Оглавление

  • Призраки приходят в дождь
  •   Глава первая Сезон Цую
  •   Глава вторая Воин Каннай
  •   Глава третья Четыре свечи
  •   Глава четвертая Тот, кто стоит за стеклом
  •   Глава пятая Парк Уэно
  •   Глава шестая Выбор
  •   Глава седьмая Пропажа
  •   Глава восьмая Ясли не танцуют
  •   Глава девятая Закон извинений
  •   Объяснение
  • Остров кошмаров
  •   Глава первая Честное купеческое слово
  •   Глава вторая Беспокойная ночь
  •   Глава третья Второе желание
  •   Глава четвертая Чемодан
  •   Глава пятая Охотник и его добыча
  •   Эпилог
  • Маяк мертвых
  •   Глава первая Утро
  •   Глава вторая День
  •   Глава третья Вечер
  •   Глава четвертая Ночь
  •   Глава пятая Утро
  •   Глава шестая День

    Призраки дождя (fb2)


    Елена Усачева
    Призраки дождя. Большая книга ужасов (сборник)

    Призраки приходят в дождь

    Глава первая
    Сезон Цую

    Дождь. Третий день. Окно размыло – и теперь везде вода. С утра лило стеной, сейчас моросит. Но все равно тоска.

    Так и помереть недолго. Лежишь, смотришь в окно, думаешь о вечном. Или вечное думает о тебе. У этих японцев не разберешь.

    Одежда влажная. Футболка, штаны, даже трусы. Волосы слиплись.

    Дождь…

    Из гостиницы они сегодня не выходили. И не пойдут. Что там, в этом болоте, делать? Приехали, называется…

    На Токио опустился туман. Сезон сливовых дождей, сезон цую. Надо не забыть спросить, кто предложил поехать в Японию в конце июня. Почему этого нельзя было сделать раньше? Кажется, Миха! Утопить его на первом же рисовом поле. Подводник!

    – Сань… ну, чего ты? – протянул со своей кровати Вадя.

    Со своей кровати… смешно сказал. Номер шириной с кровать. Причем одну. А их здесь как бы две.

    – Сань…

    – Отвали, а? – вяло огрызнулся Санёк. – Все, считайте, что я утонул.

    Санёк повернулся на бок. Ощущение, как будто в полной ванне соскользнул с бортика. Влажность сочетается с прохладой из кондиционера. Открываешь шкаф, и оттуда выходит ее величество Осень – дышит промозглостью и насморком. Из туалета тоже дышит. Словно они специально туда червяка сопливого посадили. Сидит теперь, копит сырость в порах, рождает плесень. Ночью проснешься, а тебя уже нет, осталась горка зеленого мха.

    – Сань…

    – Чего?

    Сырая футболка неприятно облепила тело.

    А дома тепло. Светит солнышко. Все зеленеет, птички поют… Здесь птиц нет, одни рыбы. И люди тоже – рыбы.

    – А чего мы сегодня делаем?

    Номер маленький, окно крошечное, под потолком. Смотреть в него не получается. Можно смотреть на него, а оттуда, как будто и нет прозрачной перегородки, льется стекло.

    Топиться будем, блин! И так, что ли, непонятно?

    – Конничива! О-гэнки дэс ка?[1]

    На пороге Каору. Стоит, улыбается, кланяется. И чего он все время улыбается?

    – Здорово, брат! – сорвался с кровати Вадя, но, не добежав до Каору, остановился.

    Если бы мозги размягчило окончательно, он принялся бы Каору обнимать и жать руку. Но сейчас еще не вечер, чтобы совсем с ума сходить. Вовремя вспомнил, что японцы терпеть не могут панибратства. Обнимешь разок, а потом извиняться вспотеешь. Они здесь все обидчивые до чертиков.

    При виде надвигающегося Вади Каору стал быстрее и мельче кланяться, словно воздух перед собой рубил. Не подпускал. Кинься Вадя на Санька с объятиями, Санёк бы тоже не обрадовался. Будут тут всякие тушки у него на шее висеть.

    – Конничива! – повторил Каору, мягко округляя звуки, забавно растягивая гласные. – Как поживаете?

    – Хреново поживаем, – пожаловался Санёк, спуская ноги с кровати. – Как вы в такой воде обитаете? У меня скоро жабры вырастут.

