как мне сто раз помогали! У Юрия Левитанского есть такие строки:

    Наше дело в том и состоит,чтоб восстановить за словом словои опять расставить по местамтак, как они некогда стояли.<…>Это все равно как вспоминатьмузыку, забытую давно,но когда-то слышанную нами.Вот и смотришь —так или не так,вспоминаешь —так или не так,начинаешь снова —нет, не так,из себя выходишь – нет, не так,Господи, да как же это было?И внезапно вздрогнешь —было так!И внезапно вспомнишь —вот как было!Ну конечно – так оно и было,только так и было, только так!
    Лена Степанова
    Дядя Володя

    В бабушкином доме, в самой большой комнате, на стене между зеркалом и фотографиями висел в рамке и под стеклом лоскут поблекшей вышивки. Две крупные лошадиные головы склонились к водопою, одна – белая, другая – каряя. Бабушка рассказывала:

    – Это Володя вышивал. Дуськин муж. Карий и Пегий лошади у нас были, давно-о. Володя хороший был. Помер рано. Да-а. Сорок лет. Любил Дуську. Вот, не вышла она замуж потом. Так всё.

    Дуська – это старшая бабушкина дочь, тетка моя – тетя Дуся. У бабушки двенадцать детей было, пятеро умерло от голода, семеро осталось. Тетя Дуся самая старшая из всех. Просила тетю Дусю:

    – Расскажи про дядю Володю.

    – Что рассказать-то?

    – Ну, вот про то, что вышивал…

    – Да-а, вышива-ал, – голос, как у старой надтреснутой скрипки. – Ступай, играй во двор, пирожок там возьми: на столе под полотенцем.

    Я неслась во двор, впечатывая пятки в гладкую восковую грязь, бежала к качелям на старой ветле. Солнце слепило меня сквозь листву. Вверх-вниз, вверх-вниз качели. И казалось мне, что эти качели смастерил для меня дядя Володя, эту ветлу посадил дядя Володя, что, может, сейчас он за домом на пасеке окуривает пчел… И жалела я только об одном, что не могу сказать дяде Володе: «Спасибо!»

    Все тут портрет – старый дом, увешанная фотографиями стенка, богатый интонацией монолог бабушки, две лошади, вышитые на полотне, вся Дуськина судьба в маленькой фразе, протянутой задумчиво: «Да-а, вышива-ал…», маленькая, тогда уже острохарактерная Ленка и целиком и полностью присутствующий на этой картине, влюбленный в жизнь, солнечный просветленный герой дядя Володя.


    Дон Кихот из Чистого переулка. «Когда-то мы с Мариной всем курсом ходили в гости к художнику Евгению Монину, в Чистый, с рябиной во дворе, переулок, – пишет Юля Говорова. – Там была его мастерская, на втором этаже. Окна открыты… Звонок не работал. И мы решили ему покричать, чтобы он вышел навстречу.

    «Евгений Григорьевич!» было как-то неловко кричать, все-таки мы почти под балконом, девушки, да еще с тортом, – и вдруг «Евгений Григорьевич»…

    Мы стали просто звать его: «Женя, Женя…»

    И он появился, обрадовался. Человек с веснушками, рыжий, в кофте шерстяной…

    Мы поднялись и вошли в мастерскую – просторную, светлую, из окна рябина видна».

    Наверно, из этого окна и сфотографирован Женя. Стоит, голову поднял, во всем таком обычном – куртка, свитер, кепка и до того обыкновенная черная сумка, что прямо сердце сжимается! Но обратите внимание, как этот человек похож на Дон Кихота.

    И внешне – будто он сошел с картинки другого великого иллюстратора, Гюстава Доре (Женя – удивительный книжный иллюстратор!). И внутренне. Это был абсолютно рыцарственный идальго.

    С его уходом нам остается только поднять им оброненное копье и двинуться в путь, где на горизонте в розовом закате голубеют слегка склоненные мельницы и летят в бесконечность сиреневые птицы.

    Глава 27
    Кусочек масла

    Где-то я прочитала такую фразу:

    «Если вы только сможете увидеть, что этот человек действительно ЗДЕСЬ, в то же мгновение все, что вы увидите или услышите, расскажет вам о глубоком смысле существования».

    Собственно, это все, что может быть кратко сказано о портрете.

    Поэтому меня поразила портретная галерея, которая во всей красе явилась предо мной, когда я прочитала заметки Ольги Липко, сделанные в больнице.

    Весной я решила попробовать вырастить тыкву. Положила семечко в мокрую тряпку, оно дало росток с корешками, листья, бутоны – все это у меня дома в Москве на подоконнике, и, наконец, распустились прекрасные желтые цветы.

    Теперь, пока я ожидаю плод, любуюсь цветками и радуюсь за Ольгу, которая на моих глазах осуществила великий прорыв, превратясь из прекрасной девушки-блондинки как таковой в зоркого Наблюдателя Жизни с проникающим взглядом, иронией, самоиронией, способного чувствовать сюжет, деталь, необычайность интонации.

    В какой-то степени в своих заметках она продолжает добрую традицию Хармса, что для нас, прекрасных девушек, практически недостижимо, поскольку черным юмором в подлунном мире владеют всего несколько продвинутых людей.

    Но Ольга не просто подмечает абсурд нашей жизни, она смотрит на своих героев с такой любовью, теплотой и состраданием, что веселится душа и гордостью наполняется сердце наставника.

    Ольга Липко
    Больничные записки

    Восьмого марта меня положили в больницу – обычную, районную.

    Самой молодой в отделении оказалась моя соседка в палате тетя Таня. Ей шестьдесят лет. Мы подружились. В гости к нам заходила еще Клавдия Филипповна – она с мужем лежала в соседней палате.

    Уже четвертую неделю эти женщины жили в больнице и замечательно выглядели: губы всегда накрашены красной помадой и ногти в тон помаде.

    Сначала они обычно делились впечатлениями от процедур, потом шли воспоминания.

    – Был у меня сосед – старик, – начинала Клавдия Филипповна, – часто в гости заходил и однажды говорит: уйду я скоро, только жалко, Дашка одна останется, ты ее тогда уж возьми себе.

    Я его уговаривала: поживи еще. Так нет, повесился. А Дашку я себе взяла – хорошенькая такая, зелененькая. Только улетела весной, так жалко.

    – Ой, – говорила тетя Таня, – а у нас тоже был, только желтенький. Мы ему подружку купили – голубую. У них даже птенцы вылупились – все зеленые.

    * * *

    Петровна, энергичная старушка, мыла полы в туалете и по совместительству жила в отделении: ее кровать стояла в коридоре у окна. Только на выходные она ненадолго отлучалась домой. И сразу обратно. Ее неуемной натуре здесь было интереснее.

    Завидя в конце коридора незнакомца, она грозно спрашивала, что ему тут надо. Порядок есть порядок, неважно, что Петровна уже много лет была абсолютно глухая.

    Было у нее два сына. Тетя Таня рассказывала, что младший – очень хороший, приходит к ней, сядет на краешек кровати, тихонечко посидит и уходит. А старший – пьяница и дебошир.

    Я ни того ни другого так и не увидела. Но как-то раз лежу в палате, слышу, в коридоре мужской голос – громко, с надрывом:

    – МАТЬ! МАТЬ!

    А Петровна наша:

    – Что? Что?

    Видно, прочитала слово «мать» по губам.

    – МАТЬ! ЧТО ЖЕ ТЫ СО МНОЙ ДЕЛАЕШЬ? А?!!

    – Что? А? Что?

    – МНЕ СКАЗАЛИ, ЧТО ТЫ УМЕРЛА, А ТЫ ТУТ СТОИШЬ!..

    Как важен на этой фотографии морозный узор на стекле: он дает преломление взгляду, делает его не прямым, а опосредованным. Сквозь морозный узор обычная улица становится фантастическим пространством.

    * * *

    Как-то вечером мы с тетей Таней, Клавдией Филипповной и ее мужем сидели в коридоре у стола с лампой и разговаривали о том о сем. Из туалета показалась Петровна. Она подошла к нам, в фартуке, рукава засучены, руки по локоть мокрые. Сначала попыталась выяснить, о чем речь идет, но не поняла и тогда уверенно, громко начала рассказывать:

    – Помню, пошли мы однажды со снохой в лес за грибами… Я притомилась, значит, села на пенек. А сноха как закричит: «Мама, оглянись!» Смотрю, а возле пенька – змея. Я как бросилась бежать, и так до дому. А змея за нами и вот так вот: крютится, крютится, – согнув указательный палец, Петровна стала рисовать в воздухе крюки.

    Мы принялись оживленно обсуждать, что это была за змея. А Петровна, довольная произведенным впечатлением, слово в слово рассказала эту замечательную историю еще дважды, каждый раз демонстрируя, как именно крютится змея.

    * * *

    С самого первого дня Клавдия Филипповна сказала мне таинственно:

    – А знаешь ли ты, какие стихи пишет Татьяна Сергеевна? Э-э, целые поэмы!

    И даже попросила тетю Таню почитать что-нибудь из своего, но та отказалась. Лишь на третий день она рассказала мне историю своей первой и несчастной любви. Эту любовь она пронесла через многие годы и двух мужей, она и сейчас любит, помнит, тоскует, хотя даже точно не знает, жив он или нет, его зовут Коля, Николай Гаврилович, фамилия Запрудин.

    Наконец, в первом часу ночи тетя Таня спросила:

    – Ты в стихах-то разбираешься?

    – Может, и не разбираюсь, но чувствую, – сказала я.

    С большими очками на носу, в красном халате, свесив пухлые ножки в красных тапочках, передо мной на больничной койке сидела маленькая женщина и выразительно по разлинованной тетради читала самодельную любовную лирику. Это был плач Ярославны на городской стене, крик одинокой горлицы в ночи. Даже не верилось, что еще три дня тому назад я была с ней полностью незнакома, зато теперь, мне казалось, я знаю ее тысячу лет.

    – …НУ, КАК??? – торжествующе спросила тетя Таня, завершив поэму.

    * * *

    У Петровны было запланировано два дела: сделать химическую завивку – это раз и сварить суп из сухих грибов – два. Поход в парикмахерскую все время откладывался по техническим причинам, а вот что касается супа, то в один прекрасный день коридор и палаты наполнились густым грибным ароматом. Где варился суп – непонятно. А Петровна с важным видом, скрестив руки на груди, восседала на своей кровати.

    Больные оживились, стали разгуливать парами по коридору, принюхиваться. А один долговязый сутулый дядька долго стоял около Петровны, молчал, а потом сказал:

    – Ты когда будешь есть, положи в тарелку кусочек масла. Слышишь ты или нет? КУСОЧЕК МАСЛА! Совсем другой вкус будет…

    Меня потряс ее «кусочек масла». Образно говоря, такой «кусочек масла» обязательно должен присутствовать в каждой нашей вещи, о чем бы мы ни писали, что бы ни делали.

    Актер Олег Даль в своих дневниках писал, что у них в училище преподавал знаменитый режиссер, который на этюдах кричал своим студентам: «МАМУ, МАМУ ДАВАЙ!!!»

    Это значило: раскрывай сердце, плачь от боли, но открывайся, давай сюда самое сокровенное, потайное, пережитое, жизнь должна хлестать через край, а техника – дело наживное.

    В то же самое время это делается не прямо, а по касательной, на предметном материале. Тут секрет на секрете, и «кусочек масла» в этом смысле – гениальная деталь и абсолютная находка.

    Удачный портрет – серьезное событие для нашего брата. Я много лет праздную рассказ Кирилла Воробьева, даю почитать толковым людям, и все в один голос говорят: да твой Кирилл – настоящий писатель. Пусть он принесет нам в журнал что-нибудь в этом духе.

    А у него «в этом духе» пока что – ничего. Такой он у меня автор одного портрета.

    Кирилл Воробьев
    Чистый человек. Странная дорога

    Не совсем понятно, как я наткнулся на этого человека, и совсем непонятно, как он увидел меня.

    Дело в том, что этой весной я со школой ездил в туристическую поездку в Великий Новгород.

    Обычное серое утро, маленький городок не очень рад шумной толпе московских подростков. Длинная аллея, немного извиваясь, уходит в глубь города. Грязная гостиница. Нас размещают. Долгая и веселая ночь. Ужасное утро наполнено тяжелыми вибрациями. Однако во мне загорается искра, которая не дает покоя. Она кричит о радости, детском счастье и вечной слабости к красоте. Мы садимся в автобус. Едем к какому-то храму. Отвратительный мир дополняет ужасный запах бензина. Резкая обстановка. Мы выходим из автобуса.

    То, что я увидел, не помещалось в рамки моего восприятия. Огромный человек стоит перед нами, закрывая спиной дивный храм обычного типа. Но странно, что-то меня притягивает к этому человеку. Я подхожу к нему, чтобы рассмотреть его поближе.

    Огромный человек, не шелохнувшись, грозно смотрит на меня. В его грозной руке не менее грозная тяпка. Морщинистое лицо обожествляют голубые глаза, молочные усы шевелятся как живые. Нелепая шапка напоминает пиратский флаг, его растрепанные вещи грациозно развеваются на ветру.

    Вдруг из его уст вылетела фраза, полностью сломавшая дивную картину.

    – Косопузые мордоплюи. – Я изумился больше, чем происшедшему ночью. Небольшая галлюцинация промелькнула перед моими глазами.

    – Мордоплюй! Ужо сколько ты на меня смотреть будешь, аки на собор Божьей матери? – Его другая рука позвала меня за собой. – Пойдем со мной. Я вам, барин, красоту неземную покажу.

    Я с опаской посмотрел на его огромную тяпку и нехотя пошел за ним. Он привел меня на пустое место за храмом, обнял за плечо, показал вдаль. Я ничего не понял. Узкая дорожка усыпана грязным снегом, ведет она к малюсенькому храму с одним куполком. Все ограждено грязной рабицей. Белоснежный голубь сидит на куполе. Одинокий дуб свесил лапы к сугробам. Неожиданно из-за храма выходит лошадь, подходит ко мне и опускает голову.

    – Изгладь ее. – Я прикасаюсь к бархатной голове лошади, она поднимает голову, ее грустные глаза наполняются влагой. Я наклоняюсь поцеловать ее в морду, прикасаюсь к шерсти, и на губах остается неповторимый вкус деревенского овса.

    Сказать честно, в этот момент мне не хотелось ничего – ни Москвы, ни современности. Эта простота и чистота навсегда остались во мне, и я отдам все, чтобы иметь такого друга, как Елтын, и такую лошадь, как Севка.

    Елена Андреевна Волкова, легенда наивного искусства, на фоне своей картины: «Творчество! Это радость и ужас какой-то! Оно не отпускает от себя, держит в напряжении. Ничего и никого не замечаешь вокруг. Целиком ему отдаешься. Так затягивает, что иногда уже и сил нет писать, а оно так и зовет, так и манит… Я прошу, отстань, отпусти меня! Держит крепко. Отбрасываю кисть, больше не могу. Прилягу, отвернусь от холста. Но нечаянно бросаю взгляд и вижу, что еще необходимо сделать, чтобы было лучше. Боюсь, что забуду то, увиденное, – вновь продолжаю писать, пока не достигну желаемого. Живопись как болезнь. Это – великое наслаждение».

