Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20 Битва за Москву
  • Примечания

    Чёрный сокол (fb2)


    Сапронов Евгений
    Чёрный сокол

    Пролог

    – Держи, – Анри Лефевр протянул рулетку топтавшемуся рядом Ахмеду.

    Тот поймал кончик ленты и приложил к металлической пластине, а Анри быстро пошел вдоль стены, отмеряя, расстояние.

    В глубине души Лефевр был лодырем, но об этой его тайне никто даже не подозревал. Наоборот, его всегда ставили в пример. А Анри всего лишь считал, что работа это такое удовольствие, которое не стоит растягивать, быстрее сделаешь – скорее отдохнешь. А еще он любил поболтать. Вот только с помощником ему в этот раз крепко не повезло. Во-первых, из ливийца слова было не вытянуть. А во-вторых, не о чем Анри с ним разговаривать. Он вообще жутко не любил всех этих эмигрантов, наводнивших старую добрую Францию. Сначала, Лефевр только подозревал, но за три дня подозрение переросло в уверенность: "чертов Жубер! Не иначе, он подсунул мне этого Ахмеда в отместку за ту ссору".

    – Ага, вот здесь, – Пробормотал себе под нос Лефевр, вынимая из кармана кусочек мела, и нарисовал на шершавом выщербленном камне большой крест.

    – Неси кронштейн, – бросил он помощнику.

    Ахмед отпустил ленту, медленно повернулся и не спеша, потопал к другой стене, у которой стоял ящик с крепежом.

    Сматывавший рулетку, Анри тяжелым взглядом посмотрел в широкую спину ливийца и грязно выругался про себя. Важный вид и медлительность Ахмеда просто бесили шустрого француза. "Этот надутый индюк, кажется, и шага не может ступить без раздумий, – негодовал Лефевр, – а рожа?! Из его фото можно плакат сделать: "Бойтесь, исламский террорист!".

    Анри утешало только одно: сегодня все это закончится. Завтра начало турнира. Их бригаде осталось установить последнюю рампу. На трех башнях крепостной стены прожектора уже стоят. Но там было проще – наверху сохранились боевые площадки, окруженные зубчатым парапетом. А вот донжон замка "Черного сокола" стоит без крыши уже больше трех веков. Подумав об этом, Лефевр машинально посмотрел вверх. Сегодня весь день собирались тучи, и все опасались, что заканчивать работы придется под дождем. "Ничего, успеем, – успокоил себя Анри, – тут и делов-то осталось – всего ничего. Надо просверлить в камне еще дюжину отверстий, забить в них пробки и прикрутить кронштейны. Потом сверху краном подадут рампу со стойками, которые они с Ахмедом закрепят болтами у стены, чтобы все сооружение ненароком не завалилось внутрь огромного зала". Верхний этаж башни, заваленный битой черепицей и мусором от рухнувшего перекрытия, долгие годы был практически недоступен. Но недавно замок начали реконструировать и зал расчистили.

    Подошедший Ахмед прислонил к стене кронштейн, а Анри длинным гвоздем разметил отверстия.

    – Отойди, – кивнул он помощнику и взялся за перфоратор.

    Лефевр упер длинное сверло в первую отметину и вдавил кнопку. Агрегат в его руках задергался и затарахтел, Анри навалился на рукоятки, но вдруг потерял равновесие и едва не ткнулся лбом в стену, потому что сверло, пробив слой камня, провалилось в пустоту. Блок кладки, грубо вырубленный из жёлтого песчаника и по виду ничем не отличавшийся от всех остальных, на поверку оказался плитой толщиной, наверное, с ладонь.

    Рабочие переглянулись. У обоих на лицах читалось одно слово: "тайник!". А что может находиться в стене древнего замка? Глупый вопрос. Ну, конечно, золото! Что же еще?!

    Глава 1

    Заканчивался третий раунд. Олег Горчаков отбил удар и разорвал дистанцию, помянув недобрым словом ножные латы, вес которых изматывал в бою. Он не видел неба и травы под ногами, закрытый шлем превращал окружающий мир в узкую, как щель забрала полоску. Соперник не дал ему передышки, он снова атаковал и попытался ударом сбоку по лезвию отшвырнуть меч Олега в сторону, чтобы потом обратным движением рубануть наотмашь. Но Горчаков на этот простенький финт не попался, он успел развернуть руку и его клинок избежал столкновения с оружием Кости Зверева. "Атака!", – мысленно скомандовал себе Олег и, бросившись вперед, ударил справа, целясь по шлему. Но у Константина была отличная реакция, а двигался он так стремительно, словно и не было у них за плечами тяжелого боя. Зверев успел принять удар на лезвие меча, отшвырнул чужое оружие в сторону и с разворота шарахнул стальным локтем Олегу в забрало. Тот отшатнулся, едва устояв на ногах, и вскинул меч, полагая, что сейчас соперник будет рубить сверху. Но Зверев перехитрил Горчакова, он только обозначил удар, а дальше его клинок изменил траекторию и ...

    – Черт! – прошипел Олег, после того, как меч Кости с гулким металлическим стуком врезался в его левое предплечье.

    Поединок шёл в полный контакт, как в настоящем бою. Только мечи были тупыми, но от ушибов это не спасало. На секунды рука занемела, пальцы перестали слушаться.

    – Хорошо, что не правая – меч бы не удержал, – подумал Горчаков, – ну, погоди приятель! Он высоко замахнулся, Зверев поднял оружие, а Олег, сместившись влево, крутнулся волчком и от души врезал бывшему коллеге по сборной наотмашь по ребрам.

    И в этот момент звучно ударил гонг – финальный бой окончен! Тяжело дышащие соперники опустили мечи. Горчаков поднял забрало и облизнул пересохшие губы. Покрытое короткой травой поле, на котором проходили состязания с трех сторон окружали высокие деревянные трибуны. Олег пробежался взглядом по пестрой толпе зрителей, потом развернулся и стал смотреть на совещавшихся судей, которые сидели за длинным столом на фоне высокой квадратной башни из желтого песчаника.

    Позади судейского стола, ближе к подножию древних стен были расставлены полосатые шатры. Между шатрами стояли длинные столы с разложенными на них доспехами, перед ними толпились секунданты и друзья участников, некоторые в средневековых костюмах. Постоянно кто-то облачался в латы, а кто-то их снимал. Со стороны все это выглядело почти как на средневековой миниатюре: "Лагерь Крестоносцев под стенами Иерусалима". Правда, полному погружению в прошлое мешали съемочные группы нескольких новостных каналов.

    – Ну, как ты? – ухмыльнулся Костя, показав белые ровные зубы. – Не сильно я тебя помял?

    – А ты? – ответил вопросом на вопрос Олег, и в его серо-зеленых глазах сверкнули веселые искорки. – Ребра не болят? – спросил он, наклонив голову и состроив лицемерно-участливую гримасу.

    – Нормально! – отмахнулся Зверев. – Но синяк, чую, будет приличный.

    Недавние соперники развлекались разговором и с нетерпением поглядывали на совещавшихся судей.

    Ожидание затягивалось. Напряжение росло. Наконец, председатель судейской коллегии встал и громко объявил в микрофон:

    – Победителем в боях профессионалов стал..., – он сделал театральную паузу.

    Горчаков затаил дыхание: "Ну!".

    – Константин Зверев! – тоном заправского конферансье выкрикнул председатель.

    Трибуны взорвались ревом и свистом.

    "Вот, блин!" – расстроился Олег, направляясь в сторону шатров. Считать удары во время боя было некогда, но ему показалось, что в этот раз счёт был в его пользу. "Видно, не судьба" – Горчаков решил свалить свою неудачу на рок и фортуну. Но вышло как-то не очень. После того, как Олег проиграл Константину весной в Эг-Морте на "Битве Наций – 2013", он за четыре месяца десятки раз просматривал запись их поединка. Горчакову казалось, что он учёл все свои ошибки. Сегодня он выходил на поле с твердой уверенностью, что в это раз он Зверева "сделает". И снова второе место. Обидно! "Ладно, – мысленно махнул рукой Олег, – второе место на чемпионате мира, тоже не слабо! Пусть он чемпион в номинации "один на один на мечах", зато я чемпион в джостре! В конном бою мне не нашлось равных, а вот Костя сидит в седле, как коза на заборе!". Утешившись такими мыслями, Горчаков зашагал бодрей.

    Когда Олег с Костей уходили с поля, их снимали сразу четыре оператора, забегавшие то спереди, то сбоку. С вопросами журналисты пока не лезли.

    Добравшись до своего шатра, Олег непослушными, подрагивающими от усталости пальцами, расстегнул боковые застёжки шлема, снял его и положил на стол. Затем стянул с головы толстую подшлемную шапочку и подставил разгоряченное лицо приятному ветерку.

    Пока Горчаков стаскивал латные перчатки, двое секундантов, приставленных к нему лигой WMFC, с которой он в мае заключил контракт, отстегнули и сняли большие наплечники. Дальше наступил черед "ожерелья", наручей с налокотниками и прочих прибамбасов. Освободившись от железа, Олег с наслаждением повел широкими плечами, вдохнул полной грудью и взъерошил короткие темно-русые волосы, которые были совсем мокрыми от пота.

    Замок "Черного сокола", в котором проходил этот турнир, стоял на плоской вершине небольшой горы. Когда-то его опоясывали две крепостные стены. Первая проходила ниже по склону, и от подножия донжона ее не было видно. От верхнего пояса укреплений остались лишь несколько массивных круглых башен, фундаменты и отдельные фрагменты стен.

    Во Франции хватало прекрасно сохранившихся замков, но для проведения международного турнира французы почему-то выбрали именно эти руины. Сначала, Горчаков решил, что это из-за названия: турнир "Черного сокола" в одноименном замке – звучит красиво.

    Но сейчас он думал уже по-другому. Было в этом месте нечто неуловимое, чему трудно подобрать определение. Какая-то особая атмосфера старины, некая аура, что ли? Ну, и эмблема, конечно, вышла запоминающаяся – у всех участников турнира на кирасах и щитах красовался его логотип – хищный сокол, широко раскинувший, в полете черные крылья.

    С вершины горы открывался шикарный вид на живописную долину, по которой петляла голубая лента реки. Багровый солнечный диск едва не касался покрытых лесом холмов.

    Горчаков смотрел на красочный закат, и ему как-то даже не верилось, что этот день наконец-то завершился, Олегу он показался просто бесконечным.

    Полюбовавшись панорамой, Горчаков прошел в красно-белый шатер. Константин был уже там. Развалившись в плетеном кресле, он потягивал апельсиновый сок. Олег тоже налил себе стакан, жадно выпил большими глотками, удовлетворённо выдохнул и начал расшнуровывать толстую поддоспешную рубаху.

    – Не пойму, нафига тебе лишний вес? – лениво поинтересовался Зверев, имея в виду нашитую в проймах и на рукавах кольчугу. – Уколы запрещены правилами, – заметил он, разводя руками.

    Горчаков стащил через голову тяжелый дублет и только потом ответил:

    – А меня, Костя, эти лишние два килограмма, как-то не напрягают. Здоровья, вроде, хватает.

    Зверев скользнул взглядом по спортивной фигуре рослого, под метр девяносто Олега и согласно кивнул. "Такому бугаю можно и больше навесить" – было написано на его физиономии.

    – Я хочу, чтобы все было достоверно, – продолжил, меж тем, Горчаков, – вспомни первые фестивали. Вспомни "Железный град" в Изборске. Тогда ведь, никто из нас и предположить не мог, что появится такой вид спорта, как Исторический Средневековый Бой. А уж поучаствовать в чемпионатах мира по ИСБ – это вообще было, из области фантастики. Люди просто собирались, чтобы совершить путешествие во времени. Несколько дней пожить в настоящем средневековье. Были ведь не только бои. Ещё были конкурсы костюмов, на которых каждый гордился тем, что его одежда и обувь, вплоть до последней пряжки, изготовлены строго по средневековым образцам. Я как заболел всем этим тринадцать лет назад, так с тех пор и стремлюсь к соответствию.

    – Хватит заливать, – махнул рукой Зверев, – у тебя латы и меч из таких сталей, что средневековым мастерам и не снились. Твердость лучших сортов булата пятьдесят пять единиц. И то, это только на клинках. А у тебя на доспехах сколько, шестьдесят?

    – Не-е, Костя, ну ты вообще! – возмутился Олег, – мне весной в джостре так копьем перепало! Да, будь на мне средневековые латы, кирасу пришлось бы выбросить. А так ничего, сталь пружинная, термически обработанная, даже вмятины почти не осталось.

    – Эх, жаль, бутербродами не запасся, – решил сменить тему Зверев. – У меня уже в животе урчит. Обед-то был скромно-диетическим.

    – Это, да, – согласился Горчаков, который уже успел размотать полосы ткани, что накручивали под наколенники и как раз стаскивал плотные штаны. – Но лично мне сейчас больше всего хочется в душ, а поесть, это уже потом.

    – Ну, душ, это само собой, – кивнул Константин, – середина сентября, а здесь печет, как у нас в июле! А мы с тобой сегодня по пять схваток провели, да по три раунда каждая, да в доспехах. Но все равно ты неженка, – неожиданно заключил он, – говоришь, Средние века любишь? А представь себя в Крестовом Походе, в песках Палестины. И где бы ты там душ-то принимал? Да и вообще, настоящему рыцарю часто мыться, как-то даже неприлично. На досуге почитай, что про Генриха четвертого современники писали: вонь его немытого тела, разила острее, чем его шпага!

    Зверев посмотрел на часы.

    – Пора уже, пошли, – сказал он, поднимаясь, и направился к выходу. Горчаков быстро натянул спортивный костюм и поспешил следом.

    Николь Байон журналистка крупнейшей французской теле-сети TF-1 достала зеркальце, проверила макияж и удовлетворённо кивнула – все в порядке. Внешне она выглядела спокойной, но в душе Николь покоя не было. Она так страстно болела за Эмильена Жильбера, с которым состояла в близких отношениях, она так сильно желала ему победы! Но, увы, Эмильен не вышел даже в четверть финала. Все призовые места, опять поделили русские. Они уже третий год не подпускают никого к пьедесталу. Что, впрочем, не удивительно, поскольку они же и придумали этот новый вид спорта. Правда, этой весной их слегка потеснили: в двух групповых номинация вторые места заняли украинцы и белорусы, да еще в "один на один" бронза досталась поляку. Но это было на чемпионате мира. А здесь в Монбазоне русские, как видно, решили показать: кто есть, кто и вышибли всех остальных еще до полуфинала. Бои будут и завтра, ещё не во всех номинациях определились победители, но Эмильен в них участвовать уже не будет.

    – Я начинаю верить тем, кто считает русских неотесанными варварами, – не сумевшая сдержать досады Николь, обратилась к стоявшему поблизости журналисту из Си Эн Эн, – ибо, только варвары могли придумать такой вид спорта. Я всегда считала, что рыцарский турнир это что-то красивое. А тут! Никакого изящества. Эти парни дерутся как... – Байон запнулась, подыскивая подходящее сравнение, – как простолюдины! – наконец, нашлась она. – Это не благородное фехтование, а непонятно что! Обычная драка, как в смешанных единоборствах, только еще в доспехах и с мечами.

    – А по мне мисс, это спорт для настоящих мужчин, – ответил американец с усмешкой. – Мы в Штатах любим такие вещи. А еще, я подозреваю, что тысячу лет назад рыцарские бои именно так и проходили.

    – Что-то я не видела ваших соотечественников среди призёров ИСБ, – съязвила злившаяся на русских Николь и мысленно добавила в список "неприятных типов" еще и этого американца.

    – Ну, нам-то это простительно, – не остался тот в долгу, – мы потомки простых фермеров. У нас никогда не было рыцарей. А вот вам, французам, такая ситуация должна казаться чертовски обидной, учитывая ваши традиции.

    Байон не нашла, что ответить и надув губы повернулась к центру арены.

    Олег вышел из шатра как раз к тому моменту, когда рабочие заканчивали установку пьедестала. Рядом с ними топтались в ожидании журналисты и операторы.

    Вскоре на поле выбежали юноши в одежде средневековых герольдов с украшенными яркими вымпелами горнами. Они выстроились вряд позади трёх заветных ступеней, за право, встать на которые, сегодня было пролито столько пота!

    – На арену приглашаются победители в номинации один на один! – разнесся из мощных динамиков голос распорядителя состязаний. – Дамы и господа! Я не слышу ваших аплодисментов! Давайте поприветствуем героев нашего турнира!

    Под звуки фанфар и гул трибун, на поле вышла первая тройка призеров. Солнце почти скрылось, и начали сгущаться сумерки. В этот миг на вершине донжона и соседних башнях вспыхнули мощные прожекторы, их яркие лучи скрестились в центре арены.

    Награждение проходило быстро, последними пригласили профессионалов.

    Олег вышел на середину поля с гордо поднятой головой, окинул взглядом приветствующие победителей трибуны, легким полупоклоном поблагодарил зрителей и шагнул на вторую ступень.

    Награды вручал представитель Ассоциации France BИhourd, которая являлась организатором турнира. Горчаков получил крупную серебряную медаль с покрытым чёрной эмалью рельефным изображением летящего сокола, блестящий кубок и конверт с чеком на двадцать тысяч евро.

    Едва профессионалы покинули пьедестал, как сразу попали в руки телевизионщиков. Зверева надолго задержала журналистка с TF1, задававшая вопросы по-русски, но на таком ломаном языке, что Костик с трудом её понимал.

    Сам Горчаков немного пообщался с земляками с российского канала РЕН. Суть всей беседы сводилась к тому, что он уже второй раз в этом году проигрывает бой Звереву. Журналистов интересовало, что он по этому поводу думает? И не планирует, ли отыграться на турнире WMFC: "Knight Valor"? Олег ответил: "посмотрим, время еще есть", – и зашагал к "лагерю Крестоносцев".

    Зрители покидали замок по узкой дороге, которая плавно понижаясь, огибала всю гору. Выход был только один, поэтому неудивительно, что между крепостной стеной и трибунами образовался затор, который тянулся до самых ворот. Олег оценил ситуацию и понял, что это надолго.

    Еще в обеденный перерыв он обнаружил крутую тропинку, изрядно сокращавшую путь с вершины. Гора с замком высилась прямо в центре городка Монбазон и до гостиницы, в которой остановился Горчаков, тут было – рукой подать.

    Олег еще раз с сомнением посмотрел на затор и решил воспользоваться короткой дорогой. Тем более что тащить доспехи ему было не нужно. Вместе с мечом они были уложены в специальную брезентовую сумку, которую позднее должны были привезти секунданты.

    Приняв решение, Горчаков по зеленой лужайке обогнул донжон. С тыла замок защищала стена с башнями по углам. Когда-то в ней имелись ворота, от которых сейчас ничего не осталось. Поэтому Олег беспрепятственно покинул укрепление. Напротив входа для дополнительной защиты был выстроен круглый низкий барбакан.

    С этой стороны гора густо заросла лесом. Местами на склоне виднелись покрытые редким кустарником светлые проплешины. Это на поверхность выходил серый известняк. Петлявшая среди деревьев тропинка была хорошо утоптана. Как видно, пользовались ею часто.

    Горчаков бодрым шагом пересек каменистый пустырь, раскинувшийся вокруг барбакана, но едва он углубился в лес, как услышали впереди громкий голос:

    – Tu as de la sacoche est descendu? – удивленно спросил неизвестный и сразу же болезненно вскрикнул.

    Заподозрив неладное, Олег перешел на легкий бег.

    Первым, что он увидел за изгибом тропы, была мелькнувшая впереди среди деревьев светлая рубашка. И только потом он заметил лежавшего в кустах человека. Неизвестный скрючившись, тихо стонал и прижимал руки к животу, а по его пальцам текла кровь.

    Олег растерялся: "что делать? Бежать за бандитом или помогать раненому?". Решив, что мужчина минут десять еще продержится, Горчаков бросился вперед.

    Под пышными кронами сумерки были гуще. Плохая видимость и излишняя самоуверенность едва не погубили Олега. Он просто не ожидал, что преступник не станет убегать, а устроит засаду.

    Злоумышленник внезапно выскочил из-за дерева перед самым носом Горчакова, которого в этот раз спасли только намертво вбитые боями и тренировками рефлексы. Олег еще не успел ничего подумать, а его мышцы уже действовали, разворачивая тело и выводя его из плоскости атаки. Лезвие ножа промелькнуло у самого его бока, едва не вонзившись в печень.

    Горчаков отскочил в сторону, а здоровенный чернобородый араб, оскалив сверкнувшие в полумраке зубы, снова бросился на него. Но в этот раз злодей просчитался. Олега можно было застать врасплох только один раз, он качнулся в сторону, заученным движением отвёл удар и тут же сомкнул пальцы на запястье противника. Рванув его на себя, Горчаков чётко провёл приём из боевого самбо.

    Дальше Олег пнул обезоруженного врага в печень и хорошо добавил кулаком по челюсти, после чего араб перестал дергаться и обмяк. Горчаков выдернул из его штанов ремень и скрутил им руки. Затем связал вместе шнурки ботинок. Напоследок Олег сдернул с преступника брюки, решив, что со связанными за спиной руками и спущенными штанами он вряд ли далеко убежит, когда очухается.

    Горчаков подобрал нож и метнулся было наверх, но тут же притормозил. Краем глаза он заметил под деревом, за которым прятался араб, какой-то продолговатый предмет. Олег быстро его поднял и увидел, что это кусок свинцовой трубы длиной сантиметров тридцать и толщиной в руку. Оба ее конца были расплющены и загнуты. Прихватив диковинку, которая, несомненно, имела какое-то отношение к преступлению, Горчаков побежал туда, где лежал раненый.

    Склонившись над пострадавшим, Олег понял, что мужику совсем плохо, основное кровотечение у него, как видно, внутреннее. На соревнованиях по ИСБ всегда дежурила бригада врачей с машиной. "Медики не смогут уехать, пока не освободится проход, – подумал Горчаков, – значит, надо поторопиться". Он рванул с места, как спринтер на старте. Выскочив из леса, Олег зашвырнул свой трофей в баркан, заросший внутри густым кустарником. В таком же темпе он вернулся обратно, подхватил на руки раненного и рысью потащил в замок.

    ---------------------------------

    Tu as de la sacoche est descendu? – Ты что, с ума сошел? (Французский)

    Глава 2

    Подпрыгивая на кочках, белая "Нива" катилась по заброшенной лесной дороге. Под днищем скреблась и шуршала густая трава. Через раскрытые окна в салон лились неповторимые запахи осеннего леса. Пахло травами, хвоей, пылью и чем-то еще, чему Роман Горчаков затруднялся дать определение.

    – Уф! – выдохнул он сквозь зубы и нажал на тормоз. – Черт меня понес по Ярославскому шоссе! Надо было на развилке на Московское свернуть и подъехать с другой стороны.

    Дальше пути не было. Старая дорога между деревнями Рязанцы и Киреево, на которую Горчаков недавно свернул, вначале, показалась ему вполне проходимой. Но, не проехав и полутора километров, Роман уперся в заросли лещины с торчащими, то там, то здесь молоденькими березками и елями.

    Недовольный собой Горчаков выбрался из салона и постоял, прислушиваясь. Но кроме шелеста листвы над головой, и стрекота кузнечика где-то в траве, он ничего особенного не услышал. Роман задумчиво почесал затылок. На сегодня он планировал чисто ознакомительную поездку, что-то типа разведки местности.

    Нет, в глубине души он, конечно, надеялся: чем черт не шутит, а вдруг ему вот прямо сейчас, возьмет, да и улыбнется госпожа удача. Не все же ей кормой поворачиваться!

    Поэтому Горчаков ехал, не шибко газуя, и с открытыми окнами. Голос человека, не говоря уж о мычании коровы, он бы непременно услышал. Попутно, он собирался замерять магнитный фон своим новым прибором.

    – Ну, да ладно, мы не гордые, можем и пешком прогуляться, – решил Роман.

    Он достал магнитометр, запер машину и тронулся в путь. Отсюда до деревни Рязанцы надо было пройти еще пару километров. Сама деревня Горчакова не интересовала, до неё он мог бы с комфортом доехать и по Московскому шоссе.

    В эти места Романа привлекла любопытная история, которую он нашел в "Справочнике сталкера" группы "Космопоиск". Там были опубликованы воспоминания жительницы деревни Рязанцы, которая со своим ухажером, как-то вечером, шла по старой дороге на Киримово. Проходя через лес, молодые люди внезапно услышали голоса, лай собак, мычание коров, шум и смех. Они испуганно огляделись и поняли, что звуки доносятся с совершенно пустого места. Не было там никакого жилья, только лес. Девушка и парень какое-то время простояли в полной растерянности, а потом тихонько отступили подальше от странного места и быстро пошли в сторону своей деревни.

    По мнению Горчакова, эта история тянула на акустический хрономираж. Обычные-то миражи физики давным-давно объяснили. Но вот как быть с теми случаями, когда люди видят картины отделенные от них не расстоянием, а самим временем?!

    Роман имел собственную версию устройства Вселенной, чем невероятно гордился. И в эту его модель, хрономиражи укладывались почти что идеально. В мечтах Горчаков видел себя в роли изобретателя Шурика из фильма "Иван Васильевич меняет профессию". Он очень надеялся, что когда-нибудь тоже сможет сказать: "я могу пронзить пространство и время! Я могу продвинуться на сто, на двести лет назад и увидеть древнюю Москву!".

    Поэтому Роман, активно изучал те аномальные зоны, в которых время, по утверждению очевидцев, выкидывало различные фортели. Он много раз бывал в Пермской аномальной зоне, прозванной М-ским треугольником. Там действительно отставали или даже вовсе останавливались часы, но Горчаков пришел к выводу, что завихрения времени здесь не причём. По его мнению, в Молебкинском треугольнике во всем были виноваты электромагнитные поля, которые портили электронику и механические часы.

    После неудачи на Урале, самые большие надежды Роман возлагал на Самарскую Луку. Там хрономиражи регулярно наблюдались аж с десятого века. Кое какую информацию он в Жигулях собрал, но мало, на таком материале межпространственную машину не построишь.

    Тем не менее, Роман продолжал надеяться и верить. Сейчас он больше всего походил на пробирающегося по лесу сапера. Горчаков шел, выставив перед собой магнитометр и уставившись на его стрелку. И вдруг, она заметалась! А потом Роман услышал за спиной чьи-то осторожные шаги. Он резко развернулся. Но сзади никого не было. Горчаков утер выступивший на лбу пот, двинулся дальше и услышал позади хруст ветки под чьей-то ногой. Роман вздрогнул и тут, до него дошло! Он с облегчением выдохнул и медленно повернулся. Зашуршала пожухлая трава, как будто невидимка приближался к Горчакову.

    – Да пошел ты! – весело сказал ему Роман и отступил на несколько шагов.

    – Да пошел ты! – услышал он из пустоты собственный голос и вздрогнул, не смотря на то, что был к этому готов. Очень уж непривычно. Так и в самом деле можно во всякую чертовщину поверить.

    Сказать, что Горчаков обрадовался, значит, не сказать ничего. Роман был просто в восторге.

    – Охренеть! – сообщил он ближайшему дереву.

    И тут же зажал себе рот ладонью и шагнул в сторону.

    – Охренеть! – прозвучало над ухом.

    "Прикольно, но лучше помолчать, – решил Горчаков. – Надо же! Я, блин горелый, в такую даль ездил, – подумал он, – а то, что мне нужно, нашёл в сорока пяти километрах от Москвы! Нет Рома, ты не прав, – одернул он себя. – Появись ты здесь в другое время, ничего бы ты не увидел. Это, да! – согласился Горчаков со своим внутренним голосом, потому что тот, был прав".

    Все дело было в солнечной активности. Именно она заставила Романа бросить другие дела и поехать к ближайшей аномальной зоне, отмеченной на его подробнейшей карте, в которой разными, понятными только составителю значками, были помечены все места, где хоть раз происходило что-то необъяснимое.

    Предыстория этого похода была такова:

    В последние несколько дней в природе творилось что-то неладное: вспышки на солнце следовали одна за другой, от чего на Земле бушевала затянувшаяся геомагнитная буря. Вчера вечером над Москвой полыхало настоящее Северное сияние – потрясающее зрелище!

    Выглядело это так, будто воздушные потоки каким-то чудом обрели цвет. Мерцающие зелёным светом реки неслись над столицей, закручивались в водовороты и срывались ступенчатыми водопадами. Красиво! Ничего не скажешь.

    Вот только, пока длилось это шоу, невозможно было никуда дозвониться. Эта маленькая неприятность и подтолкнула Горчакова к мысли сутра пораньше смотаться за город и прокатиться по заброшенной дороге у деревни Рязанцы. Правда, сначала, пришлось звонить начальнику и выпрашивать отгул, но это уже пустяки, по сравнению с результатом.

    "Оно того стоило! – думал довольный, как кот у сметаны, Роман, – это вам не какие-то там отставшие часы. Здесь всё серьезней. Прежде подобное "эхо" только в аномальных зонах Англии слышали. Да и то, редко. Это же не классический вариант, когда звук отражается от каких-то предметов, это ЭХО долетает из другой реальности. Человек слышит самого себя идущего в Прошлом Времени две – три секунды назад. Здесь есть локальное искажение пространства-времени, – с замиранием сердца подумал Горчаков, – а если еще вспомнить звуки несуществующей деревни? Ух, египетская сила! Мне бы только параметры засечь. А чего я тут стою? – спохватился размечтавшийся Роман, – пока зона активна, надо срочно отметить её границы и, бегом домой за "тяжелой артиллерией", – так он называл приборы для детального изучения электромагнитных полей".

    Горчаков положил магнитометр на землю, в том месте, где его стрелка начала плясать, и быстрым шагом пошел обратно к машине. Он собирался достать из багажника топор, наделать колышков, затем с помощью прибора определить контур аномальной зоны и отметить его. На ходу взволнованный Роман подумал, что с помощницей было бы быстрей, но дочь в этом году поступила в медицинский колледж.

    А прежде Вика часто помогала ему в изысканиях. Сначала, Горчаков решил, что это у неё не серьёзно. Ну, просто, захотелось девчонке выглядеть в глазах одноклассников крутой сталкершей, ан нет. Вика увлеклась этим делом по-настоящему.

    Мысли о дочери напомнили Роману, о последнем разговоре с братом. Жена хотела познакомить того со своей подругой, но Олег сказал, что со своей личной жизнью он как-нибудь и сам разберется.

    – Ну и характер у младшого, – пробурчал себе под нос Горчаков, открывая багажник "Нивы", до которой он как раз добрался, – никакой дипломатичности! Рубит с плеча всё что думает! Мать ему уже и так и этак: жениться мол, пора. Двадцать восемь лет, куда ещё тянуть? Годы пролетят, не успеешь и заметить. Мне вон в этом году сороковник стукнул, а кажется, только недавно из армии вернулся. А ну его! – закрыл тему Роман.

    Достав топор, он начал оглядываться в поисках подходящего материала. Младшего брата Горчаков любил и гордился – как-никак, а братец чемпион мира! Одна беда: Исторический Средневековый Бой Роман настоящим спортом не считал, и часто сожалел, что Олег ушел из бокса.

    – Вот если бы он там призы брал, – вздохнул Горчаков, – таким родственником и похвастаться было бы не грех. А так, приходится каждому объяснять, что это за спорт такой – ИСБ.

    Занятый своими мыслями, он не обратил внимания на донёсшееся из леса мычание коровы. Потом залаяла собака.

    – Ёшкин кот! – Роман бросил топор и ломанулся через кусты, как лось во время гона. Ветки больно хлестали по рукам, но он не обращал на это внимания.

    Горчакову понадобилось лишь несколько минут, чтобы добежать до того места, где он оставил магнитометр. Вернее, не совсем до того. До прибора он так не добрался. Еще на подходе он разглядел меж деревьев призрачные силуэты.

    Остановившись шагах в десяти от хрономиража, запыхавшийся Роман ставшими вдруг непослушными пальцами выудил из кармана телефон и включил камеру. Его трясло от возбуждения. Картинка в телефоне металась и прыгала. Горчаков прижал руку к шершавой, пахнущей сосновой смолой коре ближайшего дерева. Стало получше.

    – Надо же, надо же, – шептал Роман.

    Это была фантастика! Прямо какой-то Голливудский спецэффект! Он видел перед собой настоящее древнерусское село. По зелёному не по-осеннему лугу вилась серая лента дороги. Вдоль неё были разбросаны деревянные домики: низкие, с узкими, как амбразуры дотов окошками, срубленные из потемневших от непогоды бревен. Горчаков вспомнил, что такие оконца назывались: "волоковые". О том, что это было именно село, а не деревня говорила высокая деревянная церковь. Еще Роман видел женщину в ближайшем дворе и мальчишку лет двенадцати, который загонял хворостиной корову в ворота.

    Через всё это просвечивались деревья, но изображение было четким. А еще был звук. Роман понимал, что он стал свидетелем редчайшего явления. Обычно бывает что-то одно. Если картинка, то, как немое кино. А чтобы вот так, со звуком, таких случаев – раз-два и обчёлся.

    "Фильм" продолжался четыре с половиной минуты. Потом всё исчезло. Без всякого перехода – раз, и нету. Несколько секунд Горчаков стоял не в силах пошевелиться. Потом опомнился и бросился искать побывавший в мираже магнитометр. "Надо записать показания, вдруг пригодится" – подумал он.

    Глава 3

    Узел с одеялами, подушками и постельным бельем никак не желал пролезать.

    – Ну что ты будешь делать! – раздосадованному Олегу надоело изображать из себя Санта-Клауса, чей здоровенный мешок застрял в дверях.

    Он свалил узел на крыльцо и с трудом подавил желание, как следует его пнуть. Горчаков критически осмотрел дверной проем, но так и не понял: толи дверь была и впрямь узковата, толи это он сам переусердствовал, в желании захватить все сразу.

    – Ладно, – махнул рукой Олег, развязал узел, быстренько перетаскал вещи и вытер честный трудовой пот.

    Горчаков давно собирался сделать что-то с квартирой, доставшейся ему в наследство от деда. Новые обои и напольное покрытие – это само собой. Еще он хотел снять все двери и навесить что-то симпатичное и веселенькое, а то вид какой-то казенный. Но больше всего претензий было у него к старой, еще советской ванне. Надоело Олегу топтаться в тесном корыте под душем, а потом корячиться с тряпкой, убирая разлитую вокруг воду. Поэтому ванну он планировал убрать и установить что-нибудь эдакое, заграничное, пониже и пошире. И обязательно огородить прозрачным пластиком, чтобы получилась нормальная душевая.

    И вот теперь, когда он немного подзаработал на турнире, Олег решил это дело больше не откладывать, а заняться ремонтом немедленно.

    Возвратившись в Москву, Горчаков сразу же начал укладывать вещи и перевозить их на родительскую дачу.

    Дальше он собирался нанять бригаду таджиков, оставить им ключ от квартиры и спокойно заниматься другими делами. А они у него были! Олегу не терпелось разобраться со своим трофеем, взятым им в честном бою у замка "Черного сокола".

    Из-за найденной под деревом штуковины, Горчакову пришлось покинуть Францию чуть раньше, чем он планировал.

    Его появление в замке с раненным мужчиной на руках вызвало настоящий переполох. Передав пострадавшего в руки медиков, Олег побежал обратно, чтобы приволочь еще и преступника, а за ним увязалась целая толпа из участников турнира. Араб оказался прытким, он сумел как-то выбраться из ботинок со связанными шнурками и из брюк. Тратить время на освобождение рук он не стал, а сразу пустился наутек, без штанов и босиком. Еще чуть-чуть и он бы удрал. Но мужику крупно не повезло: три десятка тренированных спортсменов рассыпались по лесу и быстро изловили злоумышленника.

    К тому времени, как торжествующие охотники привели в замок бесштанового пленника, уже успела приехать полиция. В итоге Горчакова забрали в участок для дачи показаний. Свою мечту о душе и ужине он сумел осуществить только ближе к полуночи.

    Но и на этом приключения не закончились. Наутро его подняли ни свет, ни заря бравые парни в синей форме и смешных фуражках. Господа полицейские потребовали отдать им кусок свинцовой трубы, который Олег, якобы унес с места преступления.

    – Месье, я не понимаю, о чем идет речь. Кесь ке се, месье? Какая нахрен труба?! – отвечал Горчаков, глядя в лица служителей закона "честными" глазами.

    С нахальными усмешками французы сунули ему под нос ордер и перерыли все вещи. После чего покинули номер, даже не извинившись.

    – Вот козлы! – проводил их добрым словом Олег.

    После утреннего происшествия, Горчаков понял, что он загостился во Франции и ему пора на родину. На состязаниях второго дня турнира Олег хотел присутствовать в качестве зрителя. Но теперь его планы круто изменились. Быстро позавтракав в гостиничном ресторане, Горчаков вышел на улицу и уселся в стоявшее поблизости такси. В переводчике он не нуждался.

    Как только Олег узнал, где будет проходить очередной чемпионат, он немедленно занялся французским. Надоело ему играть роль глухонемого.

    От незнания языка Горчаков уже натерпелся в Варшаве, на "Битве Наций – 2012". Да так, что лучше и не вспоминать. "Все, с меня хватит!" – решил Олег после близкого знакомства с польским гостеприимством. Гордые поляки крепко не любили Россию, и едва заслышав русскую речь Горчакова, сразу переставали понимать не только слова, но и язык жестов.

    Впрочем, в данной ситуации, особых познаний в языке не требовалось. Олег сказал только одно слово: supermarchИ.

    Супермаркет находился на той же улице, что и гостиница. Надо было проехать всего два квартала. Такси обогнуло гостиницу и выехало на проспект Насьональ, проходивший у подножия замковой горы. И тут Горчаков был неприятно удивлен, увидев на обочине несколько полицейских машин. Французские жандармы либо осматривали место происшествия при дневном свете, либо прочесывали лес в поисках важной улики, которая, вероятно, являлась мотивом преступления. Но Олег не верил, что они смогут что-то найти, даже если используют собак. Он не приближался к барбакану, а зашвырнул находку с разбега, когда до стены оставалось еще метров десять.

    Приобретя в магазине ножовку по металлу, Горчаков вернулся в свой номер, сложил вещи и промаялся часа два. После чего вышел на разведку. Обойдя здание, он посмотрел на гору и обнаружил, что полицейские уехали. Обрадованный этим открытием, Олег вернулся в номер и позвонил в аэропорт Тура, пригородом которого фактически являлся Монбазон. Прикинув, сколько потребуется времени, он заказал билет на двенадцатичасовой рейс, сунул ножовку в пакет и отправился "на дело".

    Горчакова беспокоил вопрос: а не установила ли полиция за ним слежку? Поэтому, он шел не спеша, со скучающим видом – типа прогуливался. Ну и по сторонам посматривал внимательно.

    Ничего подозрительного, Олег по дороге не обнаружил, но решил подстраховаться. Зайдя в лес, он присел за деревом и выждал минут пятнадцать, чтобы узнать, не идет ли кто-то по его следу.

    Никого, не обнаружив, Горчаков двинулся по тропе. Шел он осторожно, стараясь не шуметь. Периодически Олег замирал на месте и прислушивался, но кроме отдаленного гула, долетавшего сверху из замка, где уже начались соревнования, никаких других звуков он не слышал.

    Место, где вчера лежал раненый, было огорожено желтой полицейской лентой. Добравшись до барбакана, Горчаков прикинул, откуда он сделал бросок. Потом подошел к низкой стене, подпрыгнул, зацепился пальцами за край, подтянулся, нащупал ногой неровность грубой кладки, оттолкнулся и навалился грудью на гребень.

    Перебравшись через стену, Олег около получаса потратил на поиски в густых зарослях, пока, наконец, не обнаружил злополучную трубу. Он придавил ее к земле левой рукой, а в правую взял ножовку. Надпилил, развернул, потом еще. Тонкий свинец поддавался быстро и легко. Обрезав расплющенный конец, Горчаков заглянул внутрь и увидел свернутые в трубку листы бумаги. Он вытащил рулончик и осторожно развернул. Бумага была грубой и шершавой, желтовато-серого цвета. Листов обнаружилось шесть, размером, примерно, как для принтера, только чуть шире. На четырех листа был текст, а на двух, чертежи с подписями.

    Как понял Олег, на одном листе был изображен квартал какого-то города, а на другом...

    – Черт его знает, что это может быть? Больше всего похоже на план сусликовой норы, – прокомментировал свою находку Горчаков, – или это пещера?

    Старинные документы из чужой страны, Олег вывез элементарно: купил офисную папку, сунул в нее расправленные бумаги и уложил в чемодан.

    В первый же вечер дома Горчаков попытался понять: что же он такое привез. На каком языке текст, догадаться было не сложно. Вот только онлайн переводчика со старофранцузского на русский в сети не нашлось. Был и другой способ – изучить этот язык самому.

    – Не-е-е, так я до китайской пасхи провожусь, – решил Олег, – надо найти специалиста! Только сначала, с квартирой разберусь.

    Разложив пастельные принадлежности, Горчаков вышел во двор, забрал последний узел и закрыл багажник внедорожника.

    Специалиста по старофранцузскому он вчера нашел. Не так это и сложно. В Москве можно найти кого угодно. Собственно, это и поисками назвать было нельзя, Олег обратился в МГУ и ему порекомендовали молодого преподавателя с романо-германского отделения филфака, который оказался, чуть ли не его ровесником. Звали специалиста Игорь Петрович, и он согласился посмотреть тексты Горчакова.

    И вот теперь, раскладывая полотенца и нижнее белье, находившиеся в последнем узле, Олег думал, как ему лучше поступить? Взять и вот так показать сразу все, он опасался, тем более что там были и загадочные чертежи.

    Горчаков сгреб в охапку носки и повертелся на месте, соображая: куда бы их пристроить, потому что в шкафу уже не осталось свободного места. Не придумав ничего лучше, Олег свалил их кучей на книги, которые до этого сложил на подоконник – вышло очень изящно.

    – А мы вот так! – сказал Горчаков и задернул занавеску.

    Облегченно вздохнув, он включил принтер, заложил в него бумагу и достал из чемодана папку с документами.

    Сначала, Олег скопировал лист, на котором было меньше всего текста. Он был верхним в стопке, и Горчаков решил, что это что-то типа вступления или пояснительной записки. Дальше, он скопировал план "сусликовой норы" или пещеры. Олег не собирался его никому показывать. Дело было в том, что в одном из залов пещеры красной тушью была нарисована шкатулка, а под ней имелась длинная надпись. Горчаков хотел узнать: что это? Поэтому он нашел ножницы и вырезал часть листа со шкатулкой и надписью.

    – Для начала, хватит, – решил Олег, – а дальше посмотрим: стоит ли показывать остальное, или лучше самому учить старофранцузский.

    Переодевшись, Горчаков выгнал машину на улицу, запер дачу и прикрыл ворота. Садовое товарищество "Институтское" располагалось в пятидесяти километрах от столицы, по Ленинградскому шоссе. Сюда не было даже нормальной дороги: от поворота с трассы сначала шел узкий двухполосный асфальт, а затем разбитая, местами присыпанная гравием грунтовка. Поэтому, дачники старались завершить сезон до того как начнутся дожди, чтобы ненароком не увязнуть в грязи. Сегодня было уже восемнадцатое сентября и народу в товариществе практически не было. Проезжая по узким улочкам дачного поселка, Олег заметил людей только на двух участках.

    Рядом с закрытыми воротами садового товарищества стоял домик сторожа, которого в данный момент нигде не было видно. Горчаков вылез из внедорожника, открыл ворота, выехал, потом закрыл. Сторож так и не появился. Олег покачал головой, сел в машину и поехал в Москву.

    До университета Горчаков добрался как раз к концу последней пары. Он нашел аудиторию, в которой читал лекцию Игорь Петрович и встал напротив дверей у окна. Через какое-то время створки распахнулись, и коридор заполнили будущие филологи. Дождавшись, когда выйдут студенты, Олег вошел в зал. Преподаватель собирал бумаги и складывал их в портфель.

    – Здравствуйте, Игорь Петрович! – поздоровался Горчаков, остановившись у стола.

    – А, это вы, – поднял голову специалист по германо-романским языкам, – здравствуйте! Принесли тексты?

    – Пока только один, – ответил Олег и полез во внутренний карман пиджака. – Вот, – протянул он сложенный листок.

    Игорь Петрович сел за стол, развернул бумагу и начал читать сначала про себя. После первых же строчек, он удивленно поднял брови и покачал головой. А дальше его физиономия и вовсе вытянулась.

    – Э-э-э... послушайте, Олег Иванович... это... э-э-э... копии с подлинника? Или это просто розыгрыш? Поймите меня правильно, но я не верю, что подобный документ когда-либо существовал. Так что ваша просьба больше смахивает на шутку, – преподаватель строго посмотрел на Горчакова.

    А тот даже как-то растерялся. "Что за ерунда? – подумал Олег, – что он там такого вычитал?".

    – Игорь Петрович, я не знаю, с подлинника ли я снял копию, но за эти бумаги едва не зарезали человека, – холодно сообщил задетый Горчаков, – и быть может, вы наконец прочтете вслух? Я обратился к вам, чтобы узнать, что там написано.

    – Извините, – повинился специалист, – я не хотел вас обидеть. Да, конечно, сейчас прочту.

    Игорь Петрович дрожащими от волнения руками разгладил лежавшую перед ним бумагу и начал читать, сразу переводя на русский:

    – Тучи над орденом сгущаются. И надо быть слепым, чтобы не увидеть этого. А я хоть и стар, но, благодарение господу, не слеп! Посему, призвал я ныне братьев: рыцаря Гуго де Шалона и рыцаря Жерара де Вилье и дал им поручение: нынешней ночью тайно вывезти архив и казну ордена из замка Тампль. Сначала сушей в Ла-Рошель, где стоит флот ордена. А оттуда морем в наше шотландское командорство. Но все в руках божьих. И не дано, никому знать помыслы его. Посему изъял я из архива самые важные бумаги, не решаясь доверить их судьбу изменчивой стихии. Бумаги сии, я передал графу Филиппу де Божё сыну друга моего ныне, увы, почившего, дабы он укрыл их до поры до времени в стенах своего замка. Писано в четверг, в двенадцатый день октября, тысяча триста седьмого года. Внизу подпись: "Милостью божьей, Великий Магистр ордена Бедных Рыцарей Христа и Храма Соломона, Жак де Моле".

    Закончив чтение, Игорь Петрович поднял глаза на ошарашенного Горчакова.

    – Олег Иванович, как я понимаю, самые важные документы из архива ордена тамплиеров находятся у вас? – спросил он вкрадчивым тоном.

    – Э-э-э, – растерянный Горчаков не знал что ответить, – ну-у-у... в общем... да, у меня, – промямлил он.

    – Мне бы очень хотелось с ними ознакомиться, – преподаватель вопросительно посмотрел на Олега, – из, так сказать, научного интереса, – добавил он. – А вообще, вас можно поздравить! Если вы выставите эти документы на аукцион, то сможете выручить за них до двухсот тысяч фунтов.

    Интерес в глазах Игоря Петровича Горчаков видел, но готов был поклясться, что к науке он не имеет никакого отношения.

    – Я покажу вам бумаги, но чуть позже, – ответил Олег, – а пока, не могли бы вы прочесть вот эту надпись?

    С этими словами он достал и протянул специалисту кусочек, вырезанный из плана. Когда Игорь Петрович на него взглянул, Горчакову на миг показалось, что преподаватель сейчас грохнется в обморок.

    – Здесь мы нашли Ковчег Завета, но тронуть его не дерзнули, – начал преподаватель дрожащим голосом. – Потому что получили известие о падении Яффы. Другой гонец привез весть, что дорога на Антиохию перекрыта войсками Саладина. Скоро Иерусалим будет осажден неверными. Мы составили подробные планы и засыпали вход в подземелья под храмом Соломона. Восемь наших братьев поклялись, что доставят эти планы в Антиохию или умрут.

    Игорь Петрович положил бумажку на стол, достал платок и вытер вспотевший лоб. Лишившийся дара речи Олег пытался переварить услышанное, но мысли путались, и получалось плохо.

    – Если ваши бумаги подлинные, то вы, Олег Иванович, миллионер! – нарушил затянувшееся молчание преподаватель. – Я затрудняюсь сказать, сколько можно запросить с правительства Израиля за информацию о местонахождении Ковчега Завета!

    – Да, я тоже, – рассеянно кивнул Горчаков и сгреб со стола бумаги, – спасибо вам большое, за помощь, извините, но у меня есть еще дела, я должен идти, – говоря все это, Олег пятился к двери, – всего доброго! – кивнул он и развернулся.

    – Олег Иванович! – задержал его преподаватель.

    – Да, – обернулся Горчаков.

    – Мне право же неловко но, вы на машине?

    – Да, – еще раз кивнул Олег.

    – Тогда, вы не могли бы меня подвезти? Здесь недалеко. Мой транспорт в ремонте, – смущенно улыбнулся Игорь Петрович.

    – Да, конечно, без проблем! Буду рад оказать услугу! – рассыпался в любезностях Горчаков.

    Глава 4

    Вернувшись на дачу, Олег не смог подъехать к воротам, потому что перед ними стоял бортовой КамАЗ. Четыре мужика сгружали с него бруски, рейки и затаскивали во двор. За КамАЗом виднелась белая "Нива" Романа. Озадаченный Горчаков вылез из машины и прошел на участок через калитку. Наблюдавший за разгрузкой брат, завидев его, чуть ли не бегом бросился навстречу. "Чего это с ним?" – удивился Олег. Роман выглядел так, будто выиграл в лотерею: улыбка до ушей, глаза горят.

    – Привет! – он протянул руку.

    – Здравствуй, Рома! – поздоровался Олег, отвечая на рукопожатие, – а чего это тут затеял? – задал он вертевшийся на языке вопрос.

    – Олег! Я на пороге великого открытия! – брат гордо приосанился и напустил на себя важный вид.

    Выглядело это несколько комично: высокий, худой, с взъерошенными волосами, Роман напоминал сейчас сумасшедшего ученого из американских боевиков.

    – Эк тебя накренило, – посочувствовал Олег, – ты что, машину времени изобрел?

    – Смейся, смейся, – покивал брат, – а я, быть может, скоро Нобелевскую премию получу! Осталось только испытания провести. И сколько раз я тебе говорил, что это не машина времени! По крайней мере, в том виде, как все это представляют. Это установка для межпространственных перемещений.

    – Испытания? – насторожился Олег и покосился на растущий штабель, – а она у тебя что, из дерева будет, установка эта?

    – Из дерева только рама. Для начала надо собрать правильную полусферу, – пустился в объяснения Роман. – Из металла в домашних условиях такое не сделаешь. Надо где-то заказывать, а это дорого...

    – А испытания ты собираешься проводить здесь, на участке? – перебил брата Олег.

    – Ну, не совсем на участке, – загадочно ответил тот.

    – А "не совсем" – это как? – не понял Олег.

    – Я планирую собрать установку на чердаке. И еще, хочу, чтобы ты мне в этом помог.

    Слегка обалдевший от такого заявления Олег посмотрел на высокую крышу.

    – А почему на чердаке? – спросил он.

    – Понимаешь, – замялся Роман, – я хочу, чтобы все оставалось в тайне, пока я не запатентую открытие. А сделать это будет можно только после испытаний. Вдруг у меня ничего не получится. У меня же нет строгих расчетов. Я больше полагаюсь на интуицию. А сама установка столь проста, что в ней любой электрик за полчаса разберется. Поэтому, до поры, до времени, лучше ее никому не показывать.

    "Ну, все, блин! Пропала дача! – расстроился Олег, – отправит ее братец в какое-нибудь другое измерение".

    – Дача принадлежит родителям, – напомнил он брату.

    – Так они разрешили! – ответил с довольной ухмылкой Роман.

    – Угу, кто бы сомневался! – саркастически усмехнулся Олег. – Чтобы увидеть тебя нобелевским лауреатом, мама и пожар здесь устроить позволит. Да вот только, я тебе не мама! Поэтому, говорю, как Спаситель Иоанну: Рома, блин! Такие опыты надо проводить в специально отведенных для этого местах!

    И тут он вспомнил все, что слышал о Большом адронном коллайдере.

    – Э-э-э, Рома, а ты точно знаешь, что делаешь? – спросил Олег, пораженный страшной догадкой. – Ты тут ненароком "чёрную дыру" не устроишь? Слушай, давай как-то без жертв. Тут же до Москвы полсотни километров!

    – Да брось, Олег! – отмахнулся Роман. – Ты, что меня совсем тупым считаешь? Параллельные Вселенные и без того между собой связаны, чем то вроде квантовых суперструн. Это, как многоэтажный дом. Шахта лифта в нем уже есть. В ней висит трос – бесконечно длинная квантовая струна. Осталось только прицепить к тросу кабину и, поехали!

    Младший Горчаков был против испытаний на родительской даче. Жалко ему было такого уютного домика. Тем более что он только что перевез в него свои вещички. А ну как, испарятся, в результате неудачного эксперимента? Олег был полностью солидарен с Иваном Васильевичем Буншей из известного фильма, который считал, что опыты надо ставить на работе. А дома электрическую энергию надлежит использовать исключительно в мирных целях.

    Но, как говорится: кто сам без греха – берите камень. Положа руку на сердце, следует признать, что первым начал Олег. Это он выстроил на даче кузницу и мастерскую. И Роман не упустил случая ему об этом напомнить.

    – Ну, да, – отвечал Олег, – не в квартире же мне этим заниматься!

    Он был известным в определенных кругах мастером. К нему часто обращались с заказами на доспехи и оружие. Нередко Горчаков делал что-то и просто так, а потом выставлял на продажу через интернет.

    После длительной дискуссии братья пришли к компромиссу: Олег поможет Роману построить на чердаке "установку для межпространственных перемещений", но испытания начнутся только после того, как он вернется в свою отремонтированную квартиру.

    Руки у Горчаковых росли из нужного места, в чем была немалая заслуга их деда. Он был плотником еще той, "старой" школы и застал времена, когда нанимавший мастера хозяин, первым делом смотрел на его инструменты. Если ручка у топора такая, как сейчас продают в магазинах, если ножовка тупая, а зубья на ней разведены криво, то такому "специалисту" сразу давали от ворот поворот. Считалось, что если плотник не может сделать себе ручку на топор, чтобы смотрелась, как произведение искусства, если не в состоянии изготовить себе рубанок чтобы, любо дорого было посмотреть, и чтоб строгал, как положено, то нахрена, простите за выражение, такой "мастер" нужен? Тот, кто не может сработать даже для себя, постороннему человеку такого напортачит!

    В общем, поднатаскал дед братьев, и инструментов после него осталось – на бригаду хватит.

    Как только уехал разгруженный КамАЗ, Горчаковы бодро принялись за работу.

    Лес поднимали через чердачное окно: раздевшийся до пояса Олег, играя накачанными мышцами, с хеканьем вскидывал длинные бруски и пихал концом в окошко. А обладавший более скромной комплекцией Роман, кряхтя, протаскивал их дальше. Сам он считал себя худощавым, но жилистым. Вот только последнего, в присутствии Олега, лучше было не говорить. Во избежание лекции о том, как полезно заниматься спортом.

    Строительные работы на даче затянулись на неделю. Сначала, братья прибили к стропилам горизонтальные балки на разной высоте, потом установили целый лес вертикальных стоек. Дальше, Роман вбил в центре пола большой гвоздь, привязал к нему длинный шнур с петлей на конце, в которую вставил карандаш. Получился гигантский циркуль, с помощью которого на стойках сделали разметку. Затем Горчаковы начали крепить к брускам длинные рейки: Олег, как самый здоровый их гнул, а Роман прибивал.

    В конце концов, на чердаке появилось полукруглое сооружение похожее на каркас монгольской юрты. На последнем этапе братья, пыхтя, заволокли наверх два тяжеленных трансформатора. А в заключении, обвешали "каркас юрты" открытыми металлическими коробочками с причудливо изогнутыми сетками внутри и опутали паутиной проводов.

    – Прямо шедевр в стиле сюр, – объявил Олег, обходя постройку, – хоть сейчас на выставку!

    Роман тем временем настраивал установку. Стоя на рейках, как на лестнице, он с помощью лазерной указки нацеливал коробочки, которые именовал излучателями на белый кружок, нарисованный на полу в том месте, где прежде торчал гвоздь.

    – Все, последний, – доложил он, спустившись с самого верха "юрты". – Осталось только рубильник включить, – Роман кивком указал на свежеустановленный электрощит.

    – И чё будет? – лениво поинтересовался Олег.

    – Теоретически, сначала, должно появиться облако холодной плазмы, – брат говорил таким тоном, будто только что получил Нобелевскую премию и теперь давал интервью. – Потом в этом облаке должно замедлиться время. Как только оно сравняется со временем другой реальности, по границе облака произойдет разрыв пространства и образуется кабина лифта, о которой я тебе говорил.

    – А дальше? Как и куда этот шарик поедет? – Олег бросил изображать из себя "нового русского" на отдыхе и спрашивал уже серьезно.

    – Наша реальность просто вытолкнет чужеродный предмет, и он полетит со скоростью..., – Роман не придумал с какой именно, поэтому махнул рукой и закончил, – в общем, почти мгновенное перемещение.

    – А дышать этой плазмой можно? – спросил практичный Олег.

    – Э-э-э, – Роман немного растерялся, – а черт его знает! – пожал он плечами. – В принципе, ионизированным воздухом можно дышать, но если до такой степени, то не знаю. Кроме того, плазма будет холодной не только по названию, – добавил он. – Излучение начнет срывать электроны с орбит, и пойдет процесс электромагнитного охлаждения. Если отправлять людей, то лучше в скафандрах и с дыхательными приборами. Хотя..., – Роман задумчиво поскреб подбородок, – все это будет быстро, максимум тридцать секунд. Так что, наверное, можно просто задержать дыхание и типа, нырнуть. Но о людях говорить еще рано. На первый раз я хочу отправить какой-нибудь предмет.

    – Да? И какой же? – задавая этот вопрос, Олег пытался угадать, какую посылку хочет отправить братец в другое измерение. Не угадал!

    – А вон, – Роман указал большим пальцев на старый табурет, на который он становился, когда прибивал рейки.

    Олег не выдержал и рассмеялся, представив, как кому-то в иной реальности падает на голову появившийся из ниоткуда, ободранный табурет.

    – Да, – покачал он головой, – посылка, что надо! Сразу поймут, что от братьев по разуму!

    – Ага, и отволокут в музей, – подхватил Роман, – а вообще, ты прав! Как-то я этот вопрос не продумал.

    Глава 5

    Олег встал, как всегда рано. Надел спортивный костюм, кроссовки и заскочил в баню. Там он поджег дрова, сложенные в печи еще с вечера и отправился на утреннюю пробежку. Узкие улочки, вдоль которых тянулись бесконечные ряды летних домиков, были пустынны. По дороге Горчакову не попалось ни машин, ни людей. На участках он тоже никого не заметил. Сделав большой круг по дачному поселку, Олег вернулся во двор и первым делом наведался в баню. Там он сунул палец в стоявшую на печи пятиведерную кастрюлю – вода была чуть теплой. Горчаков заглянул в топку и увидел, что сухие сосновые дрова прогорели полностью. Тогда он набросал в печь обрезков, оставшихся после работ на чердаке, натолкал между ними стружек со щепками и поднес спичку. Убедившись, что огонь разгорелся, Олег вышел на улицу и начал разминку.

    Закончив зарядку, Горчаков вымылся, побрился и занялся завтраком. Просторная застекленная веранда, занимавшая весь фасад, служила одновременно прихожей и кухней. Олег открыл вентиль газового баллона, зажег горелку и поставил чайник. Пока грелась вода, он нарезал батон, достал из холодильника сыр, масло и в этот момент услышал шум подъехавшей машины. Горчаков посмотрел в окно и увидел, остановившийся на улице черный "Лэндкруизер". Ворота на даче были из листового железа, а забор окружавший участок из сетки. Поэтому Олегу хорошо было видно, как из автомобиля вылезли двое незнакомых мужчин и подошли к калитке, которую он запирал только, когда уезжал в город.

    Неизвестные вошли во двор, как к себе домой.

    – Наглые, однако, – пробормотал Горчаков, – или они из "органов"?

    Тут его пронзило нехорошее подозрение: "уж не для того ли Игорь Петрович просил его подвезти, чтобы посмотреть на номер автомобиля?".