    – Цую, – с благоговением протянул Каору и заулыбался, заставив свои щеки наехать на уши. – Дождь – хорошо. Много риса – хорошо. Аобаамэ – дождь, освежающий зелень молодой листвы.

    – Значит, скоро прорастем! – Санёк бухнулся обратно на подушку. Прислушался, не капает ли на пол – матрас виделся большой губкой, наполненной водой. – А утром тоже этот самый обама был?

    – Онукэ. Обыкновенный ливень. Для риса тоже хорошо.

    – Ты чего пришел-то, Каору? – привычно суетился Вадя. – Дело какое?

    У Вади нежный голос и огромные глаза. Людей он берет лаской, добивает ею же. Своим занудством может распилить не только буханку хлеба, но и железные поручни в метро. Вчера проверили – распилил. А все потому, что никто не спешил ему отвечать, на какую станцию они едут. Каору стоял далеко, а внятно выговорить хотя бы одно японское слово никто не мог.

    – Дело, дело, – закивал Каору и снова заложил щеки за уши.

    Улыбаются тут с большим удовольствием. Их рисом не корми – дай поулыбаться кому-нибудь. Но стоит отвернуться, лицо становится каменным. Культурная нация, силы экономят.

    – Императорский сад собираться надо. Слива отцветает. Смотреть надо. Гортензия цветет. Смотреть надо.

    – Гортензия! – выкрикнул Санёк, садясь.

    Память даже не пыталась подкинуть картинку цветка с неприятным квакающим названием.

    – Сань, ты чего? – испугался Вадя.

    Который раз за сегодняшний день испугался. Что-то он пугливый. Это к дождю… Или к засухе?

    – Вставать надо, – с укором посмотрел на гостей Каору, но губы тянул, соблюдая этикет.

    – Надоело, – пробормотал Санёк. – Надоела мне твоя Япония, Каору! Третий день, а надоела! Хочется все послать к черту и наесться нормального черного хлеба.

    Каору поклонился. Санёк подумал, что вот, если метнуть в него подушку, он так же будет стоять, изображая радость жизни? Или использует прием карате и забросит всех обратно в Россию? Или наконец-то обидится на их постоянное нытье и пошлет к местному черту?

    – Япония – интересная страна. Ее надо полюбить, – пропел Каору и вынул из рукава календарик с видом горы.

    Запасливый! Все-то у него есть. После календарика пойдет открытка, следом плакат, видеофильм, а там и сама Япония в красках и запахах.

    – Дождь – хорошо. Но он закончится.

    – Когда?

    Перед Санькиными глазами был потолок. Идеально белый. Идеально ровный. Идеально…

    – Завтра. – Каору поклонился. – Завтра мы идем в Восточный парк дворца императора.

    Эти слова заставили Санька снова сесть. Даже вода из головы улетучилась.

    – На что спорим? – Он поискал глазами – что бы такое заложить? Телевизор? Пульт от телевизора? Провод? Мыло в ванной? Полотенце? Полотенце – хорошая вещь, в дождь полезная…

    – Не надо спорить, – мягко повел руками Каору. – Завтра дождь прекратится без спора.

    – А сегодня чего? – завел свою шарманку Вадя. – Сань, делать-то чего будем?

    – Вниз пойдем. Играть будем.

    Вспомнился полутемный холл, выключенный свет в лобби-баре, выступающие из мрака черные кожаные кресла, низенькие столики…

    – В прятки, что ли?

    Санёк дернулся лечь, но выражение круглого лица Каору заставило отложить заезженное движение.

    – В «Сто страшных историй» играть будем.

    – Это как? – сделал осторожный шажок назад Вадя.

    – Соберемся, будем истории рассказывать. Зажжем свечи. После каждой истории одну свечу будем гасить. Последнюю историю, самую страшную, расскажут в полутьме и погасят свет.

    – Круто! – восхитился Санёк. – Девчонок позовем. Пускай повизжат.

    Вадя сделал еще пару шагов назад. На этом комната закончилась.

    – Я уже всех позвал, – доложил Каору. – И Алису-сан позвал. И… – запнулся, – Илю-сан тоже позвал. Сказали, придут.

    Санёк поежился. Движения рождали неприятную зябкость, хотелось закутаться во что-нибудь большое и теплое. Но это было невозможно – все теплое при такой влажности превращалось в холодное и неуютное. От раздражения, что не может согреться, Санёк накинулся на Вадю.

    – Чего стоишь, дятел? Видишь, человек ждет! Собирайся, давай!