    «Перед началом работы во мне должны набраться новые впечатления, возникнуть желание работать. Если в душе не накопилась эта потребность, необходимость, садись не садись за мольберт, все равно ничего не получится.

    Но вот в какой-то момент я почувствовала, что душа моя наполнилась творчеством и оно призывает к себе. Это Господь благословил на новые создания. Благословение – это вдохновение, когда в душу приходит радость, восторг. Это особое чувство, ни с чем не сравнимое, святое, волшебное. Глаза открываются, и видишь, что ты должен делать, и тогда все пишется как будто само собой. И тогда, конечно же, сразу приступаю к живописи. Перед чистым холстом обязательно помолюсь Богу, попрошу благословения. И пока не почувствую его в своем сердце – к работе не приступаю. Сколько лет пишу картины, столько и прошу. Смотрю на сделанное и удивляюсь, неужели все это я написала, как я смогла это сделать. Все мои картины написаны не мною, а это Господь Бог помогает создавать их».

    Глава 28
    «Чё-то мой Аркашка грибницу не ест»

    Однажды мне приснился сон, что мир вокруг меня опутан сияющими нитями. Все люди прошлого, настоящего, будущего связаны этими нитями, разные земли, разные существа – и материальные, и эфирные, причем я так поняла, что эти вот нити тянулись из прошлого в будущее – одномоментно. Такой странный сон. Недаром Учитель Ошо Раджнеш в своих интереснейших книжках, полных анекдотов и поучительных веселых историй, говорит: даже если ты сломал цветок, будь уверен, это отзовется на далекой звезде, на всем Существовании и обязательно – на твоей собственной судьбе.

    Все связано со всем. Хотя эти взаимосвязи не всегда лежат на поверхности. Оказывается, например, существует такая наука – орнитомузыковедение. Одному венгерскому исследователю удалось открыть в птичьем пении мелодии, напоминающие наши народные песни. Да-да! Только если птичье пение замедлить!

    Например, замедленное пение большой синицы – это просто гамма без нижнего «до». Песня лесного жаворонка строится по «каскадному» принципу индейской музыки. Песня американского пестрого дрозда, замедленная в 32 раза, очень красивый, вполне человеческий, даже знакомый напев.

    Дрозд в полуторасекундной песне произносит двухстрочные и четырехстрочные «строфы», иной раз по-человечески повторяя вторую половину этой «строфы». Причем он умеет сочинять к своим песням вторую партию – и поет сразу на два голоса!!! Песенный репертуар у каждой птицы свой – песен примерно пятнадцать, но все-таки есть и единый «дроздиный» стиль исполнения.

    Орнитомузыковеду сначала никто не верил. Тогда он дал послушать замедленный голос дрозда фольклористам и сказал, что это песня шамана из африканских племен, – хотел проверить: узнают они или нет, что это не человеческий голос???

    И что же? Те усомнились только в одном: действительно ли это шаман из Африки? Не верим! Потому что подобная многострочная структура, заявили они, характерна для народной музыки более развитых общественных формаций.

    – Вот откуда пришла к нам музыка, – воскликнул этот замечательный исследователь, – от птичьей песни!

    Человек существует на Земле, он считает, два-три миллиона лет. А птицы и птичье пение – 150 миллионов лет…

    И ныряет еще глубже, сравнив два листочка с нотными записями – замедленную песенку его любимого американского дрозда и мелодию, которую при дуновении ветра напевает металлическая пластинка, встроенная в раму окна. Эти непростые нотные записи абсолютно совпадают!!!

    Значит, музыка уходит корнями в звучание физического мира, когда вообще еще не было жизни на Земле! Порывы ветра, проникающие в отверстия сухого тростника, позднее – в проеденные насекомыми наросты на стволе акации (такую акацию, растущую в тропиках, называют «поющая» или «играющая на флейте»).

    Так вот, этот любознательный венгр вслушивался, как скрипела старая телега и несмазанная дверь, лаял пес, визжали тормоза, стучали трамвайные колеса… Записал все на диктофон, замедлил, и вот – ужасный скрип, который нестерпимо резал ухо, превратился в долгие, чистые, мелодичные звуки и гармонические трезвучия с четким музыкальным интервалом.

    Отныне птичьи посвисты и призывы, теньканье, клекот и щебетание, скрип несмазанных телег и металлический скрежет, немного замедлив, с огромным успехом исполняют со сцен всего мира известные певцы, потому что многие кошмарные звуки, от которых обычно мурашки бегут по спине, на самом деле завораживающие мелодии, наполняющие душу гармонией и покоем.

    Всем этим я хочу сказать три важные вещи.

    1. Никогда не думайте, что вы что-то знаете и понимаете. Здесь куда больше таинственного и неведомого, чем вам кажется. Будьте внимательны – раз.

    2. Старайтесь ощущать эти нити, соединяющие людей, и все времена, и все миры, и пространства… (Как говорил один мой приятель на молодежном сленге, но это высказывание, если вдуматься, имеет широкий философский смысл: «Надо не “отрываться”, а “тащиться”»…)

    Будьте внимательны – два!

    3. Попробуйте принести на урок старую фотографию близкого вам человека и осторожно мысленно прикоснуться к нему, написав несколько теплых строк.

    С первым пунктом у нас огромнейшая проблема. Вообще я знаю только одного человека, который сказал: «Единственное, что я знаю, – это то, что я ничего не знаю». Но он не из нашей компании. Это древнегреческий мудрец Сократ, который был чертовски умен, ангельски просветлен, все на свете знал и понимал, видимо, по этой причине так и заявил. («…И гений – парадоксов друг!» – Пушкин.)

    Второй пункт требует настолько грандиозной осознанности и внимания, что это домашнее задание и мне, и вам – на несколько тысяч лет вперед.

    А что касается третьего – нас с вами постигла редкостная удача.

    Лёля Клименко принесла черно-белую фотографию четырех крупных, в общем, уже немолодых мужиков, наряженных в белые балетные юбочки и ослепительно белые то ли кокошники, то ли хайратники, – явная пародия на «маленьких лебедей» из балета Чайковского «Лебединое озеро».

    – Это мой дедушка, – Лёлька показала на одного из «лебедей». – Деда Валя.

    И написала такую работу.

    Леокадия Клименко
    Почти святой Валентин

    Своего деду Валю я любила больше всех на свете. А другие родственники у меня просто были. Присылали игрушки, звали на лето. Но до деды Вали им было далеко.

    Деда Валя мог приехать на пару часов только для того, чтобы рассказать мне «новый случай из жизни». Только его жизнь я могла слушать и слушать. Мой дед был толстым и добрым. И мне нравилось играть на его животе, как на барабане, пока он спал. Играть и думать: «Какие широкие ребра у моего деда! Вот вырасту, и у меня такие же будут!» Бабушка говорила, что в молодости деда был «высоким тонким хулиганистым брюнетом». А дед тогда просыпался и поправлял ее: «Нет, самой хулиганистой у нас была Зося: она старшую Леокадию за волосы таскала». В семье деды Вали было двенадцать человек детей, но до семилетнего возраста дожили только пятеро. Умирали первенцы, но их именами называли родившихся потом. Хотя некоторые считали это плохой приметой. Моему деду повезло: он был единственным Валентином в семье.

    Деда!.. Когда я родилась, он бросил курить… Семь лет назад его не стало. Я не видела этих похорон, хотя всегда была где-то рядом. Поэтому для меня он жив. И живы все случаи про то, как дед чуть не сломал зуб о недозрелый сыр. Как маленький Валентин пас гусей. И еще много чего.

    Сейчас мне все чаще говорят: «Боже, как ты похожа на Валентина…» А я в ответ только расту и жду, когда же у меня будут такие же большие ребра, как у деда Вали.

    Люба Гайдукова
    Четыре старушки

    Старая черно-белая фотография. На лавочке сидят четыре старушки. Лица их трудно разглядеть, видны лишь четыре силуэта.

    Перед ними течет река. По одной стороне реки – Ерёмино – большая деревня с клубом и магазином, со школой и аэропортом. На другом берегу – деревня Векшино в семь домов.

    Раньше жители этих деревень все жили в селе Гайдуково, в нескольких километрах вверх по реке. Оттуда и наша фамилия – Гайдуковы. В том месте река разливалась, образуя озерко, берега его поросли осокой.

    Бабушка и дедушка жили в доме с садом. В их саду росли шесть черемух. Когда рождался ребенок, дед сажал черемуху. У них с бабушкой было шестеро детей.

    Село Гайдуково полностью сгорело, а все жители переселились в Векшино и Ерёмино.

    В нашем доме в Векшино всегда темно. Это злосчастный тополь. Он растет у окна и заслоняет свет. Сколько раз дядья спиливали ветви, но совсем извести этот тополь бабушка не разрешала.

    В семи домах Векшино живут семь старух.

    Первая – баба Феня. У нее в доме одни тараканы. Они ползали прямо при ней по столу, по стенам, по полу, даже на нее забирались. Каждый год к бабе Фене приезжал сын и звал ее с собой в город. И каждый год она отказывалась. К бабушке баба Феня заходила реже всех, да ее не очень-то жаловали: боялись, что тараканов занесет. Обычно бабушка всем предлагала чай, но баба Феня никогда не отказывалась и от обеда. Дом ее был скособоченный и с этой скособоченной стороны подперт бревном. Спасибо, ветра в тех местах не сильные, кругом ведь леса! Это и спасало бабушкину соседку.

    Рядом – дом тети Гали. Она была самой молодой из бабушек. В гости тетя Галя заглядывала чаще всех. Она молча заходила и садилась на табуретку в углу. Сидела минут пять, вставала и так же молча уходила. У нее есть сын Аркашка, он работает грузчиком на барже. На все его дни рождения она ему галстуки дарила.

    Говорила тетя Галя мало, но всегда проблемно:

    – Чё-то мой Аркашка грибницу не ест, – жаловалась она, – вчера – ел, позавчера – ел, а сегодня почему-то не хочет.

    Самая родная по духу моей бабушке была баба Оля. Эта бабушка давила личинок колорадских жуков пальцами, а они такие толстые, красные сидят на листьях картошки. Мы их боялись и палочками стряхивали в банку, а она их пальцами. Самих жуков она аккуратно собирала и подкидывала в огород тети Гали.

    Баба Оля носила детские сапоги.

    – А у меня нога всегда была как у девочки, – хвасталась она.

    В самом деле, ноги у этой старухи были молодые. Целыми днями она носилась по деревне и со всеми ругалась.

    Вместе я этих старушек видела только раз, в доме моей бабушки. Тетя Галя грустила в углу, баба Феня чистила картошку, баба Оля ею руководила, а бабушка плакала над дедом.

    Бхагаван Шри Раджнеш, «человек, наполненный божественностью», Ошо «благословенный», «океанический», просветленный профессор философии, чьи книги я всегда читаю в трудную минуту.

    И смотрю на фотографию. Эта фотография живая. Раджнеш смеется вместе со мной, он смотрит мне в глаза, в какой точке комнаты я бы ни находилась, я чувствую его присутствие.

    Я слышу его голос, который говорит:

    – Посвятите жизнь прекрасному, не посвящайте ее отвратительному. У вас не так много времени, не так много энергии, чтобы растрачивать впустую такую маленькую жизнь. Столь малый источник энергии просто глупо тратить на злость, грусть, ненависть, ревность. Используйте его для любви, используйте его в творчестве, для дружбы, молитвы, для медитации. Чем выше вы идете, тем больше источников энергии станут доступны вам…

    – Каждый человек уникален. Не всякий может быть Альбертом Эйнштейном, и не всякий может быть великим поэтом Рабиндранатом Тагором. Но это не значит, что Рабиндранат Тагор превосходит вас. Он ведь тоже не может быть вами.

    Галя Данилова
    Тутчан

    Просматривая старые альбомы, я никогда не задерживала взгляд на этой фотографии. Желтая, выцветшая, выгоревшая по краям, с нечеткими силуэтами. Однажды я увидела, как мой дедушка, достав с полки домашний, лично сваренный клей и вырезав из старого журнала «Родина» плотную обложку, сел подклеивать эту старую фотографию. Он был настолько увлечен работой, что даже не заметил, как я пришла и тихо встала за его спиной. Наконец, он оглянулся и, помолчав, начал свой рассказ.

    «Вот видишь этих людей – это мои двоюродные братья и сестра, а тебе деды и бабка. Этот с лопатой – Вася, а вон тот, корову за рога держит, – Тима. А вот, держась за руки, идут Иван и Васса. А это сбоку угадай, кто? Что значит не может быть? Не так уж я сильно изменился за последние семьдесят пять лет, чтобы и узнать нельзя было», – дед нахмурился, недовольный моей несообразительностью, но продолжил:

    «А идем мы все на базар продавать нашу Рыжуху. Вот эту корову. Ох, и жалко же было, хоть и стерва она была порядочная, ни с того ни с сего перестала подпускать к себе – лягается, мычит, три дня мучились, а у нее тем временем молоко пропало. Наша мать тогда коромысло об ее хребет переломала. А наутро заставила идти продавать.

    Не помню уж, сколько денег мы выручили, только на половину из них мы купили яблоню тутчан. Кто-то сказал, что это старотатарское название.

    Матери мы тогда просто сказали, что купили тутчан, и она молча указала нам на задний двор, где мы посадили яблоню.

    Лет через пять, когда советская власть дошла и до нашей деревни Белая Гора, мы под тутчаном прятали серебряные ложки. А еще через пять лет, во время страшнейшего голода, только наша яблоня давала плоды. И мы с братьями каждую ночь с ружьем сторожили ее.

    Тутчан в тот год спас нашу семью. Потом я уехал. Началась война. Иван и Вася погибли. Тима пропал без вести. Дома оставались только сестра и мама, которую вскоре убили бандиты, грабившие дома. Сестра Васса успела залезть на тутчан, и ее не нашли…»

    Дедушка надолго замолчал, а потом, передвинув очки на самый кончик носа, закончил:

    «Васса умерла два года тому назад, ее похоронили под тутчаном рядом с матерью и братьями. Один я здесь остался…»

    Три месяца назад дедушки не стало. Этим летом я собираюсь поехать в деревню Белая Гора, чтобы отрезать несколько побегов семейного тутчана и посадить на могилу дедушки.

    Все связано со всем в этих рассказах – первобытный ветер, поющий в полом тростнике, эта мелодия становится птичьей песней, которую, чуть-чуть замедлив, нам пели до нашего рождения и споют опять лишь тогда, когда мы доберемся до вершины самой высокой горы и прогуляемся по дну глубочайшего из океанов.


    Эдит Пиаф называли «парижский воробышек». Эта фотография – мгновение перед тем, как окончательно раскрыться. Фотограф застал именно такой момент, когда все, что ей принадлежит, она сейчас отдаст – даже страшно за нее. И хотя вас я только к этому и призываю, ей так и хочется сказать: остановись…

    «Завтра будет день, – она поет, – когда все потеряно, все только начинается. Завтра будет день…»

    Глава 29
    В ноябре вдруг пошел снег

    Что-то я еще вам хотела сказать?.. Ах да! Стиль. О стиле.