    Впрочем, на полицейских приехавшие мало походили, скорее, на чиновников: оба в темных костюмах и при галстуках, у того, что пониже ростом, в руках коричневый кейс.

    – М-да, прямо "люди в черном", – усмехнулся Олег.

    Окна были закрыты тюлевыми занавесками, поэтому, Горчаков хорошо видел пришельцев, а они его нет. "Интересно, они и в дом зайдут без спроса?" – подумал он. В этот момент в дверь громко постучали.

    – Господин Горчаков, – донеслось с той стороны.

    "Нет, это точно, Игорь Петрович меня сдал, – решил Олег, – вот только кому?".

    – Входите! Не заперто! – крикнул он, не приближаясь к двери.

    Очень уж нехорошие предчувствия овладели Горчаковым. Открывавшаяся наружу дверь распахнулась, и Олег подобрался, как перед боем.

    Вошедший первым, мужчина был ниже Горчакова, но зато шире в плечах. По травмированным ушам, Олег понял, что перед ним бывший борец и мысленно сделал для себя пометку. На вид ему было лет тридцать пять. Коротко подстриженные волосы торчали ёжиком. Несмотря на то, что неизвестный зарос жирком и отрастил живот, Горчаков не обольщался: "этот мужик очень опасен".

    Второй был на полголовы ниже Олега и моложе. Не такой массивный, как его напарник, но тоже видно, что не слабак. Возможно, боксер легковес или дзюдоист. А еще, он вел себя вызывающе нагло: молча подошел к столу, сдвинул тарелки и положил свой кейс.

    – Горчаков Олег Иванович? – уточнил старший?

    – Он самый.

    Олег ждал, что мужчина сейчас представится и полезет в карман за удостоверением. Но тот пожелал сохранить инкогнито.

    – Мы к вам по делу, – мрачно сообщил "борец", – наш босс хочет купить у вас бумаги из архива тамплиеров. Здесь, – указал он на кейс, – тридцать тысяч долларов. Цена окончательная.

    – А если я скажу, что этого мало? – пожал плечами Горчаков.

    – Значит, сделки не будет! – отрезал мужчина. – Но прежде чем отказываться, советую как следует подумать. Цена хорошая. Здесь вам больше никто не даст.

    – Здесь может, и не дадут, – согласился Олег, – а вот в Англии, на международном аукционе можно и больше выручить.

    – А ты уверен, что доедешь до Англии? – "борец" решил, отбросить политесы, и перешел на "ты". – Если не продашь бумаги, наш босс очень огорчится, а потом и тебя огорчит. Ищешь приключений на свою задницу?

    Приключений Горчаков не искал. Последнее время они сами его находили.

    – Нет, мужики, ничего я вам не продам. А огорчение вашего босса, я как-нибудь переживу, – дерзко заявил он.

    – Ну, как знаешь, – "борец" широко развел руками типа: хозяин – барин.

    Олег все время был начеку и поэтому не попался, когда, вроде бы, расслабившийся мужчина внезапно и резко ударил.

    Горчаков уклонился и тут же пробил ответную серию: правой в печень, свинг левой по скуле, и завершил комбинацию своим "коронным" хуком справа. Будь мужик полегче его бы просто унесло. Олег бил с разворотом корпуса, вкладывая в удар вес тела, а это ни много ни мало, девяносто восемь килограмм. "Нокаут!" – констатировал Горчаков, когда у бандюгана подогнулись колени, и он рухнул лицом вниз.

    Олег развернулся ко второму противнику, тот отскочил от стола и полез за пазуху. Горчаков рванулся вперед и успел перехватить руку с пистолетом до того, как мужчина навел на него свое оружие, и тут же без промедления врезал второму бандиту с левой. Оглушительно громыхнул выстрел. В шкафу разлетелась чайная чашка. Не останавливаясь, Олег ударил еще два раза. Мужик отключился. Горчаков подобрал упавший пистолет и сунул себе за пояс. В это время заворочался "борец". Упершись одной рукой в пол, второй он потянулся к наплечной кобуре. Олег метнулся к нему и сходу "припечатал" по затылку, так что заныла вся кисть. Горчаков зашипел и потряс отбитой рукой.

    Перевернув оглушенного противника на спину, Горчаков расстегнул ему пиджак и обнаружил "сбрую" для скрытого ношения оружия. Слева на ней висел пистолет в кобуре, а справа подсумок с двумя магазинами. Олег вытащил "пушку" здоровяка.

    – Не слабо вооружились ребята! – прокомментировал он, держа в руке мощный восемнадцатизарядный СПС-"Вектор".

    За поясом у Горчакова торчал новенький "Грач". Он сокрушенно вздохнул и покачал головой, потому что, предпочел бы найти потертые "макарычи" или ТТ китайского производства. А тут дело такое: раз "пушки" серьезные, то и парни, что их носят тоже не из простых.

    Звонить в полицию Олегу не хотелось. "Если еще и полиция узнает, какими ценными документами я располагаю, то не станет ли от этого только хуже?" – засомневался он. "А не испытать ли мне машину без Романа? – пришла шальная мысль. – И отправить "братьям по разуму" вместо табурета вот этих вот уродов?"

    – А что, – усмехнулся Горчаков, – в убийстве меня не обвинят: "нет трупов – нет дела!". – Да и не буду я их убивать. А если не выживут в другом измерении – ну что ж, бывает.

    Олег решил связать незваных гостей и подумать еще. Заодно и позавтракать. "Пока мужики без сознания, надо бы "сбрую" со старшего снять и глянуть: есть ли у второго такая же?" – подумал он и приступил к делу.

    Когда Горчаков стаскивал с "борца" пиджак из внутреннего кармана выпал предмет, который Олег сперва принял за телефон, но взяв в руки, понял, что это включенная рация.

    "А вот теперь я точно попал!" – мысленно простонал Горчаков.

    Дело приобретало совсем скверный оборот. Включенная рация означала, что эти двое здесь не одни! Где-то рядом находится их "начальство" с "группой силовой поддержки", которые все слышали, все поняли и уже начали действовать. А учитывая, насколько хватает этой слабенькой рации, можно было не сомневаться: банда сейчас в дачном поселке. А может, и вовсе в соседнем доме!

    Разобравшись с кнопками, Олег переключил рацию на прием, но ничего не услышал. Горчаков положил приборчик на пол, быстро снял с бандита ремни с кобурой и надел их сам.

    – Ну чё, ты его видишь? – заговорила рация, и Олег вздрогнул от неожиданности.

    – Нет, он сейчас за дверью, – ответил другой голос, – тут мля, еще дерево мешает. Могу работать только в узком секторе.

    – Короче, как только покажется, вали его сразу! Босс предупреждал, что на него два карабина зарегистрированы. В его квартире сейчас таджики обретаются, значит, оружие здесь. Плюс наши две "пушки". Я дуром под пули лезть не хочу.

    – Не ссы, сделаю я его. Не все ж время он за дверью будет стоять. Сейчас пойдет куда-нибудь или в окно выглянет.

    От всего услышанного Горчаков сначала присел, а потом залег. "Что делать? Что вообще, черт возьми, здесь происходит? – мысли Олега прыгали испуганными зайцами. – Отставить панику! – приказал он себе. – Все что нужно, это позвонить в полицию и дождаться их приезда". "А приедут они часа через два!" – ехидно подсказал внутренний голос.

    Горчаков подполз ко второму бандиту, обшарил и обнаружил у него наплечную кобуру, а с другой стороны подсумок с двумя магазинами. Он вытащил их и сунул в карман. После чего прополз в коридор, закрыл за собой дверь и поднялся на ноги.

    Коридор делил домик напополам. Слева располагались две спальни. Справа – одна большая комната. Прямо – видна была дверь в чулан, а перед ней, приставленная к чердачному люку лестница.

    Олег прошел в большую комнату и взял телефон, лежавший на столике у окна, выходившего на соседний участок. Еще два окна смотрели в огород. Через них были видны грядки, дальше шли заросли малина, а в конце участка рос небольшой садик. Внимательно посмотрев в ту стону, Горчаков заметил прячущихся за деревьями трех мужчин с автоматами.

    – М-да, совсем обложили, – констатировал он безрадостный факт.

    Олег набрал номер полиции, начал объяснять ситуацию, но тут началась какая-то ерунда. Дежурный устроил ему настоящий допрос. У Горчакова сложилось впечатление, что полицейского интересуют не столько бандиты, сколько он сам. Обозленный Олег сказал, что у него нет времени отвечать на дурацкие вопросы, потому, как вооруженные преступники подбираются к его дому, и дал отбой.

    – Да что это за день такой неудачный! – в сердцах воскликнул Горчаков.

    Теперь он не сомневался, что прибывшие полицейские сначала арестуют его, а потом уже будут искать бандитов.

    А времени оставалось все меньше и меньше. Олег не верил, что ему дадут спокойно дождаться приезда полиции. Преступники не дураки, они не могут не догадаться, куда он будет звонить в первую очередь.

    Сейф из квартиры он тащить не стал, поэтому карабины "Тигр" и "Сайга" просто стояли в углу, рядом большая картонная коробка с боеприпасами.

    Горчаков покосился на оружие. В принципе, он мог бы шлепнуть прямо сейчас одного или двоих из прятавшихся в саду. "Нет, начинать боевые действия ещё рано, – решил Олег, – сначала надо подготовить путь отступления на самый крайний случай. Что там Роман говорил? В параллельной реальности все как у нас, только это наше прошлое? Значит, надо забрать все "железо", в Средние века оно было очень дорогим".

    Доспехи и оружие Горчаков делал не только на продажу, часто он работал для себя. Поэтому у него скопился небольшой арсенал.

    Приняв решение, Олег бросился собирать вещи. Он выволок на середину комнаты сумку с доспехами, в которых сейчас выступал, быстро зарядил оружие, а оставшиеся патроны ссыпал в нее. Потом сунул в брезентовый баул парадный комплект, состоявший из длинного меча с рукоятью под две руки и узкого кинжала. Пояс, на котором они висели, был изготовлен по образцам четырнадцатого века. Он почти всплошную был покрыт литыми квадратными бляшками из позолоченной латуни. Поясные бляшки, оковка ножен, перекрестья меча и кинжала были выполнены в знаменитом полихромном стиле, представлявшим собой вызывающее сочетание золота и красных гранатовых вставок. В общем, настоящее произведение искусства. "Эх, под такую бы работу да рубины!" – думал Горчаков, когда со всем этим возился. Но денег хватило только на дешевые гранаты.

    Еще Олег уложил в сумку саблю типа шамшир из синеватого литого булата со светлыми разводами причудливого узора. Ее черные ножны были украшены серебром и бирюзой. Это был единственный предмет, изготовленный по древним технологиям. Практичный Горчаков отдавал предпочтение высокопрочным легированным сталям.

    – Все сюда хватит, – решил он и метнулся в угол за второй сумкой – точной копией первой, только затасканной и местами потертой до дыр.

    В ней лежали доспехи, в которых Горчаков начинал свою спортивную карьеру. К ним он добавил еще кольчугу пацырного плетения, охотничий кортик и шлем польского крылатого гусара. На этом с холодным оружием было окончено.

    Олег взялся за ручки и волоком оттащил тяжеленные сумки в коридор к лестнице. Там он взвалил один баул на плечо, взобрался наверх и свалил поклажу у края люка. Не давая себе передышки, покрасневший от напряжения, Горчаков отправил на чердак и вторую сумку.

    Соскочив с лестницы, он бегом вернулся в комнату.

    У Олега возникло ощущение, что отпущенное ему время истекает: сейчас, либо очнутся на веранде бандиты, которых он так и не связал, либо что-то предпримут их дружки. Поэтому дальше Горчаков собирался в темпе ошпаренной кошки.

    Он вытащил из-под кровати чемодан, большую спортивную сумку, раскрыл их и принялся пихать туда все подряд, не тратя времени на укладку. Стоя у шкафа, Олег просто сгребал вещи на полках и швырял их кучей в стоящий под ногами чемодан. Хватал рубашки и брюки прямо с вешалками, комкал и заталкивал в сумку.

    "Мыло, зубную пасту и щетку не забыть, – напомнил он себе. – Еще салфетки и главное, туалетную бумагу!". От мысли, что ему, быть может, придется пользоваться тем, чем это было принято в Средние века, то есть соломой, Горчакову заранее становилось дурно.

    Свои спортивные кубки и медали он тоже решил здесь не оставлять. Тем более что все они были отлиты из серебра высшей пробы. А серебро в средневековье было самым ходовым средством оплаты. Золотой монеты в то время в Европе почти и не было.

    – Да, аптечку не забыть! – спохватился Олег. – Без антибиотиков там полный абзац!

    А они по счастью у Горчакова имелись.

    – Серый, ну чё там? – лежавшая на столе рация ожила, когда Горчаков застегивал чемодан.

    – Не вижу движения, – ответил снайпер. – Можно пугнуть: очередь по двери и парочку по окнам. Но это, ни к чему, он, наверное, уже в доме, мне дверь туда не видна. Слышь, бригадир, пусть Санек с тыла к окнам подберется и глянет. А Колян с Михой пусть его прикрывают.

    Олег повесил сумку на плечо, подхватил чемодан и сорвался с места. Пыхтя, добрался до люка и зашвырнул на чердак сначала одно, потом другое. Остались только карабины. Горчаков спрыгнул с лестницы, промчался по коридору и влетел в комнату. Добежав до угла, он схватил похожий на автомат Калашникова карабин "Сайга 12к – "Тактика" и в этот момент краем глаза заметил движение: вооруженный человек выскочил из зарослей малины и побежал к домику. Олег вскинул оружие, упер приклад в плечо и выстрелил навскидку прямо сквозь стекло. Грохот двенадцатого калибра в закрытом помещении сильно ударил по ушам. Горчаков поймал на мушку, высунувшуюся из-за дерева фигуру, выстелил второй раз и бросился на пол. Вовремя! По окну ударила длинная очередь. Потом короткая, и одновременно с этим осыпалось стекло во втором окне. Помещение заполнил пронзительный визг пуль.

    "Значит, второй раз я промахнулся, – сообразил Олег, – стреляют из двух автоматов".

    Он дотянулся до "Тигра" и, держа оба карабина за ремни, быстро выполз из комнаты.

    В коридоре Горчаков вскочил на ноги, рванул с места и птицей взлетел на чердак. Он втащил за собой лестницу, закрыл люк и только после этого перевел дух.

    Находясь внизу, Олег боялся, что начнут стрелять с другой стороны, пули прошьют тонкие двери и настигнут его в коридоре, но обошлось.

    В каркасе установки они с Романом оставили низкий лаз. Затаскивая сумки внутрь машины для перемещений, Олег, выражаясь литературно: клял себя последними словами, а если говорить проще, то крыл матом. Он не хотел никого убивать, все вышло как-то само собой. Наверное, сказалось нервное напряжение. Горчаков был, что называется, "на взводе", а тут враг бросился к дому, и сработали рефлексы.

    Олег давно заметил за собой, что в минуты настоящей опасности, его сознание переключается на "боевой режим".

    Как-то на охоте, он ждал кабана с одной стороны, а потом затрещали кусты, и зверь выскочил сбоку. Кабан оказался в десяти шагах от Горчакова – огромный, клыкастый. Олег тогда и подумать ничего не успел, а в голове словно щелкнуло что-то. Тело молниеносно развернулось само, руки без всякой команды вскинули ружье, а палец нажал на курок. Горчаков не выбирал место, куда выстрелить и не целился, он действовал "на автомате" – одно мгновенье и тяжелая пуля ударила зверю точно в лоб.

    Вот что-то такое произошло и сейчас. Теперь, когда до роковой черты остался один шаг, Олег запоздало сожалел, что повел себя не правильно. Надо было вступить с бандитами в переговоры и отдать им бумаги даром. Жизнь она дороже.

    "Почему я этого не сделал? – удивлялся Горчаков. – Почему не связался с ними по рации?". Ответ был только один – во всем виноват характер. Олег не любил, когда на него давили. "Наезды" выводили его из себя. "Ну вот и доигрался!" – с горечью подумал он.

    Сложив сумки в центре пола, под решетчатой полусферой, Горчаков выбрался из установки, и тут ему на глаза попалась деревянная разноска с шурупами, гвоздями и плотницкими инструментами. Такую полезную вещь тоже стоило прихватить. Олег поставил ящик рядом с сумками, и тут со стороны улицы загрохотали выстрелы. Не надо было обладать военными талантами, чтобы догадаться: бандиты пошли на штурм.

    "Все! У меня не осталось и минуты! – понял Горчаков. – Терять уже нечего, все мосты сожжены!".

    Он побежал к электрощиту, на ходу вынимая телефон. Остановился. Нашел номер Романа. Нажал.

    – Ну же, бери быстрей!

    – Привет, Олег, – отозвался брат.

    – Рома, слушай и не перебивай! – заторопился Горчаков. – Я сейчас на даче и я влип! Я включу твою машину и попытаюсь уйти. Если сможешь меня, потом вытащить – хорошо. Если не получится, значит, не судьба. Родителей успокой. Маме скажи: я сильный и драться умею – не пропаду! На случай, если больше не увидимся, говорю: прощай Рома, не поминай лихом!

    Олег дал отбой и бросил ненужный больше телефон на пол, одновременно другой рукой опуская рубильник. Заурчали трансформаторы. Какое-то время ничего не происходило. Горчаков успел подумать, что брат ошибся, машина не заработает и сейчас ему придется вступить в бой. Но в этот момент внутри деревянного каркаса вспыхнуло зеленое свечение. Сначала, призрачное, как полярное сияние. Потом электронный туман стал уплотняться и превратился в густое клубящееся облако.

    Олег приблизился к лазу, от ярко светящейся плазмы ощутимо потянуло холодом.

    Горчаков набрал в грудь воздуха, нагнулся, зажмурил глаза и протянул вперед руки. Кожу защипало слабыми электрическими разрядами, и еще было такое ощущение, будто он на морозе высунул руку из мчащейся машины. Олег сделал шаг, другой и словно очутился в морозильной камере. Он шел, согнувшись и водя перед собой руками. Еще два шага и пальцы коснулись сумки, Горчаков присел рядом. Стало совсем холодно. "Блин! Да я тут дуба дам!" – подумал Олег, в эту секунду опора под ногами исчезла, и он словно бы рухнул в пропасть. От неожиданности Горчаков открыл глаза, но ничего не увидел. Темнота была абсолютной, как в космосе без звезд и невесомость такая же. Олег понял, что он никуда не падает, а просто висит в воздухе.

    Глава 6

    Полет в межпространственном лифте длился секунд десять, может, чуть дольше. Но для несущегося в неизвестность Горчакова это были долгие мгновения. Холодная плазма исчезла, а ему не хватало воздуха, легкие жгло. Решив: "будь что будет", – Олег выдохнул, и в этот момент по глазам ударил яркий после темноты свет. Тело обрело вес и ухнуло вниз. Посадка получилась жесткой. Горчаков успел сгруппироваться, но на ногах не устоял и завалился набок.

    – Черт! Снег! – заорал он, проворно вскакивая, и тут же начал отряхиваться.

    Сразу Олегу было не до того, а вот сейчас он осознал, что материализовался, или как там еще, метрах, наверное, в двух над землей. И сумки тоже.

    Горчаков повертелся на месте, осматриваясь, но ничего примечательного не обнаружил. Со всех сторон его обступал лес. Белый, холодный и неприветливый.

    – Блин! Да здесь мороз градусов под двадцать!

    Возмущению одетого в рубашку и джинсы Олега не было предела, потому что, крутые и умные парни из фантастических романов, которые он иногда читал, проваливались в прошлое исключительно летом. А вот его угораздило очутиться, черт его знает, в каком лесу в самый разгар зимы.

    Подрагивая от холода, Горчаков порылся в вещах, нашел и надел толстый свитер, кожаную куртку с меховой подкладкой, а на голову натянул вязаную шапочку. Еще под джинсы хорошо бы было трико поддеть. Но как это сделать, если кругом снег чуть ли не по колено?

    Пришлось Олегу проявлять смекалку и находчивость: он вынул из сумки со своими старыми доспехами спинную пластину кирасы и расчистил пятачок. Осмотревшись, Горчаков приметил подходящую ёлку. Проваливаясь в снег, он добрался до нее с топором и нарубил веток.

    Соорудив подстилку из хвои, Олег надел под джинсы трико и переобулся. С обувью были некоторые проблемы: теплая вся осталась на веранде, а соваться туда было нежелательно. Из-за этого форс-мажора Горчаков прибыл в неизвестно где расположенный, зимний лес в кроссовках. К счастью, в сумке с шикарными миланскими латами образца 1590 года лежали армейские берцы, в которых Олег выступал на соревнованиях. Теперь, надетые на теплые носки они, пришлись, как нельзя, кстати.

    После переодевания на морозе Олега всего трясло, надо было срочно согреться, и он снова взялся за половинку кирасы.

    Расчистив просторную площадку, немного согревшийся Горчаков с топором и ножовкой пошел изучать окрестности. У него было два важных дела. "Надо отыскать подходящие жерди и соорудить волокушу, – рассуждал Олег, – в руках я все не унесу. И на местности надо бы как-то сориентироваться". Горчаков еще со школы помнил, что мох на деревьях растет с северной стороны. Оставалось только этот самый мох найти, а его как нарочно нигде не было видно. Олег осматривал один ствол за другим, но кора везде была чистой.

    Через какое-то время, он набрел на заросли лещины, здесь жердей было сколько угодно.

    Заготовив материал, Горчаков беспомощно осмотрелся.

    – Где же его искать, этот чертов мох? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Тут ему на глаза попалась огромная старая ель. – Если и там ничего не будет, то это лес какой-то неправильный, – решил Олег и пошел посмотреть.

    В этот раз ему повезло, на корявой коре с одной стороны росло то, что нужно. Определившись со сторонами света, Горчаков стал решать, куда ему теперь идти.

    – Значит, Роман говорил, что если ориентироваться по хрономиражам, то шансы: пятьдесят на пятьдесят, – начал вспоминать Олег, – То есть, с равным успехом можно оказаться или в том же самом месте, или в любой другой точке планеты. Так. Ну, судя по погоде, я не в Африке, – Горчаков подышал на замерзшие пальцы и принялся энергично их растирать. – Хотя то, что я не свалился в океан, уже радует, – заметил он.

    Знакомые деревья вокруг, вроде бы, подтверждали версию, что Олег "приземлился" в Подмосковье.

    – Значит, Москва вон там! – определил Горчаков. – Но, ёлки палки! Если я сейчас в районе дачи, то здесь полсотни верст, только до окраин современной столицы. А если брать древнюю Москву, то это ж придется еще и до самого кремля топать! Да уж, ситуация.

    Олег зажал подмышкой охапку жердин и пошел обратно по своим следам.

    По дороге, ему в голову пришла "светлая" мысль.

    – Погоди! – Горчаков даже остановился. – Ленинградское шоссе это старая дорога из Москвы в Тверь и дальше на Новгород. Если эти города здесь есть, то существует и дорога! Вот к ней надо и идти.

    С волокушей Олег провозился недолго. Он мог справиться еще быстрей, если бы так сильно не мерзли руки. Приходилось откладывать инструмент и отогревать кисти под курткой.

    Сначала, Горчаков стесал топором до половины концы жердей где-то на метр. Они должны были не пахать землю концами, а гнуться и скользить, как лыжи. Потом положил их на землю параллельно и чуть выше того места, где кончались затесы, набил перекладин, как на лестнице, только чаще.

    Собственно, на этом, приспособление, появившееся задолго до колеса, было готово. Вот только к перекладинам груз надо было чем-то привязать, а у Олега не было веревки. Пришлось прибивать вертикальные стойки и сколачивать что-то типа ящика. Получилось нечто новое – волокуша с кузовом!

    Ящик с инструментами и гвоздями уже однажды приземлился в глубокий снег, так что Горчакову не пришлось ничего собирать. Но полагаться на везение и дальше, было бы неразумно. Поэтому Олег рассовал содержимое плотницкой разноски по сумкам с доспехами. Так оно как-то надежней. Осталось последнее дело.

    Прежде чем покинуть "место высадки", Горчаков его тщательно отметил. На всех окружавших этот пятачок деревьях он сделал большие, хорошо заметные затесы. Когда двигаясь по кругу, Олег дошел до высокой березы с толстым стволом, он не стал снимать кору, а вырезал стамеской крупную надпись: "Рома, я пошел в Москву! Буду приходить сюда по возможности".

    Чтобы не отморозить пальцы Горчаков надел на руки шерстяные носки, взялся за ручки волокуши и тронулся в путь.

    Идти по глубокому снегу было тяжело. Но Олег продвигался медленно еще и потому что периодически останавливался и отмечал дорогу либо затесами на стволах, либо подрубал молодые деревца и валил их верхушками в ту сторону, откуда шел. Ориентировался Горчаков, оглядываясь на свои следы. Время от времени, он находил на деревьях мох и корректировал маршрут.

    – И где эта долбанная дорога? – озабоченно спросил Олег, прошагав по своим прикидкам, километров пять.

    В лесу было тихо и пустынно. Пару раз Горчакову попадались звериные следы. А вот о присутствии человека в этих местах пока ничего не говорило. Олега начали терзать сомнения.

    – Черт его знает, какой тут сейчас век? – рассуждал он, – Может, и Москвы здесь еще нет? Да и вообще. То, что здесь все как у нас, только отставание по времени, это всего лишь, предположения Ромы. Кто знает, как оно на самом-то деле. А вдруг, здесь людей и вовсе нет?

    В этот момент Горчаков увидел впереди меж деревьев то, что, несомненно, являлось здешней дорогой. Он прибавил шаг и вскоре вышел на извилистую просеку.

    До трассы федерального значения этой дороге было далеко, но две повозки могли бы разъехаться на ней запросто. Сухой хрустящий снег был хорошо утоптан. У Олега сложилось впечатление, что здесь совсем недавно прошла приличная толпа народу. Были видны следы сапог, подкованных лошадей и узкие полоски от полозьев. Следов было много. "Интересно, это караван купеческий такой большой? Или здесь прошел военный отряд?" – размышлял Горчаков.

    Он здорово замерз. Его тонкая куртка была хороша, чтобы пройтись от машины до подъезда. А вот для долгих прогулок по такой погоде она не годилась.

    – Блин, а мороз-то жмет, – проворчал Олег, шмыгнул носом и потер его, заменявшим варежку, носком. – Люди это хорошо, – обрадовался он. – Не важно, какие. Главное, что я тут не один!

    По отпечаткам подков, Горчаков понял, что отряд или караван движется туда, где по его предположениям, находилась Москва. Идти сразу стало веселей. Да и утоптанная дорога это вам не засыпанный снегом лес.

    За следующие пару часов Олег отмахал километров десять. И тут он заметил, что начинает темнеть.

    – Что за ерунда? – удивился Горчаков и посмотрел на часы. Они показывали 13:07 по Москве. – Я что, в другой часовой пояс попал? А, дошло! – покивал Олег. – Я попал в то же самое место географически. Но никто не обещал, что я окажусь в том же времени суток!

    С этим надо было что-то делать. У Горчакова даже спичек не имелось, чтобы костер развести.

    "Ночь на морозе без огня я просто не протяну" – пришла неприятная мысль. Олег крепче вцепился в ручки волокуши, наклонился вперед и перешел на максимальный темп, который можно было держать, не переходя на бег. Через пару километров ему стало жарко, а впереди он заметил, поднимавшийся над лесом дым, затем услышал отдаленное лошадиное ржание и какой-то стук. "Кажется, там деревья рубят" – подумал Горчаков.

    Местность вокруг была холмистой. Поднявшись на очередной взгорок, Олег остановился. Впереди, сжимавший дорогу лес расступался, образуя широкую и длинную прогалину. На ней горело множество костров, вокруг которых грелись люди, стояли распряженные сани, рядом с ними переступали ногами кони. В морозном воздухе клубились дым и пар.

    Горчаков снял с "Тигра" оптический прицел. Расстояние было небольшим, и восьмикратная оптика позволяла рассмотреть многие детали.

    – Вроде, русские, – заключил он, опуская прибор.

    Вид костров напомнил о холоде. Олег пошевелил пальцами на ногах, проверяя, не отморозил ли он их. Второй раз за сегодняшний день злодейка судьба не оставляла ему выбора. Горчаков обреченно вздохнул и снова впрягся в волокушу.

    Пока он шел к лагерю, никто не обращал на него особого внимания: "ну бредет мужик по дороге, тащит что-то – эка невидаль!". Теперь, когда Горчаков оказался совсем близко, на него поглядывали с интересом, но бросаться навстречу с расспросами никто не спешил.

    Олег догадывался, что любопытство возбуждает его черная куртка на молнии. Сидящие и стоящие вокруг костров мужчины были одеты в нагольные и крытые разноцветными тканями шубы. На головах они носили низкие шапки в виде полусферы с меховой опушкой, на поясах у всех имелись длинные ножи и кожаные сумки.

    Лапотников Горчаков не заметил, ратники были обуты в желтые или темно-коричневые сапоги. Бороды носили немногие, а вот усы – почти все. "Видно, здесь мода такая" – подумал Олег.

    Он прошел мимо саней, в которых увидел мешки, узлы, а среди них копья и большие миндалевидные щиты.

    Первым на пути Горчакова оказался костер, над которым стояла железная тренога с цепью и крюком. На нем висел котел. Один мужчина, стоя рядом, помешивал длинной деревянной поварешкой булькающее варево. Еще девять сидели вокруг огня на охапках еловых веток. Один из воинов с усищами как у Буденного что-то увлеченно рассказывал, но когда Горчаков приблизился, он замолчал и выжидающе уставился на пришельца. Его товарищи тоже.

    – Гой еси, мужи православные, – поприветствовал Олег ратников, не опуская волокуши. – Дозвольте у огня обогреться, – он кивком указал на другой костер горевший шагах в шести от первого. Вокруг него людей не было. Да и разложен костер был как-то странно: поперек толстых веток лежали настоящие бревна. "Быка они, что ли зажарить собрались?" – удился Горчаков, которому это кострище напомнило гигантский мангал.

    – Такоже и ти, – ответил на приветствие пожилой воин с картинными усами.

    Остальные ограничились кивками. На просьбу обогреться, никто ничего не ответил. Толи мужики попались неразговорчивые, толи просто не поняли Олега. "Молчание – знак согласия" – решил он и "проехал" мимо.

    Добравшись до костра, Горчаков протянул руки к огню и даже зажмурился от удовольствия. "Блин! Как хорошо! – подумал он, впитывая тепло. – И как же мало порой надо человеку для счастья".

    Олег открыл глаза и покосился на ратников, к которым намеренно стал боком. Но те вопреки ожиданиям на него не смотрели. Усатый "родственник" Семёна Михайловича вернулся к прерванной появлением странного чужака истории. Горчаков навострил уши.

    – Оставили мя были людье, да остать дани исправити было имъ досени, а по первому пути послати и отъбыти прочее, – ратник печально вздохнул и покачал головой. – И заславъ, Захарья въ вере уроклъ: "Не даите Саве ни одиного песця хотя на нихъ емати. Самъ въ томь". А въ томь ми ся не исправилъ въ борзе, – развел руками рассказчик.

    Горчаков знал древнерусский примерно, как режиссер Якин из фильма про Иван Васильевича: "паки... паки... иже херувимы. Простите, ваше сиятельство, языками не владею".

    Поэтому он нифига не понял. Зато все остальные стали сочувствовать усатому мужику и дружно ругать какого-то Захарью. О нелицеприятности характеристик Олег догадался, услышав вполне современный мат, попутно подивившись древности некоторых выражений.

    "Ладно, я согрелся, что дальше? – размышлял Горчаков. – Развернуться и уйти в морозную ночь, которая вот-вот наступит?".

    Он приблизился к ратникам и присел на корточки рядом с усатым. Тот вопросительно посмотрел на Олега, и остальные тоже.

    – Вы идеше на рать? – спросил Горчаков, вспомнив подходящее слово.

    По удивленным лицам он понял, что вопрос был глупым. Нормальный здешний человек и сам должен был об этом догадаться.

    – На рать вестимо, – подтвердил пожилой вояка.

    С кем рать, Олег спрашивать не стал, чтобы не выглядеть свалившимся с луны придурком. Он и без того уже испортил себе имидж.

    "Да и не все ли равно с кем? – подумал он. – Если надо каких-нибудь нечестивых агарян типа половцев проучить, значит, проучим! Ну а если, отряд идет "нагибать" своих же братьев христиан из соседнего княжества, то здесь, как говорят американцы, отправляя куда-нибудь свои войска: "это бизнес, ребята – ничего личного!". Надо мне как-то определяться, – решил Горчаков. – Воинам обычно платят. По крайней мере, на довольствие меня должны бы поставить".

    От висящего над огнем котла, смешиваясь с дымком, шел такой офигительный аромат, что у так и не позавтракавшего Олега, рот сразу наполнился слюной.

    "Ну и где тут у них отдел кадров?" – завертел он головой. "Ага! Вон и командование!" – обрадовался Горчаков, когда ему на глаза попался мужик в крытой малиновым сукном шубе. Догадаться о его статусе было не сложно. Во-первых, помимо ножа, как у всех остальных ратников, у этого висел на поясе еще и прямой меч. Ну а во-вторых, воевода занимался тем же, чем в привычной Олегу армии занимались командиры. Он шел по лагерю, останавливался у костров, что-то спрашивал у гревшихся воинов, а те отвечали.

    "Сюда он тоже подойдет, – подумал Горчаков, – я могу его дождаться и обратиться с просьбой, но...". Он подозревал, что здесь в воинские отряды не принимали первых встречных проходимцев, а поручиться за него было некому.

    Олег понимал, что очутился в средневековье, а здесь встречали по одежке. "Не только здесь, – поправил себя Горчаков, – но в Средние века одежда, как правило, четко отражала социальное положение".

    Направляясь, к лагерю с вещами, Олег как-то не подумал, что его могут просто ограбить. Толи от холода, он стал плохо соображать, толи заряженные карабины в "кузове" волокуши и мощный пистолет под курткой сыграли с ним злую шутку, сделав излишне самоуверенным. В общем, не стал он прятать свои пожитки в лесу, а теперь предстояло пойти еще дальше. Горчаков призадумался. "А, была, ни была! – мысленно махнул он рукой. – Уйти отсюда я по любому смогу, вещи только жалко". Положившись на удачу, он раскрыл сумку, достал и надел свой парадный рыцарский пояс с мечом и кинжалом. Потом отыскал серебряную медаль, полученную на турнире "Черного сокола" и повесил на шею прямо поверх куртки.

    Теперь он выглядел, как серьезный средневековый мужчина, с которым можно иметь дело. Даже более чем. Потому что, если не знать, что украшения из позолоченной латуни, то такой комплект впору князю носить.

    Когда командир приблизился к последнему костру, Олег решительно шагнул ему навстречу.

    – Здрав буди, воевода! – слегка поклонился он.

    – Такоже и ти здравствовать, – дородный коренастый мужчина с холеной аккуратно подстриженной бородой окинул Горчакова пристальным изучающим взглядом.

    – Азъ есмь вой Олег Иванович. Челом тебе бью! – Горчаков еще раз поклонился. – Прими в полк!

    После этих слов воевода даже не попытался скрыть своего удивления.

    – Откуду ты? – спросил он.

    У Горчакова готовой легенды не было. Откуда она могла взяться, если Олег не знал даты и не владел информацией о здешних государствах. Ну да! Это могла быть Средневековая Русь! С отличиями от известного ему по учебникам государства, только на квантовом уровне. А могла быть и полная "альтернативка". Так что врать надо было осторожно.

    – Из Франков, – ответил Горчаков.

    Не самый удачный вариант, но лучшего у него не было.

    – Латынянин? – сурово спросил воевода, сдвинув мохнатые брови.

    – Православный! – Олег выпрямился и гордо вскинул подбородок.

    Воевода в ответ на это заявление хмыкнул и покачал головой. Толи сомнение выразил, толи удивился – Горчаков не понял. Дальше мужик оценивающе посмотрел на шикарный пояс Олега, на длинный меч с двуручной рукоятью и на серебряную медаль размером с ладонь.

    – Се герб твой есмь? – воевода указал пальцем на сверкавшего черной эмалью сокола.

    – Да, – кивнул Горчаков.

    По лицу собеседника он догадался, что в воинах здесь не особо нуждаются, но и давать ему сразу от ворот поворот воевода пока не хочет. Видимо, Олегу все же удалось произвести благоприятное впечатление. Наверное, его рост и ширина плеч тоже не остались без внимания. Горчаков больше чем на голову был выше собеседника.

    Воевода какое-то время размышлял, а потом повернулся к лагерю и крикнул:

    – Братие, сбирайтеся вси на вече! Надобе совет держаху!

    Глава 7

    Горчаков мерно шагал в колонне растянувшейся почти на полверсты. С пасмурного неба сыпал мелкий снежок и оседал на прикрытых рогожей санях, на шапках и плечах ратников.

    – Стена воев се якоже городба, – негромко объяснял, топавший рядом, новгородец Неждан – круглолицый веснушчатый парень с вислыми, соломенного цвета усами.

    Насколько сумел понять Горчаков, он оказался в отряде по двум причинам. Первая: его приняли за рыцаря, а значит, за "правильного" мужика, который и слово сдержит и своих не бросит. Со второй причиной Олег пытался сейчас разобраться.

    Неждана он считал своим новым приятелем. Как-то так вышло, что у них сразу сложились дружеские отношения. Начало им положил случай за ужином. У Горчакова не оказалось самой нужной в походе вещи, а пока он думал над этой проблемой, запасливый Неждан, порылся в своих вещах и презентовал ему новенькую березовую ложку.

    Ратники ели прямо из котлов. Олег зачерпнул подаренным инструментом густой как каша гороховый суп и обнаружил в нем кусочки копченого мяса. Подул, попробовал – ух! Ароматное варево впитало запах костра и голодному Горчакову показалось, что ничего вкуснее он в жизни не ел. Когда в желудке стало тепло, чувство благодарности Олега к молодому новгородцу стало таким же горячим, как исходивший паром на морозе суп.

    Полк численностью без малого в тысячу бойцов состоял из двух частей: отряда лучников– профессионалов, являвшихся гриднями новгородского войска, и ватаги добровольцев, которые сами выбрали себе атамана. Вот к нему-то Горчаков позавчера и обратился. Выборного воеводу звали Прокоп. Поскольку такой вопрос, как принятие в отряд чужака, атаман не мог решать единолично он собрал ратников на вече.

    Кому-то могло бы показаться странным, собрание по такому пустяковому поводу, но только не здешним воинам. Никто не хотел иметь подле себя в бою "темную лошадку".

    Полноценного обсуждения кандидата в ватажники не получилось из-за языкового барьера. Помогая себе жестами, Олег кое-как составил два внятных предложения и на этом выдохся. Дальше начался просто цирк, какая уж тут биография! Новгородцы послушали лингвистические экспромты Горчакова и махнули рукой – достаточно, сойдет.

    "Принять рыцаря в отряд" – постановило вече, после чего Олег принес клятву: крепко стоять за товарищей и по обычаю поцеловал крест.

    Сейчас пресловутый барьер донимал Горчакова уже меньше. Все ж таки язык был хоть и древний, но русский, а Олег слушал его почти двое суток.

    После слов Неждана о том, что воинский строй подобен ограде, до Горчакова, наконец, дошло, что пытался втолковать ему новый приятель. Тщательно подбирая слова, он задал еще несколько вопросов, и все фрагменты головоломки заняли свои места.

    Оказалось, что любившие подраться, новгородцы ставили кулачных бойцов в "стенку" не как бог на душу положит, а по принципу забора. Важным компонентом стеношного боя были надёжа-бойцы: крупные, выносливые, хорошо обученные вои, которые, как столбы в изгороди, в случае прорыва "стенки" должны были оставаться на месте, сдерживая противника.

    Когда Олег на вече услышал, что его назвали: "надёжа-вой", он естественно ничего не понял. А теперь разобрался, и ему стало весело: "значит, новгородцы решили, что из меня выйдет хороший столб – забор подпирать?" – сдерживая смех, подумал Горчаков. Он покосился на Неждана, в котором росту было от силы метр шестьдесят пять. В отряде попадались воины и повыше, но ненамного. А вот рост Олега был метр девяносто два и поэтому, шагая в колонне, он свободно мог озирать местность, глядя поверх голов.

    "Да я тут типа, как Терминатор, – "прикалывался" про себя Горчаков, – я и в плечах пошире любого из местных, а если еще и сплошные латы надену – будет вообще жесть! Хотя есть в этом и некоторые минусы, – должен быть признать он, – шуба, блин горелый, тесная и рукава короткие!".

    С одеждой помогли товарищи, обнаружившие, что теплей тонкой куртки, у Олега ничего нет. Первую ночь в отряде Горчаков провел в относительном комфорте. Когда прогорели те большие костры, назначение которых он сперва не понял, на горячей земле раскатали подстилки, а над ними установили шатры. Олег думал, что из-за смены часовых поясов он полночи спать не будет но, видно, стресс и усталость взяли свое. Горчаков в спортивном костюме, который вызвал всеобщее любопытство, лег на медвежью шкуру и укрылся ее краем. Снизу от прогретой земли шло тепло, Олег пригрелся, расслабился и провалился в сон без сновидений. К утру, правда, стало холодно и, одеваясь Горчаков, стучал зубами, но это были уже пустяки, на которые не стоило обращать внимания.

    Как выяснилось вскоре после подъема, Олег не дошел до ближайшей деревни порядка четырех километров. Местность здесь была холмистой, когда отряд преодолел очередную возвышенность, Горчаков увидел маленькое озерцо и разбросанные по его берегу деревянные домики. У этого населенного пункта воины немного задержались, и Прокоп купил Горчакову шубу, шапку и овчинные рукавицы, в долг, который он должен был отдать товарищам в Москве. Олег мог бы и сам заплатить за обновку, отломав кусок от серебряного кубка. "Но раз уж так вышло, – подумал он, – то почему бы и не приберечь красивую вещь?". Впрочем, "обновка" – это было громко сказано. Ватажникам продали старую крестьянскую шубу, изрядно поношенную, но хоть целую – без дыр и заплаток. "Ничего, в Москве что-нибудь лучше подберу, – не расстроился Горчаков, – деревня это ж, вам не супермаркет! Так что, и на том спасибо".

    Озеро располагалось в низине, окруженной с трех сторон поросшими лесом холмами, извилистая лента дороги взбегала на один из них и спускалась к реке. Как понял Олег, это была Клязьма, поскольку дальнейший путь пролегал вдоль нее, полк новгородцев спустился на присыпанный снегом лед. Здесь был накатан зимник, и двигаться по нему было намного удобней, чем по ухабам и колдобинам. К вечеру ратники добрались до крутой излучины, здесь река изгибалась и уходила на восток. В этом месте устроили ночлег, а сутра двинулись уже по дороге. Местность вокруг была почти ровной, увалы и взгорки остались позади. К полудню впереди показались берега еще одной реки. Горчаков мысленно уже разобрался с картой, и ему не надо было ничего спрашивать. И без того было ясно, что это Москва-река.

    – Неждан, а возомолови ми, с кем сия рать? – малость поднаторевший в древнерусском Олег, решил, что самое время прояснить ситуацию до конца.

    – Якоже с кем? – удивился новгородец, – с безбожнии татарове.

    – С кем?! – Горчаков даже остановился.

    – А ты что, суть не ведаще о семъ? – обернулся к нему Неждан.

    – Не-е-е, – потряс головой ошарашенный Олег, нагоняя новгородца.

    – Якоже ркоша, – начал просвещать товарища Неждан, – придоша от всточьныя страны на Рязаньскую землю безбожнии татарове.

    "Охренеть! – подумал Горчаков, которому впору было за голову хвататься. – Монголо-татары идут на Рязань. А мы, стало быть, им навстречу? Вот это я попал! А не пора ли мне дезертировать? Нет, так не пойдет! – разогнал трусливые мысли Олег. – Не по-людски это. Мужики мне помогли, я присягу дал. Погоди, – он едва не хлопнул себя по лбу, – а когда это новгородцы с татарами воевали? – Горчаков задумался. – Там, вроде, ушкуйники города по Волге грабили? – вспомнил он. – Так это позже было, да и Волга в другой стороне. А сейчас, надо полагать, тысяча двести тридцать седьмой год? Но я же точно помню, что новгородцы тогда никуда не ходили. Их же, вроде бы, князь Юрий Всеволодович на Сити ждал и не дождался. М-да, по ходу здесь не настоящая история, а какая-то альтернативная. Гы, – ухмыльнулся Олег, – а может, тут и монголы не настоящие? Ну, в смысле, монголы сидят в своей Монголии, а по степям шарится кто-то другой? Грохнули, к примеру, Чингисхана во время усобиц. Там же желающих было – в пору очередь занимать. И нет здесь никакой монгольской империи. Чем не вариант?".

    Последние километры пути отряд шел по льду Москвы-реки, ее берега были населенны гуще, чем русло Клязьмы. Села и деревни попадались здесь часто, окруженные стеной леса, они жались к воде. Крестьяне, завидев колонну новгородцев, бросали свои дела и провожали воинов взглядами. Горчаков тоже во все глаза смотрел на жителей Древней Руси. "А девки здесь ничего" – подумал он, подмигнув курносенькой пухлогубой красотке, что набирала воду из проруби.

    Ближе к вечеру чтобы не повторять особо крутой изгиб речного русла полк прошел по дороге через лес и....

    "Ну, вот она, древняя Москва! – выдохнул Олег. – Или параллельная? Или альтернативная? Что-то я плохо понял теорию Романа". Будущая столица его не впечатлила. "Да это и не город вовсе, – недоумевал Горчаков, увидевший заснеженные поля, рощи и кучки окруженных низким тыном строений. – Это же просто несколько деревень одна рядом с другой, а между ними церкви и боярские усадьбы".

    Над излучиной реки на холме возвышалась крепость, но больно уж, не презентабельная. Во-первых, она была маленькой. Стена, которую видел Олег, тянулась, на глаз, метров на триста. Да и не стена это была вовсе, а высокий земляной вал, поверх которого шли невзрачные деревянные городни под тесовыми крышами.

    "Похоже, мы последние?" – подумал Горчаков, вертя головой. Под стенами крепостицы раскинулся огромный воинский лагерь. На всех свободных местах стояли шатры, повсюду горели костры, бродили люди, топтались кони. "Это ж, сколько здесь народу? – попробовал прикинуть Олег. – На глаз, как бы ни дивизия. А вообще, шатры можно посчитать. Но, разумеется, не сейчас".

    С шопингом в Москве Горчаков пролетел. Новгородский полк подошел к будущей столице ближе к вечеру. Пока воины искали дрова и готовили еду, начало темнеть. После ужина установили шатры и улеглись спать. А сутра пораньше к лагерю новгородцев подъехало несколько саней, а за ними князь Всеволод Юрьевич с боярами, в сопровождении дюжины дружинников.

    Посмотрев, на оживленного Неждана, Олег поинтересовался: а в чем собственно дело? Оказалось, что повод для радости имеется, поскольку на этих санях "получку" привезли. Горчаков сразу же вспомнил одного своего знакомого в день зарплаты, и ему стало интересно: принято ли здесь это дело "обмывать"?

    Попутно он выяснил, что в середине декабря прошлого года в Новгород прибыло посольство от великого князя владимирского с просьбой прислать ему в помощь войско. Как в таких случаях водится, бояре сразу же собрали народ на вече, которое постановило: ополчение не собирать, но если Юрий Всеволодович пожелает, то может за плату набрать "охотников". В Новгороде, как позднее и в Европе, были отряды лучников-профессионалов. Их мощные луки ничуть не уступали знаменитым "Валлийским". Такие войска нужны были великому князю, и он согласился на все условия.

    – Ну а мы тогда чего стоим? – спросил Олег приятеля. – Пошли очередь занимать.

    Серебро раздавали прямо с саней из раскрытых сундуков. Выстояв длинную очередь, Горчаков получил две с половиной палочки и по привычке завертел головой, высматривая ведомость в которой следовало расписаться за жалование. Но князь Всеволод Юрьевич решил бухгалтерией не заморачиваться.

    Естественно, Олег тут же насел на Неждана с расспросами. Его интересовало, что можно купить на две с половиной палки серебра? И вообще, это маленькая или большая зарплата?

    Прежде всего, приятель объяснил, что две с половиной новгородские гривны это стандартная плата воину за поход. Правда уточнил, что поход может и полгода длиться, тут уж, как повезет.

    – Работнице по дому платят гривну в год, – пожал он плечами, отвечая на второй вопрос. – Плотники в Новгороде берут по полторы ногаты в день. Лес у нас дешев, а плотников много. Потому, за две гривны можно струг на тридцать гребцов справить, по рекам ходить. А за три гривны – ладью, в коей можно и по морю плыть. Что еще? – почесал затылок Неждан. – Саблю можно за гривну сторговать, за полторы – меч. А за три – пять гривен рабыню продают. Пять, это если девка молодая да справная, – ухмыльнулся новгородец и подмигнул. – А вот ежели ты зубы кому выбьешь, то будешь штрафу двенадцать гривен платить, – ехидно закончил он перечень услуг.

    Получив плату, новгородский полк сразу же выступил на Коломну вслед за владимирцами.

    Глава 8

    У городских ворот, размашисто шагавший Горчаков, поравнялся с обозом беженцев из десятка саней, за которыми женщины и дети гнали коров, овец и коз. На сани в живописном беспорядке были нагружены крестьянские пожитки – чего тут только не было. Олег встретился взглядом с голубоглазой девчушкой лет шестнадцати, одетой в нагольную шубу, на пару размеров больше, чем требовалось для такой фигурки. Голова девушки была прикрыта серым шерстяным платком, а поверх него нахлобучена низкая полукруглая шапка из овчины. Девчонка, ссутулившись, примостилась среди узлов, на коленях она держала корзинку, в которой сидел белый гусь и с самым важным видом вертел головой на длинной шее. Губы Горчакова сами собой растянулись в ободряющей улыбке, девушка робко улыбнулась в ответ. О том, что сделают с ней монголы, когда возьмут город, Олег даже думать сейчас не хотел. Он решительно прибавил шаг, поравнялся с возницей и ухватил его за рукав.

    – Осади! – когда Горчаков говорил таким тоном, к его словам обычно прислушивались.

    Крестьянин натянул поводья и недоуменно уставился на грозного воина. Богатырский рост и мощные плечи незнакомца сразу же внушили ему должное почтение. "Боярин или князь?" – подумал мужик, глядя на золотой пояс украшенный красными каменьями и столь же нарядные ножны длинного меча с дорогой рукоятью.

    – Ты это почто, боярин? – спросил крестьянин, думая: а не надо ли слезть с саней, да шапку снять, да поклониться?

    Пока новгородский полк топал от Москвы до Коломны, Олег окончательно освоил древнерусский язык. Сейчас он владел им не то, чтобы совсем свободно, но для бытового общения таких познаний хватало.

    – Откуда ты? – спросил Горчаков, заробевшего мужика.

    – С деревни Ярустово мы, верст пятнадцать отсюда будет, – ответил тот.

    – А в Коломну почто? – нахмурился Олег.

    – Дык ить, глаголють: татарове сюда придут. Нешто тебе, боярин, это неведомо? – удивился крестьянин.

    – Про татар мне ведомо, – криво усмехнулся Горчаков, – мне иное неведомо: за каким лешим, ты в город прёшься? В осаде жаждешь посидеть? Ужо насидишься! – Олег обещающе покивал головой. – Город это ловушка! – повысил он голос. – Когда татары обложат Коломну, выхода отсюда не будет уже никому. А когда возьмут нечестивцы город, пропадете вы тут все!

    – Да что ты такое речешь, боярин! – возмутился мужик. – Ты глянь стены-то, какие! – он махнул рукой в сторону мощных укреплений.

    Коломна была окружена глубоким рвом, за ним возвышался вал с "заборолами" наверху. Как возводились подобные укрепления, Горчаков знал из книжек. Сначала, вплотную, один около другого, ставились трехэтажные срубы. Этажи в них были высотой по два с половиной метра. Срубы делились на отдельные комнаты, большая часть которых заполнялась землей, но некоторые оставались пустыми, образуя "внутривальные клети". Верхний этаж землей не засыпали и покрывали двускатной крышей из толстых досок. На последнем этапе строители копали перед укреплением ров, а землю сыпали перед деревянной стеной. Чтобы вал сохранял крутизну и не расползался, его армировали дубовыми бревнами. Получалось деревянно-земляное укрепление. Срубы засыпались до второго этажа включительно, а третий возвышался над валом и назывался "заборола".

    "В целом, вид грозный, – подумал Олег, покосившись на город. – Да только у монголов есть китайские камнеметы. Их поставят в несколько рядов, и на укрепления обрушится град из огромных камней и кувшинов с горящей нефтью. Это будет продолжаться сутками, день и ночь. До тех пор, пока от "заборол" ничего не останется. А потом начнется штурм. Монголы будут гнать на стены отряды, набранные из покоренных народов, волна за волной, пока сопротивление защитников не будет сломлено. Сами они полезут в город на последнем этапе, когда начнется охота за добычей и женщинами".

    Горчаков остановил крестьянина шагах в семидесяти от городских ворот – самого слабого места укреплений. Здесь вал разрывал проход, защищенный только деревянной башней, которую китайские девайсы сперва издырявят камнями, потом зальют горящей нефтью, а когда прогорит гигантский костер, дорога в Коломну будет открыта. "У города нет шансов", – подумал Олег.

    – Монголы в Китае и не такие города брали, – сказал он, обернувшись к подошедшим крестьянам.

    Завидев, что какой-то воин остановил последние сани, остальные мужики тоже натянули вожжи и стали собираться вокруг подозрительного чужака, за ними подтянулись и женщины.

    – А где он, сея Китай есмъ? – выглянула из-за узлов девчушка с гусем.

    – Там, на восходе, – махнул рукой на восток Горчаков, – верст, наверное, с пять тысяч до их стольного града отселе будет.

    – Ого-го, – недоверчиво зашумели крестьяне.

    – А ты истину ли глаголешь, боярин? Или ты бывал в тоеже краях? – из толпы на передний план ужом выскользнула верткая круглолицая молодка с отчаянными искорками в карих глазах и, подбоченясь, одарила Олега таким взглядом, что только держись! Разврат, одним словом. Видать, приглянулся ей добрый молодец.

    Горчаков в Китае не бывал, но не говорить же, что стены китайских крепостей он по телевизору, да на картинках в мониторе видел.

    – Родич мой там бывал, все своими глазами видел и мне на словах передал, – нашелся Олег. – Стены в городах китайских высоки и из камня сложены. Татары же, все те города взяли и пусту сотворили. Эти стены, – указал он на Коломну, – их не остановят. Послушайте моего совета: поезжайте вы отсюда в Москву, но и там не задерживайтесь, двигайтесь далее на Тверь, а оттуда до Новгорода. Этой зимой, только в Новгороде сможете опасность переждать.

    – Дык осады может и не будет, – подал голос невзрачный бородатый мужичонка, – вон войско, какое могучее собралось, – он указал на раскинувшийся перед городом лагерь, – нешто не обороните вы нас? Нешто не погоните татар?

    – На нас не надейтесь, – жестко ответил Горчаков, – мы ныне вам не защита.

    – Это от чего же? – не понял крестьянин.

    – Да от того, дурень, – обозлился Олег, – что побьют нас тут всех! Пока еще не поздно, бегите в Новгород!

    После этих слов он развернулся и пошел вдоль обоза, а растерянные мужики торопливо уступили ему дорогу.

    В воротах стояла усиленная стража из десятка воинов с копьями и щитами, у троих на поясах висели мечи. Горчакова не задержали и ни о чем не спросили. Он беспрепятственно прошел по деревянному коридору под башней и очутился в городе.

    На узких извилистых улочках было тесно: шли по своим делам горожане, ехали груженные дровами, мешками и сеном сани – город, как видно, готовился к возможной осаде. Из окрестных сел и деревень сбегались крестьяне. Они везли пожитки и гнали скот. Олег дважды отступал к заборам, пропуская, сначала, отару овец, потом стадо коров.

    – М-да, планировкой тут и не пахнет, – констатировал Горчаков вышагивая по деревянному тротуару, проложенному с одного края. – Ну, вот это, что за безобразие?

    Улица в очередной раз вильнула, выписывая что-то вроде буквы "S" и огибая заостренный частокол высотой Олегу по плечо, за ним виднелся деревянный терем с башенкой, явно принадлежавший какому-то боярину.

    – А шнур натянуть и по нему колья вкапывать – это что, так сложно? – возмущался Горчаков, закладывая вместе с улицей крутой вираж вокруг кривой ограды.

    Обойдя боярское подворье, он, наконец, оказался на городской площади. В ее центре прямо перед Олегом возвышался белокаменный собор с фронтонами в виде трех арок. За ними из центра кровли поднималась круглая башня, увенчанная низким куполом в византийском стиле. На левом конце площади Горчаков увидел деревянную церковь, окруженную какими-то строениями, и решил, что это монастырь. Справа размещалась княжеская резиденция.

    – Ну вот, хоть у князя забор ровный, – удовлетворенно отметил Олег.

    Место между княжеским двором и храмом было отдано под торговлю. По краям площади тянулись ряды магазинчиков. "Или ларьков?" – Горчаков затруднялся с классификацией этих строений. Они представляли собой срубы с узкими, как амбразуры дотов окошками под самой крышей.

    К слову, во всех деревенских и городских домах, до сего момента виденных Олегом, окна были точно такими же. Он даже помнил, что они назывались: "волоковые".

    Самый большой из срубов-ларьков был на глаз два на два метра. Двускатные крыши продолжались навесами, под которыми стояли столы-прилавки. За ними прохаживались купцы, поправляя и перекладывая товар. Как догадывался Горчаков, на этой площади в основном торговали прямо с саней.

    – А сегодня день, видать не базарный, – решил Олег, – в связи с тяжелой международной обстановкой.

    Он видел, что большая часть лавок была закрыта, а саней стояло всего пятеро. Около них, притопывали на морозе продавцы. Горчаков заподозрил, что и они скоро смоются, ибо покупателей было не густо: две женщины и трое мужчин.

    Оглядев площадь, Олег бодро направился к торговым рядам, ему надо было разменять деньги.

    "Жаль, нельзя было Неждана с собой на рынок взять, – подумал Горчаков, – я ж отсюда сразу по делам". В торговые ряды он зашел по двум причинам. Во-первых, оказалось, что на Руси нет менял, как в Западной Европе. Чтобы отдать товарищам долг за шубу, шапку и рукавицы, Олегу надо было что-то купить и получить сдачу, "купюры" у него были только крупные. Ну а во-вторых, ему действительно было кое-что нужно. Не хотел Горчаков лезть в драку в парадном комплекте. "Вдруг саблей ненароком зацепят, я что, зря столько возился?" – думал он.

    Его спортивный и парадный мечи отличались лишь тем, что один был острым как бритва и ювелирно украшенным, а другой – скромным и тупым. Размеры и форма лезвия были одинаковыми. К спортивному мечу, и ножны имелись, но без пояса. Поэтому Олег искал лавку скорняка, чтобы купить простой кожаный ремень, поясную сумку и кошель. "А куда деваться, – вздохнул Горчаков, – кредитка моя здесь не работает, придется полкило серебра на поясе таскать".

    Олегу повезло, и лавка торговца местной кожгалантереей попалась ему почти сразу. Горчаков приобрел в ней все, что хотел и засыпал в новый замшевый кошель пригоршню мелочи.

    – Ну что? – спросил он себя, отойдя в сторонку. – Пора заняться тем, что правильному "попаданцу" делать полагается? То есть, идти к здешним правителям и советовать, как надо с монголами воевать. Охо-хо, – завздыхал Олег, – а уж как, князья-то меня ждут, с планом по спасению Родины – боязно даже и представить. У них, поди, настроение форс-мажорное, хочется по русскому обычаю душу облегчить. Например, послать кого-нибудь, далеко, далеко. И тут я со своими советами буду очень кстати!

    Горчаков потоптался на месте, собираясь с духом, потом махнул рукой и решительно зашагал в сторону княжеской резиденции.

    Глава 9

    – Пахом! – крикнула Дарёна, высунувшись из дверей поварни. – Дык ты пришлешь кого-нито, гусей резать?

    Княжеский дворский набрал полную грудь воздуха, собираясь отругать глупую бабу. Потом шумно выдохнул и раздраженно сплюнул. С остатками язычества бороться было бесполезно. С этим и церковь не справлялась. "Куда уж мне преуспеть?" – подумал он. Здесь, в дремучих приокских лесах народ и требы всякой бесовской нечисти творил и разное другое. По одному из древних поверий, птица, забитая женской рукой, считалась нечистой.