    Вадя дернулся туда-сюда, полез зачем-то под кровать, явив миру свой тощий зад.

    – Мы подождем, подождем, – болванчиком закачался Каору. – Не торопись.

    Санёк плюнул на идею со свитером и для тепла сложил на груди руки.

    – Ну а ты вообще как? Крыша не протекла еще? – приступил он к светскому разговору.

    Каору улыбнулся. Его круглое бесстрастное лицо превратилось от этой улыбки в наивное и как будто удивленное. Невысокий, пухлый. Черные короткие волосы зачесаны назад. От ходьбы и вечных кивков челка сползает на лоб и покачивается при каждом шаге. Белая футболка, мятый темный пиджак, синие джинсы. Ничего особенного, человек как человек. Дьявольски пластичный. Здорово танцует. Ему бы не с ними по городу носиться, а в танцзале тренироваться.

    – Дождь – это хорошо, – поклонился Каору.

    – Конечно, хорошо! – громко согласился Санёк. – Цунами тоже хорошо! Часто они у вас тут бывают?

    – Часто, часто, – согласился Каору.

    Санёк сощурился. Странная нация. Ну ладно, улыбаются. Ну ладно, старших уважают. А соглашаются-то постоянно с какого перепугу? Не хотят обидеть? И главное – они все время вместе. Толпой. Что на улице толпа, что в метро. Не протолкнешься.

    – Ну, чего ты там закопался? – пнул по шевелящемуся заду Санёк.

    – Я тапки потерял, – отозвался из-под кровати Вадя.

    Что-то прошелестело по окну. Санёк и сам не ожидал, что вздрогнет. От этого еще больше испугался. По телу пробежали неприятные мурашки. И чувство появилось, словно он ждал вот такого подвоха: сейчас что-то произойдет, поэтому и испугался. Пугаются, когда знают, что может быть страшно. А Санёк знал, ждал: откуда-то кто-то должен был выйти. Или вылезти. Или влезть…

    – Чего это у вас там? – прошептал Санёк.

    За окном стояла морось. Но на мгновение Саньку показалось, что дождь старательно замазывает на стекле отпечаток ладони.

    – Ветер. Высоко находимся, – изрек Каору и на мгновение расширил глаза.

    Что-то это, вероятно, должно было означать. Но Санёк в тонкости мимики японцев не вникал и вникать не собирался, поэтому толкнул Вадьку, заставляя вылезти на свет и явить миру свою вытянутую физиономию, и грубо произнес:

    – Пошли страшилки рассказывать!

    Когда они выходили из номера в узкий коридор, по стеклу снова провели пятерней. Но этого уже никто не увидел.

    За дверью их ждал сюрприз. Высокий тощий парень с длинными черными волосами, прядками, выкрашенными в коричневый цвет, и очень худым, резко очерченным лицом. Смотрел он не в пример всем остальным – сурово, даже как будто с недоверием. Взгляд исподлобья, губы недовольно поджаты. Вот-вот достанет киянку и с воплем кинется в бой.

    Санёк под этим взглядом сломался первый.

    – Конничива, – резко произнес он, неловко прижимая ладонь к груди.

    Влажную ладонь к влажной футболке. Сердце бабахнуло. Лучше бы дома сидел, честное слово.

    Лицо японца мгновенно переменилось. Он вдруг склонил голову, лукаво прищурил глаз и легко улыбнулся.

    – Конничива! – взвизгнул он, выкидывая вверх ладонь.

    Услышав визг, Вадя, уже почти вышедший из номера, бросился в него обратно. Каору тихонько засмеялся.

    – Как я? – бурно зажестикулировал незнакомец, а потом быстро-быстро залопотал по-японски. Они с Каору сцепились руками, стукнулись плечами, обнялись.

    – Конничива! – снова пропели у Саньки над ухом, заставив вздрогнуть.

    Рядом с ним стояла смерть. В виде высокой японки в черном. Черные волосы собраны в два длинных хвоста. Черная жилетка, черные шорты, черные ботинки на высокой платформе. Черные гетры до колен, перетянутые несчетным количеством ремней. Через голову перекинута черная сумка, бряцает цепочка на замке, с пояса свисает еще пяток цепочек. На шее черное бархатное ожерелье с большим кольцом. Глаза – один сплошной белок с черной точкой зрачка.

    Чистая смерть. Без вариантов.