    Тут такое дело. Мой любимый герой Весли Джексон из моей любимой книги «Приключения Весли Джексона» говорил так:

    «В Нью-Йорке в ноябре вдруг пошел снег.

    Я сказал Питеру:

    – Вот это стиль, Пит, настоящий стиль. Этот снег – самый совершенный стиль, я ничего подобного не видел, а если когда-нибудь я научусь писать так, как идет этот снег, то я добьюсь и славы, и богатства».

    Мне к этому нечего добавить.


    Три следа на песке – как три формы превращения: сначала тяжелые ботинки, потом босые ноги, и наконец, улетая, оставляешь легкие следы птицы.

    Глава 30
    Чайка Джонатан Ливингстон

    Когда-то давно один человек дал мне почитать журнал, в котором – чудом в те времена! – опубликовали повесть Ричарда Баха «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». Там было такое посвящение: «Невыдуманному Джонатану-Чайке, который живет в каждом из нас».

    И я отлично помню, что со мной было, когда я прочитала про то, как Джонатан Ливингстон любил летать. И сколько у него из-за этой «дурацкой» любви было неприятностей в Стае. Ведь большинство чаек, писал Ричард Бах, не стремится узнать о полете ничего, кроме самого необходимого: как долететь от берега до пищи и вернуться назад. Для большинства чаек главное – еда, а не полет. Для этой же чайки главное было не в еде, а в полете.

    За это Джонатана Ливингстона приговорили жить в одиночестве на Дальних Скалах. Он жил один, но не одиночество его мучило, а то, что чайки не захотели поверить в радость полета, не захотели открыть глаза и увидеть!

    Каждый день он узнавал что-то новое, научился пикировать с высоты в такие глубины океана, что мог добыть оттуда редкую вкусную рыбу, он научился спать в воздухе, не сбиваться с курса ночью и мог пролетать сотни миль от заката до восхода солнца. С таким же самообладанием он летал в плотном морском тумане и прорывался сквозь него к чистому ослепительно сияющему небу… в то самое время, когда другие чайки жались к земле, не подозревая, что на свете существует что-то кроме тумана и дождя.

    Он прожил долгую счастливую жизнь, и однажды вечером, когда Джонатан спокойно и одиноко парил в небе, которое он так любил, прилетели они. Две белые чайки, которые появились около его крыльев, сияли как звезды и освещали ночной мрак мягким ласкающим светом.

    – Мы из твоей Стаи, Джонатан, мы твои братья, – они говорили спокойно и уверенно. – Мы прилетели, чтобы позвать тебя выше… Ты можешь подняться выше, потому что ты учился. Ты окончил одну школу, теперь настало время начать другую.

    Он оказался в другом мире, там тело его стало легким и лучистым, а скорость вдвое быстрее, чем в его лучшие дни на Земле. Все чайки – а их здесь было гораздо меньше – считали делом своей жизни постигать тайны полета. Но даже среди них не встречалось ни одной чайки, которая училась бы с таким бесстрашием, как Джонатан Ливингстон.

    – Такие птицы, как ты, – редчайшее исключение, – сказал ему его друг Салливан. – Большинство из нас движется вперед так медленно. Ты представляешь, сколько жизней мы должны прожить, прежде чем у нас появится первая смутная догадка, что жизнь не исчерпывается едой, борьбой и властью в Стае. Тысячи жизней, Джон, десятки тысяч! А потом еще сто жизней, прежде чем мы начинаем понимать, что существует нечто, называемое совершенством, и еще сто, пока мы убеждаемся: смысл жизни в том, чтобы достигнуть совершенства и рассказать об этом другим. Тот же закон действует и здесь: мы выбираем следующий мир в согласии с тем, чему мы научились в этом. Если мы не научились ничему, следующий мир окажется таким же, как этот, и нам придется снова преодолевать те же преграды с теми же свинцовыми гирями на лапах.

    А его учитель Чианг ему говорил:

    – Пора начать работать над временем. Ты научишься летать в прошлое и в будущее. Тогда ты будешь подготовлен к тому, чтобы приступить к самому трудному, самому дерзновенному, самому интересному. Ты будешь подготовлен к тому, чтобы летать ввысь, и поймешь, что такое доброта и любовь.

    Но Джонатан волновался: вдруг там, на Земле, есть чайка, которая пытается вырваться из оков своего естества, пытается понять, что могут дать крылья… И Стая уже приговорила ее к Изгнанию.

    А на Земле действительно была такая чай ка. Чайка – искатель истины. Чайка-изгнанник. И вдруг в один прекрасный день он услышала тихий голос:

    – Чайка Флетчер Линд, ты хочешь летать?

    – Да, Я ХОЧУ ЛЕТАТЬ!

    – Чайка Флетчер Линд, так ли сильно ты хочешь летать, что готов простить Стаю и учиться и однажды вернуться к ним и помочь им узнать то, что знаешь сам?

    – Да, – сказал он еле слышно.

    – Тогда, Флетчер, – обратилось к нему сияющее создание с ласковым голосом, – давай начнем с Горизонтального Полета…

    Прошло много лет, и мой друг Седов прямо к нам на занятие приносит мне книгу Ричарда Баха «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»! Какая радость, что эта книга вышла! Какое счастье, что у меня во все мои времена были и остаются такие мудрые, продвинутые друзья, в ком жива и поныне Чайка Джонатан Ливингстон.

    Я тут же открыла ее и стала вам читать – вслух, эта вещь не такая большая, это был вам подарок, дар небес, наша общая удача и победа. Я читала радостно, страстно… Каково же было мое удивление, когда где-то в середине я подняла глаза и увидела, что ровно половина слушает меня с горящими глазами, а вторая половина… спит мертвецким сном!

    – Не буди их, – сказал Седов. – Просто им еще не время это услышать.

    И тогда я тихо стала читать дальше о том, как Флетчер на дикой скорости врезался в скалу и, можно сказать, погиб, но тут опять донесся до него голос Джонатана:

    «Дело в том, Флетчер, что мы пытаемся раздвигать границы наших возможностей постепенно, терпеливо. Мы еще не научились пролетать сквозь скалы, по программе нам предстоит заняться этим несколько позже…»

    Иногда я смотрю на вас и удивляюсь, как вы бесстрашно начинаете учиться. Как вы доверчиво летите над водой. Сначала просто по неведению. А углубившись, вдруг спохватываетесь, и кто-то испуганно возвращается на берег. Ну что ж, как говорил еще один бесподобный герой Билли Пилигрим из книги Курта Воннегута «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей» – прекрасной вещи о летающих тарелках, о незначительности смерти и об истинной природе времени, так вот Билли, что бы там ни случилось, любил повторять: «Все нормально. Просто ТАКОВА СТРУКТУРА МОМЕНТА!»

    Да, правильно, но если кто-то из вас на моих изумленных глазах вдруг поднимется на две тысячи футов над черной массой воды и, не задумываясь о неудаче, возьмет и попытается совершить фигуру высшего пилотажа – какую-нибудь, я не знаю, мертвую петлю или вираж, – мне всегда хочется сказать этому человеку:

    – Ты можешь научить меня так летать?

    Потому что я здесь новичок. Я только начинаю.

    Так мне хотелось сказать нашему Евгению, когда он написал ту свою потрясающую вещь про бурлаков на Волге. Кто слышал, как он прочитал ее тогда – осенним вечером ноябрьским, на улице шел дождь, и за окном стемнело, нас было мало на уроке, но повторяю: тот, кто слышал, не позабудет никогда.

    Евгений Сабельфельд
    Бурлаки

    И вот наконец-то исполнилось. Исполнилось то желание, которое преследовало меня на протяжении нескольких месяцев. Я вошел в двери Третьяковской галереи. Я проходил по этим просторным шикарным залам, но мне на них наплевать. Я видел эти картины, но мне они не нужны. И вот она. Та картина, которую я хотел увидеть. Та, кроме которой мне в тот момент ничего не было нужно. Это картина Репина «Бурлаки на Волге». И я уже не замечаю людей, которые ходят и разговаривают вокруг меня. Я всматриваюсь в грубые и небритые лица тех, кто по ту сторону реального мира. Они стоят бедные, раздетые, голодные, злые, несчастные и в то же время счастливые, потому что еще живые.

    Вот это Федор, он отрабатывает хозяину. Это Иван, который кормит себя и больную жену. Это Дмитрий, у него шестеро детей. А это Григорий, работающий целый день ради того, чтобы ночью оторваться под бульон из солонины и четвертушку хлеба. О боже, как я их люблю и как ценю.

    Федор, румяный с демонической улыбкой, идет впереди с веревкой, за которую зацеплена баржа, и кажется, что никакая сила его не остановит. Это Иван, весь в синяках и шрамах, с полузакрытыми глазами. А это Дмитрий, который виснет на веревке, и ни один мускул не дрогнет на его теле.

    И вот все исчезло. Я еду в метро в реальном мире, но с мыслями того, потустороннего. Вот этот мужчина в костюме и с дипломатом – это Федор. Дедушка с палочкой – Дмитрий. Молодой человек в кепке в обнимку с девушкой – Иван. Жалко только, в этом вагоне я не нахожу Григория.

    – Чтобы летать, – говорил Джонатан Ливингстон, – надо быть в таком состоянии, словно широко распахнулись двери. Без напряжения откликайся на зов мира… Ты меня понял, Флетч?

    – Почему ты так говоришь, Джон? Ты ведь не можешь нас покинуть?

    – А ты не думаешь, что существуют другие стаи и другие Флетчеры, которые, может быть, нуждаются в том, чтоб их поддержали, еще даже больше, чем ты? Продолжай поиски самого себя – вот что тебе нужно, старайся каждый день хоть на шаг приблизиться к подлинному всемогущему Флетчеру. Он – твой наставник. Тебе нужно научиться слышать его и понимать. Осознай то, что уже знаешь, и ты научишься летать.


    Фото Андрея Веселова

    Нет, это не спортсмен-парашютист в центре снимка. Это Юля Говорова – пока парашют еще не раскрыт – в свободном полете…

    Глава 31
    «Давай, поднимайся по лучу»

    Есть такой анекдот: два человека решили сбежать из сумасшедшего дома. Ночью они подошли к ограде, один зажег фонарик и сказал:

    – Давай, поднимайся по лучу. А потом протянешь мне руку.

    – Ну да, – подозрительно ответил второй. – Я пойду, а ты на полпути выключишь свет!

    …Но вы, мои друзья, должны быть абсолютно уверены, что когда фонарик гаснет, луч остается.

    Ваша —
    Марина Москвина

    Фото Юлии Говоровой

    Вся моя жизнь – подарок на день рождения

    Шаши Мартынова

    Интервью с Мариной Москвиной для журнала «ИНЭЙТ»

    Москвина – это «человек без берегов», и даже не просто человек, а настоящий феномен российской современности. Марина – звезда, но не та, что холодно сияет отраженным светом где-то там, невесть где, а горящая, лучистая сущность, которая светит любому, кто с ней соприкасается.

    Это профессиональный искатель приключений, легкий на подъем, что является причиной ее полетов на аэростате «колбаса» в желтой корзине с красной полосой, сплетенной из ивовых прутьев.

    На маленьком паруснике Noorderliht она бороздила просторы Ледовитого океана, спускалась в глубокие пещеры со спелеологами и бродила там в полной темноте среди летучих мышей. С друзьями-гляциологами изучала на Эльбрусе снежные лавины, откапывала скелет мамонта, показывала дрессированных зверей в Уголке Дурова, поднималась на гору Фудзи, путешествовала в высоких Гималаях…

    Марина добралась до горы Аннапурны в Непале, четвертой по высоте после Джомолунгмы. Добралась – и не заважничала, не стала смотреть свысока, хотя были еще и Индия, Лаос, Тайвань и Вьетнам, буддийские монастыри в Японии, а также родное Царицыно со всевозможными йогами, самураями, конкистадорами и святыми.

    Каждый шаг становится путешествием, когда ты с Мариной, говорят ее ученики. Обычный каштан, поднятый из вороха листьев, на ее ладони превратится в красавца. Незаметное – в сияющее на всю катушку. Ведь это и есть талант – влюбляться во все и во всех: в цветущую яблоню, в небо, в боярышник, в первого встречного. Марина – большой специалист по влюбленности в жизнь. Кое-кто поговаривает, Москвина, мол, просветленная… А может, это просто сплетни?

    – Марина, скажите нам правду: вы – просветленная?

    Да, что-то там пылает в самом центре помрачений! – я в это сильно верю, патриархи не могли меня обмануть. Гул полыхания порой доносится и до моих окраин. Так что – еще пару кальп, и… Может быть…


    – Бытует мнение, что жизнь – это бои без правил, чреватые увечьями. А по-вашему?

    Есть такой анекдот: правительство Германии получает соболезнование от одного африканского государства в связи с тем, что германского посла съело в джунглях племя каннибалов. Заканчивается это послание официальным разрешением взамен съесть африканского посла.

    Так что жизнь – это абсолютная, упоительная гармония, если мы к ней чувствительны и внимательны. И если не забываешь, что пришел в этот мир как гость.


    – Вы вообще умеете огорчаться? Печалиться?

    У высоко почитаемого мною писателя Юрия Коваля в повести «Пять похищенных монахов» действует герой, который на протяжении повести буквально на все вопросы отвечает только одной репликой: «ЕЩЕ БЫ!»


    – Однако все ваши книги – сплошные радости и озарения. Вы это специально делаете, чтобы порадовать и взбодрить читателя?

    Когда я написала роман «Гений безответной любви», вложив туда все горести-печали своей жизни, и отдала его на прочтение в одно издательство, редактор ответил, что они не могут напечатать мою вещь, поскольку у них «нет для меня юмористической серии».

    – Так давайте я лягу в основу! – воскликнула я.

    – Ляжете, ляжете, – мне ответили.

    Но больше не позвонили.

    «Что истинно, то улыбается, – говорили древние. – И на этом все».


    – В каких отношениях вы с вашими книгами? Они вам друзья, дети, дальние родственники, попутчики или случайные знакомые?

    Они мне – песенки.

    Помните, кто-то рассказывал Заратустре: мол, вот тут недавно громадному чудищу отрубили голову. Такое было!.. Мор, глад, наводнение, тучи саранчи…

    – А вы уже сделали из этого уличную песенку? – спросил Заратустра.


    – Мы вас узнали с истории про летающего крокодила. У всех крокодилов родились крокодилы, а у одного, чокнутого, появился птенец. И они потом оба навсегда улетели из этого болота. Кто не читал, тот наверняка видел мультфильм, который все принимали почему-то за французский…

    Всех сбил с толку синхронный перевод в фильме: не сразу разберешься, что перевод не с французского, а с крокодильского. Это моя первая сказка. Несколько лет я проучилась в интернате. И вышла оттуда очень непохожей на обычных детей. Вылитый вот этот самый крокодил, у которого «всё не как у людей», все представления о мире перевернуты с ног на голову. Но я вам так скажу: этот аномальный крокодил стал и моим собственным нравственным ориентиром. Этакой Чайкой Джонатаном Ливингстоном. Он как-то храбро повел меня дальше по Небу и по Земле, всюду обнаруживая родственные души, которые, чуть что, подставят тебе свое крокодильское или уж какое у кого, но обязательно верное и надежное плечо.