    Пахом огляделся, выискивая, кого бы послать с бабами в птичник и увидел идущего от свинарника сутулого мужика с длинным ножом на поясе.

    – Всемил, ты кабанчиков уже заколол? – обрадовался дворский. – Сходи тогда с поварихами, гусей порежь.

    – Какое там, заколол! – махнул рукой мужик. – Их же надоть соломой осмолить, а опосля сразу мыть и скоблить. А воды горячей нет!

    – Как так нет! – взвился княжеский управитель. – Дарёна!

    – А чё сразу Дарёна? Не-е-е, Пахом, – покачала головой старшая повариха, – кипяток нам самим нужен. Щас гусей да кур щипать будем. А их же сперва ошпарить надоть.

    Пахом приосанился, в такие минуты он чувствовал себя, как воевода на брани. За то, и любил свою службу. "Раз отец наш, Роман Ингваревич повелел, чтобы после обедни все к пиру было готово, значит, так оно и будет! Если потребуется, то я всех слуг загоняю и сам костьми лягу, но волю княжью выполню" – гордо подумал дворский.

    – Стало быть, так! – Пахом сурово сдвинул брови и ткнул подошедшего Всемила пальцем в грудь. – Бери своих помощников, и ступайте в пекарню. Там караваи только что вынули, и печи еще горячие. Ставьте туда горшки. Вам кипяток без надобности. Вам и теплая водица очень даже сгодится.

    Роман Ингваревич князь коломенский, нынче, пребывал в приподнятом настроении. Беспросветная тоска, сжимавшая душу все последние дни, разжала холодные пальцы. Грозные тучи раздвинулись, и между ними блеснул лучик надежды. Он уже готовил город к осаде, считая ее неизбежной, а сегодня к Коломне подошли владимирцы и суздальцы в силах тяжких. Всеволод Юрьевич и Еремей Глебович привели девять тысяч пятьсот тридцать три воина. Еще с ними пришло девятьсот шестьдесят семь новгородцев. "С такой ратью можно с татарами силами померяться" – думал Роман. Одно только его смущало.

    – Ведомо ли тебе, сколько войска у царя Батыя? – спросил Всеволод.

    Коломенский князь взял со стола кубок со светлым медом, пригубил и поставил обратно.

    – А как его счесть? – пожал он плечами.

    – Нешто сам не знаешь? – удивился Еремей Глебович.

    Был он дороден и уже в летах, в его черной бороде серебрилась седина, но воевода по-прежнему крепко сидел в седле. Пятнадцать лет Еремей Глебович водил владимирские полки. Ходил воевода и на булгар, и на мордву, и на немцев.

    – Пленника надо было взять и расспросить, – заметил с покровительственной усмешкой Всеволод Юрьевич.

    Старшему сыну великого князя владимирского на днях исполнилось двадцать шесть лет, а выглядел он еще моложе. Светло-русые волосы, голубые глаза, лицо румяное. Ни броды, ни усов Всеволод не носил.

    "Прямо красна девица, – подумал Роман Ингваревич, – молоко на губах не обсохло, а туда же, учить вздумал!".

    Сам он в этом году вошёл в возраст Христа. Князь коломенский был из тех, кого на Руси называли: "муж битвы и совета". Роман был ростом высок, широк в плечах, с могучей грудью – настоящий русский богатырь! В битву он шёл впереди своей дружины, стремясь первым преломить копье. Умом тоже был не обделён. Коломенцы любили своего князя за справедливость и за внимание к нуждам народным.

    – А ты что, Всеволод, язык татарский знаешь? – спросил Роман, поглаживая черные густые усы, опускавшиеся до бритых скул. – Я вот, к примеру, нет. И в дружине моей никто сего языка не ведает. Так, за каким лешим, мне пленника ловить? Как я с ним толковать буду?

    – А чего ж ты тогда с дядей и братом татарам навстречу-то вышел, сил супротивника не ведаше? – развел руками Всеволод Юрьевич. – Выходит, сунулись вы, не зная броду? И по дурости своей, положили в степи все городовые полки: рязанский, муромский, пронский, коломенский и другие. Кто теперь без воев обученных города защищать будет? Смерды? Бабы с детишками?

    – Коломенский и пронский полки не погибли, – возразил враз, помрачневший Роман. – Мы с пронцами на холмах встали и весь день отбивались. А к вечеру пошли на прорыв. Татары лобового боя не приняли. Они вокруг скакали и стрелы пускали. А когда мы на них бросались, татарове в степь на конях уносились. Потом возвращались. Когда вороги поняли, что мы вот-вот уйдем, они опять на нас насели. Мы останавливались, отбивались и дальше шли. Потом стемнело и татары от нас отстали. Четверть наших побили, и еще столько же поранили. Живые все ушли! И раненых, кто сам идти не мог, вынесли! – коломенский князь гордо вскинул голову. – Мы, рязанцы, своих не бросаем! – отчеканил он. – А что к заставам за Пронском вышли, так это нас татары туда выманили.

    – Это как? – подался вперед Еремей Глебович. – Ты княже нам все расскажи. Хитрости врага знать надобе!

    – А чего тут рассказывать, – махнул рукой Роман, – второй раз такого случая уже не будет.

    Князь взял со стола кубок, осушил его большими глотками и стукнул им об столешницу.

    – Ладно, слушаете, – сказал он. – Татары же сперва, послов к нам прислали. Двух воев и с ними бабу толмачку. Послы те, какие-то бездельные. Нечего с ними было обсуждать, потому, как ничего они и сами не ведали. Эти послы только одно сказать могли. Потребовали с нас дани: десятины во всём, – Роман криво усмехнулся и покачал головой. – Не просят так дани. Это не переговоры, а насмешка. Потребовали они не просто десятую долю добра, а десятую долю во ВСЁМ! – князь особо выделил последнее слово. – Просили не просто каждого десятого коня, а десятины в черных, десятины в рыжих, десятины в пегих и так всех мастей. А еще запросили десятины в смердах: отдельно в женщинах, в мужчинах и детях. Ну и дальше тоже самое: десятина в воях и их семьях, каждого десятого князя, каждую десятую княгиню, мальчика, девочку.

    – Вот это да! – удивился Всеволод. – Батюшке они совсем другое говорили! И десятины во всем не просили. А это и вправду, больше на насмешку похоже.

    – Ты б дядю моего видел, когда он все это выслушал! – усмехнулся Роман.

    – И что Юрий Игоревич им ответил? – заинтересовался Всеволод.

    – Сказал, что когда нас в живых не будет, пусть тогда забирают всё!

    – Достойно! Хорошо ответил! – важно одобрил Еремей Глебович. – Горд, вельми, Юрий Игоревич.

    – А мы рязанцы все такие! Честь и доблесть воинскую мы превыше всего ставим, – сказал Роман будничным тоном, ничуть не рисуясь. Так говорят о чем-то само собой разумеющемся.

    – Ну а дальше-то что было? – Всеволод нетерпеливо поерзал на широкой, застеленной шемаханским ковром лавке.

    – Дальше дядя послал за помощью к твоему батюшке и начал войско собирать, – продолжил историю коломенский князь. – Только сперва, надо было время выиграть. Поэтому Юрий Игоревич послал в стан татарский своего сына Фёдора с дарами богатыми. Фёдор должен был переговоры начать и по возможности затянуть их на сколько получится. Он должен был сказать царю Батыю, что земля рязанская готова ему покориться, вот только дань, что он запросил, больно велика. Дядя думал, что пока Фёдор о дани торговаться будет, он рать исполчит, и помощи от Юрия Всеволодовича дождется. А там уже можно будет и по-иному с царём Батыем потолковать. Да только татары всё посольство наше перебили, сохранив жизнь лишь Апонице, слуге Фёдора. Они дали ему коня и в Рязань отпустили. Апоница в молодости был воем изрядным. Не мог он в стане врага побывать и сил его не сосчитать. Об том его дядя и спросил. Апоница ответил, что воев татарских в стане не более десяти тысяч. Потому мы и вышли им навстречу. Десять тысяч мы при удаче могли побить. Ну а если бы нам не повезло, то все одно, после такой битвы, татары бы на нашу землю уже не пошли.

    – Стало быть, их более десяти тысяч оказалось? – переспросил Еремей Глебович.

    – Думаю, что поболее, – кивнул Роман. – А на сколько – бог весть.

    Половинка ворот была раскрыта, и Олег беспрепятственно прошел на княжеский двор. Прямо перед ним возвышалось длинное бревенчатое здание. Его центральная часть представляла собой квадратную трехэтажную башню, а примыкавшие к ней крылья были срублены в два этажа, их двускатная кровля была набрана из длинных почерневших от непогоды досок. Крыша башни, высокая и крутая, на четыре ската, сверху была, как бы обрезана. Там располагалась дозорная площадка, а над ней что-то типа шпиля – острая вытянутая пирамидка на столбах из толстых бревен.

    Дворец князя стоял в середине приличных размеров квадратного участка, огороженного частоколом только спереди. С остальных сторон ограду заменяли, стоявшие вплотную, одна к другой, хозяйственные постройки самых разных размеров и вида. Сама резиденция, по оценке Горчакова, тянулась метров на семьдесят от края до края.

    Во дворе Олег застал суету, вызвавшую у него ассоциации с колхозом, ожидающим приезда "высокого" начальства. В одном направлении несколько женщин тащили зарезанных гусей. Им навстречу рысили мужики с деревянными ведрами, от которых на морозе поднимались густые клубы пара. В птичнике за редким плетнем мальчишки азартно ловили кур, где-то справа заверещала свинья. Над дворцом и несколькими постройками из похожих на скворечники деревянных дымоходов в зимнее пасмурное небо поднимались густые клубы дыма.

    "Весело тут у них" – подумал Горчаков, останавливаясь у центральной башни перед "красным" крыльцом. В длинные здания справа и слева, вели двери, расположенные на первом этаже, а вход в башню, находился на втором. Здесь на четырех столбах возвышалась прикольная постройка, похожая на избушку бабы яги. Сбоку у нее был проем без двери, вниз от которого вдоль стены шла крутая лестница с резными перилами на фигурных столбиках. Передней стены у избушки, можно сказать, не было – сверху был дощатый, украшенный резьбой фронтон, да снизу от пола четыре бревна. "Это что, типа, трибуна, для обращений вождя к нации?" – развеселился Олег.

    Чтобы передняя часть крыши не осунулась, ее подпирали четыре точеных столба.

    Судивший по фильмам Горчаков, ожидал, что на красном крыльце будет стоять стража и непременно в кольчугах и островерхих шлемах. Но никакой охраны тут не наблюдалось. Олег повертел головой, выискивая, у кого бы дорогу к покоям княжеским спросить и тут, к нему подлетел низкий пузатый мужичок, с густыми мохнатыми бровями и торчащей веником бородой.

    – Я Пахом, дворский князя коломенского Романа Ингваревича, – отрекомендовался мужик.

    – А я рыцарь Олег Иванович, – представился Горчаков. – Мне бы вашего князя повидать, дело у меня к нему важное.

    – Отец наш Роман Ингваревич, – затянул Пахом тоном, читающего литанию пономаря, – зело занят ныне. Ты господине после обедни приходи.

    "Ну вот! – расстроился Олег. – Прямо как у наших чиновников – зайдите после обеда, а лучше завтра или позвоните на неделе, наш автоответчик вам всё объяснит".

    – Нет, Пахом, так не пойдёт, – нахмурился Горчаков и надвинулся на дворского, а тому пришлось задрать голову, чтобы видеть лицо собеседника. – Дело у меня важное и срочное, – Олег заговорил размеренным веским тоном. – Отлагательств оно не терпит. И дело это больше твоему князю нужно, чем мне. Ты лучше ступай до князя и скажи, что я хочу про татар ему поведать.

    При упоминании татар в глазах Пахома промелькнул испуг.

    – Добро, – кивнул он, – я мигом, ты здесь пожди.

    После этих слов, дворский сопя, стал взбираться по крутой лестнице на красное крыльцо, а Горчаков остался ждать его внизу.

    "Надеюсь, это не затянется надолго" – подумал он, шевельнув плечами.

    Олег уже изрядно подмерз в кожаной куртке. Она хоть и была на меху, но грела как-то слабо. Да и армейские берцы Горчаков с удовольствием сменил бы валенки. Он не захотел предстать перед князем в крестьянской заношенной шубе, вот и надел свою куртку. "Ничего, потерплю. Зато позолота и красные гранаты на черном фоне смотрятся просто шикарно" – утешился Олег. Медаль с черным соколом он тоже надел, и она, как зеркало сияла на груди.

    – Ну, где там этого Пахома носит? – недовольно проворчал Горчаков и в это миг его окликнули сверху.

    – Господине! – свесился с "трибуны" дворский. – Идем, князь ждет тебя!

    Олег, придерживаясь за перила, быстро взбежал по ступенькам и повернул налево, а успевший забежать вперед, Пахом толкнул дверь и первым проскочил в помещение. Вошедший следом Горчаков, оказался в большой квадратной комнате. У дальней стены видна была лестница наверх, рядом с ней, огороженный перилами люк на нижний этаж. Слева были две двери, справа только одна, зато двухстворчатая и покрытая резьбой. Дворский открыл ее и, не входя, громко доложил:

    – Вот, княже, привел!

    – Добро, ступай, – донеслось из комнаты.

    – Входи, господине, – кивнул на дверь Пахом, развернулся и оставил Олега одного.

    Горчаков решительно переступил порог и оказался в зале, занимавшем весь второй этаж этого крыла. Справа и слева, вдоль стен тянулись лежанки, застеленные медвежьими и лосиными шкурами. По центру помещения, во всю его длину, в одну линию были расставлены массивные дубовые столы, а рядом с ними покрытые пестрыми коврами лавки.

    Хозяйственному Олегу сразу стало интересно: "князь купил восточные ковры, а потом на полосы их порезал? Или здесь еще и ковровые дорожки продают?".

    В дальнем конце зала наблюдалось небольшое возвышение. На нем тоже стоял стол, только развернутый поперек комнаты. Бревенчатые стены были выкрашены в белый цвет и расписаны красными и желтыми цветами на извилистых стебельках с зелеными листочками. Окошки размером с дверку кухонного стола смотрелись на большой стене как форточки. Они были забраны густыми переплетами, напоминавшими тюремные решетки, и застеклены чем-то непонятным: желтоватым и полупрозрачным. Света в зале хватало, но увидеть, что творится на улице, сквозь такие окна было невозможно.

    За столом на возвышении сидели двое: массивный мужчина лет пятидесяти и совсем молодой светловолосый парень. Пред ними стояли серебряные кубки и кувшин. Третий из присутствующих был немного старше Горчакова, он сделал несколько шагов навстречу и остановился.

    – Желаю всем здравия! – громко сказал Олег от дверей, шагнул вперед, но вовремя вспомнив главное правило, остановился и пошарил глазами по стенам.

    Обнаружив в углу божницу, с сиявшими золотыми окладами иконами, он перекрестился по православному обряду и поклонился.

    – Проходи гость дорогой, – усатый богатырь церемонно повел рукой, – расскажи нам, как тебя звать величать и из каких краев ты будешь?

    – Зовут меня Олегом Ивановичем, – представился Горчаков, останавливаясь в нескольких шагах перед хозяином, – а прибыл я из страны франков.

    – А я Роман Ингваревич князь коломенский. Это, – указал он ладонью, – князь Всеволод Юрьевич. А это, – жест в сторону пожилого, – Еремей Глебович, главный воевода великого князя владимирского Юрия Всеволодовича.

    После представлений князь сделал небольшую паузу и продолжил:

    – Пахом сказывал, что ты желание имеешь нам о татарах поведать?

    – Истинно так, – кивнул Олег.

    – Ну что ж, тогда раздевайся, да к нам подсаживайся, – пригласил хозяин терема с легким кивком.

    Горчаков слегка наклонил голову в ответ и стал расстегивать пояс. Он обратил внимание что князья и воевода безоружны, но на медвежьих шкурах лежат два меча в ножнах, а третий висит на стене за похожим на трон креслом. Рядом с мечами лежали крытые ярким узорчатым сукном собольи шубы. Глядя на них, Олег порадовался, что не проперся во дворец в крестьянской овчине.

    Он подошел лежанкам, положил пояс с оружием, бросил свою куртку рядом с княжескими шубами и начал отстегивать меч.

    Горчаков очень вовремя вспомнил еще одно правило: здесь нельзя было ходить распоясанным, даже дома рубаху подвязывали шнурком.

    Меч у Олега был полуторный, из-за чего носил он его на "французской подвеске", на которой в шестнадцатом – семнадцатом веках драчливые французские дворяне носили длинные шпаги. Была бы подвеска "германской", как у оружия, лежавшего на шкурах, возникла бы проблема. С такой перевязи ножны не снимаются, поэтому кроме нее обычно носят узкий поясок.

    Порадовавшись удачному стечению обстоятельств, Горчаков отстегнул ремешки ножен от колец своего "царского" пояса и снова его надел. Пока он возился, в зал заскочил слуга и поставил на стол четвертый кубок и еще один кувшин.

    План беседы Олег продумал заранее. Дельная мысль была у него пока только одна. Но и ее нельзя было высказывать напрямую. Начни он здесь инструкции раздавать, сразу же встанет на дыбы княжеская гордость. К своей идее он собирался подводить собеседников постепенно. Было бы просто замечательно, если бы князья догадались сами. Но в это Горчакову не верилось. Поэтому требовалась подсказка но, не сразу. Сначала, надо было их заинтересовать, завладеть вниманием, а уж потом....

    "Ох, тяжко" – вздохнул про себя Олег, направляясь к столу.

    В первую очередь от него потребовали назвать источник информации. В ответ на это Горчаков сослался на побывавшего в Монголии родственника. Далее, он не спеша, выложил все, что сумел вспомнить о Чингисхане и монголо-татарах. При этом Олег особо напирал на умение монголов брать города. Он рассказал красивую сказку о мудрых китайских мастерах, придумавших целую кучу разных метательных машин. В изложении Горчакова эти рычажно-пращевые камнеметалки приобрели вид орудий ужасной разрушительной силы.

    Олег и сам в этом вопросе "плавал", поскольку больше интересовался средневековой Европой, а не Китаем, поэтому, сообщенные им сведения наполовину основывались на его фантазии. Но это были уже мелочи. В первую очередь ему надо было впечатлить слушателей. Горчаков передал все известные ему подробности о завоевании Китая и Хорезма. Чем дольше он говорил, тем больше мрачнели лица князей. А когда насупившийся воевода начал нервно теребить бороду, Олег мысленно поздравил себя с победой в первом раунде.

    – Так что, выходит Коломна не устоит? – спросил о наболевшем Роман Ингваревич.

    В ответ Горчаков многозначительно развел руками. Он только что закончил повествование о штурме Ургенча и полагал, что после такого рассказа комментарии излишни.

    – Вот скажите мне воеводы, – перешел Олег к заключительной фазе, – если сильное войско осадило город, кто сможет его прогнать?

    Еремей Глебович только снисходительно хмыкнул и пожал плечами. Всеволод Юрьевич задумался.

    – Другое сильное войско, – ответил с усмешкой Роман Ингваревич.

    – А если его нет? – не унимался Горчаков.

    – Тогда, только воля божия, – скривился коломенский князь. – Странное ты Олег Иванович спрашиваешь. А сам-то что думаешь?

    – А я думаю, – Олег заговорил с расстановкой, всем своим видом показывая, что сейчас слушателям предстоит услышать великое откровение, – что большое войско от города может прогнать голод! Чем больше войско, тем быстрее оно уничтожит все припасы в округе, – Горчаков заговорил быстрее и с напором, не давая никому опомниться. – Татар много, очень много, а коней у них еще больше! А чем в лесах их кормить?

    – Так коней в лесу и не кормят, – заметил Еремей Глебович, – татары возьмут сено и зерно у смердов.

    – Вот! – поднял палец Олег. – Наши враги рассчитывают на крестьянские запасы! Поэтому они не могут, долго задерживаться на одном месте. Монголы возьмут любой город, если дать им на это время. А мы им его не дадим! – Олег вскочил с лавки и начал копировать жесткий тон маршала Жукова. – Надо, чтобы на тридцать пятьдесят верст вокруг Коломны, Москвы, Владимира и Суздаля не осталось ни единого клочка сена! Ни горсти зерна! Ни пучка соломы! Смердов из деревень выселить! Все что возможно – вывезти! Все что нельзя вывезти – сжечь к едрене фене! Надо лишить татар времени на осаду. Чтобы взять город им нужно всего пять – шесть дней. Без фуража у них этого срока не будет. Татары не умеют воевать в пешем строю. Поэтому они пуще сглазу боятся потерять своих коней. Сразу остановить врага не получится. Сейчас у татар есть кое-какие припасы, поэтому Коломну они возьмут. Но если враги не пополнят свои запасы здесь, самое большее, что они смогут сделать, это дойти до Москвы. Если же и там не найдут фуража, то придется им крепко поразмыслить, стоит ли продолжать поход. Я думаю, что взять Коломну и совершить рывок на Москву монголы еще сумеют, а дальше все! Может, каким-то чудом они и доберутся до Владимира но, не обнаружив в его окрестностях фуража, враги повернут назад, даже не начав осады. Думайте, князья! Сделаете, как я говорю – спасете Владимир, Суздаль и другие города, народу десятки тысяч спасёте!

    После пламенной речи Горчакова, в зале надолго воцарилось молчание.

    – Сказать-то легко, да содеять трудно, – проворчал Еремей Глебович, – куда крестьянам среди зимы податься?

    – Нешто ты, Еремей Глебович, думаешь, что крестьянину будет лучше бежать за татарским конем с веревкой на шее до самой Монголии? – сурово вопросил Олег. – Туда четыре с лишним тысячи верст топать. По сравнению с этими верстами, Новгород, так и вовсе под боком покажется.

    Горчаков даже и не надеялся, что придуманные им меры, кто-то вот прямо сейчас начнет претворять в жизнь. Его план заключался в другом. Он полагал, что после этого разговора в голове Всеволода Юрьевича что-нибудь да отложится. А когда он разбитый, с малой дружиной прискачет во Владимир и будет в полном отчаянии, вот тогда князь эти речи и вспомнит. И может быть, действительно начнет что-то предпринимать. А еще, Олег верил в мудрость Великого князя владимирского. Когда Юрий Всеволодович получит известие, что его войско побито, он отправится на реку Сить, собирать новую рать. А жену, детей и внуков князь Юрий оставит во Владимире. Поэтому он сделает все, чтобы его стольный град устоял. Если Юрий Всеволодович вовремя узнает о плане Горчакова, то прежде чем отправиться на север, он сделает так, чтобы монголы не нашли в окрестностях Владимира фуража. Если зимний поход Батыя закончится под Владимиром и если он не возьмет этот город, то Олег будет считать свою задачу выполненной. Всех спасти невозможно, но он может сохранить тысячи жизней.

    – Всеволод Юрьевич, Роман Ингваревич, – обратился к князьям Горчаков, – надо бы самое важное из того, что я сейчас сказал, записать на две грамоты. А потом, не мешкая послать с гонцами: одну во Владимир Юрию Всеволодовичу, другую в Москву Владимиру Юрьевичу. Им обоим надлежит узнать о монголах все. И как можно скорее.

    – А может, и ни к чему это? – усомнился сын великого князя. – Войско у нас большое. Может, мы этих татар да монголов в поле побьем?

    – Дай-то бог, – кивнул Олег. – Ну а если нет? Тогда что? Побьем, не побьем – скоро видно будет. А грамоты все одно немедля слать надо, чтобы потом жалеть не пришлось.

    В это время с улицы донесся колокольный звон.

    – К обедне звонят, – сказал, вставая из-за стола, Роман Ингваревич.

    Остальные тоже поднялись.

    – Всеволод Юрьевич, – обратился к юноше коломенский князь, – после обедни будет у меня пир. Не побрезгуй моим хлебом – солью, жду тебя к столу вместе с твоими боярами. Еремей Глебович, – повернулся Роман к воеводе, – и тебя я буду рад видеть на пиру. И ты, Олег Иванович будь моим гостем, – князь поклонился разом, всем троим.

    Приглашенные склонились в ответ.

    "Пир это круто! – подумал Горчаков. – Блин, как хочется посетить это мероприятие. Со знатью коломенской познакомиться. А там же, египетская сила, еще и дамы будут!". Неждан уже успел сообщить приятелю, что девушки коломенские красотою славятся.

    "Нет, нельзя, – вздохнул Олег, – сперва долг воинский. Все остальное, как в той песне поется: "Ну а девушки? А девушки – потом!", по возможности, так сказать. Да и какой, к чертям пир! Вот где сейчас монголы? Никто этого, блин, не знает! Выставили на Оке в пяти километрах от лагеря передовое охранение. Воины, что в нем находятся, еще километров на пять реку видят. Итого десять. А что дальше делается, никто понятия не имеет. Есть некоторая надежда на беженцев. Берега Оки заселены густо, может, кто и прибежит в лагерь, кода монголы близко покажутся. Нет, так воевать нельзя! – решил Горчаков".

    О том, сколько у монголо-татар войска, князья и воевода у Олега уже спрашивали. А что он мог им ответить, если численность Батыевой армии и ученые-историки двадцать первого века не знали? Сказал, что может быть от шестидесяти до ста сорока тысяч. Ни в первую, ни во вторую цифру собеседники не поверили.

    – Ежели я обедню пропущу, то бог меня простит, – произнес Горчаков, ни к кому конкретно не обращаясь, – а вот простит ли он церкви, сожженные и гибель христиан? Пир это, конечно, хорошо. Но можно ли спокойно пировать, не ведая, как далеко татары? Кто может обещать, что враги не устроят нам после пира, горькое похмелье? Передайте под мою руку полсотни дружинников! Я с ними поскачу по Оке и разведаю, где ныне татары. Заодно, захвачу пленника и узнаю, сколько у них войска.

    – А ты что, Олег Иванович, по-татарски разумеешь? – спросил Всеволод.

    – Татарского языка я не ведаю, но я монгола так допрошу, что он у меня по-русски заговорит! – ответил Горчаков, дерзко сверкнув серо-зелеными, словно у лешего глазами.

    Глава 10

    Лошади мчались галопом, десятки подкованных копыт глухо били в присыпанный снегом лед. Слитный топот разносился над широкой рекой и гулким эхом отражался от стены дремучего леса.

    Приняв в себя Москву-реку, Ока разливалась за Коломной почти на полкилометра. Отряд разведчиков держался левого берега, чтобы издали сливаться с темной полосой прибрежных зарослей.

    Упираясь носками в стремена, Олег слегка приподнимался и опускался в седле, покачиваясь вперед-назад в такт движений своего коня. Слева проносились серые росчерки засыпанных снегом деревьев. Справа и впереди резала глаза белизной широченная лента замерзшей реки.

    Хоть и с трудом, но Горчакову все же удалось выпросить у князей воинов для дальней разведки. Тридцать "детских" выделил Всеволод. Детских, в смысле, не пацанов, а дружинников младшего ранга. Да Роман дал двадцать "отроков". Учитывая особенности противника, Олег непременно хотел иметь в своей маленькой дружине хороших лучников. Поэтому он бросил клич среди новгородцев и набрал три десятка добровольцев. Коней для них дал из своих табунов коломенский князь. Неждан тоже напросился в разведку и теперь, слегка приотстав, скакал рядом с приятелем.

    Горчаков был отличным наездником и неплохо разбирался в лошадях, почувствовав, что конь начал уставать, он слегка сжал ногами бока скакуна и плавно натянул повод. Вороной жеребец с белыми до бабок ногами и "звездочкой" на лбу сбросил темп и перешел на шаг.

    Отряд выехал из Коломны сразу после обедни. За половину дня, двигаясь то галопом, то шагом они прошли около тридцати километров. Олег оглянулся через плечо, там багровый солнечный диск уже почти касался края заснеженной равнины. "Движемся по графику" – подумал Горчаков.

    Перед тем, как выступить в поход, он устроил военный совет в гриднице княжеского дворца и с помощью знающих местность дружинников набросал карту-схему населенных пунктов на Оке с указанием примерных расстояний. Согласной этой карте километра через три должны были показаться село и усадьба коломенского боярина Фёдора Ивановича, там Олег запланировал ночевку.

    Берега реки были заселенны густо, но не равномерно. Деревни здесь стояли то в двух – трех верстах одна от другой, то практически рядом. Правда, все они были маленькими пять – десять дворов.

    Одна такая деревенька как раз показалась впереди. На небольшой возвышенности, чтобы не подтопило весенним половодьем, без всякого плана, как придется, были разбросаны шесть изб, окруженные конюшнями, хлевами, птичниками, овинами и еще какими-то сарайчиками и загородками непонятного Горчакову назначения. Дальше от берега вдоль леса тянулись полосы распаханной земли.

    – А что это там у них за собрание? – заинтересовался Олег.

    Наверное, все жители этой деревни столпились в кучу у крайнего двора. Чем они там занимались, Горчаков не мог понять из-за дальности расстояния.

    – Ладно, сейчас глянем, что там стряслось, – пробормотал он себе под нос.

    Олег вскинул правую руку с раскрытой ладонью, а потом вытянул в сторону деревни. На языке здешних военных это означало: "вперед галопом, марш, марш!". Сам Горчаков тоже дал шпоры коню, жеребец фыркнул и помчался по льду, морозный воздух ожег Олегу лицо.

    Резвый конь пролетел две с половиной сотни метров меньше чем за минуту.

    – Твою мать! – выдохнул Горчаков, осаживая жеребца перед собравшимися в круг крестьянами.

    В центре круга стояли два молодых парня, почти подростки и двое мужчин постарше. Насколько старше, сразу и не понять, лица обоих были залиты застывшей на морозе кровью, бороды слиплись багровыми сосульками. Вместо глаз у мужчин зияли страшные багровые провалы. Носы и уши были отрезаны.

    – Вот, боярин, гляди! Гляди! Что татарове делают! – истерично закричала какая-то баба бросаясь к Олегу.

    Крестьяне все разом зашумели и загалдели.

    – Тихо! – рявкнул Горчаков, подняв руку. – Говорить будете по одному!

    Он перебросил ногу через луку седла и спрыгнул на снег.

    – Вы толком, сказывайте: какие татары и где они сейчас? – Олег говорил спокойным размеренным тоном, стараясь сбить накал страстей.

    – А вон, пусть парни расскажут, – махнул рукой один из крестьян, и толпа расступилась, пропуская Горчакова в круг.

    Стараясь не смотреть на изуродованные лица мужиков, Олег сосредоточил внимание на их молодых спутниках. Одному на вид было лет пятнадцать, может, чуть больше, он все время всхлипывал и размазывал по щекам слезы. Второй был старше года на три, и он не плакал. Парень стоял, плотно сжав губы, на его бледном лице ярко сияли васильковые глаза. Горчаков заглянул в них... блин! Лучше бы он этого не делал. В глазах юноши стыли такая боль и тоска, что на это невозможно было смотреть без содрогания. У Олега возникло ощущение, что он заглянул в темную бездну.

    – Как тебя зовут? – спросил Горчаков.

    – Берислав, – ответил парень.

    – Откуда ты? – задал следующий вопрос Олег.

    – Из села Спасского.

    "Ого! – подумал Горчаков. – Противник в трех километрах!".

    – Ратмир, – окликнул Олег старшего над суздальцами, – татары близко, выставь дозоры!

    – Сделаю, – кивнул воин.

    Дружинники тоже все спешились и вместе с крестьянами образовали большой круг, в середине которого оказались Горчаков и пострадавшие от неприятеля.

    – Расскажи мне, Берислав, что там у вас стряслось, – повернулся Олег к синеглазому парню.

    – Татары нынче на наше село напали, – начал Берислав глухим голосом, – после обедни это случилось. Все как раз из церкви выходили, и тут вой, визг и со всех сторон из леса конные, много, – парень запнулся.

    Горчаков видел, как тяжело ему говорить о пережитом, но не мог избавить Берислава от допроса, ему нужны были сведения о противнике.

    – Согнали нас всех в кучу. Мужиков повязали..., – парень замолчал и скрипнул зубами.

    Олег посмотрел на того, что младше. Подросток стоял, закрыв лицо ладонями, и вздрагивал, как от ударов.

    Исходя из своих знаний о монголо-татарах, Горчаков понимал, что сейчас услышит нечто очень неприятное. Но действительность превзошла его самые худшие ожидания.

    – Потом татары содрали со всех баб и девок одежду, – голос Берислава стал хриплым. – Старых сразу зарубили. А всех остальных стали насиловать прямо на снегу. Даже когда девки в беспамятство впали, татары все продолжали, пока все не насытились.

    Парень смотрел вроде как на Олега, но тому казалось, что сейчас Берислав его не видит. Он видит совсем другое.

    – Потом татары их всех за руки на деревьях подвесили и выпотрошили, – парень сглотнул и часто задышал. – После баб, ироды стали мужиков казнить. Выкололи глаза, обрезали носы и уши, а напоследок отсекли руки, ноги и помирать на снегу бросили.

    Берислав замолчал и, похоже, ничего больше говорить не собирался.

    – Ну, а вы то, как спаслись? – спросил Горчаков.

    – Татары нас сами отпустили, – ответил парень.

    – Так! А вот с этого места давай поподробней! – поднял указательный палец Олег. – Как отпустили? Просто развернули и дали пинка или как-то иначе объяснили, что вы можете уйти?

    – Зачем пинка? – пожал плечами Берислав. – Толмач с ними был, по-нашему говорил.

    Чего-то такого Горчаков и ожидал. Обещая князьям допросить пленного монгола, он имел в виду как раз этот вариант. Олег просто прикинул, где в монгольской армии могут быть переводчики и пришел к выводу, что в трех местах они обязательны. Один переводчик должен неотлучно находиться при ханской ставке. Еще монголы отбирали ремесленников и заставляли пленных выполнять осадные работы. Ни то, ни другое, без толмача невозможно. Ну и в разведке обязательно должен быть переводчик, для "работы" с местным населением.

    – И что это толмач вам сказал? – спросил Горчаков, который уже начал кое-что подозревать.

    – Сказал: идите в Коломну и всем говорите, что татарскому царю девяносто девять народов уже покорились. Теперь и Русь тоже должна ему подчиниться. Еще сказал, что все должны падать ниц и целовать копыта монгольских коней, – при этих словах Берислав зло сверкнул глазами, – а напоследок толмач сказал, что всех непокорных ждет участь жителей нашего села.

    – Опиши мне его, – задумчиво попросил Олег, – какой он из себя?

    – Он не из этих, не из татар – монголов, – уверенно заявил Берислав, – у них морды плоские и безбородые, носы приплюснуты. А у толмача носище, будто клюв у орла, здоровенный и крючком. И борода у него знатная: черная, курчавая. На голове шапка острая, а вокруг нее материя намотана.

    "Купец из Хорезма, – подумал Горчаков, – они там все монголам служили. Бизнесмены хреновы! За возможность торговать с выгодой, Родину продали! И народ свой! Шакалы!".

    Олег почувствовал, как в груди у него закипает ярость, как по венам бежит уже не кровь, а жидкий огонь и в душе поднимается что-то темное и жуткое.

    Горчаков живо интересовался историей, он много читал и умел думать. И вот сейчас разрозненные обрывки информации, как-то внезапно, сложились у него в ясную картину. В своей прежней жизни он не мог понять слов Плано Карпини о том, что монголы высылали вперед отряды, которые не занимались ничем иным, кроме истребления жителей, потому, что итальянец довольно мутно все это описал. Олег счел, что Карпини просто что-то напутал. А вот сейчас ему стало понятно, чем на самом деле занимались эти передовые отряды. Страх, это ведь тоже оружие! И его на всю катушку применяли сперва монголы, а потом татары, создавшие свои ханства на обломках Золотой Орды и унаследовавшие ее традиции. Фобос и Дйемос – Страх и Ужас летели впереди монгольского войска. Они должны были парализовать волю, лишить мужества, посеять чувство безысходности. Чтобы в городах монголов ждали не люди, готовые умереть, сражаясь, а дрожащие овцы. Чтобы выжившие в аду монголо-татарского нашествия навсегда усвоили этот страшный урок! Чтобы никогда, ни у кого не возникло даже мысли поднять оружие на поработителей. Чингисхан был величайшим злодеем всех времен и народов, сравниться с ним мог только Гитлер. Если брать только суть, то их доктрины ничем не отличались. У одного истинные арийцы должны были править остальными недочеловеками, у другого монголы – избранная раса призванная повелевать всем Миром, от восточного "моря" до "последнего" западного. Все прочие народы, по словам того же Чингисхана: "пыль под копытами монгольских коней". И методы у этих деятелей, как под копирку.

    – Ну что ж, – грозно сказал Олег, душившая его ярость требовала выхода, – я принимаю вызов! На террор, я буду отвечать террором! На жестокость, еще большей жестокостью! Я стану для монголов тем, кем был для турок Влад Цепеш! Они у меня не только о дальней разведке забудут, они у меня отлучиться в кусты, по нужде, бояться станут!

    – А кто это, Влад Цепеш? – встрял, стоявший за плечом у Горчакова, Неждан.

    – Скоро узнаешь! – недобро посулил Олег, зыркнув на приятеля так, что тот слегка попятился.

    – Боярин! – шагнул вперед Берислав.

    Руки у парня сжались в кулаки, и Горчаков заметил, что его трясет.

    – Возьми меня в свою дружину! Хочу с татарами биться! Хочу взыскать с них! Они батьку моего лютой смертью казнили, они мамку и сестренку..., – Берислав всхлипнул, – сестрёнке двенадцать лет было, а они ее толпой...

    – И меня прими, боярин!

    Олег не заметил, когда второй паренек отнял от лица ладони и придвинулся ближе.

    – А тебя как зовут? – спросил его Горчаков.

    – Вадим.

    – И сколько тебе годков, Вадим?

    – Шестнадцать, – паренек вытянулся, расправил плечи и умоляюще посмотрел в глаза Олегу.

    – А тебе, Берислав? – вопросительно поднял бровь Горчаков.

    – А мне восемнадцать, – ответил будущий дружинник.

    – Добро, – кивнул Олег. – Но учтите, это, – он ткнул большим пальцем за спину, – воины не мои. Они со мной на время. Я просто сейчас воевода передового отряда. Так что вы будете у меня первые дружинники. Подумайте еще раз и решите: идете ко мне в службу или нет.

    – Идем!

    – Идем, к тебе в службу!

    Один за другим ответили парни.

    – Хорошо, – Горчаков приосанился и тожественно произнес: я рыцарь Олег Иванович, беру тебя Берислав и тебя Вадим на службу! Обещаю вам быть в отца место! На чем сей крест православный..., – Олег распахнул на груди шубу, полез за пазуху, нашарил и вытащил золотой крестик на золотой же цепочке, – на чем крест целую!

    Он приложился губами к крестику и засунул его обратно.

    – Теперь вы клянитесь.

    Парни очень серьезно и торжественно поклялись слушать рыцаря-боярина, как отца родного и облобызали медные крестики, на которые, видимо, не позарились монголы.

    – А теперь, докладывайте, сколько татар сейчас в селе?

    Горчаков не стал спрашивать мнение пареньков относительно того, будут ли монголы ночевать в Спасском. Итак было ясно, что будут, иначе бы они уже здесь были. Три километра, для конницы не расстояние. Да и чего им на ночь, глядя теплые избы покидать?

    – Ох, много там ворогов, – вздохнул Берислав и как-то весь сник.

    – А чего это ты голову повесил? – не понял его реакции Олег.

    – У него еще другая сестра есть, – подсказал Вадим, видя, что парень не спешит с ответом.

    – И? – строго посмотрел на Берислава Горчаков.

    – Мыслю, жива она еще, – с робкой надеждой в голосе ответил юноша. – Там у них четверо, вроде, как воеводы. Они с самого начала четырех самых красивых девок отобрали и с собой увели.

    – Ну а горюешь то чего? – пожал плечами Олег. – Нападем, да отобьем сестру твою, коли жива будет.

    – Дык то-то и оно, – Берислав снова вздохнул, – татар там, сотни четыре наберется, – а вас вон, – парень указал взглядом за спину Горчакова. – Не одолеть ворогов с такими силами.

    – И всего то? – усмехнулся Олег. – Тогда вот тебе первый урок, Берислав – воюют не числом, а уменьем! Если сестра твоя жива – выручим. Я, сказал!

    ----------------------------------------------------

    Примечания к этой главе в конце книги.

    Глава 11

    Скрываясь за присыпанными снегом лапами ели, Горчаков рассматривал противоположный берег Оки в бинокль, который дома брал на охоту. Ширина реки здесь была метров четыреста, в морозном воздухе висела туманная дымка, быстро сгущались сумерки. Олег щурился и напрягал зрение, чтобы рассмотреть все детали.

    Берег на той стороне был пологий и низкий, переходящий в слегка волнистую равнину. В полусотне шагов от реки на едва заметной возвышенности стояла высокая квадратная церковь с маленькой башенкой над двускатной крышей. Башенку венчал "луковичный" купол с деревянным крестом. Рядом с храмом торчала похожая на вышку часового колокольня. За церковью просматривался обширный пустырь, а за ним в один неровный ряд выстроились пятнадцать огороженных жердями подворий с избами и хозяйственными постройками. Ограды охватывали не только строения, но и примыкавшие к ним огороды. Дворы не теснились один к другому, расстояние между ними, как показалось Горчакову, было никак не меньше сорока или даже шестидесяти метров. Там были посажены яблони, на которые Олег старался не смотреть, уж больно жуткие плоды висели на них. Слева пустырь ограничивала боярская усадьба, окруженная частоколом выше человеческого роста.

    С трех сторон село Спасское окружали луга, а за огородами широкой полосой тянулись поля. По ним прямо за селом бродили сбитые в огромный табун кони. В самом селе их тоже хватало. Лошади были везде. Они стояли в крестьянских дворах, топтались по огородам. Много их было на пустыре перед церковью и у боярской усадьбы.

    – Это плохо! – Горчаков досадливо поджал губы. – Конь при виде чужого может заржать, а здесь для хозяина лошади это, как сработавшая авто-сигнализация у нас. Значит, действовать придется быстро – стремительный бросок и штурм. Короче, то, чему меня в армии учили.

    Олег проходил "срочную" в морской пехоте Балтийского Флота и теперь, он старательно припоминал все когда-то слышанное на занятиях. Проникнуть незаметно в лагерь, аки ниндзя, и поснимать часовых, было нереально. Монголы играть в поддавки не собирались. Местность вокруг села была совершенно открытой и хорошо просматривалась. Один часовой торчал на колокольне у церкви. В боярской усадьбе имелась такая же башня, как и во дворце коломенского князя и там, на дозорной площадке, над срезанным верхом тесовой кровли виднелись голова и плечи второго стража. А еще, за селом, шагах в тридцати от леса, на значительном расстоянии один от другого, горело два костра. И у каждого грелось по пять воинов, которые, надо полагать, охраняли табун запасных лошадей.

    "Этих, с вышек, надо будет снять прямо отсюда. И здесь мой "тигренок" скажет свое веское слово" – с теплотой подумал Горчаков, относившийся к оружию так, как иные мужчины не относились и к женщинам. Оружие Олег любил, ласкал и вожделел заполучить в свои руки чего-нибудь еще.

    Базовой моделью охотничьего карабина "Тигр" являлась знаменитая снайперская винтовка Драгунова. В магазинах "Тигры" продавались укомплектованные прицелами от СВД. Но среди охотников попадались такие привереды, что армейская оптика их не устраивала. Во-первых, она казалась им слишком тяжелой. "Угу, – покивал Горчаков, – пятьсот восемьдесят грамм, куда как не тяжесть. Зарядку по утрам делать надо!".

    Во-вторых, многим не нравилась сетка в прицеле, она им, видите ли, целиться мешала!

    "Хреновому танцору всегда что-то мешает" – прокомментировал это дело Олег. Лично его армейский ПСО-1 М2 устраивал по всем параметрам. И сетка, рассчитанная на дальности стрельбы до 1300 м и дальномерная шкала с расчетом на цель высотой 1,7 м, Горчакову, нисколечко не мешали, а наоборот, помогали.

    Поэтому он не стал, как другие, менять проверенную в боях вещь, на заграничную фигню, которая, ко всему прочему, была еще и в несколько раз дороже. "Я лучше денежки с большей пользой потрачу" – решил Олег и купил вместе с карабином ночной прицел ЮКОН.

    "Далекие выстрелы вряд ли потревожат, спящих за толстыми бревнами людей, – размышлял Горчаков, – но как быть с теми, что греются у костров?".

    – Неждан, – повернулся он, к стоявшему рядом приятелю, – там, на краю поля десяток монголов. Наши новгородцы сумеют тихо подобраться к ним по лесу и перестрелять из-за деревьев?

    – Обижаешь? Они же все охотники! Подкрадутся так, что никто и не заметит! – Неждан поправил, мешавший ему узел белого платка под подбородком.

    В нем он был похож на молодую, круглолицую и довольно симпатичную, голубоглазую бабу. Это если не принимать во внимание, спускавшиеся на скулы усы. А вот, топтавшийся позади друзей Вадим, издали точно сошел бы за девку.

    Олегу вспомнился эпизод из фильма "Джентльмены удачи". Тот, где Леонов, Вицин и Крамаров щеголяли в женских платках. Сам Горчаков тоже был ничего, только высоковат для дамы. Это он всех так вырядил. Собираясь в разведку, Олег просто не мог не подумать о маскировке. Поэтому в Коломне он купил три куска отбеленного холста. Перед тем, как они втроем покинули деревню Калиновую, Горчаков "со товарищи" просунули головы в дыры прорезанные в этих простынях, прихватили их на талиях поясами, и получилось что-то типа рыцарских накидок. Головы поверх низких шапок повязали косынками из белой ткани.

    – Отлично! – кивнул Горчаков. – Только стрелять надо будет всем разом, залпом. Чтобы и пикнуть никто не успел. Теперь ты, Вадим.

    Паренек, ставший дружинником Олега, прежде служил боярину в усадьбе. Но только не холопом, а "слугой вольным" за еду, кров и скромное жалование. Но, росший сиротой, Вадим был рад и этому.

    Горчаков хотел узнать от него расположение комнат в усадьбе Фёдора Ивановича. Окруженные тыном здания стояли по сторонам неправильного прямоугольника, что-то вроде удлиненной трапеции, развернутой основанием к Олегу. У правой стороны он видел два длинных строения.

    – Что находится напротив хором? – спросил Горчаков парня.

    – Конюшня и хлев, – ответил тот.

    – Угу, – кивнул Олег и перевел взгляд на самую короткую сторону трапеции.

    Там жались к тыну два низких домика и один высокий.

    – А что у дальней стены? – Горчаков опустил бинокль и повернулся к Вадиму.

    – Овин, гумно и баня, – ответствовал юноша.

    Сами хоромы состояли из трех зданий. Ближе к высокому овину располагалась трехэтажная башня с дозорной площадкой на чердаке и шпилем над ней. Со стороны реки к башне примыкало короткое двухэтажное здание, а к нему длинное. Оно тоже было срублено в два этажа, но много выше, чем первое, чуть ли не вровень с башней.

    – В башне что находится? – продолжил расспросы Горчаков.

    – В самом низу клеть для разных съестных припасов, – пояснил Вадим, – выше кладовая для кож, сбруи, посуды, железных поделок разных и всякого такого, что в хоромах хранить ни к чему. Самый верх пуст.

    – А в большой постройке что?

    – Внизу гридница для дружины боярской и горница для слуг, над ней большая трапезная и боле ничего.

    – Ну, а в хоромах меж башней и трапезной? – Олег подумал, что там должны располагаться спальни и не ошибся.

    – Там сразу светлица, где боярыня с боярышней да холопками рукодельем всяким занимались, а сбоку три опочивальни, – подтвердил его догадки Вадим. – Одна для гостей, другая супружеская Федора Ивановича и Пелагеи Дмитриевны. Третья опочивальня боярышни Ксении Федоровны. Она может, тоже еще жива. Ее вместе с тремя девками воеводы татарские в хоромы увели.

    – А почто они в Коломну-то не сбежали? – удивился Горчаков.

    – Так ведь не ждал никто здесь ворога, – развел руками Вадим, – боярин с Романом Ингваревичем в поход выступил, сказывал, что вернется вскорости. Говорил: побьют они татар за Пронском и воротится он. А мы от поля далеко, чего нам бояться было?

    – Ладно, – кивнул Олег, – возвращаемся в Калиновую. Там я тебе, Вадим, дам листок, изобразишь мне, как горницы расположены.

    Пока трое разведчиков делали крюк по лесу, окончательно стемнело. Хорошо хоть снег белый, иначе лбы о сосны понабивали бы. Далее шли по льду, тут хоть и темно, но не заблудишься. Привыкшему к освещенным улицам, Горчакову, темнота в этом мире казалась какой-то особенной. Морозный воздух, хруст снега под ногами, мрак, наползавший со всех сторон, бездонное небо над головой, усыпанное яркими звездами. Олег на миг ощутил себя космонавтом, бредущим по чужой неприветливой планете. "Впрочем, если верить Роману, то так оно и есть, – подумал Горчаков, – это не наша Земля, это ее двойник".

    В деревне Олег собрал свой отряд и начал ставить боевую задачу. Делал он это не в общих чертах, а четко распределив обязанности, с подробными разъяснениями каждому бойцу, что и как ему надлежит делать. Людей у Горчакова было мало, поэтому успех операции зависел от быстроты и слаженности. Он разбил тридцать "детских" на пары, нарисовал на листе принтерной бумаги план села и каждой паре назначил дом.

    – Прямо сейчас заготовить колья, – говорил Олег командирским тоном, – по сигналу бегом несетесь к избам. Один подпирает колом дверь, другой приколачивает его к доскам, чтобы не сполз. Потом два гвоздя забиваете наискось, чтобы пришить двери к брусьям, Дальше тащите солому, кладете под стены и поджигаете. Не думаю, что монголы будут стрелять в окна, но все равно, остерегитесь, старайтесь не подставляться.

    Волоковые оконца в избах располагались высоко, если стрелять, то только с лавок, которые, к слову, тянулись вдоль всех стен. Но чуть выше окон, также по всему периметру были приделаны широкие противосажевые полки. Печи в избах топились по-черному, лохматые нити сажи свисали с кровли и падали на головы. Полноценных потолков не было, только полки над лавками, и с луком под ними было не развернуться.

    "Но кто их этих монголов знает, – подумал Горчаков, – вдруг, как-то приспособятся?".

    Гвоздей в деревне нашлось всего пять штук и к ним один молоток. Здесь все строили топором! И им тоже можно было забивать гвозди, запас которых у Олега имелся с собой.

    Большую часть плана, Горчаков не придумал здесь, на месте, это была "домашняя заготовка". Он с самого начала не исключал операции против неприятеля, расположившегося на ночлег в избах. По вполне понятным причинам: надо быть полными идиотами, чтобы мерзнуть на улице, имея под боком теплое жилье.

    Еще пятерых дружинников Олег отрядил заблокировать двери в церкви, только вместо кольев велел заготовить бревнышки.

    – Вам ничего прибивать не надо, – наставлял он подчиненных, – подопрете бревнами и ладненько.

    Закончив раздать указания, Олег занялся изготовлением "химического оружия". Это тоже была "домашняя заготовка", поэтому все необходимое он имел с собой. В Коломне Горчаков раздобыл несколько килограмм селитры, которую в средневековье применяли в качестве консерванта, при изготовлении колбас и разных копченостей. Уголь без проблем можно было найти в любой кузне. В прихваченной из дому аптечке лежала пластиковая баночка с пятьюдесятью таблетками американского аспирина. Тяжело вздыхая, Олег отсыпал три десятка таблеток и принялся толочь их в порошок.

    Не все это знали, но аспирин был не таким уж и безобидным лекарством. Зажженная смесь угля, селитры и ацетилсалициловой кислоты давала густые клубы белого дыма, который вызывал кошмарный, до рвоты, кашель, а при высокой концентрации, судороги и остановку дыхания.

    Когда подготовка к операции, которую Горчаков окрестил: "Возмездие", была завершена, пришло время занимать исходные позиции. Сначала весь отряд шел вдоль левого берега. А когда до Спасского осталось около километра, Олег, Вадим, Неждан и Берислав отделились, пересекли реку и углубились в лес. Брать парней с собой было не обязательно, но Горчаков не собирался вот так сразу терять первого в этом мире друга и первых дружинников. Неждану он вообще выдал на время похода свои старые латы. "Как обернется дело на том берегу, пока не ясно, пусть лучше побудут со мной" – решил Олег.

    К позиции для стрельбы группа вышла по своим вчерашним следам. Здесь началось невыносимо долгое ожидание. Время ползло, как тягучая вязкая смола. Горчаков нетерпеливо посматривал на небо. Наконец, оно начало светлеть. "Пора!" – Олег снял чехол с ночного прицела и вскинул винтовку. Светлело пока только вверху, а на земле еще царил сумрак, но Горчаков отлично видел цель. Убивать людей ему еще не доводилось но, как это, ни странно, ничего такого особенного он не испытывал.

    Олег поймал в перекрестье голову стоящего на дозорной площадке монгола и плавно нажал курок. Оглушительно хлестнул выстрел, приклад толкнул в плечо, и Горчаков вспомнил любимую шутку американских стрелков: "Вернувшего из Ирака снайпера спросили: что вы чувствовали, убивая гражданского? А бравый вояка ответил: только отдачу приклада".

    Не теряя времени, Олег перевел карабин на колокольню и увидел, что часовой всматривается в лес, пытаясь сообразить: что это за странный хлопок долетел оттуда. Горчаков не дал ему осмыслить ситуацию. Выстрел! И с монгола слетела меховая шапка, а самого его швырнуло назад. Олег снова дернул винтовку и увидел в прицел костер. Сидевшие у огня воины тоже услышали далекий грохот. Они все вскочили и повернулись к реке. Горчаков не успел выстрелить, он не успел даже прицелиться, потому что в этот момент в спины монголов ударили тяжелые новгородские стрелы, и они повалились мордами в снег. У второго костра – то же самое. Новгородцев было тридцать, и никто из них не промахнулся, а монголов – всего десять, на открытом месте. Тут, как говорится: без вариантов.

    Олег заволновался: сейчас все решится – удача или провал? Он провел прицелом туда-сюда, но, выскакивавших из помещений врагов, не увидел.

    – Ух, блин! – Горчаков утер вспотевший от волнения лоб. – Кажись, пронесло! Крепко дрыхнут! А может, это рефлексы?

    Где-то Олег читал, что спящего воина, могли разбудить тихие шаги, и не потревожить более громкий звук, если человек этого звука никогда прежде не слышал.

    – Веселье только начинается, – обернулся Горчаков к своей маленькой дружине, – шевелитесь, парни, не то опоздаем!

    Подавая пример, он рванул по скрипучему снегу к далекому берегу.

    Чтобы не потревожить раньше времени коней, весь отряд собрался у леса слева от усадьбы. К ней Олег направился только с "гвардией", состоявшей из Неждана, Берислава, Вадима и пяти новгородцев, которые среди своих товарищей, считались лучшими кулачными бойцами.

    Горчаков очень надеялся, что привыкшие к не запиравшимся юртам монголы, не станут вставлять в петли дубовые засовы. Но полностью такой вероятности он не исключал. На этот случай Олег приготовил лестницу и доску в виде удлиненной буквы "Г", которую плотники использовали на крутых крышах.

    По лестнице надо было подняться до второго этажа среднего здания и просунуть наверх доску, а по ней уже взобраться на крышу. Ее конек проходил как раз под сточным желобом башенной кровли, и с него можно было попасть на дозорную площадку.

    Двигаясь вдоль частокола, "гвардейцы" добрались до ворот и нашли их открытыми, что вселило в Горчакова новые надежды.

    – Стойте, – тихо сказал он, заметив, что товарищи собрались идти через двор напрямую.

    По двору бродили кони, которые запросто могли испортить все дело.

    – Жмемся к частоколу, – распорядился Олег, – идем не спеша, тихонечко, без резких движений, до угла хором. А дальше, так же тихо вдоль стеночки.

    Кони фыркали, косились на чужаков, принюхивались, но пока не ржали тревожно.

    – Лошадушки, миленькие, – шептал Горчаков, – не коситесь на нас. Мы хорошие, мы просто мимо идем.

    В боярский дом вели четыре крыльца. Одно находилось на первом этаже под трапезной. Правее, было второе крыльцо с дверью в поварню. И еще имелось два "красных" крыльца с лестницами, по которым можно было подняться сразу на второй этаж. Одно из них находилось в торце дома, к которому приближались "гвардейцы". С противоположной стороны, такое же крыльцо вело на второй этаж башни.

    Двигавшийся первым Олег, наконец, добрался до двери в гридницу и осторожно надавил.

    – Фу-у-ух, – выдохнул он с облегчением, – не заперто! Обойди хоромы, поднимись и проверь двери в трапезную, – прошептал Горчаков одному из новгородцев. Посылать на разведку "своих" он не захотел.

    Дверь в поварню тоже была открыта. Олег дождался возвращения воина, который доложил, что в трапезную можно войти свободно. После этого Горчаков уже не сомневался, что и в башню он попадет легко. Примерно так, оно и вышло, если не считать, что вся операция едва не провалилась.

    Олег смело открыл дверь и столкнулся взглядом с обернувшимся на шум часовым. Дальше, все решали даже не секунды, а их доли. И монголу их не хватило. Он изначально находился в проигрышной позиции – стоял сонный, расслабленный в ожидании, что скоро покинет опостылевший пост. А у Горчакова кровь кипела от адреналина и уже подрагивали мышцы, готовые взорваться серией молниеносных ударов.

    Выпучивший от удивления глаза монгол, еще только набирал в грудь воздуха для крика и тянулся рукой к сабле, а Олег в это время одним стремительным рывком преодолел разделявшие их пять шагов. Когда он успел выхватить кинжал, Горчаков сгоряча и сам не понял. Налетев на часового, Олег с разгона вогнал ему длинное лезвие наискось, под подбородок. Стресс придал Горчакову дополнительные силы, и удар получился страшным, кончик клинка высунулся у монгола из затылка. Крикнуть он уже не успел. Олег подхватил обмякшее тело и осторожно опустил на пол. Когда он выпрямился, его затрясло. Но это была не реакция на убийство ближнего, многократно описанная в романах. Просто у Горчакова, после такой встряски, адреналин в крови уже зашкаливал.

    Олег был уверен, что монгольские сотники разместились на ночлег в боярских опочивальнях. А переводчик? Вот кто был нужен ему живым, так это толмач.

    За слюдяными окнами посветлело и в помещениях началось что-то вроде предрассветных сумерек.

    Горчаков приоткрыл створку и заглянул в щель. "Есть! – обрадовался он. – Сегодня мне что-то подозрительно везет, ой, не к добру это".

    В комнате Олег увидел спящего на широкой лавке бородатого мужчину укрытого лисьей шубой. Рядом на сундуке лежала меховая шапка, обвитая чалмой. Больше в светлице никого не было. Некоторое время Горчаков размышлял: а не повязать ли переводчика сразу? И решил не рисковать. Оставалось последнее дело. Спальни было три, а сотников четверо и нужно было выяснить, как они разместились, чтобы распределить людей. Олег осторожно приоткрыл дверь шире и, стараясь ступать как можно тише, проскользнул в комнату. Двери во все опочивальни были распахнуты, потому что единственным средством отопления всех четырех комнат служила стоящая посреди светлицы печь.

    Отправив Вадима подать сигнал, Олег впервые после Франции надел свои латы. На отполированной и хромированной кирасе все еще красовался наклеенный в Монбазоне логотип турнира – хищный сокол, расправивший черные крылья. И Горчаков не собирался сдирать эту наклейку, теперь это был его герб.

    Вздев брони, воины прокрались в светлицу и рассредоточились.

    – Начали! – негромко скомандовал Горчаков.

    Переводчик за его спиной подскочил на лавке, но Олегу не было до этого дела. Все роли были распределены и каждый должен был сыграть свою. Ему досталась самая трудная, потому, что не хватало людей.

    По плану: тридцать суздальцев должны были заблокировать двери и поджечь избы со спящими монголами. После чего собраться у церкви. К этому времени пятеро рязянцев забросят туда ядовитые дымовые шашки и перекроют выход. Потом с помощью двух лестниц будут швырять в поднятые высоко над землей церковные окна новую отраву и затыкать их мешками с соломой.