    Должно было пройти несколько тактов, несколько тяжелых ударов сердца, прежде чем сквозь парализующий страх дошло, что это линзы. Очень неудобные линзы.

    Девушка смотрела не моргая. И улыбалась.

    – Мать твою! – ахнул появившийся на пороге Вадя и снова грохнул дверью.

    – Не бойтесь, не бойтесь, – замахал рукавом Каору. – Это Гайрайго!

    – Конничива, – повторила девушка, кивнула и присела в легком реверансе.

    Крашеный парень зажмурился, показав крепкие белые зубы, и что-то крикнул.

    – А чего это у нее? – из-за двери подал голос Вадя.

    В сердцах Санёк стукнул кулаком по тонкой перегородке – необязательно себя выставлять придурком перед хозяевами в чужой стране.

    – Линзы это, выходи!

    – Правда, что ли? – выглянул Вадя. Волосом черен, лицом бел – чистый японец.

    Гайрайго кивала, не пытаясь издавать звуки. Ее приятель ржал, широко распахнув рот.

    – Они извиняются, что испугали, – торопился Каору. – Это мои друзья. Они тоже участвовали в конкурсе, но ничего не выиграли. Это Хироси, а это его партнерша Гайрайго. Сложное имя, да?

    – Сама она… сложная, – пробормотал Вадя, стеночкой пробирающийся из номера.

    – Не хотела испугать, не хотела, – успокаивал Каору.

    Гайрайго продемонстрировала ровный ряд зубов. Ой, лучше бы она это не делала.

    – Гот, что ли? – кивнул в ее сторону Санёк.

    – Они потом в клуб пойдут работать, – объяснил Каору. – А пока с нами поиграют.

    – И как она не уплыла в своей бижутерии? – проворчал Санёк.

    Тяжело было осознавать, что ты испугался. Как девчонка. Как Вадя, приравниваемый к девчонкам. Ну, ничего, он им такую страшилку забабахает. Сами испугаются.

    – Дождь – хорошо, – заевшей пластинкой пропел Каору и заспешил по коридору.

    За ним длинноногой цаплей выступал Хироси. Он все время строил рожицы – то супя брови, то показывая зубы, то жмуря глаза. Видать, был рад сегодняшнему дню. Санёк тоже был рад. Очень. И чем дальше – тем больше.

    – Ви надёлго? – прошептали у Санька под боком.

    Гайрайго шла на почтительном расстоянии и говорила еле слышно. Санёк знал, что она за ним идет, но все равно вздрогнул, словно со спины подкрался кто-то неизвестный и…

    – На неделю, – буркнул Санёк, передергивая плечами, заставляя разбушевавшиеся мурашки отправиться куда подальше. И тут же встретился с вздернутой бровкой, прищуренным сумасшедшим глазом.

    Вспомнил! Говорить надо – четко, смотреть – на собеседника. Масса условностей – как говорить, как стоять, как вести себя. Например, они очень уважают жизненное пространство. Никогда не будут говорить по телефону, если вокруг люди. Если чихают, никто не кинется желать здоровья. Даже в толпе они ухитряются идти, не задевая друг друга. Но при этом они всегда вместе. Коллективное сознание. Рис сеять в одиночку нельзя.

    Вспомнив все это, Санёк решил показать воспитанность и разнообразить ответ.

    – На неделю мы, – крикнул Санёк, боясь, что его не поймут. – Премировали. За хорошее выступление. А вы что танцуете?

    – Данс, – закивала Гайрайго. – Кам!

    – А где танцуете? – старательно поддерживал беседу Санёк.

    О танцах он мог говорить часами. И танцевать. Точно! Вот почему скучно, они уже три дня не репетировали. Надо было ехать с выступлениями, а не просто так.

    – Клаб.

    Гайрайго была немногословна. Или не так хорошо говорила по-русски, чтобы свободно болтать. Или?.. Да черт с ним, с «или». Что он с ней, говорить, что ли, будет?

    Но мысль о танце зацепила. Хотелось посмотреть. Хотелось самому выступить.

    Лифт бесшумный. На первом этаже никого. Странная вещь. На улице не протолкнешься. Когда на перекрестке загорается зеленый свет, идет толпа на толпу. А в гостинице тишина и пустота. Даже на завтраке все сидят так, как будто их нет.

    За дверями дождь. Тот самый… обама, освежающий зеленую листву. На диванах около лобби-бара девчонки. Заботливый администратор отгородил их от длинного коридора деревянной трехстворчатой черной ширмой.