    – Если бы я не читала и даже не издавала вашу повесть «Не наступите на жука», где сюжет очень достоверно разворачивается в стенах интерната, я бы не поверила, что с вами это реально было. Вы производите впечатление человека, который безостановочно счастлив с первых секунд появления на свет.

    С интернатом получилось так.

    Папе – дипломату, ученому, историку – предложили работать в Париже представителем Советского Союза в ЮНЕСКО. Туда ему обязательно нужно было ехать с мамой. И бабушка не захотела оставаться с двумя детьми – со мной и старшим братом Юриком. Вот меня родители чисто по-человечески попросили пожить в интернате – очень хорошем, «английском», грех жаловаться. И все равно это было серьезным испытанием: третий класс, домашний ребенок…

    Меня спустили с небес на землю (до этого я семь лет прогуляла на крыше первой в Москве высотки в Большом Гнездниковском переулке!) и повели «в люди». Ничего, я с жизнерадостной улыбкой двинула в этот интернат, где один на один повстречалась с человечеством. А выросла – и благодарна за такой мощный опыт. Об этом я написала не только книжку «Не наступите на жука», но и взрослую повесть «Между нами только ночь». Думаю, дело в моей готовности, что мне навстречу повсюду выйдут нормальные люди, хотя бы более или менее…


    – Какими качествами должны обладать произведения для детей, чтобы понравиться вам?

    Яков Аким на самом первом нашем семинаре говорил: «Рассказывать ребятам можно обо всем, даже о самом грустном, лишь бы это не было скучно и уныло. Это должно быть как письмо человеку, которого вы любите и чье мнение дорого для вас. Надо “поймать” тот голос, которым вы разговариваете с собой, тогда веришь, что человек не врет». Тут присутствует особое вещество – как полезные фитонциды в лесу после дождя.

    Детская литература не рождается за год или три, это трепетный процесс накопления. Он охватывает все времена и всю землю. Хороший детский писатель – сокровище человечества, таких людей накопилось не так много, мы должны их помнить, а то, что они сочинили, преподносить своим детям как дар небес.

    Я люблю все такое, от чего можно подрасти, стать добрее, сильнее, радостнее. Что поможет тебе подняться, когда ты упал, простить, если разозлился, понять, что ты не один тут такой – пуп земли. Как жить в гармонии с этим огромным скрежещущим миром, оберегая деревья, зверей и людей. Как быть живым каждую минуту. О настоящих и важных вещах должна идти речь! Причем без пафоса, а по возможности с юмором, с улыбкой. К тому же не забывайте, что детский писатель обязан быть страшно интересным – ему на деликатность читателя рассчитывать не приходится!


    – А какими – ни в коем случае не должны?

    Что тут рассусоливать: не должно быть тупости, жестокости, фальши, всякой там идеологии… Понимаете, детский писатель – это человек, у которого есть доступ к роднику. Кстати, довольно редкий тип. Вот и все.


    – Но как отличить неподготовленному читателю, хорошая это вещь или никудышная?

    Хотя бы по интуиции! Берем навскидку два стихотворения:

    Ешь горчицу, кетчуп, хрен —Будешь как Софи Лорен.

    И второе:

    Маленький мальчик зашел в туалетИ просидел там до старости лет.

    Невооруженным глазом видно, что первое – бессовестная халтура, неважно чья. А второе – высокая поэзия чудесной Ренаты Мухи, где есть и судьба, и вся наша тертая, как калач, жизнь.


    – В книге «Учись видеть» вами выдан целый литературный хит-лист – «не сметь не читать!». А если коротко – назовите пять книг, которые потрясли Марину Москвину.

    Я люблю «Школу для дураков» Саши Соколова, «Крестовый поход детей» Курта Воннегута, «Теофила Норта» Торнтона Уайлдера, «Блистающий мир» Грина, «Планету людей» Экзюпери, все – Чехова, а из поэтов не раздумывая – Джалал ад-Дина Руми и Юрия Левитанского.


    – В своих книгах вы часто описываете близких вам людей, а ведь самые родные существа – очень сложные герои. Сын Серёня и муж Лёня – кочующие персонажи ваших рассказов, повестей и романов. Как они реагируют?

    Серёне посвящена книжка «Моя собака любит джаз». Каждый рассказ, где я живописала очередное приключение нашей авантюрной семейки, он внимательно выслушивал – со всеми своими реальными репликами, радостями, горестями – и делал заключение:

    – Не знаю, не знаю, – вздыхал он. – Во многом – мало что понятно. А если уж я не понял, вряд ли кто-нибудь поймет…

    Лёня – это вообще уникум. В нем живет штук пятнадцать буйнопомешанных художников и неисчислимое множество разных чудаков. Причем какую ипостась ни возьми – готовый герой для романа.

    Терпение моей семьи безгранично. Только однажды вспыхнул бунт, когда я воспела всю нашу компанию в, казалось бы, фантасмагорическом «Романе с Луной». Каждый читал и смеялся над остальными, пока речь не заходила о нем самом. Короче, они собрались, позвонили в Дом творчества «Малеевка» (я там сочиняла новый роман) и задали мне трепку. Хоть весь тираж изымай из продажи!


    – И Лёня?

    И Лёня масла в огонь подливал, я слышала его голос: «А помнишь, ты даже сантехника обидела! Он к нам пришел, починил унитаз, а ты ему сказала: “Какой вы замечательный мастер!..” И добавила: “…своего дела…”»


    – Леонид Тишков – знаменитый на весь мир художник. Вы помогаете ему мастерить его фантастических Существ, объекты для инсталляций и спектаклей. Он иллюстрирует ваши книжки. У вас гармония в творчестве?

    Я его долго ждала как иллюстратора. Неторопливо создавал он иллюстрации к «Войне с саламандрами» Чапека, «Охоте на Снарка» Льюиса Кэрролла, к Козьме Пруткову, Замятину, Булгакову, Хлебникову, Хармсу, к «Двенадцати стульям» и «Золотому теленку»… Еле-еле – по блату и за выслугу лет – обратил он на меня свое внимание и стал иллюстрировать мои книги. Больше того, когда у меня вдруг застопорится повесть или роман, он даже садится за компьютер и пишет продолжение. Во всех моих вещах есть достойнейшие эпизоды, написанные Тишковым, – кстати, в «Романе с Луной» очень много таких эпизодов!.. А я – не без его влияния – увлеклась живописью.


    – Книга «Моя собака любит джаз» получила Международный диплом Андерсена. И вы полетели за ним в Индию. Почему вручение диплома проходило в такой экзотической стране?

    Наверное, потому, что мне пришла пора там оказаться. Железная логика! Я всю жизнь мечтала увидеть Индию – жаркий материк в виде сердца, где буквально каждый камень пронизан лучами космоса. Хотела добраться до Гималаев. Поэтому сразу после вручения диплома мы с Лёней отправились в горы.

    Но пока мы к ним продвигались, кочевали с места на место, вершины все время были закрыты облаками. Нам уже пришла пора возвращаться. Я наклонилась завязать шнурок. И вдруг – между коленками – увидела снежные вершины…

    Был закат солнца. Индийцы всегда любуются своими закатами и восходами, это для них непревзойденный театр, поэтому они с восходом встают и ложатся на закате. Небо стало окрашиваться рериховскими красками: лиловое, фиолетовое, сиреневое, оранжевое, пурпурное. Льды вершин отразили и в сто раз усилили эти пламенеющие цвета. Мы как сумасшедшие кинулись к ним. А ведь это предгорья Гималаев! Понятно, что до Гор не добраться одним пыхом, но мы шли, шли, шли, и было такое впечатление, что горы наплывают на нас, тоже движутся нам навстречу.

    Однажды наугад я открыла книжку Лао-цзы «Путь без пути» и прочитала, что достигать внутренних своих вершин человек должен у себя во дворе, а не где-то вдали от дома. Куда бы ты ни поехал, будешь там напрягаться, пытаться многое увидеть и наверняка останешься туристом. А дома все привычно, ты можешь по-настоящему обратить свой взор внутрь, как учат древние мудрецы. Но все равно путешествие оказалось грандиозным.


    – Многие мистики пишут, что для женщины дорога к просветлению короче, чем для мужчины. Согласитесь или поспорите?

    Я ничего не понимаю в женщинах, эта область бытия для меня осталась тайной за семью печатями, могу только вторить, как эхо, Ахмадулиной: «…Я перед женщиной навытяжку стою».

    Мужчина мне и ближе, и родней по духу.

    Возможно, когда-то женщина была в большей степени «долиной» и воспринимающей сущностью, сейчас уж слишком возрос ее общественный статус, эго, самосознание. Но – да поможет нам Будда не утратить космическую объективность. Вспомним, как Он созерцал в лесу и к нему подошел человек. «Вы случайно не видели женщину? – тот спросил. – Мы с женой разминулись. Ну, она такая высокая, стройная шатенка, в красивом голубом сари с цветком в волосах?..» – «Да, я видел, – ответил приветливо Совершенный, – пробегал какой-то скелет, а кто это был – мужчина или женщина…»


    – Человеку вашего уровня светимости не пристало «держать светильник в яме», не так ли? Продолжаете ли вы семинарские занятия, подобные тем, что вы вели в Институте современных искусств?

    На Новый год мне кто-то позвонил, уже подвыпивший, давай поздравлять, а голос грустный. Я спрашиваю:

    – Что ты поделываешь?

    – Да вот, – он отвечает, – сижу дома один

    – Чего так? – говорю.

    – Да потому что я никому не нужен.

    – Ты с ума сошел! – говорю.

    – Ну, а кому? КОМУ??? – он спрашивает.

    – …Мне… – отвечаю.

    А сама мучительно думаю: кто это такой?

    Всем этим я хочу сказать, что человек, который хотел бы со мной повидаться, имеет такую возможность. Например, я иногда выступаю – это происходит в Москве и в разных других городах, и если кому-то наше свидание поможет стать писателем или отправиться на встречу с самим собой, что в идеале (осторожно, иллюзия!) – одно и то же, меня несложно найти.

    Иногда ко мне подходят даже в метро. Так просто, посидеть, помолчать. А я тем временем тихо вяжу свитера – с изображениями гор и озер, восходами над Гималаями, мерцающими рыбами в океане и лимонными лунами.


    – А вязание для вас – это медитация?

    Это мое объяснение в любви. Время от времени я вдруг встречаю человека, которому мне хочется связать свитер или по меньшей мере шапку или варежки. Как правило, это символизирует мое изумление, благоговение или великую благодарность. Притом что редкая птица сможет надеть мою вещь и храбро выйти из дома, поскольку на спине у этого человека будут сиять огромные белые тысячеглазые крылья, по животу поплывут настоящие рыбы, на груди парусные корабли в океане станут сражаться с яростными шквалами, по плечам разлетятся чайки и в лунной звездной ночи зависнет на рукаве инопланетный корабль с горящими иллюминаторами, из которых будут с огромным интересом выглядывать наши братья по разуму.

    Есть такие материи на Земле – они живые. Например, глина. Я где-то читала, что ученые в глине обнаружили органические клетки. В результате они пришли к выводу, что библейская версия сотворения человека из глины – вполне вероятная вещь.

    Я же со своей стороны обнаружила, что и шерсть – не менее живая, чем глина, а может быть, даже еще живее. Она и дышит, и аккумулирует энергию, вбирает, сохраняет, отдает, оберегает. По ее нитям проходят явственные токи. Она пульсирует, мерцает, это мистическая, неведомая нам субстанция.

    Недаром бродячие дервиши, которые понимали толк в жизни, мечтавшие только об одном – чтобы в ликующем экстазе соединиться с самим Источником Существования, ходили в одеждах из грубой шерсти, по-арабски – «суф», так их и прозвали – суфии, что значит «шерстюки». Это их парень Джалал ад-Дин Руми сказал:

    Существуют собаки любви,чьи имена никому не известны.Отдай свою жизнь,чтобы стать одной из них.

    И что с того, что он жил в Малой Азии в XIII веке. Всякий раз, когда я берусь вязать свитер поразившему мое сердце человеку, я вяжу этот свитер ЕМУ – наставнику с сияющим сердцем, ведущему караван любви и опьянения.

    Эти свитера – мои письма, и я знаю, они приходят по назначению.


    – А что вы больше всего цените в этом мире?

    Секс, лыжи, ролики и рок-н-ролл.

    «Кто услышит раковины пенье, бросит берег и уйдет в туман…»

    Анна Эпштейн, Наталья Дрошнева, Елена Фортуна

    Интервью с Мариной Москвиной для «Новой газеты», газеты «Первое сентября», журнала «Родные люди»

    – Самый яркий момент…

    Самый яркий момент (мне кажется, я его помню) – это когда ты являешься в мир. Правильно говорят: «появиться на свет». Хлынул такой свет, ой, мама моя! Дело было в роддоме Грауэрмана на Арбате. Когда иду мимо – мурашки по спине.


    – Продолжите фразу: «Когда я была маленькой…»

    Когда я была маленькой, мы жили в доме Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке на углу Тверской, это первый в Москве небоскреб, его называли «тучерез», там, на десятом этаже, знаменитая крыша, где был мой детский сад. Детей нашего дома туда поднимали поутру, мы гоняли на крыше в футбол, катались на великах, там был клуб, я пела в хоре. До семи лет нас почти не спускали на землю. Оттуда видно было всю старую Москву.

    Однажды в потаенном углу на крыше я обнаружила большое гнездо.

    Может быть, это было гнездо ангела? Может быть, это было гнездо какой-нибудь птицы удивительной? Что за птица свила гнездо в самом центре Москвы? Или это последний птеродактиль? Потому что яйцо, которое там лежало, было очень крупное.

    Потом кто-то, видимо, вылупился, а скорлупа осталась. И эти скорлупки я храню до сих пор. Вот они, лежат у меня на письменном столе.


    – Дети и взрослые – разные миры. Как может взрослый человек писать для детей?

    Когда у поэта Якова Акима спросили: «Что вам больше всего нравится в детях и что вы больше всего хотели бы взять у них для своего характера?», он ответил: «Не взять, а оставить».

    Поэтому так легко нам с ним общаться, несмотря на то что он старше меня. Он не может быть стариком, он всегда юноша. Как был всегда юношей Юрий Сотник, как был мальчиком Сережа Иванов, как оставался где-то между двадцатью и тридцатью Юрий Коваль.


    – В таком случае сколько вам «настоящих» лет?

    Иногда я чувствую себя старцем, умудренным жизненным опытом. А иногда опять накатывает, с головой накрывает возраст роста. В такую пору человек очень уязвим и раним, будто бы идет по канату, это дает острое ощущение жизни.