    В то же самое время на первый этаж усадьбы с двух сторон ворвутся пятнадцать рязанцев и двадцать три новгородца. Они будут рубить ошеломленного бездоспешного противника. Горчаков сказал им, что если возьмут сколько-то пленных, то хорошо. А если не получится, то невелика потеря. Еще двое новгородцев должны были заблокировать наружные двери трапезной и бежать к Олегу.

    Итого на "зачистку" второго этажа у Олега остались: он сам, Неждан, Берислав, Вадим и пятеро отборных кулачных бойцов. Плюс еще двое новгородцев подтянутся.

    Пацанов Горчаков решил поберечь. Тем более что у них не было ни оружия, ни доспехов. Вадим в этом бою будет оруженосцем Олега. Неждан, который тоже не дурак, насчет подраться, вместе с Бериславом "упакуют" переводчика и побегут вязать монгольских сотников.

    Горчаков проинструктировал кулачных бойцов примерно так: "будить дорогих гостей нежно – оплеухой со всего маха. В зубы не бейте, воеводы татарские нужны мне способными к общению, то есть с нормальной дикцией. Лучше по уху цельте, да так чтоб в голове зазвенело, и сразу же по дых, с плеча! По носу тоже полезно, от этого на несколько секунд ориентация теряется. Нет, не сексуальная, а пространственная. Потом захват за кисть и делаете так, как я вам показывал".

    Еще в деревне Олег обучил новгородцев болевому приему, от которого "пациент" принимает позу "мордой в пол".

    Горчаков ворвался в трапезную с мечом в левой руке и почти метровым дубовым засовом в правой.

    – Блин, а народу! – едва не растерялся Олег.

    На полу, на кусках черного войлока спали десятки монголов. Точнее уже не спали, а начали просыпаться. Ближайший к Горчакову противник сел на своей подстилке, и его узкие глаза при виде закованного в сталь великана приобрели нормальный размер. Олег уложил его обратно, ударом дубового бруска по темени, и тут же наотмашь отвесил оплеуху следующему. Третьего на ходу пнул носком армейского берца в зубы. Развернулся и треснул по затылку, отвернувшего в поисках сабли, очередного "пассионария". Шагнул дальше и ударил по руке, которой тянул оружие из ножен еще один противник, крутанув свою дубину, Горчаков звучно впечатал ее монголу в лоб. Потом резко сместился в сторону и оглушил не успевшего поднять меч кочевника. Заметив боковым зрением летевшего на него героя с поднятой саблей, Олег прыгнул ему навстречу и в прыжке ударил ногой в грудь. Низкорослого монгола унесло, как ураганом. В нем и весу-то было, наверное, с полцентнера. Бедолага едва из своих гутул не выскочил. Правда, улетел ворог недалеко, он врезался в своего товарища, и оба повались на пол. "Низко пошел, должно к дождю" – прокомментировал полет Горчаков.

    На этом шутки закончились. Другие монголы успели вскочить, обнажить оружие и мешая друг другу в тесноте, поперли на Олега. "В очередь сукины дети, в очередь" – прорычал Горчаков. Страха у него не было совсем, только веселая злость. Доспехи у Олега были прочные, руки длинные, а меч еще длиннее. К тому же, здесь и у русских средний рост сто шестьдесят пять, а эти чумазые "багатуры" и вовсе – метр с кепкой.

    О высоком искусстве фехтования монголы, похоже, и не подозревали, потому как махали саблями и палашами будто оглоблями. Отступив к двери, чтобы не зашли сзади, Горчаков легко отводил неуклюжие удары и тут же контратаковал стремительными глубокими выпадами. За несколько секунд он уложил шестерых, остальные отпрянули и стали подбирать с пола луки. "Ага, так я вам и дал себя расстрелять!" – усмехнулся Олег и, выдернув левой рукой из ножен похожий на короткий меч кортик, рванулся в атаку. Он вломился в толпу, как медведь в малину – рубил, колол, бил с разворота локтями, толкал плечом. Горчакова сумели достать только один раз, голову он успел убрать, и чужой палаш, звякнув, отскочил от наплечника, а следом согнулся его владелец, получив укол в живот. Олег прикончил еще шестерых и отступил к двери, продержаться в окружении больше пары минут было почти невозможно. Прилетевшая откуда-то стрела, ударила в правую сторону кирасы так, что Горчакова слегка развернуло. "Ну нифига себе!" – удивился он силе удара.

    – Вадим! – проорал он, отступая в светлицу.

    Олег стащил с правой руки латную перчатку, взял у подскочившего оруженосца карабин "Сайга – Тактика" двенадцатого калибра, и один за другим, выпустил в толпу монголов все восемь патронов, заряженных картечью. Из трапезной донеслись вопли и стоны. Горчаков сменил магазин и тут же его расстрелял. Тел на полу заметно прибавилось. В ответ на его выстрелы летели стрелы – две ударили в правый наплечник, третья снова в грудь. Четвертая чиркнула по шлему.

    Олег отпрянул в сторону от двери, увидев, сколько народу в него целится.

    – Олег Иванович, – услышал он позади голос Неждана, – мы управились. Всех повязали! Шлемы надели, щиты из башни забрали. Готовы вдарить на нехристей.

    – Какое там вдарить! – возмутился Горчаков. – Они опомнились и луки похватали. У меня доспехи добрые, а вас перестреляют. Вадим, сумку подай!

    Олег загнал третий магазин, передернул затвор, показался в дверном проеме и тут же запрыгнул обратно. А стена напротив двери тотчас превратилась в подобие дикобраза. Горчаков выглянул снова и открыл огонь. Расстреливать монголов, как в тире, больше не получалось, они рассредоточились вдоль стен и взяли дверь на прицел. Несколько человек рубили топориками проход на улицу. Высовываясь из-за стены, Олег расстрелял третий магазин. И получил еще две стрелы в наплечник и две по шлему, они ушли в рикошеты, но удары по голове были чувствительными.

    Горчаков попробовал стрелять из пистолета, буквально на секунду показывая врагу правую руку, плечо и голову. Получалось скверно. Монголы не давали прицелится. Впрочем, на такой дистанции этого особо и не требовалось. Олег свалил еще семерых, но и у него прибавилось отметин на наплечнике, а одна стрела ударила по забралу, чуть ниже смотровой щели, да так, что Горчаков покачнулся и едва не сел на пятую точку. Впечатление было таким, будто он пропустил на ринге прямой удар. Про правую ногу, которую тоже видит противник, Олег как-то забыл, а монголы напомнили, и Горчаков заработал себе болячку. Ножные латы были вдвое тоньше шлема, грудной пластины и наплечников. Узкая и тяжелая бронебойная стрела пробила отличную закаленную сталь. Правда, не навылет, ее кончик воткнулся в голень где-то на сантиметр – не опасно, но неприятно.

    Атаковать никто не мог, и ситуация складывалась патовая, но время работало на славян.

    Из трапезной, вдруг донеслись крики, топот и грохот.

    – Ну, вот, – обрадовался Олег, – а теперь и мы ударим!

    Он отдал Вадиму "Грач" и натянул на руку латную перчатку.

    – За мной! – скомандовал Горчаков, поднимая меч.

    Дверь на втором этаже не была забита гвоздями, ее просто подперли бревном. Проведя внизу "зачистку" рязанцы и новгородцы убрали бревно и атаковали монголов с улицы. Кочевники смешались, и им стало не до стрельбы по дверям, из которых выскочил сначала Олег, а за ним восемь новгородцев, включая подошедших на помощь и Неждана.

    Горчаков до этого уже уполовинил число неприятеля, а теперь силы сравнялись. Привыкшие, к конному бою, и учившиеся только маневрам и стрельбе, монголы не выдержали рукопашной. Один за другим они валились на залитые кровью войлоки.

    – Пленных берите! – крикнул Олег, подавая пример и обезоруживая одного из немногих еще уцелевших.

    Горчаков провел стандартную связку, не сделав ни одного лишнего движения. Сначала, он взмахом меча справа налево отшвырнул слегка изогнутую саблю монгола в сторону и вниз. Затем, обратным движением наотмашь хлестнул его по уху и щеке, развернув клинок плашмя. Продолжая движение, Олег отвел руку до предела и изо всех сил резко ударил сверху по оружию ошеломленного противника, которое тот еще не успел поднять. Пальцы монгола не удержали рукоять, и сабля, совершив красивый пируэт, улетела в сторону. Швырнуть врага на пол, и скрутить его – это уже было делом техники. Горчаков кроме бокса, занимался еще вольной борьбой и самбо. Потому что без борцовской подготовки в ИСБ вообще, ловить нечего.

    Олег осмотрел поле боя. Подчиняясь приказу, воины убивать монголов уже не пытались, но и взять – подойди, попробуй!

    Врагов на ногах осталось только девять. Шестеро стояли полукругом у стены, а троих загнали в угол, что было еще хуже.

    – Неждан, – Горчаков повернулся к вертевшемуся поблизости приятелю.

    Одной рукой он держал выкрученную кисть монгола, а второй никак не мог дотянуться до пряжки его пояса. Больше связать супостата было нечем. Олег не успел еще закончить просьбу, а новгородец уже сам обо всем догадался и начал снимать ремень с ближайшего трупа. В старых доспехах Горчакова он выглядел экзотически и угрожающе.

    В миланских латах, выполненных по образцам конца шестнадцатого века, которые носил Олег, человек, был похож на робота с гладкой изогнутой пластиной вместо лица. А Неждан напоминал сейчас железного дятла с острой макушкой и клювом.

    Первые доспехи Олега тоже были миланскими, но ранними, такие носили, когда Жанна д,Арк освобождала Орлеан.

    К "позднему милану" полагался шлем "армэ", который раскрывался на две или три части на навесах и защелкивался на голове. А в начале пятнадцатого века носили обычный конический шлем – "бацинет" с "шейной" кольчугой и съемным забралом, которое немцы прозвали "собачья морда". По мнению Горчакова ничего собачьего там не было, а вот дятел или буратино – самое подходящее название.

    – Давай остальных вязать, – сказал Олег приятелю, когда они закончили возиться с пленным. – Шубу возьми.

    Монголы спали на толстых войлоках и укрывались длинными до пят тулупами. Одеваться у них времени не было, и теперь по полу были разбросаны пастели кочевников, одежда и оружие. А поверх всего этого в алых лужах остывали десятки трупов. В трапезной висел острый запах свежепролитой крови, вонь немытых тел, мочи и тяжелый смрад пробитых внутренностей.

    – Вот он, "вкус победы! А так же и запах", – прошептал Горчаков, криво усмехнувшись.

    – А шубу-то зачем? – не понял Неждан.

    – Сейчас быстро идем к тем, троим, что в углу и сходу кидаем им на головы шубы, – поделился планом Олег, – я среднему, а ты тому, что справа.

    Стоящий в центре монгол инстинктивно вскинул круглый щит, но тулуп накрыл его, на секунду заслонив обзор. Этого оказалось достаточно, потому что вслед за одеждой вперед метнулся Горчаков и ударом ноги впечатал противника в угол. Бросок Неждана вышел не таким удачным, монгол отскочил назад, шуба упала на его саблю, зато сам он, отступая, подвернулся под руку Олегу и тут же получил латной перчаткой в щеку. Горчаков бил наотмашь и не сумел "вырубить" противника с одного удара. Монгол отлетел, ударился о стену и тут подскочивший Олег, поставил в этом деле точку, длинным боковым ударом, который англичане называют "свинг". Третий противник хотел воспользоваться тем, что Горчаков повернулся к нему спиной, но не успел и только подставился сам. Один из новгородцев ударил его мечом плашмя по руке и выбил оружие.

    – Опять шубы берем? – спросил Неждан, когда они шли через комнату.

    – Не будем мелочиться, – ответил Олег, – берись за тот край! – он указал рукой на широкий дубовый стол, длинной метра под три.

    Новгородец только фыркнул в ответ и мотнул головой так, что на лицо с лязгом свалилось носатое забрало.

    На то, как друзья изображали бульдозер, стоило посмотреть. Горчаков, правда, получил при этом концом палаша по шлему, да так, что в глазах сверкнуло. Но дело они сделали: одного монгола сбили с ног, троих отбросили и прижали к стене. Неприятельский строй был разорван, со всех сторон на помощь кинулись свои, и в два десятка секунд все было кончено.

    Потом Горчаков осмотрел монголов, которых оглушил дубовым бруском в самом начале. Четверо пребывали без сознания, но судя по пульсу, должны были очнуться. Пятый....

    – М-да, перестарался я, – констатировал Олег летальный исход. – Итак, что мы имеем? – начал подводить он итоги. – Десять связанных здесь, плюс четыре сотника там и к ним переводчик. А внизу, сколько пленников? – громко спросил Горчаков, обращаясь ко всем сразу.

    – Мы эта, погорячились малость, – повинился один из новгородцев, – двоих взяли только, а остальных того... порубили.

    – Ладно, – махнул рукой Олег, – с кем не бывает.

    Назначив людей стеречь пленных, он повел остальных к церкви. На улице воинов ждала печальная картина – село Спасское заканчивало свое существование. Сначала погибли жители, а теперь полыхали их дома. Пламя гигантских костров гудело и рвалось ввысь. В серое зимнее небо поднимались клубы черного дыма, в воздухе кружились хлопья сажи. Кроме изб горели и примыкавшие к ним постройки.

    – Черт! Да это же хлева! – дернулся Горчаков и тут же успокоился, заметив в стороне от пожарищ стадо коров. – Лоханулся я, – признал Олег, – а суздальцы молодцы! Обо всем позаботились.

    Среди коров Горчаков разглядел несколько овец и коз.

    – Ага! – обрадовался он. – Не всю живность монголы поели, будет и нам шикарный обед.

    Тридцать пять воинов Олег оставил в селе на тот случай, если монголы выломают церковные двери, но этого пока не случилось.

    – Ну что здесь, Ратмир? – спросил Горчаков старшего над суздальской дружиной.

    – Сначала вороги в дверь колотились, – ответил воин, – а мы бревна придерживали, чтобы в сторону не сползли. А потом невмоготу стало, из под дверей дым полез, до того ядреный! Кто его вдохнул, насилу прокашлялись. А заодно и эти, – Ратмир указал на резные двери, – стучать перестали.

    – Бойцы! – гаркнул Олег командирским тоном. – Тьфу, блин! Опять армию вспомнил, – прошипел он и тут же поправился. – Вои! Слушай меня! Стрелкам взять луки и встать перед храмом, полукругом, в тридцати шагах! Остальным встать позади новгородцев!

    Дождавшись выполнения команды, Горчаков послал шестерых воинов открыть церковные окна, по человеку на окно. Этот момент он продумал заранее, поэтому мешки с соломой были обвязаны веревками, концы которых свисали вдоль бревенчатых стен, как крысиные хвосты.

    Как только выдернули затычки, из узких окон повалили густые клубы белого дыма.

    Олег прохаживался перед строем и поглядывал на церковь. Мороз жал вовсю. Под ногами поскрипывал снег. Края шлема от дыхания покрылись инеем. Горчаков надел под дублет толстый свитер, а под штаны теплое трико, но все равно закоченел в своем железе и мечтал о куцей крестьянской шубейке, которую так и не успел сменить на что-то, более подходящее и приличное воеводе.

    Наконец, клубы дыма сменились туманными струйками.

    – Приготовиться к бою! Открывайте двери! – скомандовал Олег и опустил глухое забрало.

    К ручкам церковных дверей тоже привязали веревки, которых теперь было полно – у каждого монгола имелся прочный аркан из конского волоса. Ратники оттащили бревна и потянули за концы веревок, створки дверей распахнулись и на улицу вместе с редким дымком потекли многоголосый кашель и хрип. В полумраке храма висел белесый туман и разглядеть издали, что там происходит, было невозможно. Вскоре из дверей стали появляться монголы, их корчило от кашля, они уже не могли стоять на ногах и передвигались, кто на четвереньках, а кто и вовсе ползком. О сопротивлении никто из них даже не помышлял. Выбравшись на улицу, кочевники скрючивались на снегу, хватали свежий воздух раскрытыми ртами и снова заходились надрывным кашлем.

    И Горчакову было совсем их не жаль, потому, что за его спиной, на деревьях все еще висели тела изнасилованных и убитых женщин и совсем еще девочек.

    Заканчивайте здесь без меня, – распорядился Олег, – когда воины повязали большую часть ночевавших в церкви супостатов. Ее строили на деньги боярина, а на Руси щедро жертвовали на храмы, поэтому здание вышло просторным. Здесь разместилось сто четырнадцать монголов. Они в нескольких местах взломали полы и развели большие костры, а потом закрыли двери и легли спать у горячих углей, как у себя в юртах. Горчаков не рассчитывал, что тридцать таблеток аспирина дадут смертельную концентрацию, ему всего лишь, надо было вывести противника из строя на время, необходимое для "зачистки" боярской усадьбы. Но зелье получилось убойным. Не все монголы сумели выползти из церкви, у многих не хватило сил, некоторые потеряли сознание, а восемь вражин и вовсе загнулись.

    – Итого, – начал подсчеты Олег, – пленных у нас рядового и..., – он замялся, – а десятники это кто? Ладно, скажем так: рядовых и младшего командного состава взято в плен сто двадцать два человека. Плюс четыре сотника и переводчик. Не плохо!

    Сам Горчаков сегодня застрелил тридцать два человека, семнадцать зарезал, одному проломил голову и не испытывал при этом не малейшего раскаяния или каких-либо мук совести. Наоборот, он радовался и гордился тем, что сумел спланировать и провести операцию так, что вверенное ему подразделение практически не понесли потерь. Только одному новгородцу разрубили руку пониже локтя, остальных от монгольских сабель уберегли щиты, кольчуги, чешуйчатые брони и усиленные металлом стеганки. Не последнюю роль сыграли внезапность нападения и растерянность противника. Победа была сокрушительной, четыре монгольские сотни перестали существовать!

    Шубейка Олега валялась на втором этаже башни, но прежде чем переодеться, он решил взглянуть на спасенных девушек, которых еще не видел.

    В светлице Горчаков снял шлем и поставил на лавку, подшлемную шапочку бросил туда же. В комнате было тепло, оставленные стеречь пленных новгородцы, догадались растопить печь. Олег протянул к ней руки.

    – Бажен, – а девки-то где? – спросил он, согревшись.

    – А вон тама, – указал новгородец на опочивальню для гостей.

    Горчаков кивнул и подошел к двери, но возле нее замешкался.

    Олег боялся, что девушки будут в шоке или еще чего похуже, но и здесь, вроде, обошлось. Войдя в комнату, он быстро осмотрелся и вздохнул с облегчением. Девчонки как на подбор, оказались симпатичными, голубоглазыми блондинками, хоть и невысокими, но фигурки у всех были ладненькими.

    У двух девушек, сидевших на лавке у решетчатого окошка, радость избавления, определенно перевешивала боль утраты. Им и было-то лет по семнадцать, а в таком возрасте хочется жить и радоваться всему, что тебя окружает. Одна девица всхлипывала на груди у Берислава, а он гладил ее по голове – сестра, надо полагать. Рядом с другой девушкой сидел Вадим и что-то говорил тихим голосом.

    "А это, видимо, боярышня Ксения Фёдоровна, – подумал Горчаков. – Блин! А симпатичная какая! На актрису Монику Кина похожа".

    Оруженосец сказал что-то еще, Олег расслышал только свое имя. Ксения поднялась, выступила на середину комнаты и торжественно произнесла:

    – Воевода, Олег Иванович, благодарствую за избавление! Спаси тя Христос!

    Девушка низко поклонилась, коснувшись рукой пола. Остальные тоже начали благодарить и кланяться.

    – Пустое! – махнул железной дланью расчувствовавшийся Горчаков. – Сожалею, что не сумел сделать большего.

    – Просьба у меня к тебе воевода, – обратилась к нему Ксения. – Не хороните матушку здесь, отвезите ее в Коломну, чтобы и батюшка попрощаться смог.

    В голубых глазах боярышни стыли боль и тоска.

    "Только самоубийств мне здесь и не хватало!" – всполошился Олег, встретившись взглядом с девушкой.

    – Мы никого в селе хоронить не будем, – ответил он, – священник убит. Отпевать некому. Всех в Коломну отвезем. Саней хватит, лошадей тоже.

    – Благодарствую, – наклонила голову Ксения, – и еще, есть у меня просьба. Вели баню растопить. Мерзко мне! Кажется, что я теперь за всю жизнь не отмоюсь, после этого козла вонючего!

    Высказав все это срывающимся голосом, девушка поникла и разрыдалась. Растерявшийся Горчаков не знал, что делать, он не мог найти подходящих слов, чтобы хоть немного успокоить боярышню. Ему на помощь пришли Вадим и девушка, оказавшаяся, как позже выяснилось, служанкой Ксении. Она обняла госпожу за плечи и повлекла к лавке, а оруженосец пошел рядом, говоря тихим голосом, что-то о воле божьей и терпении.

    Олег в это время отступил назад и с облегчением ретировался за дверь. Женские слезы выводили его из равновесия и всегда ставили в тупик. Горчаков не умел успокаивать. В таких случаях все нужные слова, враз, вылетали у него из головы.

    – Итак, "Варфоломеевская ночь" закончилась, начинается "Утро стрелецкой казни"! – пробормотал Олег, появившись перед своими воинами.

    То, что Горчаков собирался сделать, его совершенно не радовало, и на душе у него было погано. Олег искренне считал, что спорт и алкоголь вещи, несовместимые но, будь у него сейчас водка, грамм сто пятьдесят, он бы выпил!

    – Суздальцы и рязанцы! – начал отдавать распоряжения Горчаков. – Берите копья и долбите лунки во льду. От этого берега и до того! – махнул он рукой. – Лунки должны быть узкими, чтобы в них можно было кол расклинить. Надобно их сто штук, через каждые пять шагов. Новгородцы! – развернулся Олег к стрелкам. – Вам идти в лес и заготовить сто кольев. Толщиной с руку у запястья и длинной в полторы косых сажени.

    – А на что такие долгие? – спросил Неждан на правах друга. – Лучше бы покороче.

    – В самый раз! – хмуро ответил Горчаков.

    Как выяснилось через пару часов, они совершенно не поняли друг друга. Когда пленных без шуб, в одних овчинных халатах выгнали на реку, Олег ткнул пальцем в первого, попавшего, и коротко распорядился:

    – Вот этого!

    – А кто будет рубить? – снова влез вездесущий Неждан.

    – Кого рубить? – не понял Горчаков.

    – Как кого?! – изумился приятель. – Ты ж хочешь им головы ссечь и на колья вздеть, так? Только колья длинноваты, головы высоко будут.

    До Олега, наконец, дошло, что любимая казнь Влада Цепеша была на Руси не в ходу. Поэтому, все воины ожидали экзекуции, по озвученному Нежданом сценарию.

    – Я не головы буду надевать на колья, а самих этих иродов, целиком! – раздраженно пояснил Горчаков и увидел в глазах воинов неодобрение.

    – А на что так пачкаться? – скривился Неждан. – Мы ж не звери, какие! Может, просто головы с плеч, да и делу конец?

    – Значит, так! – повысил голос Олег. – Если тут кто-то тут больно жалостливый, ступайте, и постойте под яблоней, где девочки выпотрошенные висят! Это излечит вас от излишнего гуманизма! Жалости, то бишь, – расшифровал Горчаков незнакомое слово.

    – Да не в том дело, что мы ворога жалеем, – пояснил приятель, – просто воину – мужу честному невместно такими делами заниматься.

    Олег понял, что без политинформации и прояснения текущего момента, тут не обойтись.

    – Ладно, – сказал он, – я сейчас объясню, для чего это надобно. – Был в Трансильвании один такой князь, Влад Дракула его звали. Так он однажды, несколько тысяч пленных на кол посадил, а шедшее, вслед за плененными войско, узрев это дело, устрашилось и назад повернуло.

    – Думаешь, и монголы спужаются и уйдут? – Неждан с сомнением покачал головой.

    – Нет, я так не думаю, – ответил Горчаков. – Назад они не повернут, но страх в их сердцах я посею. А воин со страхом в сердце, он ущербный. Ежели у монголов, что не так пойдет, страх мигом вырвется наружу и таких бед натворит, что и неприятель такого худа войску не сделает. Вот, смотрите, – поднял ладонь Олег, – рать у них большая, коней много, сена им вдоль дороги не хватит. Поэтому, монголы должны еще в стороны от главного войска отряды за сеном и зерном рассылать. Капля, она ведь, и камень точит. Сейчас этих казнить, да еще пару отрядов перехватить, глядишь, и забоятся вороги по лесам, за сеном, шастать. А без сена им кирдык наступит, бо, пешими сражаться они не умеют.

    – А не лучше ли тогда, самим перед войском вражеским идти и сено жечь? – спросил Ратмир.

    – Лучше, – согласился Горчаков. – По-хорошему, прямо сейчас, надо все деревни и села, что на пути монголов лежат, выселять. Пусть крестьяне забирают все, что можно увезти, а прочее поджигают и уходят на север. Еще, надо бы жителей Коломны и Москвы отправить к Твери, а сами города сжечь! Надо, чтобы перед монгольским войском, до самого Владимира, лежала пустыня! Тогда они без боя назад повернут.

    После этих слов, воины заговорили все разом. Олег стоял и удивлялся, что такие простые вещи, как тактика "выжженной земли", которую еще скифы применяли против персов, оказались для опытных ратников, чем-то сродни откровению. Взлетевший после сегодняшней победы рейтинг воеводы, поднялся сейчас и вовсе на недосягаемую высоту. А ведь он еще до конца и не высказался. Спохватившись, Горчаков посмотрел на чернобородого переводчика, которого вместе с сотниками держали в сторонке от остальной толпы пленных. Олег заметил, что мусульманин навострил уши и внимательно слушает. "А вот то, что я дальше скажу, тебе знать незачем" – подумал Горчаков.

    – Эй, стража! – позвал он. – Отведите-ка этих подальше.

    Подождав, когда шум начал стихать, Олег поднял руку, привлекая внимание.

    – Тише! – крикнул он. – Я еще не все сказал!

    Воины захлопнули рты и ожидающе уставились на воеводу.

    – Более всего, лютая казнь нужна мне для имиджа, – с ухмылкой пояснил Горчаков.

    – А что это за зверь такой – иминд? – поинтересовались из толпы.

    – Имидж это мнение и не всегда оно верное. Я должен сделать что-то необычное и страшное. Такое, чтобы обо мне сразу заговорили! – Олег согнал с губ усмешку и заговорил серьезно. – Я хочу, чтобы обо мне слагали пугающие легенды. Хочу, чтобы рассказчики врали, и все мои поступки приукрашивали. Еще хочу, чтоб вороги боялись меня! И не только. Хочу, чтобы монголы считали меня очень жестоким, а главное! – Горчаков поднял перст, подчеркивая важность момента. – Главное, чтобы монголы знали, что я свое слово держу! Хочу, чтобы свято верили они, что ежели я пообещал, кого на кол посадить, то так оно и будет! А ежели я обещал, кого убить, то муж сей, может смело числить себя в покойниках и заказывать могильную плиту. Ибо, приговор вынесен и будет приведен в исполнение, не смотря ни на что!

    – А зачем тебе это, Олег? – Неждан смотрел на друга с невероятной смесью опаски, восторга и изумления, как на диковинного хищника.

    С каждым разом, новый товарищ удивлял его все больше и больше. Молодого, но далеко не глупого новгородца одолевали сомнения. "Может он и родился у франков, – думал он о рыцаре, – но, как видно, побывал в таких местах, о коих и помыслить страшно!".

    – Ежели будет мне удача, – чеканя слова, заговорил Горчаков, то я один войско монгольское назад заверну!

    После этих слов возникла немая сцена, похлеще чем в "Ревизоре".

    – Ты б рот прикрыл, – посоветовал Олег приятелю в наступившей тишине, – не ровен час, галка залетит.

    Неждан покачал головой и рассмеялся.

    – Задумал я ханов монгольских застращать! – продолжал делиться планами Горчаков. – Хочу сотню пленных казнить, а прочих, кои на это поглядят, разослать с грамотами грозными. И первому, Батыю, я весточку пошлю! Вестимо, что ханы, сперва посмеются над моими, якобы, пустыми угрозами. А вот когда поймут, что угрозы-то, вовсе и не пустые! Когда прочувствуют до печенок, что все мои приговоры приводятся в исполнение, вот тогда и призадумаются! Ибо одно дело приказы людоедские раздавать, за спинами тысяч воинов, схоронившись, и совсем уже другое, когда собственной драгоценной шкуре опасность угрожает. Вот мы и поглядим, насколько этот Батый, реально крут!

    Глава 12

    Олег допрашивал пленных в трапезной. Трупы из нее ратники выволокли и побросали через перила с красного крыльца. Монголов приводили по одному. После жуткой казни товарищей, они пребывали в шоке, смотрели на Горчакова с ужасом и отвечали на вопросы без дополнительных мер воздействия, чему Олег был несказанно рад. Он уже получил сегодня массу впечатлений, и на "форсированный допрос" его бы просто не хватило. Довольно было и того, что Горчакову пришлось самому взяться за кол, подавая пример дружине.

    Ига и Московской Руси, превративших воинов в холопов, здесь пока еще не было. Традиции воинского братства, дошедшие из языческой древности, пусть и не все, но соблюдались. Поскольку обычай: "Князь уже начал! Последуем же, и мы за князем!" – еще никто не отменял, предводители первыми шли в бой, а перед важным шагом советовались с дружиной. Чтобы не услышать впоследствии: "Ты, княже, без нас это задумал, вот и ступай в поход один". Отношения князя и дружинников основывались на взаимных клятвах, и обе стороны имели права и обязанности.

    Олег был всего лишь воеводой, клятву ему принесли только Вадим и Берислав. Поэтому он не мог свалить на кого-то "грязную работу" и должен был выполнять ее вместе со всеми. Разумеется, он прикинул еще раз: нужен ли ему имидж Влада Цепеша? Выходило, что нужен. Получить послание от никому не известного рыцаря или от графа Дракулы, это, как говорили в Одессе: "две большие разницы".

    "Ну, кое-чего, я уже достиг" – думал Горчаков. Монгольские сотники, а тем более простые воины, ожидавшие, на льду своей очереди, а потом помилованные, даже и не пытались изображать из себя "партизан на допросе".

    Переводчика Махмуда ал-Хереви, Олег вообще запугал до икоты. Когда экзекуция была в самом разгаре, он подошел к мусульманину и сказал с нехорошей усмешкой: "а теперь ты!". От этого приглашения на встречу с Аллахом, смуглое лицо Махмуда стало серым, он рухнул на колени, ткнувшись лбом в снег, и завопил: "Смилуйся пресветлый эмир! Пощади! Смени гнев на милость! Рабом твоим буду! Все что прикажешь, исполню!".

    Теперь он старательно переводил вопросы и ответы, поминутно кланялся, прикладывая руку к груди, и подобострастно заглядывал в глаза Горчакова.

    – Сядь вон там, – сказал переводчику Олег, когда увели последнего из допрошенных, и указал на лавку у окна.

    Сам он поднялся из-за длинного стола и, заложив руки за спину, прошелся вдоль него взад-вперед. "Прямо, товарищ Жуков, обдумывающий план операции!" – подколол сам себя Горчаков.

    На темном дубовом столе, как и полагалось в штабе, лежали листки бумаги, карандаши, набор цветных гелевых ручек, линейка, циркуль, рядом с ними бинокль, а у самого края, поперек столешницы красовались карабины. На бедре Олега, при ходьбе, покачивался длинный меч. Дополняли картину коричневые ремни на плечах с пистолетом слева и запасными магазинами справа.

    Горчаков очень удачно прихватил с дачи полпачки бумаги для принтера. А так же пакет с чертежными принадлежностями, альбомом и двумя толстыми тетрадями. Одна была на половину исписанной, другая, еще чистой.

    В альбоме Олег рисовал эскизы оружия. В тетради он делал расчеты и записи. При изготовлении доспехов, сначала надо было вычертить шаблоны на картоне, а уже потом кроить по ним стальные листы.

    В общем, за годы работы в ящиках письменного стола чего только не скопилось. Горчаков все собирался навести там порядок, да руки так и не дошли. А при переезде он ссыпал содержимое ящиков в один большой пакет, который сунул в сумку с вещами перед бегством.

    – Значит, диспозиция вырисовывается следующая, – Олег остановился и посмотрел на самодельную карту. – После взятия Рязани, армия монголов разделилась на две части, одна из которых двинулась на юго-запад. Куда – пленные не знают. В этом направлении у нас находятся..., – Горчаков склонился над картой, – города Новый Ольгов, Пронск, Ижеславль и Белгород. Куда двинется противник, овладев этими городами? – спросил себя Олег и, не задумываясь, ответил, – монголы пойдут на Коломну. А поскольку передвигаются они исключительно по замерзшим рекам, то самый подходящий маршрут проходит по реке Проне до Ижеславля. И дальше от него до впадения в Проню речки под смешным названием Жрака, по ней до Белгорода, а от него по реке Трака... м-да, – покачал головой Горчаков. – Названия из серии "нарочно не придумаешь"! По льду Траки можно добраться до полноводной реки Осётр, которая впадает в Оку немного выше Коломны. Стало быть, Батыя следует ждать оттуда, – заключил Олег и задумчиво посмотрел на переводчика.

    – Махмуд, – окликнул он хорезмийца, – кто состоит толмачем при хане Бату?

    – Пресветлый эмир! – подскочил ал-Хереви и поклонился, приложив руку к груди. – Не гневайся, но твоему недостойному рабу неведомо, кто переводит речи для грозного Бату-хана, да ниспошлет ему Всевышний..., – начал по привычке Махмуд но, вспомнив, где он находится и с кем говорит, хорезмиец захлопнул рот и виновато посмотрел на Горчакова. – Да будет ему во всем неудача! – верноподданнически закончил он.

    Олег с усмешкой кивнул, одобряя это экспромт.

    – Так значит, если я продиктую тебе письмо для хана Бату, у него в ставке может и не найтись человека, способного его прочесть? – спросил он.

    – О, храбрейший из всех воителей! – снова "завел свою волынку" Махмуд. – На этот вопрос твой недостойный раб знает ответ и будет счастлив, услужить пресветлому эмиру! Бату-хан сам умеет читать на нашем языке! В детстве его учителем был мудрейший из мудрейших, Хаджи Рахим аль Багдади! Ныне этот ученейший муж, украшенный тысячью и одной добродетелью, состоит при Бату-хане лекарем! Твое письмо будет прочитано, о, достойнейший!

    – Отлично! – довольно потер руки Горчаков и перешел ко второй части монгольской армии.

    Она состояла из четырех туменов. Самым сильным в этом войске был корпус Бурундая. В двух его туменах служили только монголы. В остальных, монгольское ядро было доукомплектовано воинами из покоренных народов. Одних мобилизовали насильно, другие пошли своей охотой в надежде пограбить богатые города. Официально, тумены возглавляли чингизиды. Но их функции были, скорее, представительскими. Настоящими командармами были опытные темники, прославившиеся в Хорезме и Китае.

    Один из туменов возглавлял сын Угэдэя, Гуюк-хан. Вторым чингизидом в этом подразделении был его брат Кадан.

    В еще одном тумене было аж три потомка "Потрясателя Вселенной": его сын Кюлькан, являвшийся официальным командующим, внук Чагатая, Бури и внук Чингисханова брата Аргасун.

    Об этом подразделении Олег имел самые подробные сведения, потому что разгромленные утром четыре сотни, были выделены как раз из этого тумена.

    При сборах в Западный поход, каждый из наследников Чингисхана привел в армию ополчение своего улуса. У Кюлькана оно состояло из трех тысяч коренных монголов, у Бури из одной, а у Аргасуна было всего пятьсот воинов.

    – Теперь их осталось меньше! – злорадно отметил Горчаков. – Потому как, высланные вперед, сеять ужас и панику сотни, принадлежали Аргасуну. И осталось у них четыре тысячи сто монголов, – подытожил Олег. – Плюс, порядка пяти тысяч, где каждой твари по паре.

    Он взял со стола листок и еще раз прочел, из кого состояла немонгольская половина тумена. В списке значились: найманы, киреи, онгуты, канглы, кидане, ханьцы, бохайцы, чжурчжени. А больше всего в войске было кыпчаков и туркестанцев из бывших армий Хорезмшаха. Но и это было еще не все! В армию вторжения собрался весь степной сброд, от Байкала и до Волги. Пленные просто не могли упомнить десятков названий, да они, в общем-то, и не пытались. Монголам было по барабану, кто пойдет в бой впереди них и первым полезет на стены. Как понял Горчаков, пленные называли народы окружавшие коренные монгольские земли, с которыми они были хорошо знакомы. А определять племенную принадлежность разных там финно-угров, они считали ниже своего достоинства.

    – Прямо "Вавилонское столпотворение", – покачал головой Горчаков.

    "А ведь есть шанс разбить монголов по частям!" – подумал он. – Двигаясь от Рязани вверх по Оке, правое крыло монголо-татарского войска осадило город Ольгов. Оставив от него головешки, враги подошли к Переяславлю – современной Рязани. Здесь они разделись. Видимо, для того, чтобы не испытывать трудностей с фуражом. Бурундай со своим корпусом остался осаждать город, а два других тумена направились дальше к Коломне. Двигаются они не вместе. Впереди идет Кюлькан, его воины забирают сено, зерно и солому в прибрежных селах и деревнях. Кое-что остается, но этого не достаточно. Поэтому, идущий следом, Гуюк-хан делает остановки и рассылает отряды фуражиров в стороны от реки. Из-за этого он приотстал. Теоретически можно разгромить Кюлькана, до подхода тумена Гуюк-хана. Только надо это дело, как следует обдумать, – Горчаков хмыкнул и побарабанил пальцами по столу. – Сегодня у нас шестое января тысяча двести тридцать восьмого года, – начал считать он. – По словам пленных, они оторвались от своего подразделения на день пути. То есть на тридцать – тридцать пять километров. За туменами движутся большие обозы с припасами и осадным парком. Огромные повозки тащат медлительные волы. С таким транспортом монголы делают пятнадцать – двадцать километров в день. Значит, здесь они будут послезавтра. А к Коломне подойдут десятого января. Время на подготовку есть".

    – Махмуд, садись к столу, – распорядился Олег.

    Хорезмиец поклонился и устроился на лавке. Горчаков пододвинул ему лист бумаги и протянул черную гелевую ручку. Переводчик с любопытством повертел ее в руке. Про чернила он не спросил. Видел, что Олег обходился без чернильницы.

    – Письмо Бату-хану, пресветлый эмир? – уточнил ал-Хереви.

    – Угу, – кивнул Горчаков, думая, под каким номером включить Батыя в "список приговоренных".

    – Великому Бату-хану, владыке и повелителю бесчисленных народов, салям! – подсказал хорезмиец, видимо, полагая, что Олег по своей необразованности, не знает, с чего начать. – Пусть Всевышний дарует твоей душе тысячу успокоений и превратит ее в место восхода и захода милосердия и в место, куда падают лучи славы! – Махмуд выжидающе уставился на Горчакова, явно напрашиваясь на комплимент своей учености.

    – Хорошо сказал! – похвалил Олег. – А теперь пиши: Мера преступлений Чингисхана и его потомков, превысила все мыслимые пределы!

    Хорезмиец дернулся на лавке и весь съежился.

    – Помилосердствуй, пресветлый эмир, – заскулил он, – если Бату-хан узнает, кто написал письмо, он велит отрубить мне руки!

    – Взбодрись и дыши глубже, – посоветовал Горчаков, – скоро хану Бату станет не до мелочных разборок с писцами. Ничего он тебе не сделает!

    Махмуд горестно вздохнул и изобразил готовность к работе.

    – Мера преступлений Чингисхана и его потомков, превысила все мыслимые пределы! – снова начал диктовать Олег. – Поэтому, я, собираюсь положить конец злодействам этого проклятого рода! Клянусь приложить все силы, чтобы это поход стал последним преступлением чингизидов против человечества! Клянусь, что не будет мне покоя, пока не истреблю всех, пришедших на Русь, потомков Чингисхана! Первыми умрут Кюлькан, Бури и Аргасун. Следом за ними умрешь ты, Бату! Хочешь жить – убирайся с нашей земли!

    Хорезмиец, высунув от старания кончик языка, выводил строчки красивой арабской вязи.

    – Как подписать? – спросил он, изобразив последнюю завитушку.

    – Я сам подпишу, – Горчаков перегнулся через стол и передвинул листок к себе.

    Махмуд протянул ему ручку. Рисовал Олег неплохо, и вскоре внизу листа, вместо подписи появился расправивший крылья, черный сокол, с хищно загнутым клювом, смахивающий на "Римского орла" или эмблему нацистов – это кому как больше нравится.

    – Олег Иванович!

    Вошедший в трапезную Учай, отвлек Горчакова от созерцания своего шедевра. Выглядел он каким-то взволнованным.

    – Случилось чего? – поинтересовался Олег.

    – Не, – мотнул головой старшой коломенской дружины.

    По годам, на умудренного опытом воина, он не тянул. На вид, ему было лет восемнадцать. А его подчиненным и того меньше.

    – Слово у нас к тебе, – белобрысый и конопатый Учай приосанился и расправил плечи, подчеркивая своей позой серьезность момента.

    – Ну, что ж, – Горчаков тоже напустил на себя важность, – коли есть слово, то молви!

    – Сейчас, я только остальных позову! – дружинник князя Романа метнулся к двери, оставив Олега сгорать от любопытства, ибо, он совершенно не догадывался, что за представление здесь затевалось.

    Проскользнув один за другим в трапезную, молодые воины выстроились перед Горчаковым полукругом, а Учай выступил вперед.

    – Умен ты зело, Олег Иванович, – начал с похвалы дружинник, – и удачлив! А се для вождя самое главное. Жизнь у воя такая, что бывает, токмо от везения и зависит. Посему, ратники по удаче себе вождей выбирают. Бывает всем князь хорош, да уж больно невезуч. Такому даже содеянное по уму, и то не в пользу. С таким господином ни за что голову сложишь. А ежели за вождем тенью бежит удача, такому все рады служить! Потому как, часть удачи его и на дружину падает. Вот мы, Олег Иванович и думаем, что ты, как раз из таких. Порешили мы с братией, – Учай широким жестом обвел, стоявших за его спиной ратников, – что любо бы нам было, тебе послужить. Одна беда – "отроки" мы! А князь Роман Ингваревич прижимист, – дружинник сокрушенно развел руками, – что скажешь, Олег Иванович?

    – Скажу, что буду рад видеть таких орлов под своей рукой! – не задержал с ответом Горчаков. – А еще скажу, что из земель я дальних и посему, не все понял. Причем здесь, к примеру, прижимистость князя Романа?

    – Так я ж сказал? – удивился Учай. – "Отроки" мы.

    "М-да, очень содержательный ответ" – подумал Олег.

    – Послушай, Учай, – снова обратился он к парню, – я не ведаю, чем "отроки" от "детских" отличаются. Ты бы объяснил мне, что ли?

    После этого дружинники заговорили, чуть ли не все сразу. И вскоре Горчаков уже знал, что детские это "слуги вольные". Служат они за жалование, да долю в добыче и в любой момент могут "отъехать" от князя, то есть перейти на службу к другому господину. А отроки это холопы – те же слуги дворовые, только воины. Надо – в поход идут. А ежели нет брани, то отроки князю и его гостям за столом прислуживают, за конями ухаживают, поручения разные выполняют. Еще Олег узнал, что шесть лет назад Всеволод Юрьевич в союзе с князьями рязанским, муромским и коломенским ходил на мордву. Дружины князей тамошних они погромили, села пожгли и полона толпы пригнали. Эти двадцать парней вовсе и не рязанцы, а мокшане. В рабство они попали в десять – тринадцать лет, а князь Роман Ингваревич как раз решил дружину пополнить и воспитал их воинами.

    – Ах, вон оно, в чем дело, – разобрался, наконец, Горчаков, – стало быть, князь Роман откуп потребует?

    – Угу, – грустно подтвердил Учай.

    – Ну, так заплатим! – усмехнулся Олег. – Как только в Коломну воротимся, я сразу о вас с князем поговорю.

    Пред тем, как покинуть место, бывшее совсем недавно селом Спасским, Горчаков распорядился выгнать на лед оставшихся пленных – двадцать два воина и четырех сотников. Монголы тряслись и едва передвигали ноги, видать, решили, что и им конец пришел.

    У Олега от полученных сведений поднялось настроение, и он посматривал пленников с довольной ухмылкой. Подмышкой он тащил два закрепленных на жердях полотнища. Это были половинки "маскировочного халата", на которых он углем намалевал черных соколов. Горчаков приколотил "штандарты" между кольями горизонтально, отошел и полюбовался.

    – Еще надо бы, здесь стол поставить и отобедать, – "прикололся" он.

    Но бывший, как всегда, рядом Неждан, шутки не понял. В его глазах Олег прочел сомнения в своем душевном здоровье.

    – Влад Дракула так делал, – пояснил Горчаков, – но я не буду! Еще вживусь в образ, да кровь начну пить.

    Оставив ошарашенного приятеля переварить информацию, Олег занялся монголами. Он вытащил из толпы пленных пятерых и поставил их впереди остальных. Дальше он показал на кошмарный частокол, протянувшийся на четыреста метров, от одного берега Оки до другого, и через переводчика объяснил, что это граница, которую монголам и прочим пересекать не рекомендуется.

    – Я хочу, – говорил Горчаков, – чтобы воины тумена знали, что за этой чертой их всех ждет страшная смерть. Кто с мечом на нас придет, – изрек он под конец крылатую фразу, – тот от..., – Олег запнулся, – в общем, с ним будет то же самое, – указал он на колья.

    После проникновенной речи, Горчаков велел выдать пятерым отобранным монголам коней, из тех, что похуже и отпустить с миром. Ещё пятерых воинов и одного сотника он собирался отпустить по прибытии в Коломну. Сотнику он планировал вручить письмо Батыю и выпросить у Романа дружинников, чтобы они проводили монголов до устья Осетра и еще дальше верх по реке.

    "Нужно сделать все, чтобы Батый получил письмо с угрозами, – рассуждал Олег, – придется весь план и князьям выложить, не то, не дадут они провожатых. А дальше!" – на этом месте у Горчакова просто дух захватило, когда он представил, в каком состоянии будет хан Бату, когда получит известие о гибели Кюлькана, Бури и Аргасуна. Ведь следующим в списке смертников стоял он сам!

    – Остался сущий пустяк, – пробормотал себе под нос Олег, – грохнуть трех первых чингизидов.

    Глава 13

    Олег сидел на дереве и ожидал от судьбы какой-нибудь каверзы. Больно уж гладко все у него шло в последние несколько дней. "Так не бывает, – говорил себе Горчаков, – фортуна дама капризная, никогда не знаешь, когда она к тебе кормой повернется".

    Пока же, все говорило о том, что эта непостоянная леди избрала Олега своим фаворитом. Ее первым подарком стала легкая победа, в результате которой, он еще и собственной дружиной обзавелся, и это было только началом.

    Как и ожидалось, Роман Ингваревич запросил за дружинников откуп. Сумма вышла не малая – по двенадцати гривен за каждого отрока. Но ради такого дела Горчаков готов был и в долги залезть. Впрочем, этого не потребовалось. Олегу, как предводителю полагалась десятая часть всех захваченных у противника трофеев, а получил он и того больше. Потому как, ратники, впечатленные победой, доставшейся им без потерь, и богатой добычей, решили вознаградить удачливого воеводу, без которого им бы и вовсе ничего не обломилось. В итоге Горчаков получил пятую долю и в одночасье сделался владельцем табуна в двести девяносто шесть голов. К лошадям прилагалась внушительная куча прочего монгольского имущества.

    – Ой, блин! – покачал головой Олег. – И что я со всем этим делать буду?

    Горчаков был помешан на оружии и, доставшиеся ему сабли, шлемы и доспехи, грели его душу. Но кроме этого, Олег получил такую груду разного барахла, что мама не горюй!

    Монголы еще дома, как следует, запаслись перед дальним походом, обещавшим затянуться на несколько лет, да еще много чего награбили у булгар, половцев, алан и русских. Все это они везли с собой на вьючных лошадях.

    К слову, имущества Горчакову прибавила предусмотрительность Чингисхана, прямо хоть спасибо говори.

    "Потрясатель Вселенной", как ныне, его пышно величали монголы, требовал, чтобы каждый воин имел в походе: трех коней, два лука и три колчана с тридцатью стрелами в каждом. Это из оружия. Еще в полную экипировку входили: волосяной аркан, запас веревок, топор, толстый постельный войлок – по-монгольски: "ширдэг", кожаная фляжка, два больших бурдюка, для переправ через реки, железный или медный котелок и разная мелочевка, носившаяся в поясной сумке.

    – А что тут у нас? – Олег расстегнул одну из сумок и с любопытством в нее заглянул. – Хе! Набор монгольского бойскаута! – определил он со смешком, обнаружив, иглу, моток ниток, шило, дратву для сшивания кожи, трут, огниво, запасные тетивы для лука и напильник для затачивания стрел.

    Еще в сумке лежали три рыболовных крючка с привязанными к ним, аналогами современных лесок, из конского волоса. Насчет последней находки Горчаков засомневался. Он не знал, входили ли рыболовные снасти в уставной перечень необходимых предметов. "Быть может, владелец сумки был фанатом рыбной ловли? – предположил Олег. – Хотя, сам Чингисхан, вроде бы, в юности, одно время жил исключительно рыбалкой. Может, и повелел под старость чего-нибудь такое, в приступе ностальгии?".

    Хозяйственные новгородцы "приватизировали" все, что имело в их глазах хоть какую-то ценность. В Средние века одежда вообще ценилась, поскольку все ткани были исключительно ручной работы. Текстиль подешевел лишь тогда, когда появились фабрики с механическими ткацкими станками. Поэтому Горчаков не удивился тому, что найденные во вьюках "шмотки" воины тоже разделили. Особенно их порадовали шелковые халаты.

    Монголы, как оказалось, не бедствовали. Это прежде, у них даже шерстяная ткань была предметом роскоши. А после того, как они подчистую разграбили Китай, даже простые воины стали щеголять в шелках.

    Впрочем, слово "щеголять" как-то не вязалось с той частью добычи, что ратники выделили Олегу.

    Тут следует отметить, что "покорители народов" ели грязными руками и по-свински вытирали их о полы своих халатов. Монголы просто обожали горячее, покрытое жиром мясо, и во время еды, этот жир тек у них по рукам чуть ли не до локтей. Еще, эти "пассионарии" считали, что тот, кто часто купается, смывает свое счастье. А быть счастливыми им очень хотелось!

    Поэтому халаты монголов воняли дымом, прогорклым жиром и застарелым потом, воротники были черными и засаленными, полы длинных одежд лоснились.

    – Грязные какие, – брезгливо скривился Горчаков и ткнул носком ботинка в кучу тулупов и тряпья.

    – В щелоке их на ночь замочить и все отстанет, – поделился опытом Неждан. – Это ерунда, идем со мной, – с этими словами новгородец, подцепив приятеля под руку, увлек его к трофейным коням.

    – Ну, и что мы с этими "одрами" делать будем? – скептически спросил Неждан, непочтительно ткнув пальцем в табун "несравненных монгольских коней", прославленных авторами различных опусов. – Эх, продать бы! Да только кто ж их купит? – вздохнул он.

    Низкорослые монгольские лошадки и вправду выглядели весьма непрезентабельно. К счастью, оказалось их не так уж и много, чуть меньше четверти. Остальное поголовье было представлено прекрасными туркестанскими и половецкими скакунами.

    Боевые кони стоили здесь от восьми до двенадцати с половиной гривен и Горчаков, недолго думая, предложил Роману вместо серебра лошадей. Тот легко согласился, поскольку собирался посадить на коней часть коломенского городового полка. Правда, прижимистость свою князь и здесь проявил, предложив считать по восьми гривен за голову. Олег даже торговаться не стал и спокойно отдал тридцать коней, после чего отроки перешли в его собственность. По закону вышло так, что Горчаков просто купил двадцать холопов у коломенского князя и получил на них грамоты. Это его Неждан так проинструктировал, сам Олег никаких бумаг брать не собирался.

    – Да на кой, она мне сдалась, грамота эта, – рассмеялся Олег, в ответ на советы приятеля, – парни же сами желание изъявили. А если уйти захотят, так нешто бумажка их удержит? В такое-то время!

    – Не-е, ну ты, как маленький, честное слово! – Неждан укоризненно покачал головой. – Без грамоты, что отроков ты купил, они так и останутся холопами Романа Ингваревича!

    А-а-а! – до Горчакова, наконец, дошло.

    В общем, считая Вадима и Берислава, дружина Олега состояла теперь из двадцати двух бойцов. На лошадей их Горчаков посадил и еще по "заводному" коню выдал. Вооружать тоже пришлось из своей доли трофеев, потому как князь оружие "зажал", оно ему самому было нужно для ополченцев. Олег попробовал сторговать у него русские щиты и мечи, но Роман остался непреклонен.

    Горчаков раздал своим дружинникам круглые монгольские щиты, которых у него была целая куча. В принципе, они были неплохи, разве что, поменьше русских, да дощечки потоньше. Зато кожи на них было по пять слоев, широкая оковка по краю и железный умбон в центре. В общем, крепкие щиты.

    Разгромленные в селе Спасском сотни состояли из легковооруженных лучников, но шлемы имелись у всех, это был непременный атрибут любого монгольского воина, даже бездоспешного.

    Часть шлемов была чисто монгольской. Они были похожи на русские только ниже и закруглены сильнее и еще, спереди торчал железный козырек.

    Бармицы на шлемах были сделаны из покрытого тканью войлока с ватной набивкой и простеганы ромбиками. Некоторые монголы носили такие же простеганные ватные капюшоны, а на них надевали китайские каски с небольшими полями и острыми штырьками на макушке.

    Сотники и несколько десятников носили шлемы тяжелой кавалерии. Они были коническими, как русские, но надевались не до бровей, а ниже и до половины прикрывали уши, а для глаз спереди имели полукруглые вырезы.

    На этих шлемах были бармицы из кожаных полос. Та, что крепилась к самому шлему, шла от виска до виска, а следующая была длиннее и представляла собой кольцо, которое спереди крепилось к наноснику.

    В общем, шлемы тяжелой монгольской кавалерии можно было назвать закрытыми. В них видны были только глаза. Все остальное скрывали широкие ошейники, частично входившие один в другой и соединенные между собой ремешками. Самое нижнее кольцо было широким, следующее уже и так далее. "Ошейники", шириной в ладонь, были склеены под прессом, костным клеем, из четырех слоев воловьей кожи и имели толщину чуть больше двух сантиметров.

    Осмотрев трофеи, Горчаков пришел к выводу, что кожаные бармицы прочнее кольчужных. В комплекте с этими шлемами шли доспехи из таких же полос. Те, части, что защищали грудь и спину были похожи на римскую лорику сегментату. Наплечники выглядели практически, как в самурайских доспехах, только длиной до кистей рук. Доспехи были долгополыми, они наполовину закрывали голенища сапог. Кроме того, на груди и плечах шли ряды нашитых на кожу железных пластин – узких, прямоугольных и закругленных сверху.

    Доспехов тяжелой кавалерии Олегу перепало только два комплекта. Один он отдал Учаю, а во второй облачил Берислава, велев надевать под доспех выданную кольчугу пацирного плетения. В свои старые латы, которые после похода вернул Неждан, Горчаков обрядил Вадима, для чего их пришлось подогнать. "Удачно, что это ранний милан" – подумал при этом Олег. Те латы, что сейчас носил он, здесь больше никто не смог бы надеть – большие. В шестнадцатом веке такие доспехи делали только индивидуально, с кучей примерок и подгонок.

    Все остальные монголы карательного отряда носили либо толстые стеганки в виде длинного пальто с разрезом сзади, либо "бронежилеты", как назвал их Горчаков. Они тоже были сделаны из четырехслойной бычьей кожи и также склеенной, но представляли собой уже не полосы, а две цельных половинки, выкроенные точь-в-точь, как армейский бронежилет. И надевались так же. У некоторых воинов жилеты были усиленны железными пластинами, но только на груди. Они шли рядами и перекрывали друг друга, как черепица.

    С ударным оружием для своей дружины у Олега проблем не возникло. В большом ассортименте имелись боевые топоры и палицы. Топорики были узкими, загнутыми наподобие кирки и со скошенным назад лезвием, чтобы углом пробивать доспехи. Одни палицы были с навершиями в виде железных шаров, другие бронзовые, граненыё с шипами. Третьи были отлиты в виде массивных шестоперов.

    Как понял Горчаков, изначально, топорики и палицы были основных ударным оружием отряда. Лично ему досталось только девять монгольских сабель. Они были практически прямыми и слегка изгибались лишь в последней трети. Кроме того монгольские сабли плавно сужались от основания клинка к самому острию, которое получалось узким и заточенным с двух сторон.

    Перебитые русским отрядом воины, как видно успели поучаствовать в разгроме Волжской Булгарии, а потом повоевать с половцами и аланами.

    В "пятую часть" Олега вошли пятьдесят две трофейные половецкие сабли и шесть кольчуг с короткими рукавами.

    Сабли половцев имели изгиб по всей длине клинка. У одних он был легким, другие были изогнуты сильнее. Почти метровые лезвия имели одинаковую ширину по всей длине и резко сужались только в самом в конце.

    Себе для личного пользования Горчаков отобрал шесть лучших жеребцов, а оставшихся, сто сорок предложил Всеволоду Юрьевичу по четыре гривны. Суздальский князь купил лошадей, не задумываясь. Часть его пехоты тоже была посажена на коней. Но Всеволод, как видно, считал, что в войне с кочевниками, много конницы не бывает.

    Вот только пятисот шестидесяти гривен "наличными" у князя с собой не было. Поэтому он выплатил серебром только шестьдесят, а остальные Горчаков должен был получить во Владимире, по выданной Всеволодом расписке.

    Когда все организационные и финансовые вопросы были решены, Олег подумал, что воевать иной раз бывает и выгодно. Один удачный рейд принес ему кучу добра и почти семнадцать килограмм серебра.

    Семнадцать, это потому, что новгородцы все, как один были ребятами ушлыми, и по возвращении в Коломну "несравненных" монгольских лошадок все ж таки пристроили, оптом – своих и воеводы. Отдали, так сказать, в "хорошие руки".

    – На шкуры, да на мясо пойдут, – пояснил Неждан, – а куда их еще? Ежели осада начнется, так горожане все поедят и конину тоже.

    С этими словами он передал Горчакову его долю от "сделки века".

    – Ты, Олег, не взыщи, – развел при этом руками Неждан, – но больно уж хитер князь коломенский, такого и на кривой козе не объедешь. Взял он наших "одров" по пятнадцати кун. Но лучше уж так, не в Новгород, же нам их гнать!

    – И сколько тут? – спросил Горчаков, приподняв увесистый мешочек с серебром.

    – Без малого двадцать три гривны, – ответил приятель.

    Выполнение своей угрозы Батыю, Олег особо сложной задачей не считал.

    "На льду широкой реки противник будет, как на ладони, – думал он, – а по берегам густой лес!".

    На тысячу триста метров стреляли только профессионалы, а Горчаков мог уложить любого во вражеской колонне где-то с половины этой дистанции. Этого было более чем достаточно. Выявить "мишень" – тоже не проблема. Олег помнил, что за чингизидами, что-то такое таскали, вроде бы, палку с перекладиной, с которой свешивались хвосты яков.

    На обратном пути в Коломну, Горчаков, от нечего делать изучал берега и примечал деревья, в ветвях которых, можно было устроить снайперский помост.

    И вот тут, верстах в двадцати от города, его просто "осенило". Олег счел это еще одним подарком фортуны.

    Дело было в том, что от села Спасского и до самой Коломны расстилалась почти идеальная равнина. Знающие местность дружинники, говорили, что она тянется и дальше, до Переяславля, а вот Рязань уже стоит на огромных холмах.

    Насколько помнил Олег, по монгольскому, строго соблюдаемому "уставу", полководец от тысячника и выше не имел права принимать личного участия в сражении. Он был обязан находиться в тылу, на какой-нибудь возвышенности и с нее руководить боем, через особых порученцев.

    Еще Горчаков вспомнил, что Чингисхан, однажды, не найдя в степи подходящего холма, приказал построить башню из повозок, взобрался на нее и оттуда командовал войсками.