    – О! Какие люди! – протянула Шишкина, перегибаясь через низкую спинку дивана. Ее длинное лошадиное лицо в полумраке выглядело особенно неприятно. Светлые волосы коснулись пола. Специально распустила, чтобы покрасоваться. Сейчас ей Алиска вставит. – Что вы делали?

    – Монстров мочили, – буркнул Санёк.

    Девчонки захихикали. Дуры. Вцепились в слово «мочить» и стали кивать на окно.

    Девчонки у них в танцевальном коллективе «Ласточка» – сила. Солистка – Юлька Шишкина, долговязая, лицо с крупными чертами – гордится своей длиннющей шевелюрой. Ей в затылок дышит Кристя Васильева, мечтает быть на месте Юльки. Ростом не вышла, и двигается она не так хорошо. А потом – у Юльки лицо запоминающееся, а Кристя – отвернешься, забудешь, с кем говорил. Даша Абрамова и тихая Анель Хусаитова – вторая и третья линии. Они ни с кем не спорят, просто танцуют. У Анель блестящие черные волосы, а у Дашки короткий ежик светлых волос. Алиса ее за это ругает – у танцовщицы должны быть длинные волосы, чтобы удобно было собирать в разные прически, но Дашка упрямится. Она и в танце такая же – упрямая, но без фантазий. Вот и сейчас – пришла, села, молчит, смотрит в пол. Муравейник.

    – Гайрайго! – гортанно позвал Хироси, и японка с готовностью полезла в свою сумку.

    Пока она стояла, опустив глаза, копаясь в своем портфеле, легким шелестом прошло обсуждение ее наряда. А потом японка выпрямилась. Улыбнулась. В руке связка свечей. Белых. Таких же, как и ее глаза.

    Шишкина свалилась с дивана, дохлыми змеями за ней поползли волосы. Дашка с Кристи ахнули, а Хусеитова закусила губу.

    – Чего орете? – ступил за ширму Вадя. – Это линзы!

    Он по-деловому прошел вдоль диванов, устроился между девчонками, брезгливо отодвинув шишкинские волосы. Чистый король. Еще бы! Принес ценную информацию и всех спас. Но девчонок это не успокоило. Шишкина возмущенно цокала языком, смотрела оценивающе. Вслед за ней Абрамова тоже бросала осуждающие взгляды. Анелька с сожалением качала головой. Санёк довольно хмыкнул: наблюдать за их девчонками – одно удовольствие. В зоопарк ходить не надо.

    – Гайрайго, проходи, садись, – покровительственно произнес Санёк. – Это наши девчонки. Дуры редкостные, но для игры сойдут.

    Шишкина возмущенно фыркнула, пропуская мимо себя японку. Она села на самый краешек дивана напротив.

    – Это Шишкина, краса и гордость «Ласточек», – представил солистку Санёк. Юлька демонстративно отвернулась. – Дальше Дашка, Кристя, Анелька, – показывал он специально не на тех. – А это победитель драконов Вадик, – кивнул он на соседа по номеру. – И я – солист Большого театра, звезда и все такое – Санёк.

    Девчонки зааплодировали. Санёк поклонился. Гайрайго наградила его ужасающей улыбкой.

    – Зажигалка у кого есть? – хмуро перебил представление Вадя, ловко переводя внимание на себя. Он отобрал у Хироси свечи и стал заполнять ими подсвечники. Треножники стояли за диванами, как будто здесь каждый вечер играли в «Поведай страшилку» или «Убей приятеля своим рассказом».

    Освобожденный от дела Хироси с любопытством оглядел собравшихся. Шишкина кокетливо подобрала свои волосы и стала, как бы в рассеянности, заплетать кончики в косичку. А потом расплетать. Снова заплетать.

    – А они тоже будут с нами играть? – громким шепотом спросила чернобровая Анель, глядя на лучезарно улыбающегося Хироси.

    Парень был, конечно, потрясающий. То улыбался, то хмурился, то шерил рот в оскале, то морщил нос, то лукаво подмигивал.

    – Будут, будут, – закивал Каору. – Один кайдан вы, один мы.

    Санёк невольно хихикнул – за столько дней он еще не привык к его акценту! Выпевая каждое слово, он как будто добавлял ему дополнительно еще несколько значений. И вот уже простое «будут» превращалось в длинную змею, спустившую хвост с ветки баобаба.