    – В последнее время вы, кажется, уходите от детской литературы. Выросли? Или эмигрируете?

    Просто обогащение палитры. У меня ведь и не было склонности к беспробудно детской литературе.

    – Эта Москвина, – услышала я в книжном магазине, – на вид детская, а на деле – не всякий взрослый ее поймет.

    Зато, наоборот, вполне взрослые книжки «Изголовье из травы», «Дорога на Аннапурну», «Небесные тихоходы», «Гуд бай, Арктика!..» о моих скитаниях по Японии, Индии, Непалу и мореплавании вокруг Шпицбергена, кажется, с удовольствием читают подростки.

    Странность в том, что я не думаю о возрасте читателя. Рабиндранат Тагор говорил: «Опьяненный восторгом, я зову тебя своим другом, о мой Господь!» Что-то в этом духе. Как почувствуешь «опьянение восторгом», все – садись и пиши, не прогадаешь. Кому-нибудь да пригодится.

    Моя первая по-настоящему взрослая вещь «Дни трепета» – крутой карнавальный роман, веселая и трагическая притча, довольно абсурдная, где как прожектором высвечен противоречивый и странный мир людей и богов, ангелов, карликов, черт знает какая разношерстная компания. Про жизнь, смерть, любовь. Лёня изрисовал его своими картинками – добавил абсурда. Поэтому, когда мне за него в журнале «Юность» дали премию, мы пошли и купили Тишкову синюю вельветовую куртку в крупный рубчик, он ее носит третий десяток лет. Как знать, может, и роман мой, вроде этой куртки, неподвластен времени?

    Как в фильме «Обыкновенное чудо». Жена волшебника, в ужасе от страданий влюбленного Медведя, превращенного ее мужем в человека, спрашивает:

    – Зачем ты это сделал?!

    Он отвечает:

    – Я хотел поговорить с тобой о любви.

    Впрочем, писатель Даур Зантария шутил: «Даже если Марина Москвина будет призывать к национальной розни и сексуальной революции, ее все равно надо читать детям!»


    – Чем бы вам еще хотелось заниматься кроме того, чтобы «увязывать за словом слово»?

    Когда-то в юности я заявила, что хочу стать старой джазовой певицей (негритянкой) или японским отшельником. Пришла пора исполнения желаний. Рано или поздно мечты сбываются, это надо иметь в виду, когда вздумаешь чего-то пожелать. Японским отшельником я уже стала. А старой джазовой певицей-негритянкой – к своей радости – становлюсь прямо на глазах. Серьезно, я чувствую, как она во мне рождается – причем откуда-то оттуда, с берегов Миссисипи! И это тоже, конечно, подвигает меня в сторону «взрослого» блюза. А то что ж это будет, мать честная? Звучит горячий джазовый пролог, выходит толстая негритянка в сияющем платье облегающем – и вдруг начинает рассказывать детские сказки…


    – А есть ненаписанная еще книга мечты?

    Несколько весен тому назад я простилась с моим любимым псом Лакки. Он прожил долгую прекрасную жизнь, полную невероятных приключений. От него исходил такой жар любви, что я теперь без него мерзну и без конца простужаюсь. Собственно говоря, «Моя собака любит джаз» написана о нем. Но житие английского сеттера Лакки – это отдельная песня.


    – Вы росли на волшебных книгах Носова, Драгунского, Сотника, Кассиля. Некоторых из этих небожителей вам посчастливилось узнать лично, учиться у них, дружить с ними…

    Много лет я ходила на семинары к Якову Акиму и Юрию Сотнику. К нам частенько заходили Юрий Коваль, Юрий Кушак, Леонид Яхнин, Роман Сеф. Мы получали уроки ремесла как искусство жизни – от сердца к сердцу. Мэтры слушали наши сочинения и давали бесценные советы. В своей книге «Изголовье из травы» я сравнила эту школу с «Банановой хижиной» поэта Мацуо Басё, где собирались его ученики и он открывал им секреты своего мастерства. Коваль вел собственный семинар в журнале «Мурзилка». Эдуард Успенский – свой, в издательстве «Малыш». Мы ездили в Питер на совещание молодых писателей в журнал «Костер», там встречали нас Николай Сладков, Святослав Сахарнов. Меня учила, любила чудесная писательница, автор удивительной «Чучи» Галина Демыкина.

    Имея таких наставников, все мои друзья стали хорошими писателями. А книга «Учись видеть», моя мастерская в Институте современных искусств, наши с Мариной Бородицкой семинары – всего лишь эстафетная палочка.


    – А что происходит в вашей студии, которую вы ведете с поэтом Мариной Бородицкой?

    Мы с Мариной – это уже студия. Вот мы приходим и садимся – две профессиональные аксакалки. И сразу ученики устраиваются у наших ног. Сколько их – нам неважно. Даже если один какой-нибудь, плохонький, устроится – все, он обречен создать что-то выдающееся. Может, это будет единственная вещь, очень короткая. Однако то, что человек хотя бы раз в жизни испытает творческий экстаз, мы с Маринкой гарантируем. Как говорится, «кто услышит раковины пенье, бросит берег и уйдет в туман».

    Есть очень талантливые ребята. Я желаю им марафонского дыхания. Мне всегда жалко, когда человек расправляет крылья, но вскоре складывает и делает вид, что у него их никогда и не было.


    – Что еще кроме студии роднит двух Марин?

    Хотя я простой прозаик, а Бородицкая – замечательный поэт, меня – коня и Бородицкую – трепетную лань объединяет тот факт, что мы с ней всегда любили добротную прочную обувь. У нас с ней какое-то мистическое отношение к башмакам. Поэтому я могу смело сравнить нашу пару с хорошей парой ботинок.


    – Во всех ваших произведениях прекрасно уживаются, казалось бы, несовместимые вещи: живая жизнь, реальная, какой живет каждый, – и элемент чуда, какой-то сказки…

    Мне нравится, когда в вещи присутствует фантазия и в то же время ты чувствуешь подводные течения – гул судьбы настоящей, человеческой. Я вообще воспринимаю жизнь как волшебное действо. По-настоящему хороших вещей, особенно детских, много не напишешь…

    Это сразу чувствуется – по вибрации книжного разворота: открываются ли в его пространстве какие-то дальние горизонты, иные измерения, есть ли там глубины, где плывет сказочная Кола-рыба, распахнуты ли небеса, куда позовет нас Чайка Джонатан Ливингстон?

    Здорово, когда книга многоплановая, как суфийская притча, которая имеет 77 смыслов. Ребенок поймет одно, взрослому, который ее будет вслух читать своему малышу, она расскажет и еще что-то, а чтобы вас окончательно оглоушить, вспомню Курта Воннегута «Колыбель для кошки» – там герой спрашивает про книгу на предмет ее ценности: «А ее можно читать перед смертью?»

    Таков рассказ Юрия Коваля «Вода с закрытыми глазами». К тому же, заметьте, он смешной.


    – Все ваши книги – и детские, и взрослые – на первый взгляд жизнеутверждающие, веселые, но в них всегда звучит нота печали. Кто-то сказал: «Москвина – это кратчайший путь от серьезного до смешного». Так где заканчивается быль и начинается сказка, где кончается веселье и начинается печаль?

    Я отвечу крылатой фразой поэта Марины Бородицкой: «Тосковать нужно весело, черт побери!!!» Например, книгу «Моя собака любит джаз» я писала в большой печали. Но, как говорит мой учитель Ошо Раджнеш, быть несчастным очень легко. Для этого не надо ни чувства юмора, ни присутствия духа. А чтобы быть счастливым, на это надо иметь огромное мужество и отвагу. Не станем же мы думать, что в этом достаточно жестком мире, вполне материальном, приземленном, хотя бы кто-нибудь сможет улизнуть от испытаний, ради которых он послан на эту Землю?

    И вообще я давно поняла, что творчество – это молитва. Вот одна девочка, например, написала «Молитву Гиппопотама»:

    Господи,Это я, твой раб божий,Гиппопотам,Сделай так, чтобы меняне кусалиОсы и пчелы.Чтобы вода в реке никогдаНе кончалась.Чтобы я никогда не похудел.Чтобы меня не боялисьМаленькие птички.И чтобы я не боялся щекотки.Аминь.

    – Что сказочник чувствует на встречах с читателями?

    Застенчивость. Если человек прочел хоть одну мою книжку, он знает обо мне ВСЕ.

    «Жизнь летит, как ракета, а мы – как Гагарин с Титовым!»

    Ксения Молдавская

    Интервью с Мариной Москвиной и Леонидом Тишковым для «Книжного обозрения»

    – Ребята, вы сейчас просто как Дед Мороз и Снегурочка, потому что с вашего интервью начнется первый в этом году номер газеты. Вам когда-нибудь доводилось быть Дедом Морозом и Снегурочкой?

    Леонид Тишков: Говорят, в жизни мужчины есть три основных периода: когда он верит в Деда Мороза, когда не верит и когда он сам Дед Мороз. Я все еще продолжаю верить.

    Марина Москвина: А я – профессиональная Снегурочка. В моем детстве это была выборная должность, и меня вечно выдвигали на этот пост. Однажды, будучи уже взрослой, я пришла на радио записывать передачу. Вдруг женщина из окошка бюро пропусков выглянула и говорит: «Ой, вы ведь учились в Черемушках в первом классе 181-й школы?» – «…Да», – удивленно отвечаю. «Я там работала завучем, – она сказала, – а вы были Снегурочкой». Узнала!!! И вот недавно меня опять пригласили на эту роль в один московский арт-клуб. Я, конечно, волнуюсь, вью кудри, навожу марафет. А сынок мой глядит на эти отчаянные приготовления и говорит: «Ну что, последний раз играем Снегурочку? Дальше-то пойдет Баба-яга?..»


    – А вам приходилось волшебным образом выполнять желания? А ваши желания волшебным образом исполнялись? Что такое чудо?

    Л. Т.: Как доктор могу сказать, что вся жизнь – это волшебство. Как художник заявляю: чтобы в это поверить – надо быть художником!

    М. М.: Я сразу вспомнила мальчика из «Золушки». Как он говорил? «Я еще не волшебник, я только учусь…» Так и вижу его руку в старинной гофрированной манжете с хрустальной туфелькой. Первая послевоенная весна. Первый детский фильм, который снимают в СССР по иностранной сказке. Оружие для рыцарей привезли из настоящего разрушенного тевтонского замка. Для «королевского бала» приготовили три тысячи костюмов Берлинского театра, конфискованных Советской армией в конце войны. По сказке Золушке едва исполнилось шестнадцать лет. Актрисе Янине Жеймо стукнуло 38. Она пережила блокаду Ленинграда, разлуку с мужем, многие печали. Гарик Клеменков (мальчик-паж) вспоминал, как в перерыве между съемок они залезали в карету-тыкву и болтали. Он лузгал семечки, Золушка курила «Беломор». То, как переплетаются жизнь со сказкой, для меня и есть волшебство. Мальчик-паж вырос, стал знаменитым гитарным мастером, одним из лучших в мире. И хотя он сделал всего пятнадцать гитар – каждая из них чудо. Всю свою долгую жизнь он провел в бедности, неприкаянности, скитаниях, он искал истину, высший смысл. Может быть, таков и есть удел чародея. И все-таки – как там, в пьесе у Шварца? «Я не волшебник, я только учусь. Но любовь помогает нам совершать настоящие чудеса!»


    – А ваши экстремальные путешествия – тоже волшебство?

    Л. Т.: Я люблю путешествовать, сидя в своей мастерской на 25-м этаже, на крыше, смотрю на облака и в этих облаках вижу несуществующие миры, необыкновенных существ. Правда же, облака – это небесные слоны? А Марина все манит и манит меня с крыши в дальние страны. Я не понимаю – зачем? У каждого внутри есть своя Фудзияма!

    М. М.: Разумеется, волшебство! Как ты думаешь, если мы собрались в Непал, уже куплены билеты, известен рейс, вся компания, с которой мы летим, прошла регистрацию и усаживается в самолет. А мы с Лёней у себя дома спокойно собираемся ложиться спать – в полной уверенности, что летим в Катманду не сегодня ночью, а завтра. Тут звонок из Шереметьева, паника, семь минут на сборы, мы несемся по Ленинградке, не касаясь колесами земли. Но… «Самолет взлетел, – говорит наш турагент. – А ваши билеты пропали…» Все это я описала в книге «Дорога на Аннапурну». Но если ты веришь в чудо, оно в тебя тоже потихонечку начинает верить. Может быть, поэтому мы очутились в Высоких Гималаях.


    – Вы побывали в невероятных местах нашей планеты. Какое из них в исследованном мире самое «ваше»? О каком удалось написать лучше всего?

    Л. Т.: У меня самое-самое – Урал, Уральские горы. А именно гора Кукан, под которой я родился в деревянном домике.

    М. М.: Тут было бы уместно процитировать Ходжу Насреддина: старый хитрец в ответ на вопрос «Где центр мира?» просто топнул ногой. Но я отвечу серьезно, не покривив душой, не побоявшись показаться охваченной модой на Восток, – у меня это Индия, горы Гималаи, страна Непал и древнейший японский монастырь Дайтокудзи, где мне посчастливилось тихо посидеть лицом к лицу с сияющим мастером дзен Мацунами… Не знаю, удалось ли мне в холодных словах воздать должное этим местам Земли?


    – Вы легко приходите к согласию насчет текста и иллюстраций? С кем проще договориться: с близким, родным или посторонним человеком?

    Л. Т.: Автор, который заглядывает тебе через плечо, когда ты рисуешь, – страшный сон иллюстратора! Иногда говоришь в сердцах: сама рисуй – и бросаешь карандаш. И ведь рисует сама – потом приносит свои каракули, и приходится мне перерисовывать.


    – Вы плечом к плечу поднимаетесь в Гималаи, сквозь буран, метель и пургу делаете отчаянные попытки взобраться на Фудзи… Как это сказывается на ваших супружеских отношениях?

    М. М.: Муж мой, Лёня, тут как-то по весне и говорит: «В теннис мы с тобой давно не играли, на горных лыжах не успели покататься – снег стаял. Жизнь летит, как ракета. А мы с тобой как Гагарин с Титовым…» Потом он внимательно посмотрел на меня и внес маленький корректив: «…с Терешковой»…


    – Когда-то в детских книгах Марины Москвиной в качестве героев появлялись Лёня и Серёня. Потом Лёня Тишков, оставаясь вольным, независимым художником, стал иллюстратором Марины Москвиной и даже соавтором. А что Серёня?

    М. М.: Когда Серёня безо всякого энтузиазма учился в школе, его спрашивала домоуправительница Марья Федоровна: «Что ж ты, Сергей, собираешься стать дворником, а не ученым?» – «Зачем быть дворником?.. – задумчиво отвечал он ей. – Зачем быть ученым?..»