    В присмотренном Олегом месте, Ока делала зигзаг, здесь же в нее впадала речка под названием Прорва, и берега двух этих рек образовывали треугольный мыс, с крутыми откосами, приподнятый надо льдом метров на шесть.

    "Если вон там, – рассудил Олег, – в полутора километрах от мыса выстроить поперек реки наше войско, то чингизиды непременно поместят свою ставку на этой единственной возвышенности".

    После этого открытия Горчаков проскакал вверх по Прорве и убедился, что она везде имела ширину пятнадцать – двадцать метров, а через пару верст речка круто сворачивала и текла параллельно Оке. Так вот, за этим поворотом было просто идеальное место для засады. Оттуда конный полк галопом мог пронестись по льду и оказаться в тылу неприятеля за две – три минуты. А если отдельный отряд воинов у основания мыса свернет в лес, то они смогут атаковать и ставку монголов.

    Впечатленный открывшимися перспективами, Олег поспешил в Коломну. Больше всего он боялся, что не сумеет уговорить князей, выступить навстречу противнику. Они разбили лагерь перед городом, огородили его наклонными кольями и, вроде бы, собрались встречать врага рядом с укреплением на льду Москвы-реки.

    Но и в этом деле Горчакову сопутствовала удача. Первым оценил его план Еремей Глебович, да и Всеволоду Юрьевичу с Романом Ингваревичем идея с засадным полком пришлась по вкусу.

    Собственно говоря, никого особо агитировать и не пришлось. Это сам Олег, начитавшись статеек, "сдвинутых" на "восточной мудрости", "евразийцев", слишком низко оценивал тактические способности здешних воевод. Ведь некоторые авторы на полном серьезе писали, что разделение армии на Большой полк и полки Правой и Левой руки, русские позаимствовали у монголов.

    "Угу, позаимствовали!" – возмущению Горчакова не было предела, когда он узнал, что русские издревле практиковали такое деление.

    Но и это было еще не все! Еремей Глебович доходчиво объяснил Олегу, что "три полка" это вчерашний день и преподал азы "современной" тактики. В результате чего вышел небольшой конфуз. Горчаков то, думал, что это он здесь самый грамотный, а ему взяли, да и показали "мастер-класс"! Да еще, эдак, нехотя, с ленцой и снисходительной усмешкой.

    Оказалось, что в общих чертах, действия русских ратей были похожи на тактические приемы римских легионов. Боевой порядок армии был рассредоточен по фронту и в глубину. Первую линию составляли отряды профессиональных лучников, либо стрелки, выделенные от всех полков. Во второй линии находились два полка, а в третьей три, составлявшие главные силы.

    Такое построение русского войска обеспечивало устойчивость в бою. Полки перемещались, как римские когорты: уставших бойцов первой линии в подходящий момент сменяла вторая линия, и в сражение вступали свежие воины. Часто вперед выдвигался еще и сторожевой полк. Конницу русские использовали для защиты флангов и для контратак.

    Когда все оперативно-тактические вопросы были решены, Олег перешел к главному и изложил свою задумку: нагнать на Батыя страху.

    От таких прожектов Всеволод Юрьевич развеселился, а Роман Ингваревич только поморщился и рукой махнул. Один только Еремей Глебович призадумался.

    – Пустая это затея, – покачал он головой после недолгих размышлений. – Ну пошлешь ты царю монгольскому грамоту, а далее-то что?

    – Так мы же их первую рать окружим, – пожал плечами Горчаков, – ханов убьем, вот и исполнится наполовину то, что я Батыю пообещал.

    – Ханов не рубить надо, а в полон брать, – важно изрек Всеволод. – Что же до царя монгольского, то не больно он и испугается. Подумаешь, рать одну побили! Ему-то посреди большого войска чего бояться?

    – А у меня самострел есть, из коего человека можно с тысячи шагов убить, – выложил свой главный козырь Олег, – засяду на дереве у реки и ногу Батыю прострелю. Ты сам посуди, Всеволод Юрьевич, сначала, его убить обещали, потом в ногу ранили. Что после этого хан подумать должен? Раз на раз, как известно, не приходится! Сегодня ногу прострелили, а завтра, глядишь, и в голову попадут!

    После этих слов владимирский князь ухмыляться перестал и тоже задумался.

    – Так ведь войско у монголов большое и совсем уж плотно мы его не окружим, – пробасил Еремей Глебович, – утечь могут ханы-то.

    – А вы дайте мне три сотни, – Горчаков старался говорить нейтральным тоном, но в душе он ликовал, – я с ними впереди засадного полка поскачу и сразу на ханов поверну, а остальные в спину их войска ударят. Пленные сказывали, что сами монголы в битве сзади становятся, значит, на них первый удар и придется. Если мы в самом начале лучшие вражеские рати растреплем, то с остальными уже проще будет справиться.

    Ель, в ветвях которой "свил гнездо" Олег, стояла в двух верстах от Оки, на берегу Прорвы. И была это всем елкам, елка! Такую только на Красной площади под Новый Год ставить! С головокружительной высоты Горчакову была видна вся излучина реки и темная черточка суздальской рати на белой равнине. До нее было порядка двух с половиной километров, а с такого расстояния невозможно отличить танк от взвода пехоты, поскольку и то и другое виделось, как одна жирная точка. Но Олег следил за рекой через десятикратный бинокль и различал даже очертания всадников, передвигавшихся напротив русского строя.

    В соответствии с планом, пеший полк из двух с половиной тысяч воинов выстроился на льду Оки от одного берега до другого. Река в этом месте была шириной в полкилометра. Перед тяжелой пехотой вытянулись в шеренгу пятьсот лучников. На фронте соприкосновения их окажется втрое больше чем всадников, а луки у них мощные. Так что дуэль стрелков, с которой кочевники обычно начинали бой, дорого им встанет. За строем пехоты гарцевали на лошадях триста сорок бойцов владимирского городового полка. Они изображали дружину Романа Ингваревича.

    Монголы не ждали встречи с суздальско-новгородской ратью, и Горчаков предложил этот фактор использовать – показать противнику то, что он и предполагал здесь увидеть. То есть сборное войско Коломенского княжества.

    Перед выставленным на показ войском, скрывались в лесу еще два пехотных полка. На правом флаге три тысячи суздальцев, на левом сборное подразделение из коломенцев, новгородцев и владимирцев численностью две тысячи четыреста пятьдесят девять человек. Эти полки растянулись вдоль реки на полкилометра. Когда русская конница ударит в тыл неприятелю и потеснит его, засадные полки сомкнутся, как гигантские клещи.

    Конницы в объединенном войске было немного. Впрочем, это только по отношению к монголам – немного, а Европе этот отряд мог бы таких дел натворить, что только держись!

    На льду реки Прорвы, в двух километрах от Оки ждали в засаде три тысячи всадников. Из них две тысячи – это профессионалы-дружинники, и еще тысяча, посаженной на коней пехоты. И это были не ополченцы, впервые взявшие в руки меч, а тоже, можно сказать, профессионалы. Воины городовых полков постоянно упражнялись с оружием и ходили в походы. А если, скажем, в этом году похода не предвиделось, то ратники проходили двухмесячные "лагерные сборы", прямо, как офицеры резервисты некоторых армий, из покинутого Олегом мира.

    Горчаков стоял на закрепленном меж ветвей помосте уже около часа, он влез на дерево, когда выставленные на реке секреты, заметили передовые монгольские дозоры. Продрог Олег за это время изрядно, но сейчас он перестал замечать холод, потому что до схватки оставались считанные минуты. В голове у Горчакова уже включился обратный отсчет, и в кровь хлынул адреналин.

    Монголы, наконец, закончили подготовку к битве. Их вытянувшиеся поперек реки тысячи тоже напоминали черточки, если смотреть на них без бинокля.

    В пяти сотнях метров перед строем суздальской пехоты Олег видел пять длинных линий и одну короткую. Как он догадывался, это были пять с половиной тысяч кыпчаков, чжурчженей, найманов и прочих. Позади них реку перегородил огромный табун запасных коней, которых всадники отвязали от своих седел, чтобы не мешали в бою.

    Почти сразу за табуном расположились еще две линии. "А это, надо полагать, сами монголы" – подумал Горчаков. Последняя из этих черточек упиралась в берег чуть дальше того мыса, на котором Олег ожидал найти сына Чингисхана хана Кюлькана, внука Чагатая хана Бури и их восточномонгольского родственничка хана Аргасуна. Широкая трасса реки Прорвы выводила как раз в тыл этим двум тысячам коренных монголов.

    – А где же остальные? – спросил Горчаков и сдвинул бинокль левее.

    За устьем, впадавшего в Оку притока стоял еще один отряд. На глаз, он был меньше двух первых.

    – Блин, а вот это уже плохо, – покачал головой Олег, – засадный полк сразу окажется между двух линий противника. Ну, да ладно, идеальных планов на войне не бывает. Посоветую воеводам выстроить воинов двумя параллельными колоннами. Одна, доскакав до Оки, сразу повернет налево, а другая направо.

    За последней черточкой вражеской армии занимал реку на всю ширину еще один табун.

    – Надо полагать, это запасные кони уже самих монголов, – определил Горчаков. – Все-таки, удача на нашей стороне! – решил он. – Монголы не любят фронтального боя лоб в лоб. Они его всячески избегают и стараются побеждать маневром и стрельбой из луков. А здесь у них места для маневра не будет! На флангах лес, за спиной табуны. Монгольские тысячи сейчас стоят плотно, а рассыпаться, чтобы избежать прямого столкновения и потом вертеться вокруг русских, осыпая их стрелами, кочевники уже не смогут. А наши дружинники к свалке привычны. Нет, не поздоровится сегодня "пассионариям"! – злорадно подумал Олег.

    За вторым табуном начинался обоз, а где он заканчивался, Горчаков не видел, потому что ряды огромных запряженных волами повозок тянулись по льду и исчезали за изгибом реки. Среди возов, саней и неразборных юрт Олег увидел группы всадников и подумал, что изрядное число монголов отвлеченно на охрану обоза.

    – Пора! – решил Горчаков. – Когда увидел, что от пяти с половиной передовых линий, отделились две длинных и одна короткая черточки.

    Они понеслись навстречу русскому строю, а Олег схватился за веревку и съехал по ней, как в армии, когда их батальон высаживался с зависших над землей вертолетов.

    Под деревом притопывали на морозе Всеволод Юрьевич и Роман Ингваревич, за ними толпились суздальские, владимирские и коломенские бояре в нагольных овчинных шубах, надетых поверх кольчуг и чешуйчатых броней. Еремея Глебовича здесь не было, он руководил пехотой.

    – Ну, что там? – нетерпеливо спросил Роман.

    – Пошли монголы! – ответил Горчаков, сбрасывая шубу, и хватая, поданные Вадимом ножные латы, с которых начиналось облачение рыцаря в доспехи.

    – Братья мои! – повысил голос Всеволод, обернувшись к боярам. – Если мы от руки Господней приняли доброе, то не стерпим ли и злое? Лучше нам смертью вечной жизни достигнуть, чем быть во власти язычников! Постоим же за землю Святорусскую! Постоим за церкви божии, да за веру христианскую! А поганым монголам, да будет путь темен и скользок! Преломим копья с язычниками, оградим стеной железной вотчину отца нашего великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича! – при последних словах, обращенных больше к суздальцам, Всеволод Юрьевич испытывающе посмотрел на Романа и его бояр – не начнут ли возражать.

    Но тем, как видно, было без разницы, под каким девизом пойдут в бой союзники, лишь бы пошли! Враг в двадцати верстах от Коломны! Тут уже не гордости.

    – На конь братья! – закончил свою речь Всеволод.

    – Постойте! – спохватился Олег. – Тут дело такое, как на лед Оки выскочите, так сразу меж двух огней и окажетесь. Надо сразу разделиться – кому монголам в спину бить, а кому их прикрывать.

    Горчаков начертил на снегу схему расположения вражеской армии, и пока князья распределяли отряды, успел облачиться в доспехи.

    – С богом! – махнул ему Всеволод, сел на коня и поскакал вслед за своими боярами к войску.

    Олег тоже поставил ногу в стремя, оттолкнулся и лихо взлетел в седло, подобрал поводья и толкнул жеребца шпорами.

    Горчаков застал своих подчиненных уже в седлах. Отряд состоял из трех сотен суздальских воинов и его личной дружины. Еще раз, кратко повторив задачу, Олег занял место во главе своего маленького войска. За ним пристроились оруженосец Вадим и знаменосец Берислав. Дувший вдоль реки ветерок, развевал белое полотнище, на котором трепетал, расправивший крылья, черный сокол.

    – Ну, понеслась душа в рай! – ухмыльнулся Горчаков, с лязгом опустил на лицо забрало и послал коня в галоп.

    Толстый лед вздрогнул и загудел под ударами тысяч копыт. Морозный ветер дунул сквозь узкую щель, заставив Олега прищуриться.

    Сильные кони домчали отряд до мыса за пару минут. Еремей Глебович говорил Горчакову, что расслышать топот конницы по льду можно не далее чем за версту. Треугольный мыс, в конце которого находилось высшее командование тумена, покрывал густой лес и деревья отражали звуки. Быть может еще и поэтому монголы почуяли опасность, слишком поздно.

    Свернув туда, где начинался подъем на возвышенность, Олег увидел меж деревьев трех монголов. Наверное, их послали узнать: кто там скачет, и что вообще происходит. Кочевники поворотили коней и громко завопили, предупреждая своих. Горчаков пришпорил жеребца. Пока монголы разворачивали лошадей, а те набирали скорость, Олег их настиг и сходу рубанул, пригнувшегося в седле кочевника, по затылку. Встреченные Горчаковым монголы, были тяжеловооруженными конниками. По каждой полосе их доспехов проходил ряд стальных пластин, за исключением тех, что прикрывали лицо и шею. Меч Олега увяз в толстенной коже. Насколько серьёзно он ранил монгола и ранил ли вообще, разбираться было некогда. Оглушенный противник свалился с коня, а Горчаков, поравнялся со следующим. Монгол надел скроенные под халат доспехи на толстый тулуп, поэтому кожаные полосы не сошлись на боках на целую ладонь. Кроме того в таких доспехах вокруг подмышек был большой квадратный вырез. Олег оперся на правое стремя и, наклонившись в сторону, вогнал клинок между ребер в левый бок монгола. Третьего кочевника сбил с коня Учай.

    Глава 14

    Скачка по лесу стала для Олега чем-то феерическим – мелькали стволы сосен, прыгали навстречу заснеженные ели, норовившие хлестнуть колючими лапами по забралу, а низкие ветви дубов грозили вышибить из седла.

    Углубившись, в преграждавшую путь к монгольской ставке рощу, Горчаков сжал ногами бока жеребца и потянул правый повод.

    Речка Прорва текла мимо мыса строго на запад, образуя одну сторону прямоугольного треугольника. Его вторая сторона протянулась вдоль Оки на север. Завернув коня, Олег поскакал на северо-запад, а за ним последовали десять его дружинников, оруженосец Вадим и первая сотня суздальцев. Берислав слегка приотстал, выбирая дорогу – с развевающимся знаменем не везде можно было проехать.

    Вторая и третья сотни помчались вдоль Прорвы, разворачиваясь в лаву.

    Случись внезапная атака на ровном месте, и ханы бы ушли. Однозначно! Здесь же им помешал шестиметровый откос. В теории монгольские царевичи могли спешиться и съехать по крутой снежной горке на лед, но там мимо мыса уже проносились русские всадники.

    Волею случая и стараниями Горчакова, вышло так, что у высшего командования тумена остался только один вариант: рывком на север, вдоль Оки выскочить из этой мышеловки, пока она полностью не захлопнулась. А дальше пробираться к своим воинам. Но только не к тем, которых вот-вот атакуют русские, а уклониться к востоку и, сделав большой крюк по лесу, выйти к обозу.

    Это был самый верный ход. Но в этом деле имелся один неприятный для монголов нюанс – Олег не собирался упускать такую "жирную" добычу. Еще не видя противника и, не зная, что он там задумал, Горчаков с первой сотней сразу помчался наперерез единственному пути отхода. И едва не опоздал!

    Ханы не стали разбираться в ситуации, а пустились в бега сразу, после предупреждающих криков, высланных вперед дозорных.

    Завидев впереди, мелькавших среди деревьев, всадников, Олег наплевал на опасность, быть сброшенным на землю какой-нибудь веткой, и послал коня в полный галоп. Пригнувшись, он проскочил в узкую щель меж двух пушистых елей. По шлему и наплечникам, щетками прошуршали иголки, на покрытую пятнами инея сталь доспехов, обрушился настоящий снежный водопад, в морозном воздухе закружились радужные искорки ледяных кристаллов.

    Выскочив, из холодного мучнистого облака, как черт из пекарни, Горчаков налетел сбоку на одного из удиравших монголов. Его злой жеребец толкнул грудью в круп вражеского коня, от чего тот оступился и едва не упал. А сам Олег сходу рубанул монгола поперек прикрытой сталью физиономии.

    Воины, на которых наткнулся Горчаков, были с головы до пят "упакованы" в ламиллярную броню, набранную из тонких пластин размером с два сжатых пальца. Нанизанные на длинные ремешки, они перекрывали друг друга на треть и образовывали гибкую металлическую ленту. Ленты были соединены между собой шнурами и слегка наползали одна на другую.

    Доспех выглядел как длинное железное пальто без воротника, с завязками на груди и глубоким разрезом сзади. Вместо рукавов к плечам доспеха были приделаны короткие "крылышки" также набранные из узких пластинок. Они опускались вниз до локтя и были похожи на два толстых гибких желоба. Чтобы во время скачки доспех "не размахивал крыльями", они были прихвачены к предплечьям ремнями. Ниже локтя руки воинов защищали железные наручи.

    Низко сидящие шлемы с наносниками и полукруглыми вырезами для глаз имели охватывавшие голову, кольцевые бармицы из таких же гибких полос, что и панцири.

    Центрально-азиатский ламеллярный доспех был хорош, вот только материал подкачал, а меч Олега по твердости превосходил индийский булат, да и удар у него был поставлен отменно. Острый клинок рассек одну из пластин, надрубил и согнул две соседних и с хрустом раскрошил монголу передние зубы. Убить его, Горчаков не убил, но противник выбыл из игры. Нокаутированный, он рухнул в сухой скрипучий снег мешком железного лома.

    Суздальская сотня, врезалась в отступавший отряд, сбоку под острым углом, сразу разделив его на две части. Олег увидел, как промчавшийся мимо Вадим, настиг монгольского всадника, но тот, осадил коня и, развернувшись, отмахнулся длинным прямым палашом. Половецкая сабля Вадима от сильного удара со звоном вылетела у него из руки и исчезла в глубоком снегу. Горчаков хотел броситься на помощь своему оруженосцу, но в это время на него самого налетел ещё один монгол. Олег едва успел развернуть коня ему навстречу. Несшийся галопом всадник, поравнявшись с Горчаковым, обрушил на него удар тяжелого прямого клинка, наискось сверху вниз, целя в лобную пластину шлема. Олег молниеносным движением снизу, по широкой дуге отбросил вражеский палаш вверх и вправо. Попутно он отвел назад согнутую в локте руку, и резко выбросив клинок навстречу монголу. Горчаков метил ему в глаз, но кочевник успел слегка наклонить голову, и меч только скользнул по его шлему.

    Когда сильные кони разносили всадников после первой сшибки, чаще, выигрывал тот, кто раньше успевал осадить и развернуть своего скакуна. Олег опередил монгола. Но не потому, что был таким уж крутым кавалеристом, тут как раз все преимущества собрались на стороне, выросшего в седле, противника. Просто, промахнувшись с выпадом, Горчаков, рванув поводья, сильно откинулся назад и успел хлестнуть концом меча плашмя вражеского жеребца по крупу. От этого удара конь монгола резко рванулся вперед, совершив два гигантских скачка, и визгливо заржал. Пока его всадник пытался удержаться в седле и успокоить напуганного внезапной болью скакуна, Горчаков развернул своего мощного половецкого жеребца и погнал его на врага. Он наехал на монгола справа, держа меч в высоко поднятой руке, словно собирался рубить сверху. Кочевник приготовился бить наотмашь. Он отвел руку, коснувшись широким лезвием облитого железом плеча, и при этом, задрав локоть, чего Олег и добивался. В последний момент он дернул левый повод, и его жеребец прошел впритирку у хвоста вражеского коня, а сам Горчаков резко уронил руку, приподнялся на стременах, подался вперед и, навалившись на лошадиную шею, вогнал почти на треть свой длинный полуторный клинок в незащищенную доспехом подмышку монгола.

    Покончив с противником, Олег сразу же оглянулся: "как там Вадим?". Но его оруженосцу уже пришел на помощь Учай, а за ним ещё двое дружинников. Они наскакивали на закованного в железо монгола с разных сторон, но тот ловко вертелся на коне и, размахивая длинным палашом, не подпускал их близко.

    – Некогда мне в эти игры играть, – проворчал Горчаков, беря меч в левую руку.

    Что-то такое он предвидел и поэтому не надел перед боем одну латную перчатку.

    Олег направил коня к месту схватки и вытащил из, болтавшейся на поясе, самодельной кобуры мощный восемнадцатизарядный "СР-1 – Вектор".

    Этот пистолет был специально разработан для стрельбы по защищенным целям. С сотни метров его бронебойные пули прошивали бронежилеты третьего класса, а в упор дырявили листы стали толщиной в шесть миллиметров.

    В связи с этим, Олег опасался, что пуля пробьет монгола навылет и ранит кого-то из своих.

    – Учай, Вадим! В сторону! – рявкнул Горчаков, подняв забрало. – И вы тоже! – обратился он к вертевшимся у него на пути дружинникам.

    Его воины разъехались, освобождая место господину, и в это самое время "нарисовался" Берислав, с трепещущим на длинном древке, белым стягом в руках, на котором монгол разглядел чёрного сокола и точно такого же он увидел на кирасе, подъезжавшего воина.

    "Наверное, страшненькие слухи по монгольскому войску все же пошли" – решил Олег, когда кочевник рванул повод и, колотя пятками коня, погнал его на север. У него был реальный шанс скрыться за деревьями и уйти, тем более что дружинники Горчакова освободили ему путь к отступлению.

    – Не, мужик, так не пойдет, – сказал ему Олег, – мне твои доспехи нужны и палаш. Сабли половецкие, что сейчас у моих ребят – это такая, фигня!

    С этими словами он выстрелил монголу в спину. Неприученный к подобным вещам конь от грома над головой шарахнулся так, что Горчаков едва не вылетел из седла.

    Успокоив жеребца, Олег быстро огляделся. Но вовсе не потому, что искал: кого бы еще грохнуть? Ему срочно надо было оценить обстановку.

    Вадим, соскочив с коня, стал рыться в снегу в поисках своей сабли. Горчакову хотелось его отругать за то, что полез в драку, да времени не было. В этом бою задачей оруженосца было возить за ним карабины, которые могли понадобиться в любой момент. Он вообще, старался беречь дружинников.

    В селе Спасском, при разделе трофеев, новгородцы попросту "обжали" мокшан. Но не от жадности. Парни находились в ранге военных слуг да, к тому же, и несвободных, таких позднее назовут боевыми холопами. Поэтому их доля принадлежала господину, который, разумеется, мог их как-то вознаградить за службу, но мог ничего и не дать. Вот и решили хитрые новгородские мужики, что коломенский князь и так перебьется, а требовать что-то с них и суздальцев, ему честь княжеская не позволит. Так оно и вышло.

    Олег на свою долю получил пятнадцать длинных стеганых халатов, похожих на тегиляи русский поместной конницы, только без стоячего воротника и потоньше. Еще ему досталось сорок четыре кожаных бронежилета, из которых только дюжина имела на груди железные пластины, шестьдесят один шлем и шесть половецких кольчуг с короткими рукавами. Это не считая щитов.

    Горчаков взял с собой только тех дружинников, кого смог более или менее прикрыть доспехами. А, кроме того, кому-то надо было стеречь оставшихся у него пятнадцать пленников, с переводчиком и сотниками включительно.

    Князья, наслышанные о европейских порядках, на его пленных пока не покушались.

    После удачного рейда Олег ушел из ватаги новгородских "охотников". Разумеется, сделал он это не втихаря. Просто объяснил мужикам, что теперь, когда у него есть кони и дружина, в пехотном полку ему, в общем-то, делать нечего. Новгородцы отпустили Горчакова без проблем и обиды не затаили.

    Вот только, выйдя из состава полка, Олег сразу лишился ночлега в теплом шатре. Но эта небольшая проблемка разрешилась быстро и прямо-таки удачно. Денежки у Горчакова теперь водились, и ему повезло, арендовать целиком весь двор у одного из коломенских купцов. Этот "негоциант" решил, что сейчас самое время, посетить с семьей и слугами Великий Новгород и помолиться в его знаменитой Софии. В итоге, Олег с дружинниками комфортно разместились в просторном купеческом доме.

    Перед атакой Горчаков тоже поставил своих ребят продуманно – одной колонной на правом флаге. А сотня врезалась в монгольский отряд наискось левым флангом. Суздальцы развернулись к врагу, и дружинники Олега оказались в тылу в последнем ряду. В бою успели поучаствовать только Вадим, Учай и двое воинов, скакавших впереди колонны. Но теперь и они остались без дела. Монголов оказалось, наверное, вдвое меньше, чем опытных дружинников Всеволода Юрьевича, которые спокойно и расчетливо нападали на врагов с разных сторон и валили их одного за другим ударами мечей и боевых топоров.

    Горчаков видел, как среди деревьев кружились всадники, их кони храпели и ржали, выдыхая густые клубы пара, глубокий снег плескался под копытами, как вода. В морозном воздухе носились крики, лязг клинков и глухой стук от ударов по щитам. Такие же звуки доносились из глубины леса, там, ближе к реке Прорве тоже шел бой. И все это почти заглушали: гул, грохот и рев со стороны Оки. По поводу этого шума у Олега промелькнула ассоциация с футбольным стадионом, на котором только что забили решающий гол.

    В обстановке Горчаков разобрался сразу, поскольку все это он предполагал заранее. По законам Монгольской империи жизнь потомков Чингисхана была священной, посему, в критической ситуации, всем, оказавшимся поблизости от попавшего в беду чингизида, рекомендовалось забыть о себе и спасать хана ценой собственной жизни. Если потомок "Потрясателя Вселенной" погибал в бою, или как-то еще, то все, находившиеся в данный момент по близости, и допустившие такое непотребство приговаривались к смерти.

    Впрочем, из "своей" истории Олегу был известен только один подобный случай, когда хана Кюлькана русские убили в битве под Коломной. Сама эта битва по сообщению Рашида-ад-Дина длилась три дня. Ни в Китае, ни в Хорезме, ни в Европе монголы чингизидов не теряли.

    – Значит, охранные сотни остались задержать противника, – рассудил Горчаков, – а ханы с избранными нукерами ударились в бега. Этот отряд мы рассекли, и большую его часть сейчас кончают суздальцы.

    Олег поднял забрало.

    – Виряс, Рузава, Москай, Чамза! – назвал он имена своих дружинников-мокшан. – Сейчас, вы поскачите к Прорве, туда, где я свалил двух первых ворогов. Снимите с них оружие и брони. Если увидите их коней, то изловите и приторочите к седлам монгольское добро. Там, наверное, один еще жив, так вы его добейте!

    Горчаков хотел одеть всех своих ребят в хорошие доспехи и не собирался упускать случая, пополнить дружинный арсенал. А еще, ему приглянулись монгольские палаши. Фактически они представляли собой прямые мечи с метровым лезвием, коротким перекрестьем и длинной рукоятью без навершия. Концы их клинков были обоюдоострыми, а дальше заточка шла только с одной стороны.

    Конь, доспехи и оружие поверженного противника по средневековым законам принадлежали победителю. Олег оставил еще пятерых бойцов для сбора своих трофеев и, взяв с собой только Учая и Вадима, поскакал по следам вырвавшихся из окружения монгольских ханов. Горчаков признал, что решение передвигаться по лесу со знаменосцем, было не самой удачной его идеей, поэтому Берислава он тоже оставил с остальными.

    Проехав, где-то, с пару километров, по широкой полосе размешанного копытами снега, и не догнав противника, Олег всерьез начал опасаться, что приговоренных заочно чингизидов, он бездарно упустил. Но тут конь вынес его на лед Прорвы, которая текла здесь параллельно Оке.

    Посмотрев направо, он увидел вдалеке всадников, несущихся по руслу реки. Горчаков повернул коня и помчался следом.

    Пригнувшись в седле, Олег приподнимался и опускался на стременах в такт скачкам своего жеребца, который буквально слался надо льдом в бешеном галопе. Этот аллюр в русской императорской армии называли: "три креста". Но у монгольских царевичей и их приближенных были великолепные кони, завидев преследователей, они тоже пустили своих скакунов в полный галоп, и расстояние до них, вместо того, чтобы сокращаться, начало увеличиваться.

    – Уйдут гады! – рычал Олег, но сделать ничего не мог.

    Деревья, по берегам реки мелькали, как в калейдоскопе, морозный ветер с гулом задувал в щель забрала. Впереди показалась огромная ель, с которой совсем недавно Горчаков наблюдал за подготовкой к битве. За ней Прорва свернула к Оке, и монголы исчезли из вида. Проскочив поворот, Олег увидел белую ледяную "трассу" убегавшую вдаль, а вот монгольских ханов на ней уже не было!

    Горчаков даже не успел испугаться этому открытию. Он моментально вспомнил, что чуть ниже поворота, в Прорву с юга впадала еще одна речушка. Вот только Ока делала здесь зигзаг в виде буквы "S", и от места впадения Прорвы, резко уходила на юго-запад, соответственно монголы, двигаясь вверх по безымянной речушке, удалялись от своего обоза и рано или поздно, должны были свернуть в лес. Но сначала придержать коней. Вот тут Олег и надеялся их настигнуть.

    Речка, названия которой Горчаков не знал, оказалась такой ширины, что по ней смогли бы проехать рядом, не больше трех всадников. К тому же она была довольно извилистой. Вадим и Учай еще раньше сильно отстали от Олега, а теперь и вовсе исчезли из поля зрения. Монголов Горчаков тоже не видел. Он старался высмотреть место, где враги могли свернуть в лес. Но снег вдоль берега везде был гладким, и следов на нем не наблюдалось.

    Преодолев очередной поворот, Олег слегка опешил, увидев выстроившихся на льду монголов. Их было двенадцать. Трое в первом ряду держали в руках готовые к бою луки, а следующая троица – обнаженные палаши. За воинами расположились ханы: Бури, Аргасун и Кюлькан. Последнего Горчаков опознал, не смотря на то, что никогда прежде не видел. Просто он читал, что Кюлькан сильно походил отца. Такой же рыжий и не только. Чингисхан выделялся среди приземистых монголов высоченным ростом и богатырским телосложением. А его сынок и вовсе, был чуть ниже далеко не маленького Олега.

    Длинный ламеллярный доспех Кюлькана был набран из позолоченных пластин. Шлемы у всех трех чингизидов тоже светились жирным желтым блеском. За каждым из ханов стоял знаменосец, который держал его личный туг. Он представлял собой древко с круглым выпуклым щитом наверху. По краю щита проходил бортик, придававший ему сходство с низкой чашей. Из этой чаши свешивалась настоящая щетка из белых лошадиных хвостов. Верхние части тугов, естественно, были отлиты из чистого золота.

    Все это Горчаков рассмотрел за доли секунды, а потом ему навстречу брызнули стрелы. Олег пригнулся в седле и вдруг почувствовал, что оно стремительно уходит из-под него куда-то вниз, а сам он продолжает нестись вперед.

    Горчаков чудом успел выдернуть ноги из стремян и кое-как сгруппировался. Дальше он перелетел через шею падавшей лошади, совершил кувырок, сильно ударившись при этом, головой и плечом, потом чувствительно приложился о твердую поверхность кобчиком и поясницей и, наконец, со скрежетом проехался по льду.

    Конь скакал со скоростью под шестьдесят километров в час, и у Олега сложилось ощущение, будто он слетел с мотоцикла, и его протащило по обледенелому асфальту. Половецкий жеребец рухнул почти в полусотне метров от монголов, а его хозяин остановился только в паре десятков шагов от них.

    Пока ошеломленный падением Горчаков поднимался на ноги, кочевники успели наложить на луки по новой стреле. А один из воинов второго ряда сунул палаш в ножны, снял с седельной луки аркан и стал протискиваться между стрелками.

    В принципе, понять их мысли было не сложно. Монголы, почувствовав себя в безопасности, решили воспользоваться случаем, взять языков и с их помощью разобраться, во что они вляпались.

    Утвердившийся на ногах, Олег услышал за спиной топот копыт. Это приближались Вадим и Учай. Воины первого ряда вскинули луки.

    – Вы допускаете очень большую ошибку! – сказал им Горчаков с интонациями Шварценеггера.

    И буквально за десять секунд уложил шестерых монголов. Он регулярно посещал стрелковый клуб и с двадцати пяти метров, тремя пулями из трех, попадал в сигаретную пачку. А монгольские воины были, вроде как, побольше.

    За то время пока Олег избавлялся от ханских нукеров, ошеломленные таким крутым оборотом событий чингизиды, едва успели развернуть коней к лесу. Седьмым выстрелом Горчаков выбил из седла одного из ханов, толи Бури, толи Аргасуна – кто их разберет? Оставшиеся царевичи, пригнувшись к гривам, взмахнули плетками, а их резвые скакуны рванули с места в галоп.

    Сначала ханов загородили от Олега кони убитых воинов, не видя мишеней, он бросился в сторону, а одновременно с этим и монголы выехали на открытое место. Горчаков вогнал пулю в спину еще одного чингизида, а всадника в позолоченной броне, которого он счел Кюльканом, Олег решил взять живым.

    Младший сын Чингисхана, меж тем, успел заехать в лес, и до спасения ему осталось совсем чуть-чуть. Горчаков выстрелил по мелькнувшему среди деревьев силуэту и промахнулся. Прицелился и нажал курок снова. Конь Кюлькана в этот момент уже почти скрылся за елкой. Олег взял на мушку сначала его бедро, а потом сдвинул пистолет правее и удачно подстрелил ханского жеребца прямо сквозь заснеженные еловые лапы. Следующим выстрелом он свалил знаменосца, устремившегося вслед за своим господином.

    Отвлекшись, Горчаков едва не прозевал удар. Расправа с воинами и ханами произошла так стремительно, что двое знаменосцев, потерявших вождей, сначала опешили, а потом испытали глубочайший шок от гибели на их глазах сразу двух потомков "Священного Воителя". У них же там, в Монголии уже успел образоваться целый культ "божественного" Чингисхана и вдруг, такое святотатство! Еще надобно добавить, что по закону, нерадивые нукеры превратились во временно живых покойников, потому как, не только не защитили царевичей, но еще и сами при этом уцелели.

    Олег, преследуя более важную цель, сбросил застывших "соляными столбами" знаменосцев со счетов, а они, побросав туги и обнажив палаши, бросились на него. Один заехал слева и Горчаков обратил на него внимание лишь в тот момент, когда до шеи вражеской лошади можно было дотянуться рукой. В последнюю долю секунды Олег успел пригнуться, и тяжелый палаш только звякнул вскользь по макушке шлема. Оказавшийся прямо перед Горчаковым монгол, вскинул руку, чтобы ударить наотмашь с другой стороны, и тотчас же, был убит выстрелом в упор.

    Другой знаменосец собрался напасть на Олега сзади но, вовремя подскакавшие Учай с Вадимом, налетели на него, и завязалась схватка, которой быстро положил конец Горчаков, правда, не совсем удачно. Пуля попала монголу в бок и прошла через весь живот. Выпавший из седла кочевник, корчился от боли, скреб ногами и утробно стонал. Разжалобившийся Олег, сдернул с него шлем и, отступив на пару шагов, выстрелил в затылок. От чего на покрытом примерзшим снегом льду мгновенно выросло алое, с брызгами во все стороны пятно.

    Длинный, почти до пят, доспех мешал Кюлькану бежать, да и непривычен он был передвигаться на своих двоих. Монгольские ханы даже "по нужде" за юрту и то, на лошади ездили.

    В общем, Горчаков довольно быстро догнал Кюлькана по его следам. Сын "Потрясателя" и прочая, трусом не был и, услышав за спиной хруст снега, он развернулся и выхватил из, сверкавших драгоценными каменьями ножен, обоюдоострый китайский меч.

    Обилием золота и самоцветов, его шлем был похож на Шапку Мономаха. Усиливала сходство соболиная оторочка. С краев шлема свисала пластинчатая бармица, но лицо было открытым, даже "стрелка" для защиты носа отсутствовала, зато имелся козырек, прямо как, на генеральской фуражке, разве что железный.

    Олег заметил, как посерело смуглое лицо девятнадцатилетнего хана, и расширились его раскосые глаза, когда, мнивший себя владыкой и повелителем, мальчишка увидел на его груди логотип "Турнира Черного Сокола".

    – Чё, страшно? – насмешливо спросил Горчаков. – Смотри не обделайся!

    Кюлькан, естественно, его не понял, но по тону догадался, что враг издевается. Завопив по-монгольски что-то, явно непотребное, молодой хан бросился на Олега и стремительно ударил мечом крест-накрест. Горчаков, перехватив длинную рукоять своего полуторника, обеими руками, и так же крест-накрест отбил удары. После чего крутанул клинок и, обойдя вражеское оружие, внезапно ткнул монголу острием в лицо, но в последний момент придержал руку.

    Кюлькан отшатнулся и потерял равновесие, а Олег, воспользовавшись моментом, прижал его меч своим "бастардом" к земле. И тут же развернувшись на левой ноге, правой ударил хана в грудь. Рослый монгол не устоял на ногах и уселся в снег, выронив свое оружие, а Горчаков тут же отбросил его в сторону кончиком меча.

    Кюлькан тем временем не собирался долго рассиживаться, он ловко вскочил и выхватил длинный узкий нож.

    – Фух, – шумно выдохнул Олег, – как же ты меня уже достал!

    Он отшвырнул меч себе за спину и поманил монгола пальцами.

    Ноздри Кюлькана раздулись, его и без того узкие глаза превратились в щёлочки. Молодой хан осторожно шагнул вперед, качнулся в одну сторону, потом в другую, стараясь запутать противника, потом бросился на Горчакова и попытался ударить его в подмышку. Видно не знал, что у Олега там кольчуга. Это не говоря уже о том, что Горчаков просто не позволил пырнуть себя ножиком. Он перехватил вооруженную руку противника и вывернул ее на "болевой", после чего пнул хана под колено и повалил физиономией в снег.

    – Ну, хоть веревка у меня на этот раз есть! – удовлетворнно заметил Олег.

    Прежде чем отправиться в погоню, он отрезал кусок от монгольского аркана. Дружинников Горчаков с собой не взял, поручив им чрезвычайно важное дело – инвентаризацию трофейного имущества.

    Глава 15

    – Шагай живей, пассинарий хренов! – Олег подтолкнул Кюлькана в спину.

    Тот что-то злобно пробурчал в ответ, должно быть, грозил страшными карами, но шаг прибавил.

    Когда они поравнялись с убитым ханским конем, Горчаков обратил внимание на сверкавшую золотыми бляшками сбрую. Как видно, младшенький Чингисханов отпрыск был неравнодушен к роскоши. Высокая передняя лука его седла по форме и оформлению больше всего походила на здоровенный древнерусский кокошник и выглядела, примерно, как головной убор Царевны-лебедь исполнявшей на сцене Большого театра, свою арию в "Сказке о царе Салтане".

    Седло было обтянуто плотным желтым шелком, с вышитыми на нем синими драконами. Спереди к деревянной основе крепилась толстая золотая пластина, но не сплошная, а отлитая в виде декоративной решетки, с узором изумительной сложности и красоты. В причудливый растительный орнамент неизвестный, но явно талантливый мастер вплел, охотившихся на газелей и дравшихся друг с другом леопардов. Эти живописные сценки обрамляла окантовка из крупных жемчужин. Издали она напоминала колье, из трех рядов жемчуга. В центре этого шедевра ювелирного искусства сверкали три алых камня – возможно, среднеазиатская шпинель, а быть может, и индийские рубины.

    По-монгольски широкое, серебряное стремя, перехлестнувшееся во время падения через седло, и поэтому, не утонувшее в снегу, тоже было ажурным. В его прихотливом узоре, Олег явственно различил арабские мотивы. А вот кто отлил пластину для седельной луки: хорезмиец или китаец, он определить затруднился.

    – М-да. Высокое предназначение искусства заключается в том, чтобы украшать упряжь монгольских коней! – после напряженной погони и схватки Горчакова потянуло на философию. – Лошадники грёбанные! – возмутился он. – Нет бы, какие-нибудь "яйца Фаберже" заказать или письменный прибор со статуэтками, либо шкатулку. Подсвечник на худой конец! Короче, что-то такое, чем комнату можно украсить. Не седло же мне на стол ставить, в самом-то деле!

    Практичный Олег уже прикидывал, как он мог бы использовать такую роскошную добычу, и перспектива езды в золотом седле вдохновляла его меньше всего.

    – Это мне что теперь, на коня сигнализацию ставить? – вопрошал Горчаков, продолжая свою гневную филиппику. – Его же без присмотра нигде не оставить! Сопрут! Блин! – А ты шагай, вражина, это я не тебе, – Олег махнул рукой Кюлькану, который остановился и обернулся, на его бубнеж.

    – Богато жили, нехристи! – поделился впечатлениями Вадим, – когда Горчаков вывел своего пленника на лед. – Вон, даже стремена у них из серебра, – оруженосец указал на лошадей двух убитых чингизидов.

    Их убранство было не таким роскошным, как у сына Чингисхана, но золотые бляшки на сбруе имелись, а седельные луки также украшали литые решеточки, правда, попроще и без жемчуга с каменьями. Ажурные стремена шириной с ладонь являли восхищенным воинам изумительный орнамент, словно бы попавший в заснеженный русский лес, прямо из сказки "Тысяча и одна ночь". Сверху они были увенчаны фигурками двух барсов возлежавших на дугах. Их хвосты переплетались и образовывали кольца, куда продевались стременные ремни.

    "Похоже, что для всех троих один мастер стремена отливал, – подумал Олег, – видать, это самый модный стиль в нынешнем сезоне".

    – А ты еще на подковы глянь, может тоже серебряные, – посоветовал Учай.

    Говорил ли он всерьез, или просто хотел поддеть Вадима, Горчаков не понял.

    – Знаете, кто это? – спросил он, указав на Кюлькана.

    – Хан монгольский, – пожал плечами Учай и вопросительно посмотрел на Олега.

    – Угу, – кивнул тот. – А теперь послушайте меня, – Горчаков строго посмотрел на дружинников из-под козырька поднятого забрала. – Вы никому не должны говорить, что я взял в плен хана. Попридержите языки и не трепитесь попусту! Ясно?

    – Ты, Олег Иванович, мыслишь, что Всеволод Юрьевич пленника у тебя отберет, коли проведает? – спросил Вадим.

    – Быстро соображаешь, – похвалил Горчаков оруженосца.

    В Европе, если рыцарь брал в плен какого-нибудь знатного вельможу, то отобрать его не мог даже король. Выкупы за пленников являлись законной статьей дохода, и покушение на нее было бы равносильно расшатыванию самих основ феодальных отношений.

    Князья, пока еще, не пытались ущемить Олеговы права, но стоило им только узнать, кто находится в его руках, и их "политкорректность" могла улетучиться в один момент.

    Горчаков решил подстраховаться и превратить монгольского царевича в "Железную маску". Не так буквально, как это описано у Дюма, а попроще, и без "изысков" в виде не снимавшегося закрытого шлема.

    Олег полагал, что если он сам не начнет рекламировать свой "подвиг", и если ребята не проболтаются, то никто особо и не заинтересуется его очередным пленником.

    "Только сначала, переодеть его надо" – подумал Горчаков и, приблизившись к Кюлькану, расстегнул его пояс.

    Оружие хана он вернул в ножны сразу после того, как связал ему руки и поставил на ноги. Кроме меча и ножа, на поясе царевича, по монгольскому обычаю, слева висел лук в налучье, а справа колчан. Все это вместе называлось: "саадак". У Кюлькана он был сделан из кожи на деревянных рамках, обтянут бордовым шелком, густо расшитым золотыми нитями и усыпан китайским жемчугом. В колчане у чингизида торчало только пять стрел с покрытыми лаком древками из китайского кедра и ярким красным оперением. По монгольским понятиям, чем выше в имперской иерархии стоял человек, тем меньше стрел находилось в его парадном колчане. Сам Чингисхан носил только три стрелы.

    Пояс Кюлькана был похож на парадный набор Олега. Только отлитые из чистого золота бляхи украшали не полихромные гранатовые вставки, а резные пластины из полупрозрачного и словно бы светившегося изнутри нефрита, похожего цветом на гроздья белого винограда. На священном камне, ценившемся в Китае дороже золота и алмазов, с высочайшим искусством были вырезаны фигурки извивавшихся драконов.

    Кюлькан не стал рыпаться, когда Горчаков расстегнул его позолоченную броню, а потом развязал руки. Монгольский хан сам снял доспех и уронил его на лед, потом швырнул сверху узорчатые наручи.

    Олег стащил тулуп с самого высокого из моголов и подал его сыну Чингисхана.

    Кюлькан был всего сантиметров на десять ниже Горчакова, но монгольские шубы, за счет своего покроя, до определенного предела, позволяли пренебрегать ростом и комплекцией. Длиной они были до щиколоток, а у знати и вовсе волочились по земле, как платье какой-нибудь королевы. Рукава полностью прикрывали кисти рук даже с выпрямленными пальцами, наподобие боярских ферязей шестнадцатого века. Монголы подворачивали длинные рукава своих тулупов, из-за чего на них получался широкий меховой обшлаг.

    Длиннополые шубы запахивались, как халаты, причем с таким большим перехлестом, что овчина прикрывала грудь в два слоя. Пуговица имелась только одна – на правом плече. Она поддерживала верх левой полы, которая справа на поясе заходила аж за спину и прижималась широким кушаком, который прежде, также подчеркивал статус владельца.

    Ну а сейчас, после масштабных грабежей богатых стран, даже простые воины иной раз носили яркие шелковые и парчовые кушаки, которые сорок лет назад не каждый монгольский нойон мог себе позволить.

    Шуба у младшего Чингисхановича была покрыта малиновым атласным шелком с вышитыми золотом тиграми. Презрительно скривив губы, он расстегнул на плече пуговицу из оправленного в золото молочно белого с алыми прожилками агата, распустил нарядный кушак и распахнул широченные полы.

    Разумеется, владелец собственного улуса, чей папаша ограбил почти полмира, не носил овчину. Шуба Кюлькана была пошита из забайкальских соболей, добытых, в ныне монгольском, Баргуджин-Токуме.

    Позднее этих соболей назовут баргузинскими, и станут они для Советского Союза важным источником валюты.

    "А размерчик-то, вроде как, мой! – подумал Олег, и тут же поморщился, заметив на полах драгоценной шубы жирные пятна. – Пока ты будешь моим пленником, – мысленно обратился он к хану, – я тебя, блин, научу пользоваться салфеткой и руки мыть! А не об одежду их, мать твою, вытирать!".

    Шубу Кюлькан тоже бросил на лед.

    – И это снимай, – Горчаков указал на шлем и красноречиво пошевелил пальцами перед лицом хана.

    Под шлемом Кюлькан носил соболий колпак с наушниками и назатыльником, это его меховая опушка делала шишак похожим на Шапку Мономаха.

    – Я сегодня будто ювелирный салон ограбил, – заметил с кривой усмешкой Олег, принимая у хана шлем, который тот не стал швырять под ноги, а протянул Горчакову.

    Шлем был склепан из восьми сегментов на ребристом каркасе. На каждом из них, красовался золотой треугольный лепесток, с синим, как кусочек тропического неба, китайским сапфиром. Овальные, мелкой огранки камни, были размером с персиковую косточку. Венчало шлем массивное золотое навершие, похожее на старинный подсвечник. Только в чашечке вместо свечи было зажато темно-зеленое нефритовое яйцо, размером с куриное. Довершали комплект драгоценностей семь крупных алмазов, расположенных вдоль золотых ножен прямого китайского меча.

    Соболий, крытый малиновым шёлком колпак, Олег у хана отобрал и выдал взамен овчинный, принадлежавший одному из убитых воинов.

    – Куда ты запропал, воевода!

    – Мы тут уже сами решаем, что далее-то, делать!

    Суздальские сотники, возмущенные долгим отсутствием командира, встретили Горчакова неласково.

    – Уже и отлучиться мне нельзя, – укоризненно покачал головой Олег.

    Связав переодетого Кюлькана, он снял свой промерзший шлем, от которого так и веяло холодом, и теперь сидел на коне в тускло мерцавших латах и с простой овчинной шапкой на голове.

    – За ханами монгольскими я погнался, – пояснил Горчаков.

    – И как, догнал? – спросил один из сотников.

    – Догнал и побил, – коротко ответил Олег.

    – Зря побил, – вставил другой суздалец, – надо было в полон взять.

    – А ты б сам попробовал, втроём дюжину оружных воинов в полон брать! – огрызнулся Горчаков. – Одного из простых воев, мы повязали, – Олег ткнул большим пальцем себе за спину, где под охраной дружинников ехал со связанными впереди руками Кулькан, – а ханов не смогли.

    Три сотни суздальцев и десять дружинников Олега собрались на льду в устье реки Прорвы. Кроме белого знамени с черным соколом, на легком ветерке колыхался еще один стяг – это воины Всеволода Юрьевича захватили бунчук тумена. Он представлял собой узкое прямоугольное полотнище, прикрепленное к древку длиной стороной. Вертикальное положение флага делало его похожим на самурайские знамёна, только в отличие от них, монгольский бунчук имел по краю три длинных треугольных вымпела. По небесно синему полю туменного знамени бежал желто-золотистый тигр.

    – Учай, – позвал Горчаков, обернувшись в седле, – разберись с этим, – он указал рукой на караван из одиннадцати коней, что они привели за собой.

    Тронув коня шпорами, Олег направил его в лес, Вадим пристроился за ним, а следом поехали сотники.

    "Значит, второй очнуться так и не успел" – подумал Горчаков, увидев трупы дозорных, которых он нагнал в самом начале боя. Доспехи и оружие его парни с них уже сняли.

    На мысу, с которого монгольские ханы наблюдали за ходом сражения, Олег наткнулся на следы недавней схватки: на взбитом и истоптанном снегу ярко алели пятна крови. По такому холоду она не свернулась, а замерзла и походила теперь на разлитый повсюду клюквенный сироп.

    Трофейный жеребец Горчакова фыркал, обходя трупы. Их было много. Большая часть личной охраны трех чингизидов полегла именно здесь. Русских тоже хватало. Они лежали отдельно в ряд, со сложенными на груди руками.

    Олег объехал толстый ствол сосны и натянул поводья. Это высоченное дерево росло у самой вершины мыса, дальше лежал безлесный, ограниченный откосами треугольник. Ока видна была отсюда в обе стороны. Над широкой рекой разносился шум битвы, слышалось ржание коней и крики воинов. Грохот оружия и топот тысяч копыт сливались в непрерывный гул.

    С начала сражения прошло минут сорок, Горчаков повертел головой, оценивая обстановку, и убедился, что для русских она складывалась благоприятно.

    Справа все шло по плану. В самом начале, последняя линия монгольской конницы стояла шагах в пятидесяти от устья Прорвы. Теперь в этом месте лед был густо усеян трупами, а бой продолжался уже в трех сотнях метров выше по Оке.

    – Ну, этого и следовало ожидать, – удовлетворенно отметил Олег.

    По его прикидкам, в стоявших у мыса, отрядах было порядка двух тысяч монгольских лучников. Быстро отступить и рассыпаться им помешал десятитысячный табун запасных коней, оставленных передовыми частями.

    В первых линиях, атаковавшего монголов полка, скакала тысяча профессионалов-дружинников, вооруженных длинными копьями. Их тяжкий таранный удар просто смел лучников противника, которые из-за тесноты даже не все смогли выстрелить. За дружинниками следовала вторая тысяча, из посаженных на коней, воинов городовых полков, тоже неплохо обученных.

    Обычно, легкая конница монголов начинала бой. Лучники осыпали противника градом стрел издали. Если враг бросался в атаку, стрелки отступали, бежали, а потом возвращались. Эта "карусель" могла продолжаться весь день. А потом, остатки утомленной и прореженной стрелами армии противника, атаковала тяжелая конница, которая составляла пятую часть чисто монгольских подразделений. Лучники обнажали свои сабли только тогда, когда надо было преследовать и рубить, бегущих с поля боя, вражеских воинов.

    К тому времени, как Горчаков въехал на мыс, из двух тысяч конных стрелков уцелели только те, кто успел сбежать в лес на флангах, но таких, похоже, было немного. Не выдержали монголы удара тяжелой конницы. Русские дружинники были вооружены и обучены не хуже европейских рыцарей. А те в свою очередь наглядно продемонстрировали превосходство "рыцарской" тактики над традиционными действиями кочевников в Первом Крестовом походе, особенно "круто" в битве у стен Антиохии.

    Олег не видел начала сражения, но восстановить весь его ход не составило для него труда. Судя по всему, русские, покончив с монголами, оттеснили табун запасный коней к дольнему берегу Оки и атаковали немонгольские части. Три тысячи разноплеменного сброда, с преобладанием среднеазиатских кыпчаков, в самом начале битвы стояли сразу за табуном своих коней. А еще две с половиной тысячи проскакали вперед и вступили в перестрелку с суздальскими лучниками.

    Когда кочевников атаковала с фронта тяжелая конница, они подались назад и угодили в приготовленные для них "клещи". С флангов на врага навалились засадные полки, а потом вниз по реке двинулся строй суздальской пехоты.

    Горчаков ясно видел, что этому тумену завоевателей наступает полный кирдык. Кочевники, сбитые в плотную толпу, были сжаты со всех сторон. Засадные полки дрались уже на льду, а за их строем громоздились настоящие валы из конских и людских трупов. Это говорило о том, что на флангах сначала, как следует, поработали лучники. Где-то там, у этого берега сражались сейчас новгородцы и среди них Неждан, ставший первым другом Олега в этом мире. Суздальцы, новгородцы, владимирцы и коломенцы орудовали короткими копьями и рогатинами, примерно, так же, как их далекие потомки кремневыми ружьями и трехлинейками с длинными штыками. А русского штыкового удара никакой враг не выдерживал! И лишенные маневра кочевники тоже не стали исключением. Над многотысячной толпой висел рев, как над стадом, загнанным на бойню.

    Горчаков посмотрел налево, там происходило что-то непонятное. Олег подозвал Вадима и взял у него бинокль, который поручил оруженосцу из боязни разбить его в бою.

    На Оке, ниже впадения в нее Прорвы располагался резерв из восьми сотен воинов тяжелой монгольской конницы. "Тяжелой" ее можно было назвать только по вооружению. Многослойные кожаные доспехи, усиленные рядами железных пластин, действительно защищали лучше европейских кольчуг. Но вот тактика этой конницы отличалась от русской и европейской. Монгольские всадники были вооружены короткими копьями, с широкими наконечниками и длинными втулками, снабженными крючьями, для стаскивания противника с седла. Конструкция этого оружия даже не предполагала возможности его использования в качестве рыцарского копья.

    Кроме того, Горчаков заметил, что и посадка в седле у монголов не такая, как у русских дружинников или европейских рыцарей. Тяжелому кавалеристу были необходимы длинные стремена. Он упирался в них выпрямленными ногами, а поясницей в высокую спинку седла. Это позволяло наносить и выдерживать таранные удары рыцарским копьем.

    У монголов ремни стремян были короткими, так их обычно подтягивали современные наездники, когда собирались скакать рысью. Задней спинки их седла не имели. Посадка монгольского конника с согнутыми ногами была удобна для того, чтобы вертеться во все стороны в седле и стрелять из лука или рубить длинным палашом. Но последнее было вторичным.

    Рыцари, а позднее кирасиры наносили страшные удары, просто вставая на длинных стременных. По всему было видно, что монгольская седловка "заточена" в основном под лук. Всадник при такой посадке не мог выдержать сколько-нибудь сильного копейного удара.

    И вот этот недостаток в полной мере сказался в схватке восьми сотен монголов с семью сотнями русских дружинников, обученных "рыцарскому" конному бою. Отступить резерву противника помешал второй табун запасных коней, принадлежавших уже самим монголам. Тысячи лошадей перегородили Оку от одного берега до другого. Бежать можно было только в лес, на противоположном берегу и, судя по количеству трупов на льду, Тумен Кюлькана лишился всей тяжелой кавалерии.

    За табуном, теперь уже бесхозных коней, почти на два километра растянулся обоз, хвост которого исчезал за поворотом реки. По прикидкам Олега его охраняло около восьми сотен лучников.

    "Наверное, какая-то часть составляла арьергард, – рассуждал Горчаков, – еще нужны конвоиры, потому что монголы гонят к Коломне пленных для осадных работ. А, кроме того, я сильно сомневаюсь, что личная собственность чингизидов охраняется на общих основаниях, скорее всего ее, стерегут преданные ханские нукеры, значит, монголов там чуть больше".

    В целом выходило, что в обозе сейчас порядка тысячи воинов, и они, сдвинув по монгольскому обычаю повозки, заняли оборону, которую, пока не смогли прорвать суздальские дружинники.

    – Ну, вот! Это дело как раз для меня! – констатировал Олег, опустив бинокль. – Едем в обоз, – сказал он громче, обернувшись к подчиненным ему сотникам, – там мы сейчас нужнее всего!

    Глава 16

    – Вот же, блин, сказочники! – с упреком в голосе заметил Горчаков, задержав взгляд на упряжке из дюжины пятнистых большерогих волов.

    Массивные животные с шумом выдыхали пар, переступали толстыми ногами и посматривали на Олега как-то, нехорошо.

    – Это ты о ком, Олег Иванович? – спросил Вадим, отличавшийся не только сообразительностью, но и любопытством.

    Они ехали шагом немного левее, растянувшихся вдоль обоза, суздальских сотен. Рядом покачивался в седле Учай, за спиной Берислав вез знамя с гербом, а за ним следовали еще трое дружинников. Шестерых своих воинов, Горчаков оставил в лесу стеречь пленного хана и трофеи.

    – Да о грамотеях, которые думают, что монголы камнеметов с собой не возят, – ответил Горчаков. – Слышал я как-то, что у них все, потребное для осады, пленные прямо у города изготавливают, под началом мастеров китайских.

    – Иные, чего только не расскажут, – пожал плечами оруженосец, – не быстрое это дело – столько "пороков" заготовить. Лес, опять же, сушить надо. Ежели из мокрого городить, так оно все неподъемное будет!

    – И это тоже, – подтвердил Олег, – вырубленный из сырого леса рычаг выйдет столь тяжёлым, что люди, дергая за веревки, больше сил будут тратить на подъем самого бруса, нежели на метание снаряда. Там же, где вместо людей противовес работает – другие сложности. Долго объяснять, – махнул рукой Горчаков. – Кроме того, еще и камень для метания надо где-то найти. Далеко не у каждого города камни из земли торчат. А и найдешь, так просто наломать – мало, еще надо ядра круглые тесать. Чтобы стену проломить, они должны бить в одно место. А для этого нужно, чтобы все камни одного веса были, иначе легкий будет выше лететь, тяжелый – ниже, и не угадаешь – куда какой попадет. Насколько мне ведомо, ядрами для "пороков" во всех землях загодя запасаются, для чего нанимают мастеров-каменщиков.

    Какого-то определенного "уставом" порядка в формировании обоза, Олег не увидел, или просто не сумел понять чужой логики. По его наблюдениям, в головной части четырехрядной колонны следовала "тяжелая артиллерия".

    Стенобитные камнеметы перевозились в разобранном виде на многочисленных повозках с огромными деревянными колесами. Их толстые спицы были вбиты в массивные чугунные ступицы, а широкие обода окованы полосами железа, исцарапанными и потертыми после тысячеверстного пути.

    Одни арбы или, как там они назывались? Были "нормальных" размеров, примерно таких, как и представлял себе прежде Горчаков. Другие тянули уже не на среднеазиатскую повозку, а на кузов бортового "КамАЗа".