    – Кайдан – это такой зверек? – прошептала Анель, даже не пытаясь скрывать, что Хироси ей очень понравился. Она побледнела и вся как-то напряглась своими высокими скулами, широко распахнув от природы узкие глаза.

    – Кайдан – история, – еще нежнее заулыбался Каору. И дальше заговорил так, как будто сам боялся обидеть Анель ответом: – Страшная история. Может быть, слышали? Кайдан.

    – Вот сейчас и услышим! – громко произнесли от лифтов.

    Девчонки тут же перестали перемигиваться и хихикать, сели ровно, Вадя стал серьезным, Шишкина спешно стала скручивать свои волосы в жгут, но не успела.

    К диванам шла Алиса. Не шла, плыла. Королева, а по совместительству строгий тренер.

    Санёк хмыкнул, отворачиваясь.

    Все девчонки мечтают быть похожими на Алису. При ее появлении начинаются восторженные охи и ахи. Санёк с Вадей невольно перенимают манеру поведения руководителя – Ильи. На их лицах тут же появляется презрительное выражение. С таким сейчас к диванам и подходил Илья. В отличие от Алисы он невысок и крепок, поэтому с ней в пару никогда не вставал. Танцевал с девчонками. А Алиса… Алиса танцевала в другом клубе с другим партнером. В «Ласточках» только преподавала. Ну и немножко воспитывала. Например, Шишкину. Юльке вечно доставалось.

    – Юлиана, сколько раз тебе говорить, что ходить с распущенными волосами – плохо! Дурной тон.

    Алиса крепкой рукой наматывала гриву Шишкиной на ладонь. Глаза Шишкиной лезли на лоб, она даже рот распахнула, словно это могло спасти ее кудри. Не спасало. Алиса перехватила волосы в высокий хвост, щелкнула заколкой. Торчащие уши Шишкиной алели. Краснота поползла по щекам, скатилась по шее за пазуху. Красота. Хироси наградил умирающую от смущения Шишкину серией ужасающих гримас. Гайрайго посмотрела на нее немигающим взглядом.

    Все, Шишкина, ты убита.

    Каору уже вовсю кланялся подходящему Илье. По ходу докладывал:

    – Завтра в десять надо выходить. Надо ехать во дворец.

    – А дождь? – уточнил Илья.

    – Нет дождя, – заверил Каору, прикладывая ладонь к груди. – Два дня. Но возьмите зонтики, лейкопластырь и пакеты с бутербродами. Ходить будем долго.

    Санёк развалился на диване, закинув руки на спинку. Забавная страна. Если бы не дождь и масса условностей, она бы ему даже нравилась.

    Он расслабился и пропустил удар. Илья перед ним оказался внезапно. Хорошо, под дых не врезал, только изобразил удар.

    – Ну, чего ты лыбишься? – Илья навис над Саньком. – Будешь опять выпендриваться, оставим тебя дома!

    – А я чего? – сразу закрылся Санёк. – Все же нормально.

    – Пока – да, – со значением произнес Илья и отошел.

    От этих слов по душе Санька поскреблась тревога. Он глянул на серость за окном. Нет, нет! Это не могло показаться! Там стоял человек. Невысокий японец, в серой шляпе и в сером пальто, с отвислой губой и морщинистыми щеками. Как же Санёк тогда сказал? Какое-то такое слово, которое через день уже и вспомнить не может.

    – Зажигаем одиннадцать свечей, – таинственно произнес Каору и даже палец вверх поднял. – Нас одиннадцать. Будет одиннадцать кайданов.

    – А обязательно страшные? – пискнула Анель, стараясь сесть так, чтобы быть напротив Хироси.

    – Конечно, – щедро разрешил Каору.

    – А русские можно? – спросила Шишкина, дергая лицом, чтобы ослабить сильно натянутые волосы.

    Алиса посмотрела на нее с осуждением, и Шишкина перестала дергаться. Зато Хироси подарил ей букет улыбок, а Гайрайго – змеиный взгляд.

    Щелкнула зажигалка. Огонек вырвался из кулака Каору. Девчонки наперебой заголосили, создавая очередь – каждая хотела зажечь свечу. Алиса села, закинув ногу за ногу. Шишкина присмирела, словно ей еще туже закрутили волосы. Анель придирчиво выбирала свечу, как будто от этого что-то зависело. Кристи с Дашкой кричали и лезли вперед, силой голоса выясняя, кто куда сядет. Каору кланялся. Хироси хихикал. И только Гайрайго переводила очумелый взгляд с одного иностранца на другого. Ей все это было странно. Им, впрочем, тоже.