    Я портфельчик свой сожгу,лягу и тихонечко посплю,

    – писал он в своих ранних стихотворениях. Его детские стихи попали в интернет. Теперь серьезные психологи ломают головы над легкомысленной Серёниной песней «Какой я веселый мальчик, я мальчик веселый, какой я веселый мальчик, ужасный я весельчак, а папа такой угрюмый, мой папа, мой папа, и очень мрачная мама, мама родная моя, бабушка смотрит волком, учительница туча тучей, насупленный друг товарищ и дедушка – сыч сычом! А я ничего, я веселый, пою себе, и танцую…» – что это? Защитная реакция ребенка или его нежелание вникнуть в проблемы взрослых?..


    – А как вы приобщали сына к чтению, поделитесь опытом?

    Л. Т.: Вели тропами своей любви. Читали, читали все его детство вслух любимые свои книжки… А теперь Сергей стал издателем и выпускает книги для детей. Причем сразу начал с того, что сам любил в детстве. А ведь у нас дома хранятся издания с автографами Агнии Барто, Валентина Берестова, Геннадия Снегирева, Юрия Сотника, Юрия Коваля, художницы Татьяны Мавриной… Наших друзей писателей и художников. Так вот, Сережа придумал серию «Шедевры книжной иллюстрации – детям» – и выпустил с иллюстрациями Геннадия Спирина «Каштанку» Чехова и «Нос» Гоголя, русские сказки, нарисованные Анатолием Елисеевым, Борисом Диодоровым, «Алису» с иллюстрациями сказочницы Туве Янссон. Разные у него планы роятся в голове – то был в мастерской Евгения Монина, то у Льва Токмакова, звонил в Нью-Йорк Илье Кабакову, в Париж Эрику Булатову… Серьезный человек. А мы-то с Мариной мечтали, чтоб он стал клоуном или джазовым музыкантом.


    – Существует ли рецепт человеческой радости от Марины Москвиной?

    М. М.: Это мое ноу-хау: не вешать носа. У меня нос длинный, мне это страшно не к лицу. Время течет, и мне постепенно становятся понятны радости на более глубоком уровне существования, как в этом анекдоте:

    «Ты начинаешь терять память», – сказал монах старцу.

    «Ну да, – отвечал тот, – и притом так основательно, что получаю от этого немалую пользу: много раз я радуюсь одному и тому же, словно впервые».

    Вредно не мечтать

    Мария Третьякова

    Интервью с Мариной Москвиной для «Российской газеты»

    Марина Москвина возглавила жюри

    детской литературной премии «Заветная мечта».


    – Марина, какая книга, по вашему мнению, лучше всего учит любить жизнь?

    Почему книга? Я вам назову россыпь! «Записки Пикквикского клуба» Диккенса, «Созвездие Козлотура» Искандера, «Поиски жанра», «Затоваренная бочкотара» Аксенова, «Вверх по лестнице ведущей вниз» Бел Кауфман (внучки Шолом-Алейхема), «Сэр Суер-Выер» Коваля, мой, например, «Роман с Луной»… И конечно, «Приключения Весли Джексона» Сарояна.

    В этой важной для меня книге о том, как Весли становится писателем, он спрашивает у самого себя и у своего приятеля Виктора: «Кто я такой, чтобы писать? Имею ли я право на это? Хочу ли я быть писателем? Хочу ли отличаться от других и видеть вещи по-своему и запоминать то, что вижу, и писать обо всем без конца? И как это выйдет у меня: по-серьезному или я только смешное буду видеть во всем?» А Виктор Тоска ему отвечает: «Ты, главное, пиши о любви. Любовь – это единственная стоящая вещь. Повторяй без конца: “Люблю”. Расскажи им, Джексон, ради бога, о любви. Ни о чем другом не говори. Это единственное, о чем стоит рассказывать. Все на свете – ничто, только и есть, что любовь. Так расскажи им о ней!..»


    – Сейчас кругом серость, слякоть, снега толком нет, солнца тоже, витаминов не хватает. И настроение оставляет желать лучшего. В это время проблемы кажутся особенно неразрешимыми, а мир – особенно жестоким и несправедливым. Наверное, при такой погоде легче всего потерять способность видеть и верить в чудеса. Как с этим бороться?

    Бороться с нахлынувшей печалью, которая неизбежно приходит, когда природа напоминает нам о бренности бытия, – чисто западный подход к жизни. Ни один восточный человек (хотя бы в силу традиций) не станет рефлексировать по этому поводу. Разве что всплеском вдохновения. Великий поэт Басё на такой сезонной меланхолии основал поэтическую школу «хайкай». Он говорил: живите и творите в соответствии с глубинным непостоянством всех вещей. Покой, мягкость красок, печаль от необратимо исчезающего мгновения – это основные принципы в философии и поэзии Японии.

    Нам надо быть очень внимательными ко всему, что подходит к нашим дверям. Сама я чуть что – горюю с огромным размахом. Но восхищаюсь мастерами жизни, которые понимают: когда хорошее настроение – все хорошо, и когда плохое настроение – тоже все хорошо.


    – Ваши книги просто пропитаны какой-то невероятной энергией, чувствуется, что вы очарованы каждым мгновением. Мне всегда было интересно: любовь к жизни – это то, чему можно научиться, или это чувство дано свыше?

    Раньше мне казалось, любовь к жизни – проще простого, ближе каждому из нас, чем дыхание, как может быть иначе? Но постепенно обнаружилось: любовь к жизни редко встречается среди взрослых людей. Бывает, с годами утрачиваются свежесть и привлекательность мира. А мы не хотим признаваться, что причина в нашем собственном взгляде. Древние мудрецы призывали каждого человека ветшать, становясь новым! А также научиться смотреть на мир глазами тех, кто больше не видит этот мир.

    Для этого мы должны быть страшно бдительны. И по возможности, когда придет пора, услышать в хоре голосов, я повторяю, в многоголосье! – зов своего учителя. Неважно, присутствует он сейчас на Земле или нет.

    Я тут прочитала англичанина Дугласа Хардинга: он вдруг обнаружил, что у него нет головы! И что в зеркале – совсем не он, а некто, кого видят другие, причем с определенного расстояния. Отойди они от тебя подальше, ты будешь считаться черточкой на горизонте, полети они в космос – ты станешь голубым земным шаром, а если приблизятся к тебе вплотную – что ты станешь такое? Ухо? А посмотрят на тебя в микроскоп? Клетка? А беспредельно увеличенный ты окажешься знаешь чем? Пустотой. Только не простой, а невероятно творческой, откуда происходит вся тьма вещей.

    И это со всеми такая история! С каждым. Мы только формы единого созидательного пространства! И сад в окне – это ты, и озеро, и сосна, яблоко на ветке, случайный прохожий… Здесь нет ни мистики, ни романтики – один только чистый научный эксперимент.

    Вот это понимание, кто мы такие на самом деле, – истинный источник любви к жизни и людям. Когда оно коснется нас, – это весть от мудрецов, – тогда каждый миг будет нести в себе очарование, а смерть станет лишь эпизодом в нашем бесконечном путешествии.


    – А с чего началось ваше увлечение восточной философией?

    Поскольку все мы более или менее древние существа и не первый раз посещаем эту планету, то всякий раз тянемся к тому, что и раньше помогало нашему росту и расцвету. Хотя моя мама мне сколько раз говорила: «Я не понимаю, Мариночка, как можно быть все время в нирване, когда другие – в рванине?..»


    – Благодаря вам я начала читать Ошо. Конечно, он заставляет задуматься, под его воздействием начинаешь по-новому смотреть на свою жизнь, но следовать его советам невероятно сложно. А у вас получается?

    Для нас, тех, кто принимает несуществующее за существующее, Ошо – это, конечно, подарок. Когда-то я многое готова была отдать за полуслепой ксерокс его бесед. А теперь он пришел к нам в прекрасных переводах, великолепных изданиях, фотографических альбомах. Каждое слово, даже пробел между слов этого мастера отзываются в сердце. Берем наугад: «Жизнь – это что-то невозможное. Ее не должно быть, но она есть. Только на планете Земля – такой маленькой, размером с пылинку, случилась жизнь. Поэтому истинная молитва одна: все время чувствовать благодарность Существованию».

    Ошо чудовищно парадоксален, нелогичен, непоследователен, ход его бесед неописуем. Он поднимает тебя над непроглядными облаками мыслей, чтобы ты смог увидеть чистое небо существования. Для этого он изобретал разные маневры, в том числе радовал своих учеников отличными анекдотами. Например, как один человек продал соседу осла. А тот ни с места. Новый хозяин его толкал, пинал, ничего не помогает. А старый ослу – раз! – под нос горсть земли. И осел зашагал. «В чем секрет этого метода?» – удивился новый хозяин. «Не знаю, – ответил старый. – Но мне кажется, это меняет ход его мысли».

    Ошо – не философия, а приключение, как путешествие в Гималаи. Забрало тебя за живое – вставай на крыло и лети.


    – У каждого человека бывают такие дни, когда не хочется ничего делать и вообще кажется, что жизнь не удалась. Есть ли у вас какие-нибудь способы для поднятия настроения?

    У-у! Я в этом деле собаку съела. Помните песенку Юрия Визбора «Наполним музыкой сердца, устроим праздники из буден…»? Там он так советует: «Страданье вылечить страданьем, а душу греть вином или огнем…» Второе: сел, отрешился, вдохнул поглубже в сердце свою печаль, а выдохнул – радость. Да еще отправил ее своему возлюбленному, или маме с папой, или всем людям нашей планеты. Глядишь, тебе тоже полегчает. Третье: претворите печаль в поэзию! Я так обычно и делаю («Когда уходит любовь… То начинается блюз»).

    Ну и конечно, любимые поэты спешат на помощь – поддержать, вдохновить, напитать высоковольтной энергией, напомнить о драгоценной и редкой возможности рождения в облике человека.

    Писатель солнечной породы

    Вера Копылова

    Интервью с Мариной Москвиной для газеты «Московский комсомолец»

    «Маринка – человек просветленный до циничности», – назвала Москвину ее подруга Дина Рубина. Чистая правда! Ее называют детской писательницей («Моя собака любит джаз», «Что случилось с крокодилом», «Не наступите на жука»…), но, пообщавшись с ней, я так и не поняла, детская она или взрослая. Побочный эффект таблетки под названием «Москвина» – неудержимый смех при чтении. А основное действие – просветление! Марину Москвину знают как человека безудержно светлого, солнечного, с «мозговзрывающей» фонтанирующей фантазией. Поводом для нашей беседы стала книга «Гуд бай, Арктика!..» – о ее экспедиции вместе с мужем, художником Леонидом Тишковым, в Северный Ледовитый океан. Тишков взял с собой свою Луну (инсталляцию, с которой объехал полмира), а Москвина – дневники, чтобы вести постоянные записи.

    «Куда бы ты ни шел, иди танцуя»

    – Марина, когда читаешь ваши книги и общаешься с вами, так и хочется задать вопрос: откуда столько смеха и оптимизма? Счастливый характер или результат суровой работы над собой?

    Я выросла среди смеющихся людей. Это вошло с молоком матери, с переполненными смехом и радостью генами дедов и отца. Каждый в нашем огромном родственном клане, пережившем войны и революции, обладал потрясающим чувством юмора. Это были фантасмагорические удальцы и герои, неутомимые возлюбленные и хохмачи, вполне реальные персонажи, населяющие теперь мои книги. Всю историю нашей страны можно проследить, листая наши семейные фотоальбомы и архивы, которые сохранила моя мама. Об этом я пишу сейчас большой мифологический странный, трагический, смешной роман – и мои старики опять окружают меня, курят папиросы, заначивают «чекушку», рассказывают свои истории, излучают любовь. Отлично помню, как они без конца шутили друг над другом, пели, смеялись, кто-то надевал на голову капроновый чулок!.. Они меня наделили веселым нравом. А жизнь нас отражает, как зеркало, да еще множит эти отражения. А если она поворачивается к тебе боком или затылком, ты сам-то чем к ней повернут?


    – Мы часто слышим эти слова: «открыт миру». И будто бы мы сами притягиваем плохое и хорошее. Что это значит конкретно?

    Сократ говорил: «Другой – это ты». Мы всего лишь флейты, на которых играет ветер, антенны, улавливающие ту или иную волну. Мы находимся в сфере мыслей, в сфере чувств, и волна, которая проходит сквозь твоего антипода, – погоди немного, пройдет и через тебя. Но повиснет она на тебе жерновами или ты встряхнешься, как сеттер, выскочивший из воды, и побежишь беззаботно на любовное свидание – вот в чем вопрос.


    – Вы говорите сейчас о легком и тяжелом отношении к жизни. Как удалось при этом не упомянуть слова «позитив» и «негатив»?

    А я очень люблю недвойственное восприятие мира. Как у даосов – черное и белое, замкнутые в круг, перетекающие друг в друга, да еще и в белом – черная горошина, а в черном – белая. Единое и неделимое Сущее, одно на всех, принимает тут разные формы, все эти сны и миражи, которые прикидываются то тем, то этим. Как в фильме «Матрица», я всегда боюсь, когда слишком во что-то въедешь – осуждаешь, привязываешься, а в конце дороги все встретятся и будут хохотать: «А помнишь то-то и се-то? Это я нарисовал!..»


    – Так вы представляете себе смерть?

    Человек понимания относится к смерти с радостью. Человек средних способностей – без сожаления. «Ты должна все время думать о смерти, – говорил доктор Гусев в “Гении безответной любви”, – легко и весело думать о смерти, о самой прекрасной смерти, которая только может быть». Пророк высших истин Георгий Гурджиев считал единственным средством спасения существ на планете Земля – внедрить в них орган, который постоянно чувствовал бы и осознавал неизбежность своей смерти и буквально всех и каждого вокруг тебя! Только с помощью подобного органа можно хотя бы поколебать железобетонный эгоизм обитателей Земли.

    Но пока живешь – живи, черт возьми, так полно, так радостно, вдыхая – вбирай в себя, я не знаю, нектар этой Вселенной, впитывай ее амброзию, и в свою очередь – по возможности, разумеется, пытайся отблагодарить Существование. Ведь нас за шкирку швырнули в этот мир, и вдруг пошли дары волхвов. Солнце, горы, воздух… Любовь! Тебя кто-то бросил? Пусть катится, благослови его и доставай из футляра свой саксофон.

    Я смотрела по телевизору – простая женщина под Красноярском вырастила мальчика, тот поступил в институт, взяла девочку на воспитание – та пошла в первый класс, теперь она хочет усыновить негритенка. «Зачем тебе негритенок?» – ее спрашивают. «Как? – она отвечает. – Кругом снега, все белым-бело, и негритенок идет – это же красиво!..»

    Ребенок! Собака, которая тебя любит! Родители! Во многом я не согласна с железным логиком Аристотелем, но в одном он был абсолютно прав: «Счастье – это живые родители».

    А предметы, которые нас окружают? Все так взаимосвязано! Стоит лишь тронуть любой предмет – и я расскажу вам про него историю.


    – Ну вот – маслины в греческом салате.