    На "супертелегах" лежали брусья опорных стоек длиной по пять – семь метров и сечением, примерно, двадцать на тридцать сантиметров. В них были продолблены "проушины", для сборки камнеметов "в шип".

    Длинные метательные рычаги не умещались в шестиметровых повозках, их обернутые железными листами концы, с массивными петлями и крючьями для крепления пращей, торчали из "кузовов" еще на пару метров. Рычаги перевозились уже "в сборе" закрепленные на осях. Некоторые из них предназначались для китайских натяжных "блид". Их легко было отличить по множеству веревок, делавших эти рычаги похожими на американские швабры, которые Олег часто видел в кино. Если в боевике действие происходило в тюрьме, то там кто-то из заключенных обязательно мыл полы такой веревочной метелкой.

    Рычаг "манжаника" – мусульманской версии европейского "требюше", так и вовсе сложно было с чем-то спутать, в первую очередь из-за впечатляющих размеров. Если поставить его толстым концом на землю рядом с многоэтажным домом, то тонкий конец рычага упёрся бы в окно пятого этажа. Персидские требушеты были настоящими стенобитными монстрами, китайцы таких мощных метательных машин не делали.

    Горчаков натянул поводья и развернул жеребца вправо.

    – По-олк... стой! – гаркнул он командирским тоном.

    Суздальцы начали осаживать коней, а ехавшие впереди сотники подлетели к Олегу.

    – Почто остановил? – недовольно спросил пожилой воин, его смуглую, с морщинками вокруг глаз, физиономию, украшали торчавшие в стороны, холеные усы.

    – Глянуть хочу, что в той телеге, – Горчаков указал пальцем на крытую повозку, похожую на фургоны "Дикого Запада", только с верхом не из выгоревшего брезента, а из черного войлока.

    – Непутевый ты воевода, – хмуро сказал круглолицый и конопатый сотник, на вид, ровесник Олега, – сперва исчезаешь во время боя, невесть куда, теперь по обозу шарить надумал. Нешто другого времени на это не будет? Вот закончим брань, тогда и гляди, сколько влезет.

    – И как ты ее хочешь закончить? – с сарказмом спросил Олег. – Победителем, или со стрелой в брюхе? Ежели второе, то здесь, я тебе не помощник. Вы что же думали, – повысил он голос, – что мы, как дурни последние, вот так, прямо на монголов и поскачем?!

    Горчаков сделал театральную паузу, приосанился в седле и повел широкими плечами, выглядевшими в заиндевелых латах, как нечто шкафоподобное. Взгляд его зеленых глаз сделался холодным и колючим.

    – Вы сами помыслите, – уже спокойным тоном посоветовал Олег. – Там, – махнул он рукой в хвост обоза, – воев побольше чем нас будет, и то ничего сделать не могут. Отступили вон, и совет держат. А это надо понимать так, что враги успели хорошо укрепиться и сходу их не возьмешь. Могли бы и сами догадаться, что я задумал. Монголы огородились повозками, и луки у них мощные. Зачем же глупо лезть под стрелы, когда под рукой есть все потребное для взятия любой крепости? Надо просто осмотреться и выбрать то, что может нам сейчас пригодиться.

    – А мы, по правде сказать, ждали, что ты чародейство свое применишь, – неожиданно заявил пожилой сотник с "тараканьими" усами.

    – Это, какое такое чародейство? – прищурился Горчаков.

    – А то мы не видели, – встрепенулся конопатый, – как ты монгола громом из руки свалил!

    – Никакое это не чародейство, – высунулся из-за Олегова плеча Вадим, – это оружье такое, вроде самострела, только не тетива стрелу толкает, а зелье огненное.

    – А ты, малой, сгинь! И не встревай, когда старшие беседуют! – осадил паренька усатый.

    – Полегче, сотник! – в голосе Горчакова прорезались угрожающие нотки. – Не наезжай на дружинника моего. Мы тут не думу думаем в палатах княжеских, посему, нечего здесь ряд устанавливать. Тем паче, что отрок мой правду молвил. Нет в моем оружии никакого чародейства.

    В селе Спасском выстрелы карабина должны были послужить сигналом новгородским лучникам, поэтому Олегу пришлось объяснить всем, кто там был, принцип действия огнестрельного оружия. При этом он необдуманно сообщил слушателям, что порох изобрели китайцы.

    Об Индии кое-кто из новгородцев слышал. Как оказалось, на Руси почитывали книгу, побывавшего в тех краях, византийского купца Козьмы Индикоплова. А вот о существовании такой страны, как Китай, никто даже не подозревал. Естественно, у всех сразу же появились вопросы и, в первую очередь, у любознательного Вадима. Олег несколько расширил географические познания своих соратников и даже нарисовал на листе принтерной бумаги карту Евразии и Африки. О существовании Америки и Австралии, Горчаков благоразумно умолчал.

    – Сколько-то монголов я, конечно, побить могу, – сказал Олег, продолжая разговор, – но не так много, как хотелось бы. Сейчас нам надо придумать, как до вражеского стана без потерь добраться и телеги растащить. А дальше чародейство уже не понадобится, хватит и наших мечей!

    Видимая часть обозной колонны тянулась километра на полтора вдоль левого берега Оки и заканчивалась огромным кольцом из повозок. Монголы укрепились почти на середине реки в самом начале излучины. Тысячный отряд из засадного полка, держался от вражеского "вагенбурга" на почтительном удалении. Горчаков успел проехать от начала обоза метров двести, и еще столько же осталось, до черневшей на белой равнине, русской конницы. Он уже вынул ногу из стремени, собираясь спешиться, но тут заметил, что от плотной массы всадников отделилась одна фигурка и стала быстро приближаться. Олег решил повременить с осмотром, искоса глянув вниз, он продел носок армейского ботинка в висячую подножку, развернул коня и двинулся навстречу.

    Всадник, в развевавшемся от скачки синем плаще, шагов за сорок перешел с галопа на шаг, воины съехались и натянули поводья.

    Прибывшему юноше было, наверное, лет семнадцать, если не меньше.

    – Здрав буди, Олег Иванович, – звонким голосом поздоровался он.

    – И тебе здравия, – кивнул Горчаков, – не взыщи, но имени твоего не ведаю.

    – Федором меня кличут, – парень широко улыбнулся, показав белые ровные зубы, – батюшка мой Мстислав Игоревич, стяг твой белый разглядел и послал спросить: почто остановился и что мыслишь делать?

    Допущенный к планированию Олег, знал, что боярин Мстислав Игоревич являлся "наибольшим" воеводой сборного полка. Те три сотни, которыми (если не придираться к мелочам), довольно успешно командовал Горчаков, составляли часть личного войска Великого князя Юрия Всеволодовича, а сборный полк состоял из дружин тридцати шести бояр стольного города Владимира.

    – Я пока ничего не решил, – ответил Олег.

    Мороз стянул ему кожу на чисто выбритой челюсти, губы задеревенели, и для внятной речи потребовалось некоторое усилие.

    Уже двенадцать дней провел Горчаков в этом мире, а его все еще удивляла здешняя мода. Шапки, что мужские, что женские, представляли собой низкую полусферу, сшитую из четырех сегментов мехом внутрь. Края головных уборов подворачивались и пришивались, получалась меховая опушка шириной в два – три пальца, у простых граждан Древней Руси, она была из овчины, а у знати и купцов – из соболя. Претензии Олега касались не столько самого покроя, сколько размеров. Шапки были низкими, как тюбетейки, и если у крестьян они хотябы прикрывали кончики ушей, то у щеголей, типа князей, бояр и их дружинников, головные уборы сидели на самой макушке и, по мнению Горчакова, от холода совершенно не защищали.

    Сын "наибольшего" воеводы как раз носил шапку самого модного фасона, крытую алым бархатом и с собольей опушкой. Как эта приплюснутая пилотка не слетела с него при скачке – для Олега осталось загадкой.

    Не смотря на то, что уши юноши алели на морозе, выглядел он "орлом". Поверх его шубы наподобие бронежилета была надета чешуйчатая броня, на поясе висел меч в украшенных серебром ножнах, синий плащ из дорого сукна скрепляла на груди золотая, а скорее, просто позолоченная застежка. Горчаков был уверен, что под шубой у паренька скрывалась кольчуга. Зимой кольчатые брони надевали прямо на кафтан под верхнюю одежду. Шлем с полумаской и бармицей, защищавшей нижнюю часть лица, шею и затылок, висел у юного воина на крючке, прибитом к передней луке седла. Голубые глаза парня прямо светились боевым задором, от чего Олег заподозрил, что это первое его сражение.

    У самого Горчакова уши не мерзли, чего нельзя было сказать обо всем остальном. Возвратившись из села Спасского, он сразу же заказал себе шапку нормальных размеров, и коломенский мастер-скорняк сшил ее за один вечер. Получив, почти четырехдневную передышку, Олег неплохо подготовился к этой битве. Он изготовил себе поясную кобуру для пистолета, а дружинники под его руководством пошили кожаные чехлы, для перевозки карабинов у седла, позволявшие вытащить оружие в любой момент, прежние, на молниях и, открывавшиеся как чемоданчик, для этого не подходили.

    Поселившись в купеческом доме, после восьми дней зимней походной жизни, Горчаков почувствовал себя туристом-экстремалом, обнаружившим посреди пустыни пятизвездочный отель. Он парился в бане, спал на мягкой постели у горячей печи и ел за столом посреди большой трапезной в окружении собственной дружины, в общем, наслаждался доступным комфортом.

    Осмотрев после первого боя, украшенное гранатами перекрестье парадного меча, Олег вздохнул с облегчением, не обнаружив на нем повреждений. Разжившись точильным камнем, он за четыре часа превратил свой спортивный меч в боевой. Камень надо было постоянно поливать водой, и к концу работы мокрое лезвие так и норовило выскользнуть из онемевших от усталости пальцев. Совершив, сей трудовой подвиг, Горчаков пришёл к выводу, что электрический наждак являлся величайшим изобретением человечества. Шубу по своему размеру и сапоги Олег тоже заказал у городских ремесленников, сапожник управился быстро, а шуба была ещё не готова.

    – Ты бы, Федор Мстиславич, поведал мне, что там у вас приключилось? – попросил юношу Горчаков. – Я только что с высокого места увидел, как ваш полк от стана монгольского отступил. Да подробностей за дальностью не разглядел.

    – Ох, Олег Иванович, – покачал головой парень, – там такое было! Батюшка с боярами посейчас совет держат, и никто из них не ведает, как в такой беде быть!

    "Что за чудеса?! – удивился про себя Олег. – Ну, видел я в бинокль аркбаллисты, и что? Неужто китайская техника так впечатлила опытных воинов?"

    – Мы только к стану подъехали, – продолжил рассказ Федор, – остановились от него в полутора стрелищах. Бояре вокруг батюшки собрались и начали рядить, как лучше на приступ идти. Тут у монголов барабан большой забил. После третьего удара захлопало в их стане, будто пастухи бичами защёлкали, только много громче. А потом, как загудит! – при этих словах парень развел руки, силясь передать не слышанный ранее звук. – Словно шершни, размером с быка, на полк наш налетели, – нашел он подходящее сравнение. – Сразу кругом стрелы замелькали, загрохотало, как будто две рати столкнулись и многих наших воев из седел повыносило. Это монголы под звук барабана из всех пороков разом выстрелили, – пояснил Федор "для тех, кто в танке".

    Горчаков кивнул, давая понять, что суть он уловил.

    – Стрелы, – глаза паренька расширились, – одни малость больше тех, что для лука. Другие, толщиной с черенок лопаты и длины такой же! Наконечники у них в половину локтя, из трех, сваренных краями лезвий, каждое шириной с ладонь и отточены, как меч! Оперение из листа железного! На моих глазах боярина Ратибора Юрьевича такая стрела из седла вышибла. Он передо мной стоял, только не прямо, а немного правее, – Федор поежился, живо вспомнив пугающий эпизод, – на боярине была кольчуга и "дощатая" бронь поверх шубы, так его эта стрела, мало что, пополам не разорвала, а дальше пробила насквозь дружинника подле меня и улетела! Может, и ещё кого убила, – вздохнул парень.

    "М-да, – Олегу захотелось почесать затылок, – полтора стрелища это будет..., – Горчаков в уме разделил двести двадцать пять на два, потом прибавил, – дальность триста тридцать семь с половиной метров, – выдал он результат. Не слабо! И, судя по пробивной силе, это не предельная дальность поражения".

    – И многих у вас убило, Федор Мстиславич? – спросил Олег, в надежде, что отец юноши уже подсчитал потери и не стал делать из них "секрета полишинеля".

    – Бояр пало двенадцать, – начал сводку потерь сын воеводы, – иные из бояр сыновей с собой взяли, из них шестерых стрелами побило, простых воев полегло две сотни и еще трое.

    – А в самом первом бою сколько пало? – Горчакову захотелось узнать, во что обошелся полку разгром восьми сотен тяжелой конницы.

    – Восемьдесят семь дружинников, да бояр двое, – ответил Федор.

    "Блин! – заволновался Олег. – Это ж, сколько у них там станковых арбалетов? Ведь далеко не каждая стрела в цель попадает! А вообще, неплохо они там устроились, – заключил он, – если все бросить и бежать, то это могло бы им выйти боком. За отступление без приказа, у монголов, вроде как, смертная казнь полагается. А эти хитрые ребята будут кругом героями. Мало того, что поле боя не покинули, так еще и материальные ценности сохранят".

    Горчаков видел в середине вражеского "вагенбурга" большие крытые кибитки и неразборные юрты на колесных платформах, а из книжек он знал, что в подвижных юртах путешествовали в основном ханы. Реже, в них раскатывали самые богатые из монгольских князей – нойонов.

    "И сколько там сейчас народу? – спросил себя Горчаков. – Надо думать, что одной только конницы может быть от восьми сотен до тысячи. Плюс расчеты метательных машин, а это, возможно, ещё до двух тысяч пехоты. А у нас здесь после всех потерь едва наберется тысяча воинов. И как теперь быть? – задумался Олег. – Насколько близко подошел тумен Гуюк-хана, в котором чуть меньше десяти тысяч воинов – черт его знает! Может он уже совсем рядом. На каком расстоянии отсюда находится двадцатитысячный корпус Бурундая – знает та же самая рогатая личность. Время в данном случае работает против нас. Скверная ситуация! Надо либо срочно что-то придумать, либо отказаться от штурма вагенбурга и удовольствоваться тем результатом, что уже практически достигнут".

    -----------------------------------------------------

    Примечания к этой главе в конце книги.

    Глава 17

    – Федор Мстиславич, – обратился Горчаков к юному воину, – мыслю я, маловато нас для приступа. Да и без лучников тяжко придётся. Чаю, пока там брань не закончится, – Олег ткнул большим пальцем себе за спину, – нечего нам и пробовать. Худо, что не ведаем мы, когда сюда еще две монгольские рати подоспеют. Посему, передай боярину Мстиславу Игоревичу вот что: надо бы нам войско от внезапного удара обезопасить. Ежели он со мной согласится, то я одну из сотен оставлю при себе, будем щиты осадные собирать, а две других передам под его руку. Замысел у меня такой: Мстиславу Игоревичу следует спуститься вниз по Оке, верст на десять. С моими воями у него будет девять сотен. Две из них пусть укроет за деревьями у самой реки, на обоих берегах, а остальные расставит на некотором расстоянии, одну от другой, далее, вглубь леса.

    Сын воеводы слушал Олега внимательно, но в его глазах читалось полное непонимание и, было видно, что только уважение к старшим мешало юноше, перебить собеседника вопросом: а для чего все это надо?

    – В пяти верстах перед монгольским войском обычно идет дозорная сотня, ертаул – они ее называют, – Горчаков говорил с короткими паузами, давая парню время, на усвоение "материала". – Впереди ертаула, на одну две версты, движутся передовые разъезды. Когда покажется неприятель, твоему отцу надо будет напасть на дозорный отряд. Но весь его бить не надо, – при этих словах Олег поднял указательный палец и покачал им из стороны в сторону. – Сколько то врагов должны к своим ускакать.

    – Ты прости, Олег Иванович, – не выдержал юноша, – но не возьму я в толк, к чему это ты клонишь? Не разумею я, почто всех дозорных бить нельзя, и для чего сотни по лесу расставлять, кого они там караулить-то будут?

    Горчаков едва сдержался, чтобы не сказать: ну, это же элементарно, Ватсон!

    – Все очень просто, – ответил он. – Уцелевшие дозорные доложат о, выехавшем из леса, вражеском отряде. Ни один воевода, в здравом уме и трезвой памяти, не поведет войско дальше по реке, не разведав, какие силы скрываются на ее берегах. Монгольская рать, обязательно, остановится, и в лес будут направлены разведчики. Мстиславу Игоревичу надо будет так распределить своих воинов, чтобы монголы везде на них натыкались и ничего толком разведать не смогли. Нужно, чтобы ни один враг вглубь леса не прошел и не разобрался, что к чему. Сотни, наверное, лучше разделить на малые отряды. Секретов в подходящих местах понаставить. Да батюшка твой и без меня знает, что и как содеять, – махнул рукой Олег. – Тут главное, чтобы хоть на малое время монгольские воеводы поверили в то, что на их пути встала большая рать. Дальше, врагам ничего не останется, как готовиться к битве и широко развернуть своё войско крыльями по лесу. А Мстиславу Игоревичу в это время надо будет быстро отступить. Если все получится, как надо, то монголы задержатся на месте часа на два. А на войне два часа, это почти что, вечность! – усмехнулся Горчаков.

    Сын воеводы захлопнул, открывшийся в удивлении рот, и покачал головой.

    – Ну и хитер же ты, Олег Иванович! – вымолвил он, глядя на Горчакова с уважением. – Вроде и молод еще, а говоришь так, будто лет двадцать полки водишь. Дивно мне это!

    – Да брось ты, Федор Мстиславич, – смущенно отмахнулся Олег, – ничего особенного я не сказал. Ты лучше ответь мне, все ли запомнил, что боярину Мстиславу Игоревичу передать?

    – Не сомневайся, Олег Иванович, – наклонил голову юноша, – все твои слова я в точности батюшке перескажу. Что он с боярами решит – не ведаю, но обещаю, что ты об этом сразу узнаешь.

    – Добро, Фёдор Мстиславич, – кивнул Горчаков, – буду ждать от тебя вестей.

    Юноша ускакал, а Олег занялся крытой повозкой.

    – Итак, что тут у нас? – прищурился он.

    После сверкавшего на солнце снега, Горчаков ничего не мог разглядеть в темном фургоне.

    – Вадим, – обернулся он к оруженосцу, – ну-ка, помоги.

    Вдвоем они забросили войлочный полог на крышу, и внутрь кибитки проникли солнечные лучи.

    – Ага, здесь у нас шанцевый инструмент и противопожарный инвентарь, – разобрался, наконец, Олег.

    – А что это такое: шанцовый инструмент и этот, ин-вен-тарь? – выговорил по слогам Вадим.

    – Шанцевый, это топоры и лопаты, – ответил Горчаков, – а инвентарь... в другой раз объясню, – отмахнулся он, обнаружив любопытную вещицу.

    Олег забрался в повозку и взял в руки бронзовую трубу диаметром сантиметров восемь и с полметра длиной. Больше всего эта штуковина напоминала садовый насос-разбрызгиватель. С одной стороны в неё была забита деревянная пробка, из которой торчал сосок бронзовой форсунки. Края трубы вокруг пробки были слегка загнуты внутрь. С другой стороны этого "шприца" имелся длинный деревянный шток, без рукоятки – просто закруглённая на конце палка, толщиной с черенок лопаты.

    У Горчакова, как-то сами собой, всплыли в памяти слова персидского историка Джувейни об осаде Гурганджа: "Войско монголов сосудами с нефтью сжигало их дома и кварталы, а стрелами и ядрами сшивало людей друг с другом".

    "Между прочим, этот пожарный насос можно использовать и в прямо противоположных целях, – отметил про себя Олег, – это ж, блин, почти готовый огнемет! Правда, дальность действия у него будет пять-семь метров, но это ерунда. В данный момент это как раз: "то, что доктор прописал". Теперь надо бы сосуды с нефтью, поискать, о которых Джувейни писал".

    – Едем дальше, – распорядился Горчаков, спрыгнув с высокой повозки на скрипнувший под ногами снег.

    Проехав вместе со своими дружинниками еще немного, вдоль обоза, Олег обнаружил подходящие для хранения горючего емкости. В четырехколесной повозке с решетчатыми бортами он увидел глиняные узкогорлые сосуды с ручками. Высотой чуть больше метра, они напоминали древнегреческие амфоры и были обмотаны толстыми жгутами рисовой соломы.

    Поравнявшись с повозкой, Горчаков слегка сжал ногами бока жеребца и натянул поводья. Нефть он видел только по телевизору, но надеялся, что сумеет отличить ее от чего-то другого.

    Олег не стал слезать с коня задом, опираясь на стремя, а лихо, перекинув ногу через луку, развернулся поперек седла и спрыгнул вперёд. Встав на толстую спицу полутораметрового колеса, он перегнулся через борт, выдернул деревянную пробку и потянул носом.

    – Что за хрень?! – удивился Горчаков, уловив знакомый запах.

    Он выдрал из жгута пучок длинной соломы и сунул его в узкое горло. А когда вытащил, то увидел, стекавшую со светлых стеблей прозрачную жидкость, которая никак не могла быть нефтью. Олег с сомнением понюхал солому.

    – Блин! Да это же керосин! – воскликнул поражённый открытием Горчаков. – Вот тебе и "сосуды с нефтью"!

    Заткнув амфору пробкой, он спрыгнул с колеса.

    – Олег Иванович, а что такое керосин и нефть? – встретил его вопросом, топтавшийся у повозки оруженосец.

    – Ох, Вадим! – покачал головой Горчаков. – Вот только лекций по химии мне сейчас и не хватало!

    Парнишка открыл, было, рот, видно, хотел спросить насчет химии, но сдержался и только шумно вздохнул.

    – Вечером! – объявил Олег, глянув кислую физиономию Вадима. – Вечером все объясню. Если доживем, – тихо добавил он.

    На следующей арбе стояли два больших сосуда, как будто, взятых из сказки про Али-Бабу и сорок разбойников. Гигантские горшки были закрыты туго натянутой кожей, обвязанной веревками вокруг широкого горла.

    Безуспешно подергав тугой узел замерзшими пальцами, Олег раздраженно плюнул и срезал его кинжалом. Подняв, задубевшую на холоде сыромятную кожу, он сначала подумал, что в сосуде нефть. В ход снова пошла рисовая солома. В этот раз Горчаков не ограничился пучком, а отхватил кусок перевязанного бечевками жгута. Получилось что-то вроде лыковой щетки для побелки. Макнув импровизированную кисть в темно-коричневую массу, Олег обнаружил, что субстанция какая-то, больно уж, густая для "черного золота". "Ну, раз китайцы или персы освоили перегонку сырой нефти и научились извлекать из нее керосин, то почему бы им не использовать и тяжелые фракции?" – спросил себя Горчаков, шмыгнув замёрзшим носом.

    "Надо же, додумались! – восхитился он. – Судя по всему, в этой "сказочной" посудине смесь мазута с соляркой. И, если разобраться, то это весьма продуктивная идея: запустить горшком с дизтопливом в деревянную стену, – рассудил Олег. – У мазута высокая температура горения и стекать он будет медленно. А керосин полетит уже в виде бонуса, в толпу сбежавшихся на пожар огнеборцев".

    Пока Горчаков обвязывал веревкой, заменявший крышку кусок кожи, подъехал сын воеводы.

    – Ну, что скажешь, Федор Мстиславич? – спросил с повозки Олег.

    – Батюшка с боярами поклон тебе шлют, – ответил парень. – Удивил ты всех, Олег Иванович, – добавил он с широкой улыбкой. – Батюшка, выслушав меня, сказал: "Мысль-то простая, а кроме Олега Ивановича, никому на ум и не пришла, вот ведь незадача!". Велено мне передать, – юноша согнал с лица улыбку и перешел на серьезный тон, – что как только подойдут твои сотни, мы выступим без промедления.

    – Ну, за этим дело не встанет, – заверил парня Горчаков, – Учай, – окликнул он дружинника, – зови сюда наших сотников!

    Поставив задачу, Олег отпустил подчиненных и, побегав между воловьими упряжками, осмотрел еще несколько войлочных кибиток и открытых телег.

    Длиннющие повозки, перевозившие детали камнеметов, соседствовали с гружеными боеприпасами арбами и платформами, на которых были сложены части защитных ограждений.

    Дальность стрельбы из требушетов с противовесами и натяжных блид была не так уж и велика. В виду чего, их располагали, поближе к крепостным стенам. Зачастую, камнемётные батареи находились в пределах досягаемости, даже, обычных луков, не говоря уже о станковых арбалетах.

    Потери в расчетах доогнестрельной артиллерии были вечной головной болью киданьских, сунских и чжурчженьских полководцев. Поэтому, прежде чем собирать камнеметы, для них строили защитные сооружения. Чтобы ускорить этот процесс, педантичные китайцы перевозили вместе с метательными машинами готовые детали и блоки, из которых по принципу детского конструктора, быстро собирали укрытия, для техники и личного состава. Вот из этих деталей Горчаков и собирался выстроить передвижные осадные щиты.

    Пора было приступать к работе, но Олегу не хватало систем зажигания для импровизированных огнеметов. Пока, из боеприпасов ему попадались только стокилограммовые каменные ядра, диаметром, сантиметров по сорок, да еще шаровидные керамические сосуды с прямым горлом, которые напоминали пухлые самовары с трубой. Как понял Горчаков, эти полуметровые шары наполнялись нефтепродуктами и укладывались в пращи требушетов. Судя по тому, что в длинном горле имелось множество мелких боковых отверстий, сосуд затыкали пропитанной мазутом ветошью и перед запуском снаряда поджигали этот своеобразный запал.

    Олег точно помнил, что нефть широко использовали персы и арабы, поскольку, с этим сырьём у них не было проблем, а вот китайцы, в основном, применяли пороховые смеси, потому что, нефть в средневековом Китае была только привозной.

    – Что-то дыни мне захотелось, – протянул Горчаков, приподняв полог очередной кибитки. Пахло внутри повозки не восточным базаром, а скорее, дорожными работами, но на беглый взгляд, она была нагружена длинными дынями, килограмм, этак, на семь – каждая. Цвет эти "дары востока" имели самый неаппетитный – иссиня-черный, а вместо стеблей из обоих концов этих "экзотических плодов" торчали толстые бамбуковые палки.

    Олег вынул кинжал и хотел вонзить его в ближайшую "дыню", но потом передумал и вернул оружие в ножны. Снаряд был густо обмазан битумом, и Горчаков не захотел пачкать зеркальное лезвие черной смолой.

    – Ладно, – махнул он рукой, – позже разберусь.

    На этом, Олег решил прервать экскурсию по обозу и занялся общественно-полезным делом.

    Прежде всего, он разделил, оставшихся у него воинов, на четыре бригады и назначил старших. Пока Горчаков занимался организационными вопросами, один из его бойцов смотался в подступавший к самым повозкам лес, и нарезал там прутиков.

    – Вот, Олег Иванович, – протянул он пучок хвороста Горчакову, ожидавшему в окружении бригадиров и десятников.

    – Хорошо, – кивнул Олег и положил веточки на снег. – Смотрите, что нам нужно сделать, – обратился он к суздальцам. – Сначала разгрузим длинные телеги и составим их по две, одну за другой, – Горчаков присел на корточки и нарисовал концом кинжала два длинных прямоугольника, расположив их параллельно и, разделив пополам короткими черточками. – Потом кладем на повозки по два бревна, – Олег положил прутики по краям прямоугольников. – И еще пять тонких лесин поперек, – Горчаков соединил прямоугольники перекладинами. – Бревна скрепляем "в паз", как на срубе и обвязываем верёвками. К телегам их тоже надо будет прикрутить. Смотрите сюда, – Олег указал на концы поперечных веточек, которые выступали за края прямоугольников. – Здесь нам нужен напуск, бревна должны торчать по бокам телег на полсажени. И в них, на локоть от края, тоже надо будет вырубить пазы. Теперь вот сюда гляньте.

    Горчаков намеренно собрал "планерку" у четырехколесной платформы, на которой лежала стопа бамбуковых решеток. Составлявшие их, коленчатые стебли, судя по всему, связали полосами, нарезанными из свежесодранной бычьей шкуры, а потом подержали на жарком солнце. Ссохшаяся кожа сдавила бамбуковые стволы, скрепив их намертво. Чтобы решетки не расшатались от влаги, китайские умельцы густо обмазали кожу горячим битумом.

    – Вот эти решетки, – указал пальцем Олег, – мы наденем на выпирающие концы бревен, так, чтобы перекладины сели в пазы, и свяжем их одну с другой. Потом наклоним немного внутрь, а поверху соединим жердями и укрепим откосами. Нам нужно построить четыре трехстенные башни, каждая из которых будет опираться на четыре повозки. Боковая защита, о которой я сейчас рассказал, будет у нас неподвижной. А вот лобовой щит мы подвесим на кожаных хомутах на поперечное бревно, наклоним его немного вперед и подвяжем веревками. Надо сделать так, чтобы в любой момент передняя стена могла упасть, как подъемный мост крепости.

    Закончив инструктаж, Горчаков снял доспехи и впрягся в работу наравне с остальными. Шести своим дружинникам он поставил задачу: развести прямо на льду большие костры. Пригодных для валки леса топоров в обозе набралось почти семь десятков, поэтому заготовка бревен прошла в хорошем темпе. Помахав широким топором на длинной рукоятке, мерзнувший весь день Олег, наконец-то согрелся. "Отходы производства" по его распоряжению, сразу вытаскивали на лед.

    Свалить деревья, обрубить у них сучья и вершины, а потом проделать в неошкуренных стволах пазы – было, пожалуй, самым нудным и трудоемким делом. Дальше пошла быстрая сборка из готовых блоков, в которых педантичные китайцы предусмотрели все до мелочей.

    Прямоугольные бамбуковые решетки Горчаков решил разместить по бортам передвижных укреплений – горизонтально, рассудив, что двухметрового забора будет достаточно. А вот "подъемные мосты", ратники, под его руководством собрали высотой уже в три метра. На каждый лобовой щит пошло шесть решеток, соединенных поверху и понизу брёвнами.

    Когда каркасы были готовы, наступил черед войлочных матов, которые были "сшиты" бронзовыми заклепками из пяти слоев войлока, общей толщиной, около восьми сантиметров и имели по бокам кожаные петли, для переноски и крепления. Под полукруглые головки заклёпок были надеты квадратные шайбы размеров с ладонь – тоже из бронзы.

    Пока воины занимались каркасами, лёд вокруг высоченных костров подтаял. Как только последние горящие головни с шипением погасли в глубоких лужах, Олег приостановил монтажные работы и велел, как следует, намочить маты.

    – Только на лед их не кладите, – распорядился он, – не отдерем потом! Вон, брусья берите, – Горчаков указал на выгруженные из повозок стойки и перекладины камнеметов.

    – А то б, мы сами не додумались! – громко возмутился, невзлюбивший Олега, конопатый сотник.

    – А вам не напомни, так вы в отхожем месте, и штаны спустить забудете! – не остался в долгу Горчаков.

    Замечание вызвало взрыв дружного хохота, а круглое лицо конопатого воина налилось краской.

    Когда начали привязывать к решеткам замороженные маты, стало уже не до смеха. Гибкий войлок превратился в холодные скользкие плиты весившие, немногим меньше, бетонных.

    "А не перемудрил ли я? – засомневался при этом Олег. – Лед с войлочным наполнителем, по идее, должен быть крепче, чем сухой войлок. Да вот, выдержат ли колеса? И сдвинем ли мы это сооружение с места? А чё теперь! – азартно подумал Горчаков. – Поздно боржоми пить! Сдвинем, никуда не денемся!".

    Китайцы покрывали войлочные маты циновками, сплетенными из расщепленного бамбука и обтянутыми в два слоя воловьими шкурами. Олег, из опасения, что бамбук может загореться, отказался от этой защиты на бортах, а на "подъемном мосту" велел прикрепить циновки изнутри. Благо, они были натянуты на деревянные рамы, и суздальцы без всяких проблем привязали их к решетчатому каркасу.

    Погрузившись в работу, Горчаков перестал обращать внимание на доносившийся издали шум битвы и только, заметив приближавшихся всадников, с удивлением понял, что уже давно не слышит, приглушенного расстоянием, гула. Олег выудил из поясной сумки швейцарские механические часы. На них было 13: 47, а сражение началось в 11: 20 по "местному времени", которое Горчаков выставил на днях по самодельным солнечным часам.

    Всадников подъезжало где-то с полсотни, впереди всех на белом жеребце гордо восседал в позолоченной чешуйчатой броне Всеволод Юрьевич собственной персоной. Посеребренная личина его шлема была откинута наверх. Чтобы, копировавшая человеческое лицо маска, стояла вертикально, князь накинул, свисавшую с подбородка личины петельку, на заостренный и оканчивавшийся шишечкой, яловец шлема.

    По сторонам от сына Великого князя покачивались в седлах Роман Ингваревич и Еремей Глебович. Позади Всеволода знаменосец вез квадратный стяг с тремя длинными треугольными вымпелами по краю. Горчаков уже знал, что это не абы что, а настоящий раритет – знамя самого Владимира Мономаха! Под которым он совершил восемь десятков, только крупных походов! А разных мелких стычек в долгой ратной жизни Владимира Всеволодовича было: "столько, что теперь и не упомню" – как написал сам князь на склоне лет.

    По васильково-голубому полю реликвии были рассыпаны алые крестики с золотой окантовкой, а в центре стяга в рамке из багрового шелка стоял с мечом в руках Архангел Михаил, искусно вышитый золотой проволокой.

    – А мне боярышня Ксения Фёдоровна сказывала, – прошептал над ухом вездесущий Вадим, заметивший, как господин уставился на знамя, – что...

    – Тьфу, ты, блин! – прошипел, вздрогнувший от неожиданности Олег. – Ты прямо, как тот "нечистый", который всегда у человека за левым плечом!

    – Свят, свят, свят! – мелко закрестился оруженосец и перешел на правую сторону.

    – Это ты, чтобы я в рожу не плюнул? – осведомился Горчаков с усмешкой. – Ну, ладно, выкладывай, что там боярышня Ксения сказывала?

    – Что во Владимире в Успенском соборе, можно посмотреть на лучшие одежды благоверного князя Владимира Всеволодовича Мономаха, – доложил Вадим, – и на меч его, и на бронь с шеломом. А еще, – восторженно прошептал парнишка, – там хранятся одежды и оружие прочих великих князей, начиная аж, с Ярослава Мудрого!

    "А у них там что, типа, музей?" – промелькнула у Олега мысль, но развивать ее было уже некогда.

    – И что это ты здесь затеял, Олег Иванович? – спросил Всеволод, натянув поводья и с удивлением разглядывая законченные сооружения.

    – Да вот, башни осадные построили, – ответил Горчаков. – На колёсах, – добавил он и тут же пожалел о сказанном.

    Уточнение получилось: ни к селу, ни к городу, колеса и без того все увидели.

    – И на что они нам? – развел руками Роман Ингваревич. – Али я тут крепость где-то проглядел? – спросил он с усмешкой и нарочито завертел головой.

    – А и вправду, чего это ты, Олег Иванович? – озадаченно поинтересовался Всеволод.

    – Монголы повозками огородились, – взялся объяснять Горчаков, – и больших самострелов у них много. Мстислав Игоревич со своим полком туда только подъехал и сразу двух сотен воинов лишился, это не считая бояр, – уточнил он. – Стан-то вражеский мы по любому возьмем, но если пойдём на приступ без защиты, то пока внутрь прорвёмся – кровью умоемся, – покачал головой Олег. – А оно нам надо? – спросил он, твердо глядя князю в глаза.

    – Ну, что ж, спаси тя бог, Олег Иванович, за то, что порадел об общей пользе, – степенно поблагодарил Всеволод Юрьевич и слез с коня.

    Его примеру последовали коломенский князь и суздальский воевода. Горчаков высоко оценил это жест.

    Останься "начальство" в седлах, и ему пришлось бы всё время задирать голову, как какому-нибудь, остановленному боярином, холопу. А Олег, между прочим, никому вассальной клятвы не давал, и если не вспоминать о повисшем в воздухе, найме в составе новгородского полка, то служил он, можно сказать, по своей воле.

    Горчаков, вообще, считал себя вправе в любой момент, даже не "отъехать" – как здесь называли уход боярина от князя, а просто развернуться и ускакать, без всяких объяснений.

    – Не знаешь ли ты, Олег Иванович, где, сейчас, Мстислав Игоревич, со своим полком? – спросил Всеволод. – А ещё, из отданных под твою руку, воинов отца, я вижу только треть. Не поведаешь ли, что сталось с остальными? Надеюсь, их не побили всех? – сурово сдвинул брови князь.

    Объясняя отсутствие воинов, Олег изложил свой план, как притормозить монголов, если они появятся раньше времени и по глазам слушателей понял, что его рейтинг поднялся еще на несколько пунктов. А слышали Горчакова многие. Вслед за князьями и суздальским воеводой спешились и подошли ближе, сопровождавшие их бояре.

    "Это еще что, скоро я вам высадку десанта продемонстрирую, с захватом плацдарма, – мысленно посулил Олег, очень кстати вспомнивший свою службу в морской пехоте Балтийского флота. – Вот только бы, с огнеметами не опозориться!"

    Прибытие "высокого начальства" лишило Горчакова возможности испытать свое "оружие возмездия" втихаря. Тяжело вздыхая, он отправил Вадима на место боя сборного боярского полка с тяжелой монгольской конницей.

    – Нож с какого-нибудь монгола сними, – проинструктировал Олег оруженосца, – да не забудь проверить, острый ли.

    Керосин, как горючее для огнеметов, вызывал у Олега большие опасения. Он боялся, что струя просто не воспламенится, тем более на морозе. Все свои надежды Горчаков возлагал только на китайский порох. Пока Вадим выполнял его поручение, Олег показал дружинникам бронзовый пожарный насос и велел обшарить повозки и снести "вот такие штуковины" сюда в кучу. Вскоре, будущих огнеметов набралось с полсотни. Горчаков подозревал, что их в обозе еще больше, просто часть телег оставалась недоступной из-за близости к монгольскому вагенбургу.

    Взяв, у вернувшегося с копьем Вадима, монгольский нож Олег занялся китайскими "дынями". Их черная кожура проминалась и резалась с трудом, лезвие вязло в битуме. Тогда Горчаков начал макать нож в керосин, после чего дело пошло быстрее. Распотрошив семикилограммовый "плод", Олег обнаружил внутри серую жирную массу наподобие хорошо размятого пластилина.

    – Странный, однако, у китайцев порох, – заметил Горчаков, скатывая шарик из липкой замазки.

    Зажигательная смесь была налеплена в форме дыни на короткую бамбуковую палку толщиной сантиметров пять и обернута в пять слоев грубой желтой бумаги. Снаружи зажигательный снаряд был плотно обмотан веревкой и обмазан разогретым битумом.

    Испытания по настоянию Олега проводились на льду реки Прорвы. Вряд ли монголы и, служившие им китайцы, могли что-либо рассмотреть с полутора километров, но Горчаков все-таки решил соблюсти секретность. Набрав в бронзовый шприц керосина, Олег привязал к нему палку, на которую налепил шар из зажигательной смеси.

    Достав огниво, он ударил кремнем по железу. На вязкий порох упали искры, Горчаков отдернул руки, опасаясь вспышки, но ее не последовало. Смесь вообще не загорелась.

    – Чертовы китайцы! – ругнулся Олег и высек искру снова, с тем же плачевным результатом.

    Он уже хотел сгонять Вадима за соломенным жгутом, чтобы сделать факел, но напоследок, обозлившись, дважды энергично чиркнул кремнем по огниву, от чего искры посыпались водопадом, а из шара с шипением ударила струйка яркого пламени, и в следующее мгновение он вспыхнул весь. Горчаков вскочил, подхватил насос, развернулся боком к многочисленным зрителям и, поручив себя изменчивой фортуне, с силой надавил на шток. Пройдя сквозь пляшущее над палкой пламя, тугая струя прозрачной жидкости

    с хлопком превратилась сначала в огненный росчерк, а потом гудящее пламенное облако, которое метрах в семи от Олега упало на лед и растеклось овальным пятном. Одновременно с этим с палки свалилась горящая замазка и быстро угасла в снегу, а керосин продолжал пылать.

    – Матерь божия, лед горит! – сдавленно выговорил кто-то из бояр.

    Горчаков опустил огнемет и повернулся к Всеволоду Юрьевичу.

    – Знатно! – покивал головой тот. – Так это, стало быть, и есть тот огонь, коим греки пожгли лодьи князя Игоря?

    – Это не совсем "греческий огонь", но что-то похожее, – ответил Олег, который полагал, что знаменитые "сифоны" представляли собой поршневые огнеметы, заряжавшиеся бензином.

    Из византийских источников трудно было что-то понять, но из того, что в седьмом веке бензиновые огнеметы появились в Китае, Горчаков сделал вывод, что китайцы по своему обыкновению "позаимствовали" полезное изобретение у греков.

    – Ну что, почнем полки расставлять? – Всеволод посмотрел сначала на князя Романа, потом на своего воеводу.

    ------------------------------------------

    Примечания к этой главе в конце книги.

    Глава 18

    – Неждан, дружище! Рад видеть тебя невредимым! – от избытка чувств Олег встряхнул приятеля за плечи.

    – И я рад, что господь тя сохранил, – улыбнулся молодой новгородец. – Как тут, у тебя?

    – Удача нынче со мной, – покивал, Горчаков, довольно прижмурившись.

    – Ты, друже, будто кот над сметаной, – усмехнувшись, покачал головой Неждан.

    На только что закончившемся военном совете Еремей Глебович скороговоркой, как нечто само собой разумеющееся, предложил отправить в лобовой штурм новгородских наемников и, тут же перешел к расстановке прочих отрядов. Князья в ответ на это предложение только одобрительно покивали.

    "Ну, еще бы, – подумал Олег, – не свои – не жалко!"

    Теперь ему надо было отобрать тех, пойдет в атаку в первой шеренге и примет на себя первый залп. Огнеметчики не смогут прикрыться щитами. Надеяться можно только на прочность доспехов. А с этим большая проблема. Длинные похожие на стамески бронебойные наконечники монголов с сорока – пятидесяти метров прошивали кольчуги, словно это была не сталь, а мешковина. "Да какая там сталь, – мысленно скривился Горчаков, – низкоуглеродистое железо – вот как это называется!"

    – Вадим, – повернулся он к оруженосцу, – отдашь Неждану свои латы.

    Терять первого в этом мире друга Олег не желал категорически.

    – А я в чем пойду? – удивился Вадим.

    – А ты вообще никуда не пойдешь, – отрезал Горчаков. – В лесочке отсидишься.

    Вадим хотел что-то сказать, но Олег посмотрел на него так, что парнишка, поперхнувшись, проглотил свое замечание.

    В Новгороде трудились отличные кузнецы, и их "дощатые брони" славились по всей Руси. "Науглероженные и закаленные пластины стрела так просто не пробьет, – рассуждал про себя Горчаков, – по крайней мере, навылет, она точно не пройдет, – мысленно добавил он. – Ну а рана глубиной в пару сантиметров неприятна, но не фатальна".

    Исходя из этих соображений, Олег отобрал в огнеметчики воинов, чьи пластинчатые доспехи он счел удовлетворительными. Все то, время, пока он проводил инструктаж, а потом скорые учения, состоявшие из одного единственного залпа, Берислав с озабоченным лицом вертелся поблизости. Похоже, парнишка ждал удобного случая, чтобы о чем-то поговорить, и Горчаков догадывался, о чем пойдет речь.

    Европейский принцип: "вассал моего вассала – не мой вассал" действовал и на Руси. Поэтому Олег воспользовался своим законным правом и решил своих личных дружинников в этот бой не посылать.

    – Ну давай, говори уже, – кивнул он Бериславу, когда новгородцы двинулись к осадным башням.

    – Господине, я драться хочу! – твердо заявил юноша, сверкнув глазами. – Хочу ворогам за родителей и сестренку отомстить!

    "А чего ж не мстил, когда возможность была? – чуть было не ляпнул Горчаков, но вовремя сдержался. – Оно и хорошо, что парнишка не изъявил желания участвовать в той жуткой казни, – подумал он, – зачем мне в дружине начинающий чикатило?".

    – Нет брат, так не пойдет, – покачал головой Горчаков. – Близких своих ты уже никакой местью не вернешь. Но у тебя еще сестра осталась и ты ее единственная надежда и опора. Кто ее защитит? Кто о ней позаботится, ежели тебя убьют? Об этом ты подумал?

    Олег сделал паузу, давая Бериславу возможность высказаться, но внятного ответа не последовало.

    – Подумай, каково будет Милане последнего родича лишиться? Ступай Берислав, – успевший облачиться в доспехи Горчаков, махнул могучей железной дланью, – в такую сечу, как там сейчас будет, рано тебе еще соваться. Вот обучу тебя на мечах биться, тогда и в брань можно будет. Не переживай, – Олег криво усмехнулся, – навоюешься еще по самое немогу.

    Горчаков недаром сулил князьям продемонстрировать высадку морского десанта. Если взглянуть сверху и сбоку, то ползущие по льду широченной реки короба, напоминали идущие к вражескому берегу десантные корабли, снабженные пандусами для выгрузки личного состава и техники. "М-да, парочка БМП нам сейчас бы не помешала" – вздохнул Олег, вспомнив свои армейские будни. А заодно в памяти всплыли слова песни посвященной ребятам из морской пехоты:

    Нет пощады врагу и спасения нет.

    Только смерч – ураган, только смерч – ураган, там, где черный берет!

    А пощады сегодня действительно не было. Русские воины обычно не резали, бросивших оружие. Но сегодняшний враг, что называется, сам нарвался. Кошмарный груз, привезенный разведчиками из Спасского видели многие, а кто не видел, тем рассказали. И первыми подняли бучу конечно же новгородцы, привыкшие решать все вопросы на буйном и шумном вече. Во все полки были направлены посыльные, и у стен Коломны собралась огромная толпа. Спорить было не о чем, поэтому постановление приняли быстро и единогласно: "пленных не брать!". "У нас тоже кровь, а не водица! Раз враги ни к кому жалости не имеют, то и мы их кровушкой умоем!".

    Правда, досталось в первую очередь не монголам, а той сборной швали, что "стержневая нация" гнала на убой впереди себя. Но это уж как водится. Никогда не слышавшие о Руси чжурчжэни, кидане и прочие фино-угры, не первые и не последние, кто на своей шкуре узнал, что на самом деле означает русское выражение: "в чужом пиру похмелье".

    В общем, опохмелили новгородцы, коломенцы, да владимирцы с суздальцами гостей с братского востока, в которых их далекие потомки "евразийцы" отыскали какую-то особенную восточную мудрость. Имей монголы возможность прочесть все, что написали о них Гумилёв и его последователи, они бы очень удивились своей восточной мудрости, крутизне и этой... как ее... пассионарности, будь она не ладна!

    Горчаков имел очень большой зуб на "евразийцев", "новохроноложцев" и прочие секты, чью ориентацию он не сумел определить однозначно. Теории были разными, зато общим было их отношение к русскому народу, как к сборищу тупых ни к чему не пригодных вырожденцев, которые только и могли, что резать друг друга в усобицах, да жечь свои собственные города.

    Согласно модным теориям русские были совершено не способны ни самостоятельно объединиться, ни защититься от монголов которых по словам того же Гумилёва было в четверо меньше. По мнению других сектантов, горстка моголов разгромила русские войска превосходившие их десятикратно. Этакие супермены из американских фильмов – громят армии, берут штурмом города и при этом не несут ощутимых потерь. А дальше... ой, ну это просто умора! Золотая Орда якобы спасла Русь от порабощения католическим Западом и объединила русские княжества в единое государство!

    Все эти бредни оскорбляли национальное достоинство Олега, и поэтому он злорадствовал вовсю, когда видел подходивших новгородцев с головы до ног забрызганных чужой кровью.

    В передвижное укрытие поместилось сто человек. Было тесно. Над шлемами воинов поднимался пар. Щитовое сооружение скрипело, шаталось, но не разваливалось и довольно бодро ехало по льду. Горчаков на ходу выглянул в специально оставленную узкую щель. "Метров сто пятьдесят осталось" – прикинул он.

    – Справа навались! Слева придержать шаг! – скомандовал Олег. Наспех построенные осадные башни плохо управлялись, и все время норовили ехать не прямо, а забирали куда-то в сторону. Воинам, упиравшимся в длинные поперечные бревна, приходилось выравнивать ход, усиливая и уменьшая нажим на противоположные концы.

    Горчаков ждал залпа из аркбаллист и мощных станковых арбалетов. А его все не было. "Поближе подпускают, гады! Чтобы уже наверняка", – подумал он, и под грудью появился неприятный холодок. Олег резко выдохнул. Холодок исчез. И в этот момент по лобовому щиту словно загрохотал крупный град, что-то громко зашипело, а из смотровой щели поползли струйки белого дыма.

    Штурмовая башня делилась поперечными бревнами на пять отсеков, в головном вместе с Горчаковым шли двенадцать огнетчиков и столько же помощников, которые в нужный момент должны будут поджечь пороховую замазку.

    – Это еще что за напасть? – забеспокоился шагавший справа от Олега, Неждан.

    Прежде чем ответить, Горчаков обернулся, посмотрел на воинов и поймал несколько вопросительных взглядов. Его порадовало, что никто из новгородцев не засуетился и не запаниковал, хотя Олег во время инструктажа этот момент как-то упустил.

    – Это стрелы, обмазанные тем же зельем, что и эти жерди, – громко объяснил он сразу для всех, указав на торчавшие кверху палки, туго примотанные сыромятными ремнями к бронзовым цилиндрам импровизированных огнеметов. – Войлок мокрый и мерзлый, так что стрелы монгольские пошипят, подымят, да и погаснут, – подбодрил Горчаков своих бойцов.

    В целом все так и вышло, да вот только одним залпом дело не ограничилось. Всю следующую минуту зажигательные стрелы беспрерывно барабанили по лобовому щиту и стукали в борта. Ветерком сквозь щели внутрь осадной башни затягивало белый дым, но поскольку сооружение не имело крыши и задней стены, он не особо досаждал ратникам и быстро рассеивался. А вот видимость эта дымовая завеса ограничивала сильно. Горчаков теперь не отрывался от смотровой щели. Время от времени ему удавалось разглядеть в просветах между белыми, как облака клубами повозки вражеского лагеря и тогда он корректировал курс.

    Когда до монгольского вагенбурга осталось метров пятьдесят, Олег решил что залпа по башне уже не будет, противник начнет стрелять не по войлочным матам, а по живым мишеням. От этой мысли Горчакову стало немного не по себе. Удара здоровенной стрелы, выпущенной из мощной аркбаллисты, не выдержат даже его сверхпрочные по меркам этого мира доспехи. Но тут впереди гулко ударил барабан. "Ложись!" – гаркнул Олег и первым выполнил свою команду. От резкого рывка упало на лицо забрало шлема.

    Горчаков хорошо запомнил рассказ юного Федора Мстиславича и сделал для себя пометку: противник стреляет залпами под третий удар барабана. Во время инструктажа он обратил на этот момент особое внимание и строго наказал всем бойцам, при звуке барабана падать на лед.

    Удары были гулкими и не частыми, с пятисекундными интервалами: бум, бум, бум, а дальше хлесткие как винтовочные выстрелы хлопки и сразу грохот и треск. Что-то звонко ударило Олега по спине, отскочило и зашуршало по льду.

    Горчаков стремительно вскочил, откинул на макушку забрало и осмотрелся. Мощь китайской доогнестрельной артиллерии внушала уважение и вызывала нехорошие мысли о необратимых изменениях, которые непременно произойдут в организме, если подставишься под такой выстрел на открытом месте. И никакие доспехи тут не помогут.

    В лобовом щите и бортах зияли десятки сквозных отверстий с рваными краями. Китайские стрелы пробивали навылет стены укрытия даже под "рациональными углами", которые конструкторы придавали танковой броне.

    Олег пошарил взглядом в поисках предмета, ударившего его по спине, и обнаружил толстый метровый дротик с железным оперением. Вместо наконечника у этой стрелы было самое натуральное зубило, только очень большое – длиной сантиметров двадцать, шириной в пол-ладони и толщиной с мужской палец. Вот это чудо и стукнуло Горчакова плашмя, по спинной пластине кирасы. Откуда срикошетила эта, с позволения сказать, стрела – Олег не понял.

    Лед внутри штурмовой башни был буквально усыпан клочьями, вырванного из стен войлока. Поднимавшиеся на ноги воины, бросали опасливые взгляды на валявшиеся повсюду дротики. Насколько сумел понять Горчаков, стрелы с массивным зубилом на конце предназначались для разрушения каких-то сооружений. Для поражения живой силы противника на открытой местности применялись другие снаряды. Их Олег тоже увидел. Из лобового щита торчало несколько крупных трехлопастных наконечников, похожих на те, что имелись в колчане у каждого монгольского лучника. Это чудо восточной военной мысли здорово смахивало на три широких охотничьих ножа, сваренных вместе обушками. Монголы выпускали такие стрелы с короткой дистанции. Чтобы облегчить наконечник размером с ладонь кузнецы вырубали в лопастях крупные круглые отверстия. Кроме монголов и некоторых сибирских народов такими стрелами больше никто не пользовался. В трофеях Горчакова обнаружилось много таких наконечников, их широкие лопасти сходились к острию под тупым углом и были не прямыми, а вогнутыми. Потрогав эти серповидные грани, Олег убедился, что они отточены до бритвенной остроты. Такая стрела, выпущенная из мощного монгольского лука, могла запросто лишить человека руки.

    Те стрелы, что смогли пробить войлок, бамбук, кожу и высунуться с этой стороны не имели в лопастях отверстий для облегчения, а их острия были не такими тупоугольными, как на монгольских "срезнях". Горчаков подозревал, что снаружи башня просто утыкана стрелами. Те, что были сейчас видны, ударили в преграду прямо. Но еще должно быть немало таких, что прилетели издали или попали в защиту под острыми углами и пошли по линии наименьшего сопротивления. То есть застряли между слоями войлока.

    Ну а "летающие зубила", прорвав одну преграду, потеряли скорость и, либо упали позади укрытия, либо срикошетили от бортов, поперечных бревен и посыпались на спины и головы лежавших воинов.

    "Недаром они тянули с залпом до последнего, – покачал головой Олег. – Если бы мы не залегли, то здесь бы сейчас была настоящая бойня".

    – И откуда ты только все знаешь? – изумленно вопросил Неждан, повертев головой. – А я-то дурень, еще и сомневался: надобно ли на лед падать? Глупостью мне это показалось. А ныне... вона, глянь, – новгородец ткнул пальцем в дыру, кабы я на ногах остался, эта стрела прямо бы мне в грудь угодила!

    По взглядам, поднявшихся на ноги воинов, Горчаков понял, что не только Неждана удивляют его странные знания и не всегда понятное поведение. "Ой, да пусть думают обо мне что хотят! – мысленно махнул он рукой. – Война все спишет! Сейчас всем не до разборок. А дальше? А дальше: либо победителей не судят, либо Рома заберет меня отсюда. Ну а если я не стану победителем, то и судить будет некого!".

    – Ну что братья? – обратился Олег к ратникам. – Постоим за Землю Русскую? Взыщем с ворогов за обиды?

    Горчаков пробежался взглядом по напряженным лицам воинов и вздохнул. "Сначала стрелы с порохом, теперь этот сокрушительный залп. Как бы китайские фокусы не подорвали веру в успех этой моей затеи" – подумал он.

    Трусов среди новгородцев не было. Но какая бы битва не ждала впереди, каждому воину хочется ее пережить и вернуться домой. Умный командир просто обязан что-то сказать перед боем и воодушевить своих бойцов. Многие римские полководцы могли перед битвой такую речь "задвинуть", что измотанные и павшие духом легионеры забывали про страх и усталость, смыкали ряды, шли в атаку и просто сметали противника.

    "Речь будет, но чуть позже" – усмехнулся Олег.

    – Навались! – скомандовал он.

    Ратники уперлись в бревна, поднатужились, сооружение покачнулось, заскрипело и покатилось по льду.

    Эти последние метры Горчаков не отрывался от смотровой щели. Надо было встать на определенном расстоянии от вражеского укрепления, иначе подъемный мост до конца не опустится.

    – Колья готовь! – крикнул он, быстро обернувшись, и, сделав широкий шаг, нагнал отъезжающую стену.

    "Пора!" – решил Олег, увидев в просвет между матами, что до выстроенных в сплошную стену повозок осталось метра три.

    – Сто-ой! – гаркнул он развернувшись.

    По этой команде шестнадцать сильных воинов сунули толстые колья между спицами. Колеса провернулись, короткие концы кольев уперлись в днища телег, а длинные рванулись вверх, бойцы, навалившись грудью, буквально повисли на них. Одновременно с этим остальные ратники, бросив толкать башню, развернулись и уперлись в бревна, бывшие до этого у них за спиной. Сооружение дернулось и, заскрипев, встало.

    – Братья! – начал свою речь Горчаков. – Жестокий и коварный враг топчет нашу землю! – В такую минуту Олег даже не подумал, что по легенде он франк и не может называть Русскую Землю нашей. – Монголы и те, кто пришел с ними жгут наши города. Насилуют и убивают женщин и совсем еще девочек! На щедрой и привольной рязанской земле повсюду сейчас только дым и пепел. И если мы не сможем остановить врага, – повысил голос Горчаков, – он пойдет дальше, и снова будет резать и жечь! Поэтому здесь и сейчас, мы стоим не за Коломну или Владимир, мы сражаемся за всю Русь! – теперь голос Олега гремел так, что его, наверное, слышали и в соседних укреплениях. – Ныне мы сражаемся не только за тех, кто сейчас жив, но и за тех, кто еще не родился! И если не устоим, то наши внуки и правнуки станут рабами безжалостных пришельцев. Вы хотите этого?!

    – Нет! Не бывать тому! – зашумели воины.

    Горчаков не продумывал выступления и не искал подходящих слов. Нужные слова находились сами. И как это ни громко прозвучит, слова эти шли от самого сердца.

    – Помните братья, – продолжил Олег, – никто не живет вечно. Смерть приходит ко всем. И если мы сейчас встретим свою, то давайте сделаем это так, чтобы нас запомнили! Покажем иродам, на что мы способны! Поджигай! – скомандовал Горчаков помощникам огнеметчиков.

    Кремни застучали по железу. Посыпались искры. Один за другим вспыхнули комки вязкого пороха.

    – Руби! – рявкнул Олег, выхватывая из ножен длинный меч.

    Стоявшие у бортов воины взмахнули топорами, взвились концы перерубленных веревок. Подъемный мост передвижной крепости качнулся вперед, сначала медленно, потом быстрей. А достигнув критического угла, он словно бы сорвался и почти мгновенно рухнул краем на вражеские повозки.

    – Впере-ед! За Русь! В атаку! – прокричал Горчаков, вскидывая меч, в высоко поднятой руке.

    Возбуждение и боевой азарт захлестнули его с головой. Слово "атака" еще не вошло в употребление, но сейчас Олегу было на это наплевать. Он был в таком состоянии, что вполне мог крикнуть и: "За Родину! За Сталина!".

    Горчаков первым взбежал по пандусу и первым получил две стрелы. Одна гулко ударила в левый наплечник, слегка развернув Олега, вторая, угодившая в грудь, заставила его покачнуться. Горчаков слегка наклонил голову. "Не хватало еще, чтобы попали в смотровую щель" – подумал при этом он.

    Остановившись у края, Олег увидел сверху настоящий лес из коротких копий и... как назвать остальное, он просто не знал, несмотря на отличное знание предмета. Широкие кривые клинки на двухметровых древках не походили ни на один вид европейских алебард. Японскими нагинатами это чудо китайской военной мысли тоже нельзя было назвать. Потому как нагината была намного уже и имела слабый изгиб. "В общем, нечто вроде турецкой сабли типа "клыч". Нет, у "клыча" нормальная "елмань". Скорее это растолстевшая индийская церемониальная "зафар-такия" с гипертрофированным расширением на конце лезвия, которое русские называли елманью" – чисто автоматически определил для себя тип клинка Горчаков. Но причудливыми алебардами-нагинатами дело не ограничивалось. Трезубец римских гладиаторов имел столько же зубьев, сколько было заявлено в названии. Ну а четыре штыря это, вроде бы, вилы? Но можно ли назвать вилами оружие, у которого вместо штырей четыре длинных и узких кинжала?