    Пожалуйста! Моя мама Люся очень любила маслины, все остальные в семье их терпеть не могли. Соленая гадость – выплюнуть, и все. Но она их покупала в Елисеевском, смаковала и говорила, выкладывая на край тарелки косточки: «Придет время, ты дозреешь до того, что полюбишь маслины. И ты увидишь, что это окрасит твою жизнь в новые краски. До того состояния, чтобы любить маслины, человек должен духовно дорасти». И вот сейчас я обожаю маслины! А еще перед глазами встают неохватные закрученные древние стволы иерусалимских олив, под которыми происходило то самое, библейское… И тоскую о Люсе, ее уже нет на земле.

    «Живу как в спектакле»

    – В вас, кажется, каждая клетка говорит о том, что вы писатель.

    У Коваля есть такой рассказ – он идет, а отовсюду слышатся голоса: «Юра, Юра, про нас напиши!» Я что-то похожее испытываю. Мы как-то раз у нас на даче в Уваровке под терраской нашли фашистскую каску, пробитую пулей. В сущности, ничего удивительного, во время войны там шли бои. Художник Лёня Тишков сразу заявил: значит, у нас здесь под яблоней похоронили убитого немецкого солдата, время прошло – он растворился в земле и превратился в яблоки. Лёня выложил из яблок фигуру человека, лежащего в пробитой каске на нашей древней деревянной кровати в старом доме, назвал его «Апфельменш» («Яблочный человек») и собрался увезти в Германию, на родину…

    А я представила – что было бы, если б под терраской мы в придачу нашли фашиста, заснувшего летаргическим сном, ну, такого – худого, немытого, нечесаного. И в этом доме живет такая семейка, вечно с ними что-то приключается из ряда вон выходящее, вроде нас. Все односельчане набежали, говорят: хороший фашист – это мертвый фашист, Нюрнбергский процесс по нему плачет, ибо он душегуб. А папа: «Он душегуб с политической точки зрения. А с биологической – уникум, как рак реликтовый или кистеперая рыба!» Ему говорят: сейчас он очнется и всех вас прикончит, давайте его ткнем вилами в бок? Нет уж, спасибо, отвечает папа. Ты что, не можешь убить фашиста? – спрашивают папу. А он отвечает: могу, но это для меня неорганично.

    В общем, они откачали этого найденыша, объяснили, что Гитлер капут, вылечили, поставили на ноги, купили ему тренажер, он поначалу стал в доме генеральный секретарь по немецкому языку, педагогике и чистоте, а потом взялся изготавливать сардельки, бульонные кубики, масло пахтать, поднял в этой деревне сельское хозяйство. И мама как-то смирилась, я этой героине в уста вложила фразу, произнесенную моей Люсей: «Какой все-таки мудрый наш народ. Я вообще считаю, наш народ – это весь народ». Потом в городе Аугсбурге нашлась его мать-старушка, короче, вся деревня его провожала, крича: друг милый, Фрицушка, прощай! Постсовет наградил его мысленной медалью. А этой семейке тоже выразили благодарность, сказали: «На таких как бы сдвинутых земля держится!..»


    – От ваших книг остается ощущение приятия всего. Прекрасное, ужасное, тоскливое, смешное перемешивается. Вы как писатель смотрите на любое свое чувство со стороны. И оно видится иначе!

    Писательская порода. Мир клокочет вокруг и в тебе самом, как у Ахмадулиной: «…ну а потом летите вверх и вниз, в кровь разбивая локти и колени – о снег, о воздух, об углы Кваренги, о простыни гостиниц и больниц»… Каждый момент бытия имеет свою ценность, каждое услышанное слово. Я и сама – простой персонаж некоего спектакля. Весь шум, гам и безмолвие этого мира сосредоточены во мне, вся его чушь и его величие. Ты плачешь – и слышишь свой плач, смеешься – и слышишь свой смех. О, это захватывающая драма, и ты со всей дурью и страстью отдаешься этой игре. Только старайся не слишком забываться, чтобы не свалиться в оркестровую яму. А если свалился – тебя подхватят оркестранты. А не подхватят – тоже ничего. Вставай и ковыляй приплясывая!


    – Из романа «Гений безответной любви»: «Я художественную литературу просто ненавижу. Каждый так и норовит навесить тебе свою шизофрению». Это – по роману – заявил экстремальный шокотерапевт. Вы тоже ненавидите?

    Я читаю много, но не многое. Да, я не люблю мрачных построений, давно не интересуюсь сюжетами! Писатель Николай Климонтович рассказывал, как однажды он переводил длинный таджикский роман с плохого запутанного подстрочника. Там герой неуклонно добивался любви замужней женщины. Потом Коле надоело, и он закруглил это дело: мол, она ему отдалась. Когда роман вышел, разразился скандал: оказывается, вся фишка была в том, что она ему так и не отдалась. Так вот: отдалась или не отдалась, меня больше не волнует. Я считаю, что все должны отдаться друг другу, и покончим с этим!


    – Ведь ваши книги – точно не реализм. А что тогда?

    Это мифы. Все, что я вижу или слышу, в голове мифологизируется. Сама реальность очень мифологична. Какое-то мелкое бытовое происшествие рождает бурю эмоций, мыслей, ассоциаций, одно цепляется за другое, и миф вырастает до потолка, до небес и до созвездий. Я многое выдумываю, привираю без зазрения совести. Я важно выступаю, рассказываю, к примеру, про Гималаи: «И вот нас повезли в горы ночью, вдруг в небе вспыхнул свет, и было то-то и то-то», а Лёня кричит: «Не верьте ей, ее всю дорогу тошнило, и ничего она не видела». Нарочно снижает мой пафос и романтическую восторженность, поскольку меня клинит в эту сторону. Мне нужен грузик, чтобы совсем не улететь.

    «Нас всех спасает чувство юмора»

    – Ваш муж – знаменитый и замечательный художник Леонид Тишков. Он есть в каждой вашей книге – похоже, такой же, как вы, прекрасный сумасшедший. А если бы он был другим? Смогли бы вы прожить жизнь с человеком, который живет с оглядкой?

    Тишков – особенный разговор. Он, конечно, гений. А гений – это жесточайшее космическое излучение, которое переживает человек. Иногда я просыпаюсь ночью и говорю ему: «Хватит думать! Ты будишь меня! Пойди что-нибудь съешь, дыши глубже, спи, в конце концов!» Когда он работает – то ничего не видит, не слышит. Если он делает выставку, посвященную Малевичу, он входит в жизнь этого художника, перенимает его линию, его мировоззрение, он уже Малевич! Выставка Субботина-Пермяка, и он едет в Пермскую область, ночует в его доме-музее, все, он уже в 20-х годах, он будетлянин. Я даю ему мыло с собой, он говорит: «Мыло давай, расческу не давай, будетляне не расчесываются». У него самого тьма идей, но он умышленно предоставляет себя творцу, близкому ему по духу, воскрешая его. Иногда мне хочется спросить Лёню, как в анекдоте – когда негр читает еврейскую газету: «Вам мало того, что вы негр?» Я не могу сказать, что он мне понравился с первого взгляда: сутулый, длинноволосый студент медицинского института… Но кроме своей инопланетности он оказался неописуемо добрым землянином: Лёня окончил медицинский институт и ко всем людям относится как к больным.


    – И к вам как к главному больному, похоже?

    Да! Я его спрашиваю: «Лёня, ты любишь меня?» – «Я тебя люблю, как все живое». С кем живешь, того и любишь – это тоже его выражение. Если бы с ним был кто-то другой, он тоже берег бы его и также сопереживал.


    – Но быт? Носки, тарелки… Каково жить вместе женщине-солнцу и мужчине-гению?

    Единственный, кто у нас неукоснительно требовал быта, – это ребенок. Он так и говорил: «Если ты сегодня не вымоешь пол на кухне, я вечером вызову милицию!» Ведь ребенок посылается нам как воспитатель, он дисциплинирует тебя. Например, наш мальчик в детстве сказал мне: «Марина, твоя главная ошибка в том, что ты забываешь о бессмысленности слов».


    – Хорошо, что вы не вняли этой истине и продолжаете работать! Кстати – над чем?

    Я столько всего сразу пишу – это кошмар. У меня квартира выложена слоями черновиков, поверх одних другие, сверху третьи. Вообще-то мне надо закончить эпический эпохальный роман «Крио», куда войдет вся история человечества. Но вдруг – у ног моих забушевало Студеное море. Полтора года не жизнь, а одна сплошная Арктика.

    Не Арктика, а Москвина в Арктике

    – Кстати о леднике. Вы уже покорили безумным образом Индию, Японию, Непал, но как вас занесло в Арктику?

    В сентябре 2010 года Лёню пригласило независимое британское сообщество художников Cape Farewell отправиться в экспедицию. Команда из ученых, артистов, писателей и художников, которые пекутся о судьбе Арктики. Лёню позвали высветить светом своей луны Северный Ледовитый океан и проблему таяния ледников. Пригласили его одного. А я? Я стала проситься, пообещала сообществу, что воспою это плавание в самых возвышенных тонах. Нам сказали: ваш семейный подряд не самая плохая идея, и если Леонид возьмет свою луну, то мы возьмем его жену.


    – И страшно не было?

    Когда мне говорят, что мы плывем вокруг света, поднимаемся в Гималаи, на гору Фудзи, на Килиманджаро или улетаем хрен знает куда на воздушном шаре, я быстро собираю рюкзачок, не раздумывая об опасностях. Во-первых – это материал. Как говорил Гумилев: хочу посмотреть даже не Африку, а на себя в Африке. Потом, это всегда означает зов земли. Земля зовет тебя полюбоваться ею, и тебе открываются все новые и новые бездны и выси. У меня роман с существованием! Я все время в ожидании чуда, упоительных звонков, известий, встреч. Наглость с моей стороны, но даже если мне скажут, что у тебя больше не будет никаких приключений, что тебя никто больше не полюбит и ты проведешь остаток дней своих в каморке папы Карло, – все равно я буду благодарить существование за его неописуемые дары.


    – На чем вы плыли?

    Двухмачтовый парусник, шхуночка. Вместимость 25 человек. Скорлупка! Качает и болтает то так, то этак, судно лежит то на одном боку, то на другом. Притом что нас с Лёней укачивает даже в метро! И вот путешествие началось. Москва – Осло – Тромсё – Лонгирбюен – это столица Шпицбергена, или Свальбарда. Мы шли вокруг архипелага, наблюдали грандиозные ледники, заповедные места обитания моржей, китов и редчайших полярных белых чаек. Ученые исследовали признаки глобального изменения климата Земли, мы видели своими глазами, как тают и отступают ледники. А ледники, чтоб вы знали, отражают 95 % процентов солнечных лучей. Если они растают, мы тут изжаримся как на сковородке.


    – Ну расскажите уже что-нибудь захватывающее.

    Однажды у нас проходила небольшая конференция на борту – как спасти Землю. А вокруг сгущались льдины. Они напирали со всех сторон, наползали друг на друга, превращаясь в стальной монолит. Нас затирало льдами. И я услышала, как наш капитан вызывает вертолет. «Говорит капитан “Ноордерлихта”. Мы застряли во льдах во фьорде Мурчисон. Льдами и течением нас несет на подводную скалу. Я вынужден просить о помощи». Ударили в рынду, все собрались на палубе, и капитан сказал: «Прошу надеть самые теплые вещи, взять паспорта и приготовить спасательные жилеты. Никаких рюкзаков, чемоданов и сумок, кредитные карточки необязательно». В преддверии кораблекрушения все мучительно соображали, что им реально может пригодиться.


    – Извечный вопрос «Что бы вы взяли на необитаемый остров?» у вас реализовался на практике.

    Капитан велел: возьмите самое для вас дорогое, только чтоб на дно не потянуло. Мы напялили все, какие у нас были, трусы, носки, майки, свитера, штаны, куртки, шарфы и шапки с варежками. Я панически рассовала по карманам шоколадки, орехи, валерьянку и свернутое в трубочку учение Нисаргадатты Махараджа о том, что мир – иллюзия, что мы никогда не рождались, поэтому при всем желании не умрем. И Лёня взял ключи от дома. Мы прямо чуть не заплакали оба, когда их увидели. Лёня сделал отчаянную попытку незаметно подготовить к эвакуации свою здоровенную луну. Если ее не возьмут, сказал, он побежит с ней по льдинам до ближайшего острова. А нам категорически нельзя отходить от проводника Андрея Волкова с карабином! За любым камнем белый медведь. Валуны, снег, вьюга, солнце, тюлени плывут на льдинах – и белые медведи кругом.

    У них прыжок на 18 метров! Корабль несется на скалу, а помощница капитана Соня запекает на кухне бараньи косточки в чесночном соусе. Она понимает: если мы не умрем, то зверски проголодаемся! И когда все выстроились в ожидании вертолета, на горизонте появился полярный медведь. С другой стороны подвалила медведица с медвежонком. Капитан продолжает искать полынью, с кухни доносятся потрясающие запахи, но медведи понимают, что сейчас будет ужин не у нас, а у них… И вдруг летит вертолет. Медведи обратились в бегство. А корабль дернулся, боком пролез в ледяную расщелину и выскочил на свободную воду. И эти чайники поплыли дальше.


    – Вы ведь не спортсменка, а обычная женщина, к тому же писательница, неподготовленный человек!

    Это было настоящее плавание, как 300 лет назад. Очень серьезно все. Когда мы двинули в открытый океан навстречу Гольфстриму, судно легло на бок. Давно отключилось отопление, сам собой погас свет, помпы засорились, из кранов потекла ржавая вода. Поэтому с утра, когда Лёня лежал, утратив интерес к жизни, я по-пластунски влезла на второй этаж, положила в чашку пакетик чая и налила кипяток. Спасательные жилеты метались под ногами в коридоре, с полок падали банки, коробки, сыпалась из пакетов крупа. Я, изловчившись, сползла по трапу. Только взялась за дверную ручку, как дверь к Лёне – ба-бах! – всей тяжестью чугунной о стену. И меня этой дверью потащило вниз – прямо на Тишкова, а он в отключке лежит – салатового цвета. Дальше мне видится все как в замедленной съемке: чтобы не обдать его кипятком, я поднимаю чашку над верхней полкой, чай заливает мне постель. А моя физиономия неумолимо движется навстречу массивному деревянному брусу верхней полки. Каким-то чудом – в миг перед ударом – я приподняла голову и тут же получила мощнейший хук в челюсть снизу. Нокаут! Слава богу, что в этот момент я держала язык за зубами: не увещевала и не ободряла Лёню. И сделала небольшую паузу, перед тем как ответить на его вопрос: «Живые есть на корабле?» В память о моей легкокрылой удаче потом еще долго сиял огромный радужный синяк на подбородке.


    – Вам дети на встречах никогда не говорили «мы с тобой одной крови»? Слушаешь вас, читаешь – все чувствуешь себя ребенком.

    Я люблю общаться с детьми: пока человек не вырос, он веселый. Порой даже слишком! Как-то меня пригласили выступить в сибирском городе Нефтеюганске. Сказали, что площадкой будет небольшой Дом культуры, который у них оказался вроде нашего Большого театра. С гитарой и парой детских книжек под мышкой стояла я на улице и смотрела, как стекаются туда все дети города – от 6 месяцев до 16 лет. Такой грандиозной разнокалиберной аудитории у меня не было нигде и никогда. Я вышла на сцену – передо мной бушевало море детей. Что было дальше, не помню. Стоял ли в зале гвалт, скакали они по креслам или ходили на головах, катилось все кувырком или через пень-колоду – я знала одно: мне нужно продержаться на сцене час, как было означено в договоре.

    Вся взмокшая, с гитарой, дудкой, барабаном, перьями заморских птиц и челюстью древнего осла ровно через час я покинула сцену. Толпы детей спускались в гардероб, потребовалось немалое время, чтобы это исполинское помещение опустело. Меня провели в туалет. Я вошла в кабину, взгромоздилась на унитаз, подняла голову и увидела на двери: «Марина Москвина – …» Я зажмурилась. Потом взяла себя в руки и открыла глаза: «…классная баба!»

    Из туалета нефтеюганского Дома культуры я вышла с непоколебимым ощущением: жизнь прекрасна.

    Ответы на вопросы читателей газеты «Книжное обозрение»

    Книги Марины Москвиной «Учись видеть» и «Мусорная корзина для Алмазной сутры» участвовали в акции газеты «Книжное обозрение» – «Читают все!». Книги были разосланы по всей России…

    Ух ты, как здорово, что вы прочитали мои книжки, причем целых две! Огромное спасибо тем, кто устроил это коллективное чтение, – газете «Книжное обозрение», моим издателям – «Гаятри» и «Софии», богу Шиве, который помог мне с ними познакомиться и подружиться, тому, что в нашей благословенной среднерусской полосе находится место для таких чудиков, вроде меня и моего летающего крокодила… Ну и конечно, спасибо вам – всем, кто прочитал небольшую гору моих книг и прислал мне такие замечательные, можно даже сказать, любовные письма. А заодно и до такой степени умные вопросы, что сто мудрецов над ними будут головы ломать, и то неизвестно – ответят или нет. А вы хотите, чтобы это сделала всего-навсего я. Попробуем.

    Вот я сейчас у себя в деревне Уваровке сижу перед раскрытым окном – в окне вымахали травы, цветет белая турецкая гвоздика, две сойки с соседского участка прилетают – клевать иргу с куста – это такие синие сладкие ягоды, когда-то три тоненьких прутика посадил мой папа Лев вдоль забора. А наша соседка – старая Нюра, земляной человек, всю жизнь на железной дороге работала, пропалывала шпалы (оказывается, их тоже пропалывают – от травы!), пустила к нам в огород козла, вот он, ничтоже сумняшеся, обгрыз эти прутики. Она приходит с повинной головой, приносит огромную миску творога.

    – Возьмите, – говорит, – а то я вам ТАКОЕ сделала…

    Приехали этим летом в Уваровку, а ее уж на свете нет. Прудик ряской зарос, картофельное поле – бурьяном. …Как человек становится писателем? Валера, дорогой (я отвечаю Валерию Плющеву), никто вам никогда на этот вопрос не ответит. Лучше не спрашивайте…

    А с какой по счету книги я воскликнула бы «ай да я, ай да сукин сын!»?

    Что у меня за счет? Все такое разное. Может, книга дневников «Танец мотыльков над сухой землей»? Или «Повести о вечной любви и быстротечности жизни»? Честно говоря, ни разу из моих недр не исторгся подобный возглас. Скорее, вспоминается японское трехстишие:

    Приятна сердцу усталость этаПосле того, как я столько работал,Дыханья не переводя.

    Хотя это абсолютная неправда. Как правило, я дышу полной грудью, постоянно гуляю в Коломенском или Ботаническом саду, катаюсь на роликах, люблю пить кофе в разных забегаловках. Мой образ жизни правдиво живописала Дина Рубина в романе «Синдикат».

    Надо заметить (это я отвечаю на вопрос Жаннат Соколовой), Дина Рубина – по дружбе, конечно! – в некоторых произведениях намекает на мое просветление. Боюсь, тут придется вспомнить крылатый афоризм Марка Твена, который заявил: «слухи о моей смерти сильно преувеличены».

    Вообще знающие люди говорят, мол, «рассказать о личном опыте просветления» не так-то просто. Как сообщает современный патриарх Чань-буддизма преподобный Шэн-янь, переживание глубинного просветления не поддается объяснению.

    – Поэтому, – говорит он, – я призываю вас открыть для себя вашу истинную природу самым непосредственным образом.

    И рассказал такую историю: на Тайване один старый монах читал лекции по «Аватамсака-сутре». В сутре говорится о «мире, украшенном цветами». Когда старый монах попытался описать этот мир, он открыл рот, но не смог произнести ничего, кроме восклицаний «Ох!..» и «Ах!..»

    Его слушатели не поняли, что он хотел сказать.

    Просветлиться, считают мудрецы, означает пробудиться к своей истинной божественной природе. Причем на свете нет ничего, кроме этой божественной природы, просто мы недостаточно внимательны, чтобы ее увидеть.

    И хотя сама я никакой не мудрец, озаглавив книгу «Учись видеть!», я хотела вот именно об этом поговорить со своими ребятами. Или почти об этом – о взгляде художника на мир. А мою книжку в магазинах то поставят в отдел здоровья – на полку «Зрение», то в отдел «Искусство» – как писать картины маслом. И то и другое нормально! Но «Учись видеть» (я отвечаю Богдану Хитрово на его вопрос: если взялись учить видеть, значит, сами вы это умеете?) и для меня нескончаемый урок. Я могу учить только тому, чему сама учусь на полную катушку.

    «Писательство для вас – потребность, образ жизни или что?» – спрашиваете вы.

    Наверное, и то, и другое, и третье. Я помню, Аркадий Стругацкий в ответ на вопрос, может ли он не писать, ответил:

    – Да, мог бы, конечно! Это такое трудное дело, порою настолько мучительное, что с удовольствием бы не писал!

    Не знаю, я люблю рассказывать про себя и про других людей, всячески изображать чудеса этой жизни. Мне кажется, так можно исправить любое положение, насытить энергией ситуации, в которых не удалось возвыситься над обыденностью, приворожить или вернуть любимого, исцелять и даже воскрешать из мертвых.

    И это благодарное дело. Видите, вот вы пишете, что моя «Сутра» – светлая, вдохновляющая… А для меня там ожили родные тетки, бабушки, деды… Мы с Лёней соединяли старинные фотографии моей семьи с изображенными им богами и русалками, драконами, создателями и разрушителями Вселенной, при этом наши герои явственно обретали новое телесное существование, мы стали чувствовать тепло их рук и щек. Шум моря. Запах воды, травы – то, что сопутствует чуду воскрешения, – донесся до нас. Лишь необратимая вечность, которая светилась во взгляде персонажей, не позволяла им сойти с экрана компьютера и заключить меня в объятия. И этот космос, который мы назвали книгой, теперь мерцает и клубится над нашими головами.

    Или: сидим мы вечером с папой, пьем чай, вдруг звонок – входит незнакомая девушка с тремя толстенными книгами, на каждой написано: Марина Москвина «Дорога на Аннапурну», том 1, 2 и 3.

    Это была художница Ольга Дикун, когда-то она прочитала «Дорогу на Аннапурну» и решила, что эту книгу обязательно должны прочитать незрячие люди! Только так они смогут очутиться в волшебных мирах Гималаев, куда не всякий зрячий-то осмелится заглянуть! Она убедила свою подругу – редактора питерского издательско-полиграфического объединения «Чтение» Всероссийского общества слепых, которое, как известно, имеет весьма и весьма ограниченный план выпуска (Толстой и Достоевский!), включить туда «Аннапурну». Не прошло и нескольких лет, как мою повесть-странствие напечатали в трех огромных томах шрифтом Брайля, и Высокие Гималаи смогли «увидеть» люди, которым это не светило ни при какой погоде!

    Есть очень сильные писатели, которые ощущают в себе писательскую мощь, я же ничего про себя не знаю. Я просто надеюсь, что меня осенит. Я всегда начинающий. И мне все помогают. Весь мир.

    «Мусорную корзину для Алмазной сутры» помог написать мой друг, сказочник, мим, мастер дзен Сергей Седов. Мать моя Люся рассказывала так, что только хватай карандаш и записывай каждое слово на первом попавшемся клочке бумаги! Папа Лев как пошутит – хоть высекай его изречения на граните…

    Во всех начинаниях ко мне приходит на помощь художник, маг и чародей Леонид Тишков. Это он рисует фантастические иллюстрации и создает образ моей книги – как театра или окна в иные измерения. Лёня и сам написал книгу о жизни и о великом искусстве «Как стать гениальным художником, не имея ни капли таланта», и он вовсю сочиняет собственные книги «НЕобычных существ Леонида Тишкова» – про космических водолазов, даблоидов, Живущих в Хоботах, и я волнуюсь, как бы он не утратил интереса к моим.

    Тут мы переходим, Коля Семченко, к вопросу насчет вязания: что чему способствует – писательство вязанию или вязание писательству?

    Действительно, вязание – это хэппенинг. Свитера живут своей жизнью, но собираются по моему зову: их выставляли в Музее декоративно-прикладного искусства, а также в галерее редакции журнала «Знамя», где попросили для полноты экспозиции добавить… живописных картин. Тогда Лёня Тишков дал краски, кисти, поставил мольберт, и – получилась картина «Дерево всех деревьев», с настоящими листьями из разных садов Земли – из Индии, из Японии, из нашего Царицына.

    «Дерево всех деревьев» стало обложкой первых изданий книги «Учись видеть». Сейчас для обложки я написала другую картину – даже две. На одной изобразила я человека, у которого повсюду глаза. Вся голова и руки – одни сплошные глаза, широко распахнутые, изумленно глядящие на мир. Но мы побоялись, что кое-кто может напугаться. Ладно, тогда на другом холсте я нарисовала синюю птицу, взмывающую ввысь, которую видела на высоте четырех тысяч метров, поднимаясь на Аннапурну.

    Так все незаметно способствует друг другу, перетекает одно в другое, если твое существование похоже на танец. Незнакомые люди обитают в разных краях Земли, бесконечно близкие, как мы, Настя Яровая, с героем вашего очерка, – музыкантом, врачом, голубеводом, аквариумистом, тяжелоатлетом. И как сам он, в свою очередь, – с героем моей сказки, летающим крокодилом.

    Вы спрашиваете, Настя, с чего начинается Марина Москвина? Я с удовольствием обнаруживаю в этом вопросе убойной силы коан: каким было твое лицо до рождения и каким оно будет после смерти?

    Коан – это вопрос, на который в принципе нет ответа. Коан использовал Учитель, чтобы очистить сознание ученика: вопрос – остановка мира – облака рассеялись и только одно небо – чистое существование – обрушивается на тебя!

    Осталось ответить на два вопроса. Согласна ли, что Библия – величайшая книга на Земле, и каково мое отношение к другим религиям? Как удается – так надолго – сохранить в себе детство?

    Конечно, Библия – величайшая книга. К счастью, у человечества есть величайшие книги, путеводные, с самых разных сторон указующие на тот исток, откуда явилась вся тьма вещей и куда она возвращается.

    …В любой религии для меня важен Мастер и настоящий искатель.

    …Насчет долгоиграющего детства, Максим, – я уж и не знаю это – еще сохраненное или уже приобретенное?

    Ах да! Валерий Плющев спрашивает: у каждого приходит время «проклятых» вопросов. Можете ли дать ответ на один из них: «В чем смысл жизни?» Или для ответа потребуется целый трактат?

    Однажды сын Сережа собрался защищать диссертацию. И мой папа повез его к себе в институт на защиту – посмотреть, как там все происходит. Соискатель – женщина, кандидат философских наук из Экибастуза, тема – «Смысл жизни». Ни больше и ни меньше.

    Она сделала доклад – сплошь с чисто научной точки зрения. Ни религиозных деятелей, ни мудрецов. Знай сыплет учеными терминами: «смысложизненные ориентиры», «псевдоценности», «смыслообразующие структуры» и пр.

    Стали высказываться оппоненты, в целом одобрительно. На кафедру поднялся Владимир Иванович Хореев, высокий, обаятельный, с седой шевелюрой, такой у него голос, мерный, воздействующий на подсознание.

    – Очень интересная тема, – говорит, – но явный перебор с научной терминологией. Я порой терял нить и даже по-человечески не понимал, что автор хотел сказать таким вот научным языком? А кстати! Что вам дала эта диссертация? Для понимания смысла своей жизни?

    …И она заплакала.

    Так что – маленькая притча вместо трактата.

    Однажды Хякудзё Исэй сказал монахам:

    – Когда вы закончите возделывать новое поле, я поведаю вам Смысл Сущего.

    Монахи закончили работать в поле и обратились к мастеру:

    – Мы просим вас поведать Смысл Сущего.

    Хякудзё Исэй широко развел руками.



    Оглавление

  • Глава 1 Может, вас поразило… ухо?
  • Глава 2 Золотое правило нашего ремесла
  • Глава 3 Железное правило нашего ремесла
  • Глава 4 Чукча – не читатель
  • Глава 5 Барабаны и мандарины
  • Глава 6 Назгулы, скачущие сквозь ночь
  • Глава 7 Автор в законе
  • Глава 8 Не совсем пропащий человек
  • Глава 9 «Удиви меня!»
  • Глава 10 «Сейчас в Мадриде золотая осень»
  • Глава 11 «До-остать такелаж!!!»
  • Глава 12 Давайте помолчим?
  • Глава 13 Взять интервью у премьер-министра!
  • Глава 14 «…И гора родила мышь?»
  • Глава 15 «Светился мир – для нас непостижимый»
  • Глава 16 «Здравствуй, деточка, здравствуй!..»
  • Глава 17 Песня, от которой изменится вся ваша жизнь
  • Глава 18 Стучат молоточки
  • Глава 19 Мумия на антресолях
  • Глава 20 «Что вы записываете в своем дневнике? Ведь ничего же не происходит!..»
  • Глава 21 «Люблю я карих лошадей»
  • Глава 22 Дневник на стол!
  • Глава 23 Поцелуй через бочку с солеными огурцами
  • Глава 24 Хармс… Чармс… Чардамс…
  • Глава 25 Кроме основной работы он еще и пропагандист
  • Глава 26 «Лягушка посадишь – лягушка выйдет!»
  • Глава 27 Кусочек масла
  • Глава 28 «Чё-то мой Аркашка грибницу не ест»
  • Глава 29 В ноябре вдруг пошел снег
  • Глава 30 Чайка Джонатан Ливингстон
  • Глава 31 «Давай, поднимайся по лучу»
  • Вся моя жизнь – подарок на день рождения
  • «Кто услышит раковины пенье, бросит берег и уйдет в туман…»
  • «Жизнь летит, как ракета, а мы – как Гагарин с Титовым!»
  • Вредно не мечтать
  • Писатель солнечной породы
  •   «Куда бы ты ни шел, иди танцуя»
  •   «Живу как в спектакле»
  •   «Нас всех спасает чувство юмора»
  •   Не Арктика, а Москвина в Арктике
  • Ответы на вопросы читателей газеты «Книжное обозрение»

  • создание сайтов