    Короче, удивили изобретательные китайцы мастера, который неплохо разбирался в оружии и сам ковал сабли, кинжалы и мечи.

    А еще Олег только сейчас смог по-настоящему оценить собственную задумку. Прыгнуть с повозки на эту щетину из остро отточенной стали было не реально. А за пехотой вертелись в седлах монгольские лучники и метко били стрелами через головы своих артиллеристов.

    Вслед за Горчаковым на краю подъемного моста оказались огнеметчики, и один из них сразу же упал. Тяжелая, похожая на закругленное на конце долото стрела ударила воина под глаз с энергией пули выпущенной из мощного пистолета "Глок". Умершего почти мгновенно, ратника отшвырнуло ударом назад. Олег бросил меч на помост, подхватил выпавший огнемет и прямо с колена выпустил огненную струю. Перед выстрелом ему пришлось развернуться в сторону, потому что новгородцы опередили его на доли секунды, и когда Горчаков поднял глаза, то увидел впереди сплошные клубы желто-оранжевого пламени. И почти в то же самое мгновение по ушам резанули вопли, сгоравших заживо людей. Объятые огнем фигуры метались во все стороны и ломали строй тех, кого пощадила огненная стихия.

    Сразу после залпа рухнули еще двое огнеметчиков. Один из них получил стрелу в лицо второй в горло, прямо сквозь кольчужную бармицу. В ту же секунду выбыли из строя еще двое воинов: с ранами в бедро и в предплечье. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: обе раны очень серьезны – тяжелые наконечники раскололи кость. Монгольские стрелы буквально исчертили воздух. Их белые оперения мелькали, как несомые бурей крупные снежные хлопья.

    Когда подхвативший свой меч Олег выпрямился, ему в кирасу тут же ударила стрела и отскочила со звоном.

    – Ну что вы встали?! – рявкнул Горчаков, подняв забрало.

    Он понял, что воины просто не решаются сунуться в огонь. Меткие монгольские стрелы тоже уверенности не прибавляли.

    Вперед! За Русь! – выкрикнул Олег и, бросив забрало на лицо, спрыгнул вниз, подавая пример.

    Его "выход на сцену" отдавал чем-то мистическим или даже эпическим: огромный стальной демон с длинным мечом, шагающий по горящему льду! Человека со средневековым менталитетом такая картинка могла и заикой сделать. Тем более что Горчаков был, чуть ли, не на полторы головы выше своих врагов а округлые хромированные пластины превращали его и без того не узкие плечи в нечто шкафоподобное.

    Вслед за другом на лед спрыгнул Неждан, и вместе они стали тем камнем, что срывает лавину. Новгородцы отбросили, одолевшую их, было, нерешительность, и с ревом бросились в атаку. Кричали они не привычное Олегу "Ура".

    В Средневековой Европе боевым кличем было название королевства, герцогства или даже графства, за которое сражались бойцы. А до монгольского нашествия Русские княжества мало чем отличались от тогдашней Европы. Да и отличия эти были в основном в лучшую сторону.

    – Русь! – слышал Горчаков за спиной.

    – Русь! – неслось слева и справа, где тоже начинался бой.

    От пленных Олег уже знал, что среди трех тысяч артиллеристов, прикомандированных к тумену хана Кюлькана, нет ни одного монгола. Больше всего там было чжурчжэней и киданей. Примерно четверть корпуса составляли мусульмане из бывшей державы хорезмшаха Ала ад-Дин Мухаммеда.

    Первый попавшийся Горчакову на пути толи чжурчжэнь, толи кидань, для Олега они все были на одно лицо, попытался изобразить своей вычурной алебардой-нагинатой нечто типа а-ля Шаолинь. И целился мелкий гаденыш прямо под правое колено, видать надеялся перерубить Горчакову сухожилия, которые, в общем-то, были неплохо защищены боковыми пластинами размером с две ладони. Но и получить по ноге тяжелым лезвием на длинной палке даже сквозь железо кому приятно?

    Олег с жестокой усмешкой парировал удар мечем и сразу же резко и сильно подбросил вражеское оружие. После чего сделал глубокий выпад и вогнал клинок наискось сверху вниз прямо под солнечное сплетение этому низкорослому чжурчжэню, или киданю – в данный момент Горчакову было без разницы, к какому племени принадлежал его враг. Второй узкоглазый воитель вознамерился ударить Олега слева по шлему. Горчаков стремительно отступил на шаг и сразу же крутнулся вправо на триста шестьдесят градусов. Одновременно с разворотом он выдернул меч из тела и, продолжая это движение, наотмашь по широкой дуге отбил своим клинком вражеское оружие далеко в сторону. Дальше последовал широкий шаг и длинный выпад с переходом в такую низкую стойку, при которой фехтовальщик чуть ли не на шпагат садился. Меч Олега вошел справа по ребра и, пронзив противнику печень, высунулся из его спины.

    У монгольских артиллеристов железными были только шлемы. В качестве доспехов они носили толстые, набитые хлопком халаты длиной до щиколоток с широкими рукавами до локтей. Эти доспехи были простеганы: либо полосами, как фуфайки красноармейцев времен Великой Отечественной, либо ромбиками, как тегиляи московской поместной конницы, которые можно увидеть на гравюрах из книги Сигизмунда Герберштейна "Записки о Московии". Больше половины воинов были обмундированы в трофеи китайской войны, которые представляли собой тот же мягкий доспех, только не из хлопка, а из нескольких слоев фетра, скрепленных между собой большим количеством бронзовых или медных заклепок. Доспехи были буквально усыпаны этими заклепками, и их выпуклые полусферические головки диаметром никак не меньше полутора сантиметров, служили дополнительной защитой от рубящих ударов.

    Вот только Горчаков сейчас не рубил. Своим длинным мечем, с рукоятью под две руки, он мог наносить не только страшные рубящие удары, но и колоть, как шпагой. Лезвие его клинка просто идеально подходило для этого. Оно плавно сужалось от рукояти, но в конце не закруглялось, как у многих мечей, а начиная с последней четверти от длинны клинка, полого вытягивалось, образуя кончик, острый, как у шпаги. Такие мечи ковали в Золингене, они были типичными для Германии второй половины пятнадцатого века. Этот тип мечей можно увидеть на гравюрах Дюрера и Шонгауэра.

    Остро отточенное лезвие легко протыкало мягкую броню и плоть. Олег ощутил сопротивление только во время первого выпада, когда конец его клинка воткнулся в позвоночник.

    Фетровые доспехи имели вместо рукавов что-то типа крылышек на женском платье, только побольше. Они прикрывали плечо и руку, опускаясь чуть ниже локтя. По форме крылья напоминали вытянутые листочки черешни, только зубчики на них были крупными и плавно закруглялись. По краю они были обшиты черным шнуром, но не ровно, а с вычурными завитушками.

    "Тут еще беленькой кружавки со складочками по краю не хватает" – губы Горчаков под железной маской скривились в саркастической усмешке.

    Создавалось впечатление, что эти доспехи, пусть и не такие надежные, как ламеллярная броня, но тоже не из дешевых. Хотябы потому, что покрыты они были плотным шелком ярких и насыщенных цветов: желтого, зеленого, оранжевого, красного.

    На белом искристом льду широкой реки ряды вражеских воинов напоминали огромную стаю павлинов, невесть каким ветром, занесенную в дремучие и заснеженные приокские леса.

    – Ничего, ничего, – злорадно посулил Олег, – сейчас мы вам перышки повыдергиваем!

    Говоря это, он отбил удар кинжальными вилами нацеленный ему в лицо, заколол владельца этого странного оружия и тут же, сделав большой шаг назад, резко метнулся вправо. Там очередной "шаолинец", зайдя сбоку, пытался подцепить Неждана сзади за ногу обратной стороной своей кривой алебарды, в то время как его товарищ один за другим наносил колющие удары, целясь в шейную кольчугу пониже вытянутого конусом забрала. Не привыкший биться без щита новгородец уклонялся, отмахивался мечем и вынужденно пятился. Подскочивший вовремя Горчаков сходу рубанул, орудовавшего алебардой врага, по согнутой в локте правой руке, которую тот высоко задрал, стараясь поддеть ногу Неждана чуть выше щиколоток. Удар пришелся на незащищенную часть над запястьем. На какую-то секунду кисть с куском руки повисла на древке, но тут же разжалась и шлепнулась на лед, а не успевший еще почувствовать боли чжурчжэнь (а может и кидань), вытаращился на обрубок, кровь из которого лилась струйками, как вода из садовой лейки. Китайский сферический шлем с полями по форме был практически точной копией пробкового шлема "британских колонизаторов, жестоко угнетавших коренные народы Африки". Эта каска не имела "стрелки" для защиты лица, чем Олег тут же и воспользовался. Он нанес скользящий косой удар с "протягом", как саблей, поперек смуглой физиономии, отбросивший противника назад. Приспешник монголов шлепнулся на спину, он еще был жив, но это ненадолго. Горчаков не стал тратить время на еще один удар. Тем более, что ситуация не располагала к лишним телодвижениям.

    Возможно, ухищрения Олега действительно спасли много жизней. В мыслях все это выглядело четко и красиво. Но вот сейчас Горчаков ясно осознал, что ради блага всех остальных он просто принес новгородцев в жертву.

    Залп из огнеметов сразу же прорвал строй. Те из врагов, на кого не попал керосин, шарахнулись от пламенного пятна в разные стороны. С отскочившими назад, схватились Олег, Неждан и еще четверо бойцов. Шедшие следом новгородцы, развернулись: кто вправо, кто влево и навалились на флаги, пытаясь расширить прорыв. При этом, воины совершившие поворот налево, подставили неприкрытый щитом правый бок под выстрелы монголов, сидевших на лошадях метрах в двадцати от строя своей пехоты. Ратники, повернувшие направо, могли отражать стрелы щитами, но они не могли сражаться узким фронтом всего с четырьмя бойцами в первой шеренге. Опытные воины понимали, что раз уж они оказались на фланге тонкой линии противника, то надо этот фланг охватить. При этом ратники, обходившие врага с тыла, поставляли под выстрелы спины. Поэтому части новгородцев пришлось развернуться лицом к конным лучниками и прикрывать щитами спины товарищей. А тут еще, очнувшиеся от огненного сюрприза артиллеристы, понимая, что сейчас решается их судьба, сомкнули ряды и навалились на, сыгравших роль десанта воинов, которых внутри вражеского вагенбурга оказалось всего шесть десятков. Остальные сорок бойцов этой сотни выбежали из передвижного укрепления через задний выход и пытались растащить повозки, а чжурчжэни, кидани и хорезмийцы старались им помешать.

    Под ливнем монгольских стрел новгородские ратники падали один за другим. Едва Горчаков покончил с третьим противником, как тут же получил одну за другой три стрелы: две грохнули в грудь и левый наплечник, третья с лязгом срикошетила от правой "скулы" забрала. В следующее мгновение Олега загородили от лучников: китаец и чернобородый мусульманин в овчинном полушубке, под которым, вероятно, скрывалась кольчуга. На его голове сверкал начищенный островерхий шлем с толстым железным прутом, защищавшим нос, и спадавшей на плечи сплошной кольчужной бармицей снабженной прорезью для лица. Мусульманин напал спереди, а китаец зашел слева. Горчаков отбил нацеленный в шею, косой удар длинной хорезмийской сабли, отшвырнув ее вправо, и стремительно шагнул вперед. Пока враг заносил руку для нового удара, Олег пустил отведенный предыдущим движением клинок по той же траектории, что рисует клюшка, когда хоккеист бьет по шайбе с широким замахом. Конец меча с шипением рассек морозный воздух и разрубил противнику сапог и ногу чуть выше голеностопного сустава. Такой низкий удар Горчаков мог бы и сам запросто пропустить, а хорезмиец не ждал его вовсе. Он в этот момент как раз замахнулся, чтобы рубануть Олега наотмашь, что называется: "с плеча" и при этом перенес вес тела на правую ногу. А когда Горчаков ее подрубил, противник грохнулся лицом вниз, так и не успев нанести удар.

    Смотровая щель ограничивала обзор, и Олег на пару секунд упустил из вида китайца, который в этот момент оказался слева и немного сзади. Горчаков не думал, что он свалит хорезмийца первым же ударом. Он просто хотел развести противников и напасть на китайца из более удачной позиции, а после этого уже разобраться с мусульманином. Продолжая выполнять свой план, Олег вслед за ударом сделал широченный шаг в сторону, оттолкнулся правой ногой и развернулся на левой лицом к противнику. Вовремя! Шагни он прямо или задержись на месте, точно схлопотал бы алебардой по затылку. Теперь же ее лезвие было далеко за левым плечом, а к забралу летело древко, которое Горчаков перехватил, выбросив вперед левую руку. Реакция после стольких лет тренировок была у него отменная. Дальше Олег ткнул противника мечем в бок и едва устоял на ногах, получив тяжкий удар по шлему, где то за левым ухом. В первое мгновение Горчаков подумал, что его огрел саблей какой-то новый враг, приближение которого он проглядел. Но это снова была тяжелая бронебойная стрела.

    – Вот уроды! – прорычал Олег.

    Перед атакой он снял ножны, чтобы не споткнуться об них ненароком, а специального кольца на поясе, в котором рыцари носили обнаженный меч, когда сражались пешими, у Горчакова не было. Олег бухнулся на одно колено, положил клинок перед собой, стащил латную перчатку и выхватил из кобуры пистолет, в который перед боем вставил новый магазин.

    На голове Горчакова был глухой шлем, а вокруг кипел бой, поэтому он не услышал, как подошла конница, которая до этого ждала в тылу и рванулась вперед в тот момент, когда "новгородский десант" бросился в атаку. Новгородцам надо было отвлечь внимание противника, вызвать на себя залп стрелометов и продержаться пару минут.

    Олег взял на прицел первого лучника, но не успел он еще нажать на курок, как тот дернулся в седле, пытаясь увернуться от стрелы – не увернулся. Этот монгол носил железный шлем и толстый кожаный "бронежилет" усиленный на груди стальными пластинами. Эту защиту стрела, скорее всего бы не пробила. Так что, выходит, зря монгол дергался – грудь убрал, а руку при этом подставил. Русская стрела пробила рукав длинного тулупа и прошила навылет левое предплечье.

    Так и не выстрелив, Горчаков обернулся и увидел между передвижных укреплений густые ряды конницы. В русских дружинах тоже были конные лучники, и они, осадив коней прямо пред повозками, начали осыпать монголов стрелами, а те сразу же начали отвечать. Завязалась перестрелка. Короткие штрихи исчертили серое зимнее небо. Потери несли обе стороны, но зато монголам стало не до новгородцев. Русские стрелки лишили их возможности спокойно и безнаказанно расстреливать пехоту. А на помощь поредевшему "десанту" бросились тяжеловооруженные княжеские и боярские дружинники. Одни из них, спешившись, бросились к повозкам, другие подныривая под поперечные бревна, пробирались через укрытия, взбегали по подъемным мостам и спрыгивали внутрь вражеского укрепления.

    К тому времени, как Олег разделался с двумя своими противниками, Неждан уложил теснившего его алебардой китайца и успел зарубить еще одного хорезмийца. А больше живых врагов тут не было. Горчаков, решив поберечь патроны, сунул пистолет обратно в кобуру, надел перчатку и, подхватив меч, поднялся с колена. Бой кипел справа и слева, а здесь друзья стояли только вдвоем среди застывших в разных позах тел, из под которых растекались по льду алые, парившие на морозе, лужи. Четверо новгородцев, дравшихся на этом участке, вместе с Олегом и Нежданом были убиты стрелами. Друзья уцелели только благодаря прочности своих доспехов.

    Сначала Горчаков замешкался, прикидывая, на какой фланг им лучше бежать, а потом просто махнул рукой, увидев, что бежать уже никуда не нужно.

    Быстро поняв, что укреплений уже не удержать, монгольские всадники развернули коней и, промчавшись через весь лагерь, принялись растаскивать повозки, в надежде спастись бегством, пока русские будут заняты пехотой. Но здесь они крупно просчитались. Причем дважды. Во-первых, чуть ниже по течению, за поворотом Оки монголов ждал большой сюрприз в виде конной засады, скрывавшейся в лесу по обеим берегам. Ну а во-вторых, план Олега сработал по всем пунктам. Когда противник увидел, что штурм готовится только по фронту, он стянул на это направление все силы, оголив тыл и даже фланги. А когда вперед рванулась ждавшая на виду конница, из леса по сторонам от вражеского лагеря повалила пехота, скрытно занявшая позиции во время приготовлений. Бойцы городовых полков добрались до вагенбурга одновременно с конными дружинами. Китайцы и мусульмане пытались парировать эту угрозу. Но им не хватило времени. Бросившиеся на фланги артиллеристы, не успели выстроиться в сплошную линию. В результате чего, русские сходу ворвались в лагерь сразу в нескольких местах и схватились с подбегавшими врагами уже по эту сторону укреплений. Чжурчжэни, кидани и хорезмийцы соображали ничуть не хуже монголов. Увидев, что все кончено они не стали прикрывать отступление хозяев, а устремились следом. У нескольких проходов, сквозь которые монголы спешили выбраться из лагеря, началась давка, в которой перемешались и всадники и пехотинцы. Кто-то в страшной тесноте стремился протиснуться в узкий проход, кто-то лез через повозки. Некоторые пытались проползти между колесами, но их просто затоптали. А сзади на сбившихся в кучу и деморализованных врагов набросились русские воины. Гордые еще недавно завоеватели ощутили себя стадом согнанным на бойню. Крики победителей и вопли избиваемых слились в сплошной рев. Многих прижали к бортам так, что затрещали кости. Под напором толпы повозки поползли по льду, разъезжаясь в стороны. Еще немного и лагерь опустел, но бойня на этом не закончилась. Русские гнали противника прямо на засаду.

    Вся оборона рухнула буквально за минуту. Когда Олег увидел, как развернулись лучники, и как первые беглецы начали покидать пехотный строй, он уже не полез в драку и удержал приятеля.

    – Погоди, Неждан, – сказал Горчаков новгородцу, который в это время нетерпеливо вертел своим железным клювом, поглядывая то на друга, то на пробегавших мимо дружинников. – Тут теперь и без нас разберутся, – продолжил Олег, подняв забрало.

    Словно подтверждая его слова, враги стали бросать на лед алебарды и началось массовое бегство. В это же время уцелевшие новгородцы и спешенные дружинники откатили повозки по сторонам от осадной башни, и внутрь лагеря хлынула конница. Горчаков увидел, как рядом с истыканными стрелами бортами их укрепления проплыл голубой с золотым стяг Владимира Мономаха. Это вслед за своими дружинниками в практически захваченный лагерь въехал Всеволод Юрьевич. Олег не знал, случайно ли князь оказался у башни, в которой он находился во время штурма. "Наверное, неслучайно, – решил Горчаков. – Возможно, Всеволод хочет убедиться, что я еще жив или "поблагодарить за службу". А вообще, сейчас самое время обсудить дальнейшие действия.

    Остановив коня перед Олегом и Нежданом, князь спрыгнул на лед, откинул вверх посеребренную личину и зацепил ее ремешком с петелькой за верхушку шлема, чтобы не упала. У Горчакова забрало тоже было поднято, и он уже подумывал: "а не пора ли вообще снять шлем?".

    – А и добрый же ты воевода! – похвалил Всеволод, тряхнув головой. – Эк ладно-то все получилось.

    Лицо молодого князя прямо светилось от радости, и повод возрадоваться у него был. Тринадцать тысяч воинов по меркам средневековой Европы – целая армия. И по здешним – тоже. Все Владимирско-Суздальское княжество могло выставить не более двенадцати тысяч бойцов. А Владимирские и Суздальские земли это, считай половина Руси. Так что победа была действительно грандиозной.

    "Да только ныне в ходу совсем другие меры, – с горечью подумал Олег. – Для монголов десять тысяч конницы это всего лишь один из туменов. Потеря, конечно и для них значительная, но не критичная. И сил Батыю она ненамного убавила".

    – К Москве надобно отступать, – сурово вымолвил Горчаков, – и жечь все за собой, начиная с Коломны.

    Радостное оживление медленно сползло с лица князя. Всеволод нахмурился и словно бы стал старше.

    – Вернемся в Коломну и там подумаем, как нам дальше-то быть, – сказал он. – Я потом кого-нибудь за тобой пришлю.

    Глава 19

    Только в одиннадцатом часу вечера Олег со своими дружинниками добрался до снятого в Коломне купеческого подворья. Милана – сестра Берислава и Руслана – ещё одна девушка спасенная Горчаковым в селе Спасском играли здесь роль хозяек. Создавали, так сказать, домашнее тепло и уют, чего мужики, живущие в доме без женщин, были просто не в состоянии организовать самостоятельно. Девчонка потерявшим дом и родных некуда было идти, а Олег был безмерно рад, что хоть что-то может для них сделать.

    Когда Горчаков привез девушек на свою временную базу, они сразу же вознамерились приготовить обед на всю его дружину. Эту попытку совершить трудовой подвиг Олег пресек на корню. "Да вы просто замучаетесь, если будете трижды в день готовить еду на такую ораву!" – возмутился он и приступил к организации своего "Двора".

    Двором в Древней Руси называли не княжеское или боярское подворье с домом, а людей, служивших князю либо боярину: его дружинников, "слуг вольных" и холопов. В общем, то же самое, что и "фамилия" в Римской империи, куда кроме домочадцев главы фамилии входили так же рабы и даже добровольные "клиенты".

    Милану, Руслану, Берислава и Вадима Горчаков сразу же зачислил в "слуги вольные" с фантастическим для слуги жалованием – четыре гривны в год плюс питание за счет господина. В тот же день, но чуть позже, Олег купил у князя Романа двадцать "отроков" или, выражаясь языком времен Ивана Грозного: "боевых холопов". Выбравших его своим господином мокшан, Горчаков быстренько перевел в слуги вольные и назначил им годовой оклад в те же четыре новгородские гривны. Как, не имея земли и крестьян, он будет эти гривны зарабатывать, Олег пока не знал. "Ничего, я что-нибудь придумаю" – успокоил он себя.

    Поскольку "отроки" были привычны к различным домашним работам вплоть до прислуживания за столом, Горчаков первым делом составил для них график "кухонных нарядов". Милану он назначил главным поваром, а Руслану, не придумав ничего лучше, сделал ее замом. "Помощницей будешь. Но не простой. Она главная, а ты старшая" – туманно пояснил Олег, недоуменно хлопавшим васильковыми глазками девушкам. Обе девочки были натуральными блондинками и Горчаков во время разговора, взглянув на их пухленькие губки, на заплетенные в толстые косы светлые волосы, сразу же вспомнил кучу анекдотов на эту тему. А когда гордые назначением на "высокие должности" девушки удалялись, Олег посмотрел им вслед, сначала на уровне спин, потом его взгляд скользнул ниже и Горчаков со вздохом подумал, что у него давно уже не было женщины. "Вот теперь я настоящий рыцарь! – с веселым сарказмом подумал он. – Прямо как в испанских романах шестнадцатого века: спасаю симпатичных девиц от злодеев, а сплю один. Хорошо хоть не в доспехах!"

    Олег и двенадцать его дружинников покинули подворье еще до рассвета и вернулись уже в полной темноте. Вымотались они за этот длинный день изрядно и нагуляли, что называется, волчий аппетит. Завтрак был ранним, а перед обедом началась битва. Когда бой в лагере монголов полностью закончился, Олег достал часы, на них было 15:43. Конница еще добивала монгольских лучников, пытавшихся спастись бегством, а пехотинцы уже приступили к сбору трофеев и погрузке павших и раненных на сани и повозки. Зимний день короток и надо было торопиться. В Коломну войско выступило в половине шестого. Как раз к этому времени на небе погасли багровые отблески заката и начало стремительно темнеть. Буквально перед самым выступлением Горчаков со своей командой перекусили салом, хлебом с чесноком и вареными вкрутую яйцами. За день продукты полностью промерзли, даже сало резалось с трудом и хрустело под ножом и на зубах.

    Коней разводили по конюшням и расседлывали при свете факелов. Потом надо было затащить в дом добычу и определить Кюлькана в отдельную "камеру".

    По дороге в свои покои Олег едва не столкнулся с госпожой главным поваром, спешившей доложить, что ужин уже разогрет.

    – Велишь на стол подавать? – Милана вопросительно посмотрела на рыцаря-боярина.

    – Да, конечно, – кивнул Горчаков.

    Поесть нормально он так и не успел. На ужин была жидкая гречневая каша с кусками куриного мяса, пироги начиненные рыбой с луком и еще большое блюдо жирных жареных лещей. На столе стояли миски с капустой квашенной вместе с яблоками, мисочки с тонко нарезанной редькой. Олег успел съесть только несколько ложек горячей каши. Когда он зачерпнул ложкой капусты, в трапезную вошел Виряс, оставленный Горчаковым дежурить во дворе и доложил, что прибыл посыльный от Всеволода Юрьевича. Олег отправил ложку в рот и, хрустя капустой, как заяц, отправился одеваться.

    Разговор шел в том же помещении, что и в первый раз. И в том же составе. На длинном столе горели четыре толстые восковые свечи в низких медных подсвечниках с ручками, делавшими их похожими на широкие чайные чашки. Желтые трепещущие огоньки освещали только стол и лица сидевших за ним мужчин. Все остальное терялось в полумраке. Привыкшему к яркому электрическому освещению Горчакову, такая обстановка казалась неестественной. Типа: "Повреждение на линии. Бригада из Гор-сетей уже выехала. А мы вот сидим при свечах, травим байки и ждем, когда все починят и дадут свет". В общем, не деловая какая-то атмосфера получалась. Не привык Олег решать серьезные вопросы при свечах. При свечах он любил... ох, это уже совсем другая история.

    – И что тебе так моя Коломна далась! – Возмущался Роман Ингваревич. – Почто ты ее так упорно сжечь хочешь?

    Горчаков ненадолго задумался. Мысль о том, что Коломну надо непременно сжечь пришла ему на уровне интуиции. И вот сейчас он пытался ее логически обосновать. В памяти очень кстати всплыли строчки:

    Напрасно ждал Наполеон,

    Последним счастьем упоенный,

    Москвы коленопреклоненной

    С ключами старого Кремля:

    Нет, не пошла Москва моя

    К нему с повинной головою.

    Не праздник, не приемный дар,

    Она готовила пожар

    Нетерпеливому герою.

    "Коломна должна встретить Батыя, как Москва Наполеона, – оформилась четкая мысль. – И это будет не мелкая пакость победителям от побежденных. Это серьезная заявка на будущее. Это означает следующее: Мы не сдадимся! Мы сами будем жечь собственные города, и уничтожать свой хлеб. Мы будем мерзнуть в лесах, и голодать, но и вы остаетесь без припасов! Вам нас не сломить, мы будем драться за свою землю до конца! Если придется, то мы поляжем все, но и вас положим столько, сколько сумеем. Легких побед вам тут не будет! Хотите попробовать такую войну? Тогда идите дальше!".

    – Сам город жечь не обязательно, – признал Олег. – Достаточно только вывезти или уничтожить припасы и фураж. Но ты ответь мне, Роман Ингваревич: вот если бы ты сам пошел на рать, дошел до вражьего города и увидел его горящим, что бы ты подумал? – Горчаков оперся локтями о стол, подался вперед и уставился на князя вопросительным взглядом.

    Теперь задуматься пришлось Роману.

    – Даже и не знаю, – ответил через некоторое время коломенский князь, пожимая плечами.

    – Ладно, Роман Ингваревич, – не отставал Олег, – я по-другому спрошу: ежели некоему народу ничего не стоит и свой собственный город сжечь, как бы ты помыслил, легко ли тебе будет сей народ покорить?

    – А ведь Олег Иванович дело глаголет, – промолвил густым басом Еремей Глебович, и занятые своими мыслями Роман с Олегом разом вздрогнули от неожиданности.

    – Это же, как перед дракой шапку оземь бросить! – пояснил воевода, вопросительно поднявшему брови Всеволоду и негромко пропел:

    Утаман снял серу шапку

    Да на землю положил,

    Вынул ножик вороненый

    И сказал – не побежим!

    – Поняли теперь, к чему Олег Иванович клонит, – обратился Еремей Глебович к князьям.

    – А ведь верно, – согласился Всеволод. – Надобно нам ворогу показать, что мы на все готовы пойти, лишь бы Землю Русскую защитить. И за ценой мы не постоим! Соглашайся, Роман Ингваревич, – развернулся он к сидевшему рядом коломенскому князю. А мы с батюшкой, коли живы будем, поможем тебе отстроиться.

    – А ин ладно! – Роман хлопнул тяжелой ладонью по столу. – Уговорили! Ударю и я шапкой оземь!

    Князь озорно посмотрел на Всеволода с Олегом и продолжил напевку, начатую воеводой:

    Утаман у нас молоденький,

    Мы не выдадим его,

    Семерых в могилу сгоним,

    За него за одного!

    Роман насмешливо поглядывал то на Всеволода, то на Олега, явно намекая на их молодость и недостаточную зрелость, для принятия судьбоносных решений.

    Горчаков тоже решил слегка поддеть коломенского князя и продемонстрировать свою стратегическую состоятельность.

    – Нельзя Коломну сейчас удержать, – сказал он. – Монголы все земли рязанские разорили и припасы у них сейчас есть. Я не сомневаюсь, что их хватит, чтобы с неделю простоять под городом, а дольше Коломна все одно не продержалась бы. Пусть лучше эту неделю враги до Москвы топают. Да по разоренным нами местам.

    – А дальше, – встрепенулся Всеволод, поскольку речь зашла о городе, которым сейчас правил его младший брат. – Дойдем мы до Москвы, а там ты скажешь, что и ее надо пожечь? Или как?

    Олег снова задумался. По-хорошему и этот город следовало бы сжечь, а решающий бой дать под Владимиром. Но ведь это Москва! Для сидящих за одним столом с Горчаковым это ничем не примечательный городок, каких на Руси десятки. Что же до Олега, то он в этом городе родился и с детства помнил знаменитые слова: "Велика Россия, а отступать некуда – позади Москва!"

    Горчаков выпрямился, набрал полную грудь воздуха.

    – Москву надо защищать! – выдохнул он. – Я сам буду драться за Москву до последней капли крови! – внезапно даже для самого себя пообещал Олег и стукнул массивным кулаком по столу. Будто печать поставил.

    Наутро после затянувшегося военного совета, Горчаков отправил в Москву почти весь свой Двор. А сам вместе с Вадимом, Учаем и Вирясом, прихватив двух пленных монголов, помчался вверх по Оке.

    Гуюк-хан сын Великого кагана Угэдэя смотрел на пылающий город с труднопроизносимым для монголов именем. "Ко-ло-мы-на" – едва выговорил хан по слогам. По донесению передовых дозоров дым над валами и деревянными стенами показался вскоре после того, как они их увидели. Потом из городских ворот вылетел небольшой отряд всадников и поскакал вверх по реке, на берегу которой расположен этот город.

    "Урусуты ждали. Они хотели, чтобы я увидел, как горит Ко-ло-мы-на, – сделал вывод Гуюк-хан. – Это послание! Но что урусуты хотят нам сказать?"

    Сын великого кагана покосился на застывшего рядом в седле Бурундая, с чьим корпусом он соединился вчера.

    Когда за день до этого, ехавшему в середине своего тумена Гуюку, доложили о задержанных передовой сотней гонцах, он в окружении своих телохранителей – тургаудов выехал из, растянувшейся по льду широкой реки колоны, и велел привести задержанных. Вскоре перед ожидавшим в седле ханом, за которым знаменосец держал золотой туг, предстали три коренастых монгола. Их охранял десяток воинов из ертаула. Гонцы приблизились к ханскому коню, стащили с голов малахаи, пали на колени и уткнулись бритыми лбами в лед.

    – Встаньте и говорите! – повелел хан.

    Вскоре он с удивлением узнал, что гонцов прислал вовсе не Кюлькан, а начальник обоза Мункэ. Со слов прибывших выходило, что их тумен попал в засаду и почти полностью окружен, за исключение восьми сотен лучников и трех тысяч пехотинцев, укрепившихся в обозе. О судьбе ханов: Бури, Кюлькана и Аргасуна гонцы не смогли сообщить ничего.

    Гуюк-хан призадумался. "Сейчас далеко за полдень, – рассудил он, – если я оставлю при обозе охрану, а с остальными воинами поскачу на помощь, то мы появимся на поле боя пред самым закатом и на полузагнанных лошадях. Я не успею им помочь, – подытожил хан. – А если впереди такой большой отряд урусутов, что они сумели окружить целый тумен, то будет неразумно вступить с ними в бой только с моими силами. Надо дождаться Бурундая, – решил Гуюк-хан". Отпустив гонцов, он приказал встать на дневку и выслать далеко вперед разведку.

    Корпус Бурундая подошел на следующий день, и дальше три тумена двигались вместе. Пока Гуюк-хан поджидал Бурундая, в его лагерь прибывали уцелевшие в битве воины, успевшие скрыться в лесу до того, как замкнулось кольцо окружения. За день таких беглецов набралось четыре с половиной сотни – все, что осталось от десяти тысяч всадников и трех тысяч, приданных этому тумену пехотинцев.

    На месте битвы тумены задержались почти на полдня. Среди усеивавших лед трупов, многие из которых были обгрызены хищниками и исклеваны воронами, монголы искали тела чингизидов, но так и не смогли их обнаружить. Из чего Гуюк-хан с Бурундаем сделали вывод о пленении Кюлькана, Бури и Аргасуна.

    – Что хотят сказать нам урусуты? – спросил Гуюк-хан, повернувшись к Бурундаю. – Что им своих городов не жалко?

    – Если это так, то почему они не сдают их без боя?! – резким тоном ответил молодой, но уже успевший прославиться в Китае полководец, являвший полную противоположность своему собеседнику.

    Гуюк-хан был склонен к полноте. Его пухло и круглое, как луна лицо выглядело совсем плоским из-за маленького приплюснутого носа и узких щелочек, заплывших жиром глаз. Руки и ноги у сына Великого кагана, как и у большинства монголов, были толстыми и короткими. Бурундай же выделялся среди низких и коренастых соплеменников своим высоким ростом и худобой. Он был на голову выше Гуюк-хана и при этом намного шире в плечах. Но богатырем, как тот же Кюлькан, Бурундай не выглядел из-за угловатой и нескладной фигуры. Высокий и широкоплечий, он был каким-то плоским и костлявым.

    Командиры туменов сидели на лошадях в полукилометре от Коломны на возвышенном берегу Москвы-реки. Пока Гуюк раздумывал, как лучше ответить, чтобы его слова выглядели мудрыми и достойными будущего Великого кагана, которым он мысленно себя уже видел, к кольцу окружавших полководцев телохранителей галопом подлетел всадник. Он что-то быстро сказал, выехавшему навстречу сотнику, после чего они оба спешились, и неуклюже переваливаясь на коротких кривых ногах, затрусили к глазевшему на пожар начальству. Остановившись перед "командармами" воины, по заведенному Чингисханом церемониалу, сдернули шапки, бухнулись на колени и ткнулись лбами в снег у самых копыт, взиравших на них равнодушно, коней.

    – Встаньте и говорите, – распорядился Гуюк-хан, покосившись на молчавшего Бурундая.

    – Бату-хан в двух часах пути, – доложил один из воинов. Он идет с запада по той широкой реке, – монгол указал рукой в сторону заслоненной лесом Оки.

    К тому времени, как у Коломны собралась вся армия вторжения, деревянный город выгорел уже на две трети, и большая его часть превратилась в груды багровых углей. Но волны раздуваемого ветром пламени еще перекатывались в кольце валов, на которых, выбрасывая в бледное зимнее небо снопы искр, полыхали собранные из толстенных бревен заборола.

    Большая походная юрта Бату-хана стояла на высокой колесной платформе, которую тащили двадцать два большерогих вола, запряженных по одиннадцать в ряд. Ось этой супер повозки не уступала по размерам мачтам ганзейских парусников, торчавших лесом у Новгородских пристаней.

    Как только жилищу руководителя похода выбрали достойное место, рядом с передвижной неразборной юртой слуги быстро установили на мерзлой земле еще одну юрту – разборную. Потом по лагерю поскакали посыльные, созывавшие всех, имевшихся в наличии, потомков Чингисхана на внеочередной малый курултай. Малый потому, что на Русь прибыли далеко не все чингизиды. Кроме тех, в чьих жилах текла кровь "Священного Воителя" на курултай пригласили Субэдэя, который официально считался военным советником Батыя, а на самом деле являлся настоящим руководителем Великого Западного похода. Кроме этого, он имел целых два тумена, подчинявшихся лично ему. В свое время Чаурхан-Субэдэй стал одним из первых соратников молодого Тэмуджина. Вместе Боорчу, ставшим первым нукером молодого и практически нищего нойона и своим старшим братом Джэлмэ, Субэдэй сделал так много для превращения Тэмуджина в Чингисхана, что теперь пользовался непререкаемым авторитетом. Заносчивые внуки Потрясателя Вселенной откровенно побаивались этого сурового, поседевшего в походах старика, с темным, иссеченным морщинами лицом и страшным шрамом, пересекавшим вытекший глаз. Даже самые недалекие потомки Чингисхана понимали: если случится что-то нехорошее, то неизвестно еще, за кем пойдут тумены – за одним из них или за Субэдэем. Вместе с опытным, испытанным в десятках сражений полководцем на курултай был приглашен и молодой, но подающий большие надежды Бурундай.

    Сначала белую юрту совета окружили тургауды Бату-хана и Субэдэя. И те и другие носили начищенные до зеркального блеска посеребренные шлемы и длинные ламеллярные латы, набранные рядами из узких вертикальных пластин. Сталь покрывала отборных воинов от макушки до щиколоток, оставляя открытыми только глаза. Затем, к взятой под охрану юрте приблизились два шамана и развели по сторонам от входа два костра. Когда огонь угас, служители Вечного Синего Неба стали бросать на угли травы, привезенные из самой Монголии. От тлеющих пучков повалили густые клубы светлого дыма. А шаманы тем временем взяли в руки здоровенные бубны и двинулись вокруг кострищ, приплясывая и ударяя плоскими колотушками в тугую темную кожу. С их шапок и поясов свисали на шнурках многочисленные железные амулеты, которые тихо позвякивали в такт движениям. Сделав несколько кругов молча, служители культа заунывными голосами затянули заклинания. Поплясав и попев от души, вспотевшие шаманы, подожгли два больших травяных веника и с волчьими завываниями принялись окуривать дымом внутренность юрты.

    Пока шел очистительный обряд, к юрте совета подъезжали ханы, окруженные собственными тургаудами, набранными из самых преданных нукеров. Всем прибывшим приходилось останавливать коней в тридцати шагах от входа перед кольцом, стоявшей густой цепью охраны. Когда собрались все, кроме Бату-хана и Субэдэя в неразборной колесной юрте отворилась, заменявшая полог, деревянная дверь, обшитая сверху донизу золотыми листами, покрытыми причудливой чеканкой. Перед входом в мобильную юрту располагалась просторная площадка, похожая на балкон с перилами. С нее возницы управляли волами. Сейчас к этой площадке была приставлена лесенка, по которой спустился, выбравшийся из юрты Субэдэй, и тут же поднялся в седло.

    Олег не шутил, когда говорил, что монголы и по нужде за юрту верхом ездят. Так оно на самом деле и было. Для хана считалось позором ходить на открытом воздухе пешком. Многие европейцы, посещавшие монголов, отмечали, что их знать садится на коней, даже когда надо проехать всего два десятка шагов. Батыю в этом смысле крупно не повезло. Вслед за отъехавшим Субэдэем, тургауды на руках вынесли из юрты Бату-хана, который из-за раны в ногу не мог не только ходить, но и держаться в седле. Когда хана сидевшего на куске толстого войлока волокли в юрту совета, он изо всех сил пытался сохранить достоинство и напускал на лицо самое надменное выражение, на какое только был способен. После того, как официальный глава похода был доставлен в юрту, тургауды расступились, пропуская остальных.

    Горчаков с оруженосцем и дружинниками нагнал отступавшую армию как раз на середине пути между Москвой и Коломной. Двигаясь по льду Москвы-реки, они проезжали мимо пепелищ, оставшихся от деревень и сел. Это создавало некоторые проблемы. По вечерам Олег со спутниками рубили две ели или сосны, разгребали снег и разводили между уложенными рядом деревьями большие костры. Потом лопатками, которые везли с собой, отгребали угли к срубленным деревьям и ложились одетыми на горячую землю. Древесные стволы, обгорев снаружи, медленно тлели всю ночь, бросая на спавших воинов багровые отблески. При такой жизни чистоплотный Горчаков временами не выдерживал, он морщился, ощущая идущий от своей одежды запах и как о сказочном чуде мечтал о горячей бане и чистом белье. Мирила Олега с этими трудностями только мысль, что его план выполнялся в точности. Армия отступала, забирая с собой крестьян и то имущество, которое можно было вывезти. Все остальное предавалось огню.

    Самым трудным было уговорить князей эвакуировать жителей и сжечь Коломну. "Главное было начать, – размышлял Горчаков, – а дальше колесики сами закрутятся, по инерции". И действительно, после осуществления такого масштабного мероприятия, как эвакуация в глубокий тыл пусть и небольшого, но все-таки города, присоединение к длинной колонне беженцев жителей деревушки в пять – десять дворов и сожжение кучки строений никто уже не считал серьезной проблемой.

    Армия Северо-Восточной Руси отступала, но отступала она непобежденной. И боевой дух ее бойцов был на должном уровне. Все от князей с боярами и до гридней городовых полков были воодушевлены первой победой над монгольским туменом. Чтобы избежать кривотолков по поводу отступления после удачной битвы, по совету Олега в войсках была проведена политинформация, с подробным разъяснением "текущего момента". Теперь все воины и гражданские лица были в курсе, что к Коломне идут по Оке с двух сторон монгольские рати в тридцать и сорок тысяч.

    Придуманная Горчаковым акция устрашения тоже в целом прошла гладко. Добравшись до устья Осетра, Олег отпустил двух пленников и объяснил, что двигаясь вверх по этой реке, они смогут добраться до армии Батыя. Он надеялся, что у монголов хватит ума не попасть в руки жителей какой-нибудь прибрежной деревни, которые либо грохнут врагов на месте, либо свяжут и повезут в Коломну. Захваченные в Спасском пленники, видевшие жуткую казнь своих товарищей, были рады как можно скорей оказаться подальше от Горчакова. Получив полную свободу, монголы пустили в ход возвращенные им плети и, пригнувшись к лошадиным гривам, помчались так, будто за ними гналась целая стая демонов. Олег с усмешкой посмотрел им вслед и развернул коня в противоположную сторону.

    Один из отпущенных монголов вез в мешке "подарок" Горчакова Батыю – мороженные головы ханов-чингизидов Бури и Аргасуна. У второго в поясной сумке лежал свернутый вчетверо листок принтерной бумаги с посланием всего из двух слов: "Ты следующий!". Внизу вместо подписи был нарисован, расправивший крылья, черный сокол.

    Олег устроил снайперский помост на высоком дереве, стоявшем на левом берегу Оки, напротив устья Осетра. Чуть выше по реке располагалась деревня из восьми дворов, покинутая жителями, вероятно тогда, когда князь Роман рассылал своих дружинников, настоятельно рекомендовавших окрестным жителям, искать спасения в Коломне. Горчаков со своими парнями занял одну из пустых изб и ждал приближения неприятеля в комфортных условиях. Пока остальные сидели в тепле, кто-то один дежурил на берегу Осетра.

    Когда вовремя предупрежденный Олег занял позицию для стрельбы, он понял, что не продумал один важный момент: за каждым из чингизидов возят туг с белыми лошадиными хвостами! "И как я узнаю, который из них Батый?" – разволновался Горчаков. Выручила его когда-то прочитанная фраза о девятихвостом знамени Чингисхана.

    Колона монголов казалась бесконечной. За полчаса, прошедшие с тех пор, как за передовым отрядом появились основные силы, Олег успел рассмотреть в бинокль два больших знамени, имевших на краю по три длинных вымпела. "Ну наконец-то!" – обрадовался он, увидев колыхавшееся на ветру огромное черное знамя с золотым, будто зависшим в прыжке тигром.

    – Девять! – сказал вслух Горчаков, пересчитав, оканчивавшиеся длинными полосами, треугольники, мотавшиеся, как хвосты на краю полотнища.

    Пошарив биноклем, Олег обнаружил, сверкавший золотом зонтик туга, а перед ним всадника на белом коне в позолоченной пластинчатой броне без наплечников, надетой поверх малиновой шубы.

    – А вот и Батый! – злорадно протянул Горчаков и схватился за винтовку.

    Хан сидел в высоком седле с короткими стременами. Его согнутые колени были высоко подняты, а длинные полы шубы полностью скрывали сапоги. Ног под шубой было не видно и это мешало Олегу точно прицелиться. "Поправка на ветер и упреждение" – напомнил себе Горчаков. Вдоль Оки действительно дул ветер, но он был слабым.

    – Блин, да какое тут упреждение! – Олег едва не плюнул с досады. – Здесь всего-то триста пятьдесят метров. Это же не полтора километра, которые пуля пролетает за две секунды. Не надо здесь никаких поправок!

    Горчаков поймал в прицел колено Батыя и, прикинув где сейчас его голень, опустил ствол чуть ниже. Мишень при такой оптике была видна хорошо. Олег затаил дыхание, повел стволом, сопровождая цель, и плавно спустил курок. После того, как громыхнул выстрел, и винтовка дернулась в руках, Горчаков снова приник к прицелу, готовясь, если понадобиться, выстрелить снова. Но этого потребовалось. Пуля прошла навылет сквозь ногу хана и тяжело ранила его коня. Олег увидел, что белый жеребец лежит на боку и бьет копытами, а набежавшие телохранители, подхватывают лежащего Батыя и куда-то волокут.

    – Мне тоже пора, – решил Горчаков и съехал по веревке с дерева. – Пока монголы разберутся, что, да как, мы будем уже далеко, – усмехнулся он, взлетая в седло.

    С того самого момента, как Олег принял решение защищать Москву, его не оставляли мысли о том, каким способом можно отстоять будущую столицу. Горчаков "прокручивал" различные варианты, покачиваясь в седле, когда, давая коню отдых, переводил его с галопа на шаг. Всевозможные планы рождались и рушились в мозгу Олега, когда он ложился спать под открытым небом в заснеженном зимнем лесу и прежде чем заснуть долго смотрел на светящиеся багровым светом, тлеющие бревна. Главное Горчаков понял быстро и без особых умственных усилий.

    "Прежде всего, надо организовать контрбатарейную борьбу и выиграть схватку с монголо-китайскими артиллеристами, – не раз говорил себе Олег. – Без массированного обстрела зажигательными снарядами, осада затянется, и потери противника вырастут в разы. На одних штурмовых лестницах далеко не уедешь" – в этом месте Горчаков каждый раз тяжело вздыхал, потому что не видел способа подавить огнем монгольские батареи.

    "Враги окружат Москву метательными машинами в несколько рядов и просто задавят нас количеством, которому в данной ситуации можно противопоставить только качество. А где его взять? – спрашивал себя Олег. – На каком повороте мы сможем обойти монголов? Выучка личного состава? – Горчаков едва за голову не хватался при этой мысли. – У монголов отлично обученные профессионалы, а у нас выучка, в прямом смысле, никакая, поскольку у нас еще и артиллеристов нет! Их сперва надо набрать, а потом уже обучить. Ладно, оставим это. Модернизировать метательные машины? – переходил к следующему пункту Олег. – Угу, как же! Из этих конструкций уже выжали все, на что они способны, и у меня просто ума не хватит что-либо там улучшить".

    Последним пунктом шли снаряды. Их действительно можно было модернизировать. Кроме зажигательных снарядов с вязким порохом, монголы позаимствовали у китайцев чугунные осколочно-фугасные бомбы. Поскольку порошковый порох чрезвычайно гигроскопичен, а до гранулированного китайцы так и не додумались, бомбы они снаряжали перед применением. А до этого возили серу и селитру отдельно. Вместо угля – третьего компонента дымного пороха они вообще пихали всякую дрянь. При этом недокладывали селитру, от чего их порох хорошо горел, но плохо взрывался.

    "Впрочем, классическое соотношение 75:15:10 и европейцы начали применять только с девятнадцатого века, – отметил ради справедливости Горчаков. – Если собрать в кузницах нормальный уголь, смешать компоненты с классическим соотношением, потом порох подмочить, высушить под прессом и раздробить на гранулы, то эффективность чугунных бомб можно увеличить вдвое. Можно еще для аркбаллист сообразить вместо наконечников небольшие гранаты с готовыми поражающими элементами. – Вот только времени на это нет, – признал со вздохом Олег. – Монголы отстают от нас всего на двое суток! Много ли можно успеть за столь короткий срок? И что же у нас получается? – подытожил свои рассуждения Горчаков. – Будем как в сорок первом, выезжать на массовом героизме?". И тут его осенило. Подумав о боях за Москву осенью и зимой сорок первого года, Олег вспомнил, чем бойцы останавливали немецкие танки, когда не было артиллерии и даже гранат. А эта мысль потянула за собой следующую и у Горчакова, наконец, появился по-настоящему стратегический план.

    Отец Бату-хана Джучи был не просто храбрым человеком. Он обладал высочайшей твердостью духа и настоящим мужеством, сравнимым с доблесть Катона, Гая Мария и других выдающихся деятелей античности. Джучи поражал даже видавших виды воинов своей личной храбростью в боях до того, как его отец Чингисхан не придумал закон, запрещавший представителям его рода принимать личное участие в сражениях. А подлинное мужество Джучи проявил в конфликте с отцом, который на самом деле не был похож на ситуацию типа: "Отцы и дети". Хотя многие как раз так и считают. Все было намного сложней и трагичней. Джучи выступил не против отца, он выступил против Системы! И остался с ней один а один, поскольку никто его не поддержал.

    Джучи раскритиковал и отверг концепцию, являвшуюся гордостью Чингисхана и благодаря его усилиям ставшую официальной идеологией Монгольской империи. Этим он смертельно оскорбил Великого кагана. Схватки одиночек с "Системой" во все века заканчивались одинаково. Джучи знал, на что он шел, но собственные убеждения оказались для него дороже жизни. Оскорбленный в своих "лучших" чувствах Чингисхан пытался согнуть Джучи – не вышло. "Ну что ж, – изрек тогда владыка полумира, – кто не гнется, того ломают!". После чего Чингисхан послал верных людей, которые сломали Джучи спину.

    Хан Бату явным трусом, вроде бы, не был. Но несгибаемого мужества своего отца он не унаследовал. Однажды, подвыпивший Гуюк-хан затеял яростный спор, быстро перешедший в перепалку. В пылу "дискуссии" он обозвал Бату бабой с бородой и в этом был не далек от истины.

    Когда Бату-хан получил первое письмо от Черного сокола, он только посмеялся и пообещал содрать шкуру живьем с этого наглеца, когда он попадет ему в руки. Втрое послание с "подарком" стало для Бату настоящим шоком, а ранение неизвестным оружием – последней каплей. Хан привыкший отправлять на смерть других, вдруг ощутил ее холодное дыхание совсем рядом. Привычный мир начал рушится, и Бату не выдержал, он "сломался". У хана появились: страх перед открытым пространством и боязнь покидать юрту. Ему стало наплевать на исполнение воли Священного Воителя и собственные мечты о могучем и независимом от Каракорума улусе. Возможно, это был временный шок, вызванный ранением, но в данный момент Бату-хан был совершенно не готов к продолжению похода.

    Перед курултаем Бату разговаривал с Субэдэем, стараясь не показывать своего страха. Но полководец, видевший десятки сражений и осад все понял.

    Поэтому на совете первым взял слово он. Субэдэй обрисовал ситуацию и сурово изрек:

    – Все монголы должны чтить заветы Священного Воителя и беречь кровь его потомков. И вот я сам и все воины, отправившиеся в этот поход, совершили тяжкое преступление – допустили гибель сразу трех чингизидов. Впервые за сорок с лишним лет, я не могу надежно защитить ханов в походе. Поэтому я считаю, что им надлежит вернуться в степи.

    От таких слов хан Орду даже охнул вслух. Остальные выглядели так, будто увидели посреди юрты привидение.

    – Взять для защиты меньше трех туменов опасно, – принялся рассуждать Субэдэй, как ни в чем не бывало. – В степи достаточно недобитых кипчаков, которых собрал под свою руку их непокорный хан Бачман. В отсутствии чингизидов мы с Бурундаем продолжим поход с четырьмя нашими туменами. Мы возьмем Мушкаф, Ульдемар и другие города урусутов. Мы посеем среди них страх и ужас перед именем монголов!

    ----------------------------

    Тургауды – телохранители

    После смерти Чингисхана в Монголии сложился его культ. Имя Чингисхана (Тэмуджина) было запрещено произносить вслух. Его заменяли почтительными словами: Священный Воитель, Потрясатель Вселенной, Священный Правитель.

    Глава 20
    Битва за Москву

    Звонко лопалась сталь под напором меча,

    Тетива от натуги дымилась,

    Смерть на копьях сидела, утробно урча,

    В грязь валились враги, о пощаде крича,

    Победившим, сдаваясь, на милость.

    Владимир Высоцкий.

    Монголы подошли к Москве двадцать шестого января 1238 года по местному летоисчислению. Около десяти часов утра дозорные, стоявшие на стенах Кремля, заметили на белом полотнище Москвы-реки густую россыпь движущихся черных точек. В том, что это показались передовые сотни неприятеля, никто из них не сомневался. Один из воинов метнулся к люку, сбежал по крутым ступеням на второй этаж, потом по другой лестнице спустился на землю и побежал к церкви Спаса на Бору. Вскоре над Кремлем разнеслись гулкие удары большого колокола. Удары шли не с торжественными паузами, как обычно. Звонари торопились и частили, потому что в этот раз колокол звал не к молитве, а на стены.

    В Кремле было тесно. Все избы были набиты воинами. На площади и даже во дворах стояли шатры. И везде, куда ни глянь – лошади всех мастей.

    Когда Олег предложил ввести армию в Московский Кремль, у князей аж глаза на лоб полезли.

    – Да как же мы их всех разместим?! – патетически вопрошал двадцатичетырехлетний Владимир Юрьевич князь московский. – А кони?! – спохватился молодой градоначальник. – Чем коней-то кормить? Да по городу от ратных и их лошадей пройти будет негде!

    "Ну, пробки это вечная проблема Москвы" – съязвил про себя Горчаков.

    Всеволод Юрьевич и Роман Ингваревич, начавшие привыкать к "нестандартным" решениям рыцаря Олега Ивановича помалкивали, ожидая продолжения. А недолюбливавший суздальцев Роман, еще и ехидно посмеивался в густые усы.

    – А со сбегами как быть? – задал дельный вопрос Еремей Глебович.

    – А вот для них точно места не хватит, – ответил Горчаков. – Беженцы пусть двигаются дальше на Владимир.

    – Мороз. Дети, – напомнил воевода.

    – Да все я понимаю! – скривился Олег. – Ну а куда деваться? – развел он руками. – Пусть как-то потерпят. Все лучше, чем от монголов мученический венец принять. – Кстати, и половину москвичей тоже бы надо с ними отправить.

    – Что?! – задохнулся от возмущения Владимир Юрьевич.

    – Погоди княже, не горячись, – постарался урезонить его Горчаков. – У нас ведь и выбора– то особого нет. Крепость московская давно строилась. Мала она уже для такого города. Вон сколько народу у вас вокруг стен в деревеньках да усадьбах живет. Если все за стены сбегутся, то тогда уж точно негде и развернуться будет. Ну сам помысли, – воззвал к разуму Олег, – ежели не жителей во Владимир отправлять, тогда ратных придется туда слать. Не стыдно потом будет, что вои сидят во Владимире, а детишки с бабами здесь с моголами воюют?

    – А почему во Владимир, а не в Тверь? – поинтересовался Еремей Глебович. – От Твери, если что, и до Новгорода недалече.

    – Не успеют беженцы до Твери добраться, – ответил Горчаков. – Послезавтра моголы сюда придут и сразу пошлют рать налегке изгоном по новгородской дороге. За припасами. И крестьян да горожан со скотом и скарбом они раньше нагонят, чем те до Твери дотопают.

    – Так почто ты предлагаешь все наше войско за стенами схоронить, ежели ему самое место на новгородской дороге в засаде? – удивился Еремей.

    – А с чего ты, Олег Иванович взял, что монголы на Тверь пойдут? – вступил в разговор Всеволод Юрьевич. – В сторону Владимира земли побогаче будут.

    – Чтобы взять Владимир, – начал отвечать со второго вопроса Горчаков, – монголам все их войско понадобится. А если они раньше времени земли до Владимира разорят, то, как потом на него пойдут? А о засаде, я и сам сперва подумал, – ответил Олег воеводе, – Да только проку с нее большого не будет. В лучшем случае истребим еще один тумен, зато Москву с Владимиром и Суздалем потеряем.

    – Это от чего же? – не понял Всеволод.

    – От того, что сил наших, только на один тумен и хватит, – принялся растолковывать Горчаков. – На остальное монгольское войско мы с десятью тысячами уже не пойдем. А здесь под Москвой у нас сейчас есть возможность сорвать весь поход. Если снаружи будем монгольский лагерь атаковать, то к обозам можем и не прорваться. А если из-за стен ударим, то до камнеметов монгольских мы уж точно доберемся, поскольку они как раз у этих самых стен и будут стоять. А без них монголы ни одного города взять не смогут. Вот и выходит, – развел руками Горчаков, – что если изничтожить камнеметы, то осаде конец. Да и всему их походу – тоже.

    Весь "высший командный состав московского гарнизона" собрался на дозорной площадке башни над Боровицкими воротами. Окончание треугольного мыса между Москвой-рекой и речкой Неглинной являлось самым высоким местом Боровицкого холма. Отсюда было хорошо видно, что происходит и за Неглинной, и за Москвой-рекой. И от этого зрелища всем было малость не по себе. Кремль со всех сторон окружал огромный воинский лагерь, над которым поднимались в небо тонкие дымки от тысяч костров.

    – Много ж, однако, нехристей! – передернул плечами под лисьим полушубком Владимир Юрьевич. – Пали на Москву, аки прузи.

    "Точно подметил, – подумал Олег, – монголы действительно саранчу напоминают и не только числом, но и тем, что после них ничего не остается".

    Он стоял, положив руку, на толстое бревно ограждения, опоясывавшего верхнюю площадку башни, и наблюдал за суетой внизу метрах в восьмидесяти от стены.

    День был ясным и солнечным, снег сверкал так, что приходилось щуриться. Под крутой шатровой крышей с козырьком, возвышавшейся на столбах над площадкой, гулял ледяной ветерок. Мороз щипал щеки. Время приближалось к полудню.

    – Пора, я думаю, – громко сказал Горчаков, развернувшись к князьям и боярам. – Самое время сейчас ударить.

    Внизу под стенами артиллеристы монголов закончили установку укрытий и начали собирать натяжные "блиды" и "манжаники" – требушеты. Вопреки расхожему мнению, бытовавшему в мире Олега, делали это не русские пленные, а расчеты метательных машин, доходившие до сорока-пятидесяти человек. Пленные нужны были монголам для другого, они должны были заваливать рвы перед штурмом. И вот тут им приходилось круто: тех, кто не хотел помогать врагу и тащить фашины в ров убивали монголы, тех же, кто из страха немедленной смерти бежал к стенам, расстреливали защитники города. Еще монголы часто применяли тактику "живого щита".

    Горчаков помнил только три подобных случая из своей истории: фашисты при штурме Брестской крепости в одну из атак шли, прикрываясь женщинами. Чеченские бандиты, захватившие больницу в Буденновске, расставили в окнах женщин. И еще пират Генри Морган, бывший мерзавцем, каких мало, при штурме Панамы выстроил перед своими головорезами, захваченных дворянок и монахинь ближайшего монастыря. "Благородные" пираты сначала изнасиловали бедных женщин, а потом спрятались за их спинами во время штурма. Испанский комендант Панамы, поклявшийся: либо отстоять город, либо умереть, приказал дать залп из пушек и мушкетов. В итоге, несчастные женщины полегли пол пулями и картечью, вместе с пиратами. Всего три случая за четыреста лет – а монголы занимались такими вещами регулярно! Правда, в качестве "живого щита" они использовали в основном мужчин. Но не из гуманности, а просто потому, что женщины не выдерживали длительно общения с "благородными" и "рыцарственными монголами", как их на полном серьезе, называл в своих работах Гумилев. Черные пятна от костров, а между ними россыпь обнаженных женских тел, застывших на снегу, были верной приметой того, что на этом месте монголы стояли лагерем.

    – Ну раз пора, то быть по сему! – объявил Владимир, приосанившись. – На конь братия! Преломим копья за Землю Русскую! Не посрамим славы пращуров наших!

    Два князя, девять бояр, в число которых входил и главный московский воевода Филипп Нянка, а также рыцарь франкский Олег Иванович быстро спустились на нижний этаж вышли на ярко освещенный двор и поднялись в седла боевых коней. Несколько командиров остались у Боровицких ворот, остальные разъехались в разные стороны. Все улицы, ведущие к воротам, были забиты плотными рядами, изготовившейся к бою конницы, поэтому Горчаков и два боярина поскакали вдоль вала, из которого вырастали бревенчатые "городни" стен. Ехать было недалеко – до следующих ворот. Здесь они назывались Ризоположенские, а Олегу они были больше известны, как Троицкие. Эти ворота открывались на мост через Неглинную, по которому проходила новгородская дорога.

    До самих ворот Горчаков не доехал, на середине пути он свернул вправо и, попетляв по кривым улочкам, выбрался на площадь. Длинная колонна конницы, начинавшаяся у Ризоположенских ворот, заканчивалась, как раз здесь. А полк Олега стоял самым последним.

    В этот раз Горчаков все-таки взял Берислава, уж очень тому хотелось повоевать. А кроме него еще десять своих дружинников. Своего знаменосца Олег взял, а вот знамя нет. В свете недавних своих "подвигов" он решил, что в этой битве реклама ему ни к чему. Горчаков обрядил Берислава в свои старые латы, которые уже можно было называть "переходящими" – больно уж часто меняли эти доспехи хозяев.

    Олег настаивал на одновременности действий и, как разработавший всю эту операцию, должен был подать сигнал к ее началу. Облачившись в латы, он выудил из поясной сумочки часы, прикинул, сколько времени прошло, и решил что все уже на местах.

    – Поджечь факелы! – громко скомандовал Горчаков своему отряду и подъехал к церкви.

    Звонарь топтался у входа.

    – Что, боярин, набат? – на всякий случай переспросил он.

    – Набат! – подтвердил Олег, развернул коня и поскакал занимать место во главе полка.

    Не прошло и минуты, как ударил колокол.

    – Русь! – донеслось еще через минуту откуда-то издали.

    – Русь! – боевой клич славян стал ближе и громче. Он начался сразу у трех ворот и волной покатился по Кремлю.

    – Ну, щас сподобимся, Царствия Небесного! – ухмыльнулся возбужденный Горчаков.

    Колонна пришла в движение не сразу. Едва со скрипом распахнулись дубовые створки ворот, первые ряды сорвались в галоп, следующие тронулись за ними, набирая скорость, но большая часть всадников осталась на месте. В общем, все, как в автомобильной пробке – передние уже вовсю жмут на газ, а задние едва тащатся.

    Наконец пришел черед Олега, тронуть коня шпорами. Дальше он двигался, как камень с горы – сначала медленно, потом все быстрей и быстрей. Еще немного и события сорвались с места и понеслись вскачь табуном испуганных коней. Все время маячившие перед глазами, спины воинов второго полка стали вдруг стремительно удаляться, и Горчаков помчался за ними. По сторонам замелькали заборы, избы, Ризоположенская башня начала быстро приближаться. Олег нырнул в тень надвратной арки и спустя мгновенье соколом вылетел из Кремля.

    К решению проблем, возникавших в последнее время одна за другой, Горчаков подходил творчески. Вернее, это не он подходил, а все как-то само собой получалось. Думая, как защитить Москву, Олег внезапно понял, что качества, которые его современники считали силой монголов, при определенных условиях могут стать и слабостью. Эта мысль пришла к нему во время очередной ночевки в лесу.

    – Значит так, – подвел он тогда черту, – чтобы победить противника, его для начала, надо догнать. А непобедимость монголов, как раз в том и заключается, что догнать их никто не может!

    Знаменитую тактику монголов можно было охарактеризовать короткой фразой: "медведь и собаки". Если монгольская армия встречалась с противником, и он переходил в атаку, монголы, разбившись на отдельные отряды, бежали в разные стороны. Противник, естественно, останавливался, пытаясь разобраться: за кем гнаться и куда наступать. Не может же, в самом деле, армия наступать сразу во все стороны! А дальше с врагами монголов происходило то же, что и с медведем окруженном обученными охотничьими собаками. Монгольские отряды наскакивали на противника с разных сторон и били стрелами. Рукопашной, в которой европейцы и русские решали: кому достанется победа, монголы всячески избегали. У опытного монгольского всадника это было как рефлекс: противник атакует – надо бежать. Сначала отбежать подальше, а потом уже разбираться в обстановке.

    Обучение европейских рыцарей и русских дружинников начиналось с семи лет и шло оно по отработанной и проверенной временем схеме. Условно, эту подготовку можно назвать: военным образованием. В список "изучаемых предметов" входили: фехтование, конный бой на копьях и мечах, борьба без оружия и обязательно занятия по тактике. Тактику преподавали на учениях опытные воины, но была еще и чисто теоретическая подготовка. У многих европейских рыцарей настольной книгой были труды Вегеция – известного военного теоретика поздней Римской империи.

    А монголы именно военному делу, как раз и не учились. Они потому и не вступали в рукопашную, что драться толком не умели. Монголо-татары, которых "евразийцы" и прочие, представляют кем-то вроде "Морских котиков" или спецназа ГРУ, на самом деле, были всего лишь пастухами-ополченцами, умевшими хорошо стрелять из лука.

    Мужчине кочевнику не надо было пахать землю и выращивать хлеб, поэтому свободного времени у кочевника было больше чем у земледельца. И ремесло у монголов было примитивным, пока они не начали гнать в Монголию мастеров из всех завоеванных стран. Монгольские мужики вообще всю нудную и тяжелую работу перекладывали на женщин. Мотивируя это тем, что они занимаются самым важным и ответственным делом – пасут скот. То есть лежит монгол в тенечке и смотрит, как кони пасутся – "трудится" стало быть. А когда бока отлежит, вскакивает на коня и скачет сурков-тарбаганов стрелять. Они мелкие, трудно в них из лука попасть, вот навыки стрельбы и вырабатываются. А тарбаганов монголы обожали, за то, что мясо у них очень жирное. А для монголов это все. Если "правильный" монгольский "пацан" не съест кусок мяса с толстенным слоем жира, он потом чувствует что в жизни что-то не так. А зимой монгольские мужчины вообще ничем кроме охоты не занимались. Зато облавные охоты у них были такими, что и ассирийским царям не снились. В условленном месте собиралось до тридцати тысяч всадников и, обговорив детали, разъезжались в стороны. Охотники окружали огромный кусок леса и начинали сжимать кольцо, сгоняя все зверье в центр. А потом устаивали грандиозную бойню, к слову, тоже с помощью луков. В таких охотах отрабатывалась тактика охватов и окружений, которую в дальнейшем монголы столь успешно применяли уже против людей.

    Московский Кремль окружал земляной вал, доходивший до третьего этажа стенных срубов. Перед ним широкий ров глубиной пять метров. Перед воротами через ров был перекинут мост, проскакав по которому, Горчаков оказался на узком и ровном участке между рекой Неглинной и крепостной стеной. Расстояние между стеной и петлявшей рекой колебалось в пределах от семидесяти до ста двадцати метров. Это была оптимальная дистанция для рычажно-пращевых метательных машин. Поэтому не удивительно, что монголы с этой стороны разместили свои камнеметы на льду Неглинной. Их и везти с Москвы-реки было проще. Основную часть своих орудий монголы установили на льду Москвы-реки. Это место для обстрела города было просто идеальным – сама река сто двадцать – сто пятьдесят метров, да еще по берегам ровного безлесного пространства столько же, если не больше. А вот с северо-западной стороны уже так не разгонишься. Во-первых, чуть дальше к северо-востоку от Ризоположенских ворот начинался глубокий овраг, по дну которого текла Неглинная. Во-вторых, с северо-запада в Неглинную впадала река Напрудная. Сливались они почти у самой Москвы-реки. Между Неглинной и Напрудной был зажат широкой клин леса. По форме он почти повторял мыс, на котором стоял Московский Кремль, только был раза в три больше. За Напрудной тоже рос приличный кусок леса, а за ним овраг. Дальше поля и луга. Этот лесной массив подступал к Москве-реке довольно близко, а "лесной мыс" оканчивался почти напротив Ризоположенских ворот. Берег Москвы-реки за устьем Неглинной был густо застроен. Здесь стояли две церкви, мужской монастырь, несколько боярских усадеб и много крестьянских хозяйств, сгрудившихся, группами по пять – десять дворов. На свободном пространстве между лесным клином и двумя реками расположилась лагерем половина первого монгольского тумена. Вторая часть этого тумена заняла место ближе к Москве-реке, оккупировав все строения. Второй тумен вольготно вытянулся вдоль леса за Москвой-рекой, третий разбил лагерь к северо-востоку от Кремля – это место тоже было густо застроено.

    По сигналу колокола, русские устроили вылазку сразу из трех ворот, и ударили в разных направлениях. Все три отряда насчитывали по полторы тысячи бойцов и делились на полки по пять сотен. Передовые полки состояли из дружинников, остальные из, посаженных на коней, городовых гридней.

    Горчаков командовал третьим полком, выехавшим из Ризоположенских ворот. Первые два полка этой ударной группы промчались по мосту через Неглиную и длинной колонной, проскакав у края леса, обошли вражеский лагерь с фланга. Все произошло так стремительно, что монголы еще и опомниться не успели, а русские всадники натянули поводья, повернулись налево и широким фронтом атаковали неприятеля. Монголы, как у них водится, от лобового столкновения хотели уклониться, чтобы потом рассыпаться и окружить русских, да только места для маневра здесь не было. Впереди, ощетинившийся копьями строй, справа Неглинная, а за ней крепостная стена, слева Напрудная с крутыми берегами и лесом за ней. У монголов оставался только один вариант – отступать к Москве реке, но там находилась вторая половина тумена, которую уже атаковали два полка, выскочившие из Боровицких ворот. Кончилось все тем, что две отступавшие части тумена столкнулись, смешались и тут на них налетели русские. Дальше монголы драпали уже не по своей военной науке, а просто так, от паники.

    На днях Олег вспомнил совет одного из римских полководцев, который гласил: "бери в союзники местность". Горчаков этим советом воспользовался, а местность к западу и северо-западу от Кремля, ну, очень ему приглянулась.

    – С такой союзницей можно монголам хвост прищемить, – заявил Олег, обозрев окрестности.

    Врагам надо было вырваться на простор Москвы-реки, но удар со стороны Боровицких ворот сбил их с этого пути, а потом стало "поздно боржоми пить", потому что, начиная от устья Неглинной, берег Москвы-реки стал повышаться и вскоре превратился в крутой обрыв. Допрыгались, в общем, "пассионарии": справа густой лес, в который галопом не влетишь, слева – обрыв, сзади – русские. Впереди же, завоевателей ждал главный сюрприз: огромный ветвистый овраг, шедший откуда-то из леса и в конце сливавшийся с обрывом на берегу Москвы-реки. Через овраг даже мостик был перекинут, вот только узковат он оказался, для десяти тысяч всадников, несшихся сломя голову, в надежде оторваться от русских и дать бой на своих условиях. Не вышло. Бой разгорелся по русским правилам.

    Тумен, растянувшийся вдоль Москвы-реки, на помощь угодившему в ловушку отряду прийти не смог, потому что у монголов и здесь начались проблемы. Второй тумен атаковала ударная группа вылетевшая галопом из Чешьковых ворот, находившихся в середине стены, обращенной к Москве-реке. Но тут все вышло по-другому: русских оказалось слишком мало, а монголам было, где развернуться. Началась схватка "собак" с "русским медведем". Дружинники и гридни несли тяжелые потери, но и монголы оказались связаны этим боем.

    Пришедшие на Русь завоеватели берегли свой осадный парк. Во время осады Рязани, прежде чем устанавливать метательные машины, монголы окружили весь город заборами и рогатками. Боялись, что рязанцы сделают вылазку и попортят орудия. Под Москвой враги сочли такую предосторожность излишней, потому что батареи и без того были неплохо защищены. Каждый камнемет с трех сторон прикрывали бамбуковые решетки покрытые войлочными матами и кожей. Кроме того батареи по всему периметру окружали противоконные рогатки, похожие на противотанковые ежи. Колья с железными наконечниками торчали в этих рогатка так густо, что между ними не смог бы пролезть и пехотинец. Каждая батарея представляла собой форт с гарнизоном в несколько сотен бойцом. Прорваться к метательным машинам сходу, было невозможно. А провести полноценный штурм не позволила бы монгольская конница. Но Горчаков нашел выход. Недаром он вспомнил Москву сорок первого года. Там, кроме всего прочего были и "коктейли Молотова".

    Двое суток до прихода монголов, гончары и все кто хоть как-то разбирался в этом деле, лепили и обжигали глиняные фляжки. На вид, получалось убожество.

    – Это посуда Орков, – сделал вывод Олег, рассматривая партию очередных уродцев, – люди такое, сделать не могли. Ну и плевать на красоту, лишь бы керосин и мазут не вытекали. Во всех ударных группах третий полк был вооружен фляжками с горючей жидкость. Из-под пробок, как положено, торчали смоченные керосином лоскуты. Во время атаки каждый десятый боец держал горящий факел. Теперь долгий штурм был не нужен: налетят всадники, забросают стоящую в укрытиях вражескую технику "коктейлями Молотова" и ускачут. Монголы не встанут грудью на защиту своих батарей. Они сначала отбегут подальше, а потом будут кружиться вокруг, и пускать стрелы.

    Батареи "блид" и "трубушетов – манжаников" стояли на льду Неглинной, потому что вели огонь на дистанции сто – сто тридцать метров, а бившие на километр, аркбаллисты и многозарядные станковые арбалеты артиллеристы расставили подальше за рекой. Расчеты стрелометов обратились в бегство, когда первый и второй полки ударили вдоль реки. Горчаков послал три сотни воинов поджигать батареи на льду, две сотни отправил жечь оставшиеся без защиты лучные машины, а сам с Бериславом и десятью своими дружинниками поскакал дальше в обоз тумена. Там они прихваченными для этой цели трофейными монгольскими палицами и шестоперами начали пробивать сосуды с горючими жидкостями и поливать керосином запасы пороховых снарядов.

    – Ну что? Абдула поджигай? – пробормотал Олег, вспомнив "Белое солнце пустыни" и коснулся горящим факелом длинной черной дорожки. – А теперь, ходу! – скомандовал он, взлетев в седло. – Когда огонь доберется до пороха, тут станет весело.

    Через несколько минут монгольский обоз стал похож на подожженный злоумышленниками склад китайской пиротехники.

    Олег с дружиной нагнал своих бойцов уже у Боровицких ворот. Полк двигался быстро. Увидев, как горят дальние батареи, артиллеристы решили не искушать судьбу. Они выскакивали из укрытий и бежали вниз по Неглинной. После чего воины Горчакова поджигали камнеметы без всяких проблем.

    "И раз уж я здесь, то надо прояснить обстановку" – подумал Олег.

    Он въехал в Кремль через Боровицкие ворота, повернул направо и доскакал до приречной стены. Горчаков решил посмотреть сверху на происходящее в русле Москвы-реки. Вынырнув из люка в полу верхней галереи, он сразу же оказался в боевой обстановке. У низких бойниц похожих на амбразуры дзотов суетились лучники. Они быстро выглядывали в амбразуры, пускали стрелы и отскакивали в сторону. Галерея не имела задней стены. Вместо нее по краю площадки проходил ряд столбов, поддерживавших двускатную тесовую кровлю. Между столбами имелись низкие перила. Сейчас рядом с ними лежало несколько тел. Олег шагнул к ближайшей амбразуре, а в это время от соседней с ней отшатнулся лучник и рухнул на спину. Из его лица торчало длинное древко с белым оперением.

    – Что там происходит? – спросил Горчаков у воина, который только что пустил стрелу и, прислонившись к бревенчатой стене, доставал следующую.

    – Наших бьют! – коротко ответил ратник.

    Олег обошел воина и выглянул в бойницу.

    "Тумен-то, видно, смешанный, – подумал он, отстраняясь от амбразуры, – нашлись в нем и те, кто умеет на копьях и мечах биться".

    На этом направлении действовали четыре полка. Ударная группа, вышедшая из Чешьковых ворот и пятьсот воинов, покинувших Кремль, через Боровицкие ворота. Они подожгли батареи напротив короткого участка стены, а потом спустились к Москве-реке. Вернуться к Боровицкой башне воины уже не смогли, потому что монголы отрезали полку путь к отступлению, так же, как и ударной группе. Теперь остатки четырех полков дрались почти прижатые к стене, между Чешьковыми воротами и углом, у которого стоял Горчаков.

    "Интересно, – подумал Олег, – где сейчас Владимир со своим воеводой, и почему никто не руководит боем? Ладно, потом разберемся. Сейчас своих надо выручать".

    Горчаков решил атаковать неприятеля силами своего полка, поведя его по руслу Неглинной, чтобы без помех выскочить на простор Москвы-реки. Затея удалась. Пять сотен всадников вылетели из-за угла стены и развернулись в лаву. Олег увидел сквозь щель забрала, как заметались враги, а спустя секунду уже вертелся между чужими конниками, размахивая мечем. От неожиданного удара во фланг, враги пришли в замешательство, а окруженные наоборот взбодрились и стали теснить неприятеля.

    Горчаков отбил в сторону лезвие длинной сабли и, выверну кисть, рубанул супостата поперек физиономии. Железная пластина, защищавшая нос, выдержала удар, но оглушенный враг на время потерял ориентацию. Олег добавил ему от души по уху наотмашь. По бокам шлема свисали круглые железные пластины, крупные, как блюдца и, похоже, одна из них спасла жизнь вражескому воину. Но удар был такой силы, что наушник погнулся, а противник кувыркнулся набок с седла. Только сапог в воздухе мелькнул. Тут Горчаков заметил среди окруженных ратников Владимира Юрьевича. "Так вот почему никто боем не командует!" – раздраженно подумал Олег. И в этот момент что-то произошло – враги дрогнули и начали отступать. "Подействовало!" – едва не завопил от радости Горчаков. Это был ход из разряда: "пан или пропал", но он сработал. "Ну хоть в чем-то повезло! – торжествовал Олег. – Не только с девственницами чудеса случаются!". Он когда-то читал, что в одном из сражений Столетней Войны англичане увидев, как им в тыл заходит какой-то отряд, решили, что воины Жанны Д,Арк их окружают. А позже выяснилось, что это к англичанам шло подкрепление, и драпанули они от своих! Горчаков точно просчитал действия противника. Монголы обязательно должны были выслать часть сил за фуражом. И они отправили один свой тумен в сторону Твери. Олег и о направлении догадался. Ну не стали бы враги разорять местность, по которой вскоре им придется наступать. И леса вдоль владимирской дороги монголы не стали бы сейчас обшаривать. Горчаков хотел сначала всю армию в Москве оставить, а потом передумал. После того, как выделили три ударные группы по полторы тысячи воинов, Олег предложил всех остальных, кроме московского полка посадить на коней, которых сейчас было по три на каждого и укрыть в лесу у дороги на Владимир. Отряд получился не таким уж и большим. Он состоял из трехсот девяносто четырех дружинников, пяти тысяч четыреста шестидесяти трех гридней из суздальских городовых полков и семисот семидесяти одного новгородца. Чисто как боевая единица такой отряд исхода битвы не решит. Но панику при удаче создать сможет. Тем более что придет он со стороны Владимира. А кто может оттуда прийти? Великий князь владимирский, надо полагать. Этот отряд, кстати, под его стягом и шел, потому как возглавляли его Всеволод Юрьевич и Еремей Глебович.

    – В общем, повезло нам сегодня, – подытожил Олег, – а что будет завтра – посмотрим!

    Субэдэй расположился позади одного из своих туменов. Большую юрту полководца обтянутую отбеленным войлоком окружали кольцом два десятка грязновато серых юрт поменьше. В них размещались две сотни его телохранителей – тургаудов. Прославленный полководец, никогда не боявшийся смерти в бою, на склоне лет начал ценить свою жизнь. Он хотел наслаждаться каждым отпущенным ему днем и не желал, чтобы вражеский меч или стрела отправили его к предкам раньше срока. Позади белой походной юрты, в которой Субэдэй принимал своих тысячников, а иногда и гостей, выстроился полукругом его личный обоз. Среди телег с походным имуществом стояла повозка, некогда принадлежавшая знатному китайскому князю. Со всех сторон она была обшита толстыми листами стали и имела узкие, закрывавшиеся изнутри бойницы для стрельбы из лука. Осторожный и недоверчивый Субэдэй большинство ночей проводил в этой повозке. Рядом с китайским броневиком стояла неразборная юрта на колесной платформе. В ней содержались походные наложницы полководца. Когда-то в Китае Субэдэй услышал, что юные любовницы отодвигают старость и хотел использовать эту возможность. Тем более что Тэмуджину, как Субэдэй называл Священного Воителя про себя, юные девы, коих у него перебывало без счета, вроде бы помогли пережить многих своих соратников.

    Юрта полководца стояла напротив, выходивших на реку, городских ворот. Влево и вправо от нее, дальше вдоль берега стояли юрты тысячников и их личные обозы. С некоторых пор тысячники пользовались в походах такими же привилегиями, какими обладали знатные монгольские нойоны во времена юности Потрясателя Вселенной. Сотники и уж тем более десятники никакими привилегиями не пользовались. Они, как и все их воины спали под открытым небом на толстом пастельном войлоке.

    Субэдэй не любил торчать на виду у всех или разъезжать по лагерю, лично вникая во все вопросы.

    – Зачем тогда мне сотники и тысячники? – говорил он. – За что мне кормить бездельников если я все буду делать сам? Тем, кто не может содержать в порядке свою сотню или тысячу нечего делать в войске. Неспособные пусть убираются к демонам – мангусам.

    Когда армия обложила город, Субэдэй удалился в свою юрту. Сидя на толстых простеганных войлоках он рассматривал чертеж земель урусутов, давно уже нарисованный, служившими моголам купцами. На чертеже было проставлено расстояние между главными городами.

    – Через пять дней мы возьмем Мушкаф, – рассуждал монгольский полководец, водя толстым грязным пальцем по карте. – Ух!

    Субэдэй отвлекся от стратегического планирования, задрал штанину и почесал место, куда его только что укусила одна из блох, которых было полно в юртовых войлоках.

    – Субэдэй-багатур, – приподняв дверной полог, в юрту заглянул часовой, – гонец от темника Ушидай-Байху, – сообщил он.

    – Пусть войдет, – кивнул полководец, опуская штанину.

    Вошедший пожилой монгол, едва переступив порог, сдернул с головы малахай, бухнулся на колени и уткнулся лбом в покрытый жирными пятнами войлок.

    – Сядь и говори, – проворчал Субэдэй.

    Гонец уселся на пятки у входа и доложил:

    – Темник Ушидай-Байху, извещает тебя Субэдэй-багатур, – начал монгол, – что его тумену попадаются только угли на месте домов. Он спрашивает, как долго ему идти по этой дороге и когда повернуть назад, если и дальше не будет ни жилья, ни людей, ни припасов.

    "Проклятые урусуты! – едва не выкрикнул Субэдэй в ярости. – Я столько сил потратил, высчитывая, дни пути, запасы зерна и сена, что заготовили на зиму здешние харачу. А где они теперь? Их нет! Сгорели!".

    Чаурхан-Субэдэй сжал кулаки и громко засопел, беря себя в руки.

    – Передай Ушидаю, что он должен сделать два полных дневных перехода, – хриплым голосом ответил он гонцу, – и если не найдет припасов, пусть тогда возвращается сюда.

    В этот момент снаружи донесся шум. Субэдэй встрепенулся и вскочил на ноги. Опытный полководец не мог ошибиться. "Урусуты устроили вылазку" – подумал он.

    – А ты что сидишь? – рявкнул Субэдэй на гонца. – Скачи и передай мой приказ Ушидаю. Пошел прочь!

    Монгол вскочил, как ошпаренный. Пятясь и бормоча извинения, он выбрался наружу. По монгольским обычаям, повернуться задом к знатному хозяину юрты означало нанести ему смертное оскорбление. Субэдэй вышел следом. Его тургауды были уже в седлах и смыкали железное кольцо вокруг штабной юрты. Полководец взобрался на своего любимого саврасого жеребца и стал смотреть на бой, разворачивавшийся под стенами города. Субэдэй увидел, как небольшой отряд урусутов в полторы – две тысячи вылетел из ворот крепости и, сметая всех на своем пути, помчался прямо на него. Полководец подобрал поводья, готовясь спасаться бегством, на враги до него не добрались. На середине широкой реки они осадили коней и разделились на три отряда. Один из них, состоявший из воинов, вооруженных длинными копьями галопом рванулся вверх по реке. Воины пронзали копьями всех, кто попадался им на пути. Второй отряд поскакал вниз по течению, рубя мечами и саблями не успевших убраться с дороги монголов. Воины тумена порскнули в разные стороны, как стая воробьев, в середину которой прыгнула кошка. Русские еще какое-то время гнали противника по льду, рубили и кололи отставших, а потом были вынуждены остановиться. Их было слишком мало и пока они мчались посередине реки за одними монголами, другие разворачивали коней и обходили ратников с флангов. Оказавшиеся справа и слева от русских отрядов враги принялись осыпать их стрелами.

    Субэдэй видел, что его воины действуют умело, а урусуты валятся с коней один за другим, но...

    – О демоны-мангусы! – взревел Субэдэй хриплым голосом.

    Третий отряд урусутов не бросился за убегавшими монголами, он разделился на сотни, которые тут же они атаковали укрытия с камнеметами. Сначала монгольский полководец не придал этому значения. Метательные машины были прикрыты высокими щитами и со всех сторон окружены густой щетиной бамбуковых кольев с торчавшими в разные стороны железными наконечниками. А потом Субэдэй увидел, как урусуты начали швырять в укрытия какие-то предметы, от чего камнеметы сразу же охватило пламя.

    Полководец резко развернулся к ожидавшим приказаний порученцам.

    – Скачите! – заорал, брызгая слюной, Субэдей. – Передайте мой приказ этим безмозглым баранам, которые по недоразумению считаются моими тысячниками. Пусть остановят своих воинов! Пусть они обнажат мечи и сражаются! Пусть защищают камнеметы, как юрту своего отца!

    Всеволод Юрьевич хорошо запомнил, что говорил ему этот странный рыцарь, неизвестно как появившийся на Руси.

    – Не бейте кулаком, – наставлял князя с воеводой Олег Иванович. – В этот раз надо ударить растопыренными пальцами. Разбейте всю рать на отряды по пять сотен. Выстройте их на дороге в длинную колонну. Когда выскочите из леса на простор, пусть один отряд сразу уходит далеко вправо, другой чуть ближе, третий прямо, четвертый влево, как растопыренные пальцы на пятерне. И ни в коем случае не останавливайтесь, – говорил рыцарь, сверкая зелеными, будто у водяного, глазами. – Остановитесь вы – остановятся и монголы! И сразу начнут выбивать ваших бойцов стрелами. Не давайте им разорвать дистанцию. Навязывайте свальный бой! Вы должны сходу пройти насквозь монгольский лагерь, развернуться и снова атаковать. Не стоять! Только вперед!

    Лагерь этого тумена располагался на "кремлевском" мысу, ограниченном с северо-запада глубоким оврагом, по дну которого протекала Неглинная. С севера и северо-востока рос густой лес. С юго-западной стороны монгольского стана проходила стена Кремля с обширным посадом перед ней. Свободным для монгольской конницы оставалось только юго-восточное направление. И как раз на него выходила владимирская дорога. При такой диспозиции, вылетевшие из леса русские, прошлись по вражескому лагерю не поперек, а наискось, почти вдоль. Монголы не успевали убраться с дороги, атаковавшей их конницы, потому что их сотни, оказавшись на пути, наступавших параллельно полков, уворачиваясь от фронтального столкновения, бросались навстречу друг другу и сталкивались. Поэтому первый удар русских изрядно проредил ряды монголов и посеял панику. Устилая путь вражескими трупами, защитники Москвы дошли до оврага, развернулись и, не давая монголам опомниться, атаковали снова. Ошеломленные враги начали разворачивать коней и удирать на юго-восток. Русские преследовали их и рубили отставших. К востоку от Боровицкого холма вдоль Москвы-реки тянулась огромная пустошь с полями и лугами. Монголам нужно было пространство для маневра. Им надо было рассыпаться и окружить врага. К востоку от Москвы места было достаточно, но когда отряды кочевников стали на ходу расходиться веером, русские, вопреки ожиданиям монгольских тысячников, не остановились, а повторили этот маневр. Тринадцать русских полков, в каждом из которых насчитывалось чуть больше пятисот всадников, ударили сразу во все стороны и погнали монголов дальше.

    С места, откуда Субэдэй наблюдал за боем, было хорошо видно, что происходит к востоку от города.

    – Это то, войско, что разгромило тумен Кюлькана? – растерялся в догадках монгольский полководец, после того, как взглянув направо, увидел показавшуюся из леса, конницу урусутов, которая разворачивалась в сторону второго его тумена. – Но если это так, то кто тогда выехал из Мушкафа? – озадачился Субэдэй. – По донесениям лазутчиков у коназа Ульмара должно быть всего триста пятьдесят всадников, а я вижу на льду впятеро больше. Но если отряд, побивший Кюлькана, находится сейчас в городе, то там, – кивнул головой вправо Субэдэй, – наступает коназ Юрий.

    Происходившее к северо-западу от Москвы, монгольский полководец видеть не мог. Обзор заслоняли: высоко поднятый угол кремлевского мыса и поворачивавшая слегка влево стена, которая повторяла изгиб Москвы-реки. А вот густые клубы черного дыма, поднимавшиеся за городом, Субэдэй заметил и послал десяток тургаудов узнать, что происходит у Бурундая, стоявшего с одним из своих туменов с той стороны. Тургауды вернулись на удивление быстро и доложили, что тумена Бурундая нет под стенами. Его вообще нигде не видно. Все метательные машины горят. В середине лагеря огромный пожар, "наверное, это горит обоз" – предположили нукеры Субэдэя.

    – Мы не смогли подобраться ближе, – сказал один из тургаудов, – потому что увидели сразу за поворотом стены конный отряд урусутов.

    "Да что же здесь происходит! – захотелось выкрикнуть Субэдэю. – Это война, – успокоил он себя, – а на войне случается всякое". В этот момент отряд демонов-урусутов вылетел из-за угла крепости и атаковал левый фланг тумена. Субэдэй перевел взгляд направо. Там воины коназа Юрия или кого-то еще гнали второй его тумен к реке. "Надо отходить, пока не поздно, – подумал монгольский полководец. – Не стоит искушать судьбу".

    Он решил вывести первый тумен из-под возможного удара, пока урусуты не разгромили окончательно второй и не отрезали путь отступления вниз по реке. Дальше, Субэдэй собирался осмотреться и действовать по обстановке. Он отправил две тысячи на помощь второму тумену, а остальным дал приказ отступать.

    Когда монголы внезапно развернули коней и отхлынули, никто из русских не бросился на них сразу. Окруженные воины, которые совсем недавно, не надеясь уже на спасение, готовились продать свои жизни подороже, не были готовы вот так сразу перейти от роли обреченных жертв к роли победителей. Ошеломленные ратники приходили в себя и вертели головами так, словно желали убедиться, что они все еще на месте.

    А вот Горчаков "со товарищи" побывать в шкуре жертв еще не успели. Поэтому Олег тут же закружился на месте, выискивая, где еще можно отвесить монголам хорошего пинка.

    Долго искать ему не пришлось. С туменом Бурундая сражались всего две тысячи русских воинов и, несмотря на удачное начало, численный перевес противника, в конце концов, сказался. Пока русские рубили одних врагов, Бурундай с частью тумена проскочил вдоль оврага и обошел их вдоль края леса. Зайдя в тыл, монголы рассредоточились и обрушили на русских ливень стрел. Славяне оказались меж двух огней. Долго стоять на месте под таким обстрелом было нельзя. Русские развернулись и бросились на стрелков. Те побежали, а недобитые у оврага тысячи налетели сзади, выпуская на ходу, стрелу за стрелой в подставленные спины.

    Основной задачей вылазки было уничтожение метательных машин. В каждой ударной группе первые два полка должны были обеспечить выполнение главной задачи третьим полком. Дело было сделано. Вражеские батареи полыхали вовсю. Поэтому четыре подуставших уже полка помчались к Боровицким воротам.

    Рубка бегущих была вторым любимым занятием монголов, после расстрела противника из луков. Как только русские пришпорили коней и рванулись сквозь строй лучников, находившиеся в тылу монголы напали на них сзади. Славянам пришлось остановиться и отбросить противника, а в это время лучники обошли их снова, и в спины русских воинов опять полетели меткие стрелы. Поредевшие полки совершили еще один рывок к Боровицким воротам, и снова вынуждены были развернуться и отбросить насевшего противника. Шансы ратников вернуться в Кремль стремительно таяли.

    – Владимир Юрьевич, – обратился Олег к московскому князю, подняв забрало шлема, – глянь вон туда, – Горчаков указал рукой в латной перчатке на северо-запад за Неглинную. – Похоже, наших там крепко прижали. Выручать надо!

    Остатки четырех полков и почти, не понесший потерь полк Олега, поднявшись по Неглинной, обрушились с тыла на монгольских лучников. Здесь между густо застроенным берегом Москвы-реки и, подступившим лесом, открытое пространство было поуже, чем дальше к оврагу. Поэтому монголы не сумели сразу вывернуться и им крепко досталось. А дальше, остатки уже восьми полков, плюс полк Горчакова, развернулись широким фронтом, и уставшие воины, в который уже раз за сегодняшний день пошли в атаку. Кони тоже вымотались и в галопе шли слабо. Полки развернулись далеко вправо и влево от дороги, бегущей от Кремля к мосту через овраг. Обойти их с севера мешал лес, а с юга, группы строений вдоль Москвы реки. Они стояли так тесно, что между оградами, окружавшими дворы, сады и огороды, оставались только узкие кривые улочки. Теперь монголы точно "попали"! Драпать опять к оврагу или прыгать с обрыва на лед Москвы-реки кочевники не пожелали и из трех зол выбрали отступление в лес.

    Горчаков запарился гоняться за верткими всадниками, которые не желали принимать честного боя, а норовили отскочить в сторону и с нескольких шагов вогнать в противника тяжелую стрелу из мощного лука. Бронебойные стрелы регулярно отлетали от доспехов Олега с глухим лязгом. Одна так грохнула сбоку по шлему, что Горчаков на несколько секунд "поплыл", как от пропущенного на ринге удара. Доспехи у Олега были надежными. Другим русским воинам повезло меньше. Ладно, дружинники. Многие из них надели поверх всего пластинчатые брони. А у большинства ратников кроме кольчуги под шубой, щита да шлема с кольчужной бармицей никакой другой защиты не было.

    В лес за монголами русские не полезли, и без того потери за этот день были значительными. Да и притомились все уже изрядно. Как только монголы скрылись за деревьями, русские дружно повернули коней и поскакали в Кремль.

    В то самое время, когда одна рать входила с юго-запада в Боровицкие ворота, со стороны Москвы-реки через Чешьковы ворота въезжали усталые конники Всеволода Юрьевича. Их тоже здорово потрепали. Начало битвы было более чем удачным, а дальше на помощь монголам подошло подкрепление. В конце концов, враги не выдержали и побежали вниз по Москве-реке, вслед за отрядом, который прошел этим путем незадолго до них. Но этот успех дорого обошелся суздальцам и новгородцам. Русские врага не преследовали, не без оснований полагая, что тот первый отряд ждет их в засаде. Главное было сделано. У монголов не осталось ни одной метательной машины. Воины Всеволода сначала уничтожили батареи с северо-восточной стороны Кремля, а потом, когда спустились к Москве-реке, подожгли на ней все, что другие не сумели сжечь до них.

    Битва за Москву длилась чуть больше двух часов, но Горчакову они показались вечностью. Не веря глазам, он смотрел на часы, которые показывали только двадцать минут третьего.

    – Олег Иванович, – окликнул его молодой незнакомый воин, – князь Всеволод Юрьевич зовет тебя на двор брата своего. На совет.

    "Ну да, – подумал Олег, – самое время подводить итоги боевой операции".

    Князья и воеводы, вновь собравшиеся все вместе в доме Владимира Юрьевича, в первую очередь подсчитали потери. Два дня назад к Москве подошло суздальской и коломенской пехоты восемь тысяч четыреста шестьдесят три человека, да княжеских и боярских дружинников – тысяча пятьсот сорок четыре. А с ними новгородский полк из семисот семидесяти одного воина. Москвичи под Коломну не ходили. Великий князь владимирский счел неразумным в данной ситуации рисковать городским гарнизоном. Дружины князя Владимира и его бояр увеличили число конников-профессионалов до одной тысячи восьмисот девяноста четырех бойцов. Теперь оно снова уменьшилось. Пехоты тоже убавилось изрядно.

    Из четырех с половиной тысяч, вышедших из ворот Кремля на вылазку, обратно вернулись только три тысячи двести девяносто семь бойцов. У Всеволода Юрьевича из шести тысяч шестисот двадцати восьми ратников, в живых осталось пять тысяч четыреста пятьдесят восемь.

    "Потери немалые, но и не критичные, – признал про себя Горчаков. – Все могло бы быть гораздо хуже. Зато результат! Мы же практически выиграли зимнюю кампанию!"

    Монгольские полководцы тоже собрались вместе, подсчитали потери и так же признали их не критичными. Тумен Бурундая потерял без малого тысячу двести воинов. Первый тумен Субэдэя – четыре сотни и восемь десятков. Второй его тумен лишился тысячи девятисот бойцов.

    – У нас больше нет камнеметов, – сказал Субэдэй.

    – И скоро будет нечем кормить коней, – напомнил Бурундай.

    – Ушидай донес, что вдоль дороги, по которой он идет, все селения тоже сожжены, – продолжил Субэдэй.

    – Надо его вернуть, – Бурундай со вздохом покачал головой.

    – Я уже послал срочных гонцов, – кивнул Субэдэй, – с приказом возвращаться немедленно. Завтра твой тумен будет здесь.

    Монголы больше не осаждали Москву. Они встали одним большим лагерем на обширной пустоши восточнее Кремля. До темноты монгольские сотни разъезжали вокруг города. Они собирали оружие и сдирали доспехи, с успевших закоченеть на морозе тел, как своих соплеменников, так и русских. Пока одни отряды свозили к лагерю тела погибших товарищей, другие растаскивали по бревнышку избы и усадьбы вокруг Москвы. К вечеру, монголы сложили огромные погребальные костры. Вдоль берега Москвы-реки выстроились в ряд настоящие пирамиды, в которых слои бревен и досок, перемежались слоями из мерзлых трупов. Уже в сумерках монголы с громкими воплями подожгли свои чудовищные сооружения, и громадные костры полыхали почти всю ночь. Ветер доносил до улиц Москвы острую вонь горелой плоти. К полудню следующего дня по новгородской дороге подошел четвертый тумен. Он обогнул кремль с юга и присоединился к своим. После чего монголы свернули лагерь и двинулись вниз по Москве-реке.

    – Ну, вот и все, – сказал Олег, смотревший со стены на удалявшийся арьергард, вражеского войска. – Первый раунд за нами! А мне пора Нобелевскую премию мира давать! За то, что народу я спас, четверть миллиона, как минимум.

    Возвращавшийся в половецкие степи Бату-хан, чувствовал себя униженным и раздавленным. После того, как его провозгласили Джехангиром похода и подняли на белом войлоке почета, Бату уже мечтал, как, выполняя завет Священного Воителя, он омоет копыта своего коня в самом последнем Западном море. И когда весь Мир ляжет под копыта монгольских коней слава Бату-хана сравняется со славой его деда – Потрясателя Вселенной. Теперь же он бежал из Великого похода, поджав хвост. Это было невыносимо горько и обидно. А еще хану не давал покоя Черный сокол. По войску уже поползли нехорошие слухи, источником которых послужили гонцы, привозившие его послания.

    – Надо было сразу им глотки перерезать! – запоздало жалел Бату. – Теперь уже поздно. Воины шепотом передают друг другу, что Черный сокол не человек, а демон-мангус.

    Издергавшись, хан обратился к шаману. Служитель Вечного Синего Неба, разжег в своей юрте очаг и набросал в него каких-то трав. Потом бил в бубен, пел заклинания и плясал до тех пор, пока не выбился из сил. Заглянувшие в юрту, тургауды Бату-хана, сначала решили, что шаман "отправился к предкам", потом услышали его хриплое дыхание. Воины подхватили его под руки и вытащили на улицу. Там служитель неведомого, немного оклемавшись, предстал перед ханом.

    – Ты говорил с духами? – спросил Бату, стараясь выглядеть грозным.

    – Да, великий хан, – закивал шаман.

    – И? – подался вперед Бату-хан. – Ты узнал ответ на мой вопрос?

    – Черный сокол не демон, но и не человек, – туманно ответил служитель культа.

    – У тебя что, мозги от плясок перевернулись! – прикрикнул на шамана, напуганный Бату. – Говори яснее! А не то, я прикажу своим нукерам вбить немного ума в твой тощий зад.

    – Он точно не демон, великий хан, – зачастил шаман, – но он родился не в этом мире. Так мне сказали духи. Он пришелец откуда-то извне.

    – Ну а убить его можно? – спросил Батый, испугавшись еще больше.

    – Да великий хан! – шаман затряс головой на тощей шее с такой интенсивностью, что, сидевший рядом с братом, хан Орду болезненно поморщился.

    Ему показалось, что у шамана сейчас отвалится голова.

    – Он такой же человек, как и все остальные, – убежденно сказал шаман, – просто он нездешний. А ранить или убить его можно так же, как и любого человека.

    – Ступай, – Бату манул рукой, отпуская служителя Неба.

    – Пусть этим займется наш слуга в землях урусутов, – подсказал, хитро прищурившись Орду, кода шаман убрался из ханской юрты.

    – Ты советуешь, поручить нашему слуге-урусуту убить Черного сокола, – уточнил Батый, повернувшись к брату.

    – Угу, – кивнул тот.

    – А если не убить? – задумчиво протянул Бату-хан, накручивая на палец жиденькую бороденку.

    – Ты не хочешь его смерти? – удивился Орду.

    – Я не хочу его легкой смерти! – прорычал Бату, хищно оскалившись.

    ------------------------

    Аки прузи – как саранча (Древнерусский)

    Мангусы – персонажи монгольской мифологии. Кровожадные чудовища, вампиры, вредящие человеку и обладающие сверхъестественной силой. Войной с мангусами занимались герои-богатыри монгольского эпоса.

    ------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

    Примечания

    ------------------------------------------------------------

    Примечания к главе 10:

    "Они весьма горды по сравнению с другими людьми и всех презирают, мало того, считают их, так сказать, ни за что, будь ли то знатные или незнатные".

    "Когда они желают пойти на войну, они отправляют вперед передовых застрельщиков, у которых нет с собой ничего, кроме войлоков, лошадей и оружия. Они ничего не грабят, не жгут домов, только ранят и умерщвляют людей, а если не могут иного, обращают их в бегство; все же они гораздо охотнее убивают, чем обращают в бегство. За ними следует войско, которое, наоборот, забирает все, что находит; также и людей, если их могут найти, забирают в плен или убивают. Тем не менее, все же стоящие во главе войска посылают после этого глашатаев, которые должны находить людей и укрепления, и они очень искусны в розысках"

    Плано Карпини о татарах

    ----------------------------------------

    Хочу отметить, что описанные в главе зверства монголо-татар не являются плодом буйной фантазии автора.

    Дадим слово летописям:

    "А людей избили от старца до грудного младенца, а город и церкви святые огню предали, и все монастыри и села сожгли, и, захватив много добра, ушли".

    "Старых монахов, и монахинь, и попов, и слепых, и хромых, и горбатых, и больных, и всех людей убили, а юных монахов, и монахинь, и попов, и попадей, и дьяконов, и жен их, и дочерей, и сыновей -– всех увели в станы свои, а сами пошли к Владимиру".

    "Убит был Пахомий, архимандрит монастыря Рождества святой Богородицы, и игумен Успенский, Феодосий Спасский, и другие игумены, и монахи, и монахини, и попы, и дьяконы, начиная с юных и кончая старцами и грудными младенцами. Расправились татары со всеми, убивая одних, а других уводя босых и раздетых, умирающих от холода, в станы свои".

    "И взяли татары приступом город двадцать первого декабря, на память святой мученицы Ульяны, убили князя Юрия Ингваревича и его княгиню, а людей умертвили,-– одних огнем, а других мечом, мужчин, и женщин, и детей, и монахов, и монахинь, и священников; и было бесчестие монахиням, и попадьям, и добрым женам, и девицам перед матерями и сестрами".

    ""Множество мертвых лежаша, и град разорен, земля пуста, церкви пожжены..., только дым и земля и пепел"

    -----------------------------------------------------

    Это летописи написанные, так сказать, по горячим следам. Но тут есть маленькая проблемка. Ярослав Всеволодович и его сын Александр Ярославич проводили политику сотрудничества с монголо-татарами, и в этом их поддерживала церковь. А летописи составляли монахи лояльные к властям. Отсюда, некоторая "скромность" в описании Батыева погрома.

    Можно на это посмотреть по-другому. Казанское ханство это осколок Золотой орды, сохранивший её "лучшие" традиции. В шестнадцатом веке, накануне взятия Казани "скромничать" и "стесняться" было уже ни к чему, поэтому летописцы высказывались уже конкретно.

    Например, вот так: "Не по слуху, но виденное мною, чего никогда забыть не могу. Батый протёк молнией землю Русскую, казанцы, же из неё и не выходили и лили кровь христиан, как воду... спали в церквях, обдирали иконы; сыпали горячие угли в сапоги инокам и заставляли их плясать; оскверняли юных монахинь; кого не брали в плен, тем выкалывали глаза, обрезали уши, нос, отсекали руки и ноги".

    "татары груди взрезаху и желчь выимаху, с иных кожи одираху, а иным иглы и щепы за ногти бияху".

    -----------------------------------------------------------

    А если брать не по летописям, а по фактам, то массовое уничтожение мирного населения являлось неотъемлемой частью завоевательной политики монголов. Русь в этом плане не является каким-то исключением. Ничуть не меньше Руси пострадали Китай, Хорезм и Иран.

    "Сомнения нет, – писал персидский географ Хадаллах Казвини в 1340 году, – что разруха и "всеобщая резня", бывшие при появлении Монгольской державы, таковы, что если бы и за тысячу лет никакого другого бедствия не случилось, их всё ещё не исправить, и мир не вернётся к тому первоначальному состоянию, какое было прежде того события".

    Вот данные иранских археологов: "В округе Хамадана в начале XIII века было 660 селений, а в 1340 году – только 212; в округе Исфераина число селений уменьшилось с 451 до 50; в округе Бейхака – с 321 до 40".

    А это: "Археология СССР. Древняя Русь. Город, замок, село".

    "Из 74 рассмотренных выше археологически изученных городов середины XII-XIII в. большинство (49) были разорены Батыем и все без исключения испытали тяжелые последствия ханского ига. 14 городов вовсе не поднялись из пепла и еще 15 так и не смогли восстановить своего значения, постепенно превратившись в поселения сельского типа (табл. 20, 21)".

    "Больше двух третей древнерусских городов были разрушены и сожжены завоевателями. Почти треть из них так и не смогли преодолеть последствия нашествия.

    Однако жестокий удар поразил не одни города. Было уничтожено большинство крепостей и волостных центров, множество погостов и феодальных замков. Лишь на 304 (25%) поселениях этого типа жизнь продолжалась в XIV в. Следовательно, оказалась подорванной вся административно-территориальная система Руси. Массовая гибель феодальных усадеб-замков с одновременным сокращением числа рядовых сельских поселений свидетельствуют о тяжелом уроне, понесенном сельским хозяйством – ведущей отраслью древнерусской экономики. Запустели окультуренные земли, нарушились сложившиеся системы земледелия. Это обстоятельство в не меньшей степени, чем гибель городов, надолго затормозило развитие Руси. Потребовались столетия, чтобы восстановить экономический базис государства".

    -------------------------------------------------------------------------------------------------------

    Примечания к главе 17:

    Тактико-технические характеристики некоторых китайских метательных машин 11-13-го веков:

    Семизарядная аркбаллиста с поворотным устройством.

    Выстреливала одновременно семью стрелами.

    На ложе имелось семь стреловодов.

    Средний предназначался для большой стрелы с наконечником длиной 7 цуней (21,5 см).

    Диаметр древка стрелы – 5 см.

    Длина древка стрелы – 3 чи (92 см).

    Оперение изготовлялось из железного листа.

    Справа и слева от средней стрелы располагались по 3 стрелы меньшего размера.

    Усилие необходимое для натяжения лука – 12 даней (715 кг).

    Дальность эффективной стрельбы достигала – 700 бу (1085 м).

    С меньших дистанций стрелы пробивали передвижные осадные щиты.

    Трехлучная аркбаллиста "цзю ню ну".

    Силы натяжения в килограммах нет.

    Сообщается, что она равнялась силе девяти волов.

    Дальность эффективной стрельбы – 300 бу (450 м).

    Эти станковые арбалеты активно применялись защитниками Кайфэна в декабре 1126 г. Как сообщает очевидец, аркбаллиста цзю ню ну своей стрелой могла пронзить сразу трех человек.

    Максимальная дальность стрельбы из трёхлучных аркбаллист составляла 1000 бу (1540 м).

    Аркбаллиста "шэнь би гун".

    "Шэнь би гун", впервые была показана императору 17 января 1069 года дворцовым чиновником Чжан Жо-шуем.

    Во время показа в дворцовом парке стрела аркбаллисты на расстоянии более 240 бу (368 м) пробила ствол вяза, вонзившись в него почти на полметра.

    Многозарядный крепостной арбалет "шэнь би чуан-цзы лянь чэн ну".

    Четырёхзарядный крепостной арбалет "шэнь би чуан-цзы лянь чэн ну" выпускал одновременно четыре стрелы.

    Принятый на вооружение в 1074 – 1075 годах, этот арбалет на расстоянии в 300 бу (460 м) пробивал две дощечки для письма.

    В апреле 1049 г. талантливый стратег и изобретатель Го Цзы, ведавший в то время пограничным округом Синьчжоу, подарил императору оружие "ду юань ну" – станковый арбалет на повозке.

    Император Чжао Шоу-и предоставил изобретателю все возможности для широкого опробования нового оружия. Испытания, проведенные в районе нынешних провинций Шаньси и Шэньси, подтвердили, что машина Го Цзы обладает высокими боевыми качествами в различных условиях местности и удобна в обращении.

    В 1052 г. последовал указ о принятии аркбаллисты "ду юань ну" на вооружение. Это оружие не раз фигурировало в письменных источниках второй половины XI века и позднее.

    К 1163 г. относится упоминание об арбалетной повозке (ну чэ), успешно применявшейся в боевых действиях одним из героев античжурчжэньской борьбы – Вэй Шэном. Его оружие представляло собой многозарядный станковый арбалет (чуан-цзы ну) на колесах, выпускавший сразу 3 стрелы величиной "с большой бурав" на расстояние нескольких сотен бу.

    О строительстве монголами метательных машин прямо под стенами осаждённого города:

    Из опыта современных реконструкторов следует, что бригада из 30 – 40 плотников, тратит на строительство "требюше" 10 дней. Внимание! Современные реконструкторы использовали только готовый брус. Если начать изготовление камнемётов с лесоповала выйдет ещё дольше.

    Это о машинах с противовесом, которые составляли в войсках монголов от 1/4 до 1/3. Остальное – китайские натяжные "блиды". Их рычаги вообще невозможно было изготовить в короткий срок из-за особых требований к гибкости, от которой зависела дальность стрельбы.

    В сборнике "Шоу чэн лу" подробно описано изготовление рычага:

    "Изготовлять гибкие шесты для камнеметов необходимо в должное время года и месяц. Летом – это 6-й месяц, зимой – 11-й и 12-й месяцы. Отбирают длинные, конической формы шесты из дуба или черной березы, с возможно меньшим количеством сучков, помещают их в яму с водой и вымачивают в течение более 100 дней или полугода. Затем вынимают, очищают от коры и сушат в тени. После этого с помощью плотничьего зажима шесты изгибают так, чтобы толстый конец коснулся тонкого, подобно тому, как сгибают кольцом (для проверки эластичности) новый лук. К шестам, оставшимся целыми, прикрепляют веревки".

    О ядрах:

    Основным снарядом требюше являлось сферическое каменное ядро. Например, когда английский король Эдуард I в 1288 г. осаждал уэльскую крепость Эмлин, для большого требюше было изготовлено 480 ядер. Однако если требюше использовался не для прицельного разрушения стен, а для произвольного обстрела внутренней части крепости, то применялись необработанные камни любой формы.

    Основу "снарядного парка" китайской камнеметной артиллерии составляли снаряды "наподобие круглых фонарей". Изготовление таких ядер отмечено, например, в 1232 г. в Кайфэне. Они применялись чжурчжэньскими артиллеристами при стрельбе из камнеметов "э пао".

    Круглые ядра чжурчжэньских камнеметных орудий были найдены советскими археологами в Приморье. Имеется свидетельство о том, что шарообразные ядра применялись и в более раннее время.

    В 1232 г., обороняя от монгольских войск Гуйдэ и ощущая острую нехватку ядер для своих камнеметов, чжурчжэни обнаружили на одном из городских огородов склад круглых снарядов, закопанных здесь еще в VIII в. военачальником Чжан Сюнем. Ядер было около 5 тыс., и на каждом из них выбита надпись: "великое счастье".

    Наличие снарядных складов неудивительно: выделка из камня ядер в больших количествах требовала огромных затрат труда и времени, такие снаряды берегли, особенно в условиях столь часто случавшихся осад важных в военном отношении городов.

    После разгрома чжурчжэньских отрядов, пытавшихся захватить в 1206 – 1207 гг. китайскую крепость Сянъян, победители срочно занялись сбором и перевозкой в крепость каменных ядер, усеявших предстенную полосу. Снаряды, весьма искусно высеченные из твёрдого камня, имели шарообразную форму. При отступлении чжурчжэни часть этих ядер спрятали, вероятно, намереваясь повторить осаду Сянъяна.

    Преобладание шарообразной формы снарядов объясняется тем, что в Китае издавна были хорошо известны некоторые положения внешней баллистики. Это нашло отражение в сборнике "Шоу чэн лу", где Чэнь Гуй писал:

    "Если вес снарядов одинаков, то их удары по предметам будут точными (т. е. дальность стрельбы будет одной и той же); если по форме они круглые, то будут лететь далеко"

    ---------------------------------------------------------------------------------------------------------

    Примечание к примечаниям

    Если в тактико-технических характеристиках разделить метры на бу, то получится что бу непостоянная величина. Это не ошибка. Так оно и есть. Меры длинны и веса в средневековом Китае несколько раз менялись императорскими указами. Поэтому выходит, что 1бу одной династии не равен 1бу другой династии.

    ------------------------------------------------------------------------------------------------------------

    Примечания к главе 18:

    Список инвентаря, который по уставу чжурчженьской армии полагалось иметь при каждом камнемёте:

    больших топоров – 3

    заступов – 3

    лопат – 3

    больших деревянных бочек с водой – 2

    малых деревянных бочек с водой – 2

    больших деревянных ящиков (для земли, песка) – 2

    мешков с землей – 15

    кунжутных метелок для сбивания огня – 2

    разбрызгивателей воды – 2

    водяных поршневых насосов – спринцовок – 4

    противоконных рогаток – 2

    фитилей -10

    В начале тринадцатого века в Китае использовались зажигательные снаряды разных видов. Далеко не все они имели фитиль. Снаряд, описанный в романе, поджигали, протыкая оболочку специальным раскалённым шилом, непосредственно перед выстрелом. Огонь для разогрева шила разводили в особой жаровне, которую возили вместе с камнемётом.

    Кроме нескольких видов зажигательных боеприпасов, китайцы применяли различные снаряды фугасно-зажигательного и фугасно-осколочного действия.

    Все эти новинки военной техники приняли на вооружение монголы и использовали против Хорезма и Руси.

    Все источники в один голос утверждают, что монголы во время осады "трудились" посменно. Обстрел осаждённого города они вели круглосуточно, без перерывов. И если на заряжание требушетов уходило около получаса, то натяжные блиды выпускали снаряд каждые пять-шесть минут. А монголы ставили их батареями в несколько рядов.

    Нет ничего удивительного в том, что монголо-татары брали русские города. Удивительно другое, как наши предки по пять – шесть суток держались в огненном аду?!

    Попробуйте представить, сплошь деревянный город, под градом зажигательных и фугасно-осколочных снарядов! Сосуды с керосином, мазутом и пороховыми смесями сыпались на деревянные дома, а пожары надо было тушить сразу, иначе огненный вал за несколько часов уничтожит деревянный город.

    В летописях всё это точно описано:

    "Царь Батый окояный нача воевати Резанскую землю, и поидоша ко граду к Резани. И обьступиша град, и начаша битися неотступно пять дней. Батыево бо войско применишася, а гражане непрем?но бьяшеся. И многих гражан побиша, а ин?х уазвиша, а инии от великих трудов изнемогша".

    Защитники городов сутками оставались на ногах и тушили пожары, а когда они изнемогали, "высшая монгольская раса" гнала на штурм "унтерменшей" типа хорезмийских кыпчаков, чжурчженей, киданей и прочих.

    Сами монголы входили в города, когда сопротивление защитников было сломлено, и наставала пора насиловать и грабить.

    Рецепт пороха для снаряда "хо пао" из трактата "У цзин цзунъяо"

    серы из Цзиньчжоу – 14 лянов (522 г)

    гнездовой (самородной?) серы – 7 лянов (261 г)

    селитры – 2,5 цзиня (1490 г)

    волокна кунжута – 1 лян (37,5 г)

    сухого лака – 1 лян

    сернистого мышьяка – 1 лян

    порошка белого свинца – 1 лян

    волокна бамбука – 1 лян

    киновари – 1 лян

    желтого воска – 0,5 ляна (18,7 г)

    кунжутного масла – 1 фэнь (0,4 г)

    тунгового масла – 0,5 ляна

    сосновой смолы – 14 лянов

    масла нун ю – 1 фэнь (0,4 г)

    (Мышьяковистые соединения в ранний порох обычно добавлялись с целью увеличения силы вспышки).

    Далее в "У цзин цзунъяо" говорится:

    "Цзиньчжоускую серу, гнездовую серу и селитру измельчают и перемешивают. Растирают вместе сернистый мышьяк, порошок белого свинца и киноварь, измельчают сухой лак, волокна бамбука и кунжута, все вместе, просеивают и получают мелкий порошок. После этого перемешивают желтый воск, сосновую смолу, кунжутное и тунговое масло и масло нун ю, выпаривают и полученный жир вливают в приготовленные ранее порошки, замешивают, превращая все в однородную массу. Затем заворачивают эту массу в пять слоев бумаги, прочно обматывают полученный сверток кунжутной веревкой, сверху обмазывают смолой. Этот снаряд метают с помощью камнемета"

    Перегонка нефти практиковалась в Китае с 500 года до новой эры. В одном из источников говорится, что при перегонке получалась вязкая жидкость, похожая на топлёный жир (мазут?). Будучи подожжённой, жидкость горела ярким пламенем. Источники отмечают, что потушить эту жидкость водой было невозможно.

    Кроме того, около 900 года нашей эры китайцы начали применять огнемёты, выпускавшие струю горящего бензина.

    О перегонке нефти в Иране и получении керосина, впервые упоминают источники десятого века. В Персии использовали керосин для освещения, в лампах вместо масла, но широкого применения эта практика не получила.

    О бомбах наполненных керосином говорится в источнике, посвящённом завоеванию Персии монгольским ханом Хулагу.


    Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20 Битва за Москву
  • Примечания

  • создание сайтов