    Холл жадно впитывал звуки. Темнота набухала по углам. Дождь барабанил в стекло. Диваны, отделенные от остального мира загородкой, превратились в остров. Одинокий остров в Тихом океане. Дождь змеиными струйками сбегал со стекла, назойливо вырисовывал профили и силуэты.

    Санёк отвернулся. Что это его сегодня так плющит?

    – Может быть, Алиса-сан начнет? – склонился чуть ли не до колен Каору.

    – Начинайте первые, я послушаю, – царским жестом отклонила предложение тренер.

    – Иля-сан? – с неменьшим поклоном повернулся Каору к Илье.

    – Вы, ребятишки, играйте, играйте. – Руководитель плотнее укоренился в кресле, доставая сотовый.

    Каору снова поклонился. Хироси что-то быстро произнес. Каору хихикнул. Девчонки дежурно заулыбались.

    – Тогда я начну. – Очередной поклон Каору был предназначен девчонкам. – Покажу, как надо. Потом будет ваш кайдан. Следом наш.

    Он показывал руками, и Санёк невольно заметил, что сидят они на противоположных диванах. Японцы на одной стороне, они на другой. Так в рядочек и расселись.

    – Хорошо? Ий?[2]

    – Да иее уже некуда, – поторопил Вадя. – Начинай.

    – Кайдан о писателе, – произнес Каору и придвинулся к стоящей у него за спиной свече в высоком треножнике.

    Дрожащий яркий свет упал на него сверху, четче обозначив щеки, брови, нос, совершенно срезав подбородок.

    Санёк нахмурился. Хотелось сказать что-нибудь смешное, чтобы засмеялись, чтобы ушла тревога. И наконец-то исчез призрак из-за высокого, залитого дождем окна.

    Глава вторая
    Воин Каннай

    Слушать, как Каору старательно выговаривает сложные русские слова, было тяжело. От старания он то брови приподнимал, то встряхивал головой, прогоняя непослушную челку. Его мучения тянули за собой ненужные воспоминания вчерашнего дня, когда Каору, так же смешно поднимая брови, объяснял, что происходит…

    Свечи трещали. Пламя над головой переводчика прыгало. Светлый день покинул закуток холла, выпустив из углов вечерние сумерки, которые тоже пришли послушать кайдан Каору.

    – Один известный писатель сидел у себя дома и писал книгу о воине Каннай. Он уже давно писал, жена дважды звала его отдохнуть и даже занесла ему чашку чая. Писатель поднес чашку к губам, опустил глаза и увидел там лицо воина. Он хотел кинуть чашку, но руки не слушались его. Писатель закричал от страха. И тогда воин начал говорить. Однажды он так же в своей чашке чая увидел отражение самурая. Воин решил не обращать на это внимание и спокойно выпил чай. В конце дня самурай явился к нему домой. Воин сражался смело, но, как только его меч коснулся самурая, тот исчез. Вскоре к воину явились трое слуг самурая: слуги всегда мстят за своего хозяина. Снова завязался бой. Воин еще рассказывал свою историю, когда писатель заметил, что руки его поднимают чашку к губам. Сам не желая этого, он выпил чай. Через какое-то время к писателю пришел издатель, он хотел посмотреть рукопись. Жена ввела его в комнату. Писателя не было. На столе стояла полная чашка чая. В ней мелькнуло лицо писателя.

    Каору легко приподнялся и дунул на свечу у себя над головой. Огонек порхнул и исчез. Потянулся вверх сизый дымок, закрутился спиралью, растворяясь в воздухе. Саньку показалось, что дымок, прежде чем пропасть, серым червяком прошелся по венам. От этого неприятно зачесались руки и ноги. Он глянул на Вадю. Тот сидел, приоткрыв рот. В руках бутылка воды. Собирался отпить, но, не донеся горлышко до рта, замер.

    – Ой, – прошептала Анель. – Я теперь чай пить не смогу.

    – А ты в чашку не смотри, – фыркнула Шишкина и, опомнившись, покосилась на Алису.

    Та инспектировала качество лака на ногтях правой руки и качала ногой. Илья улыбался. Санёк тоже решил ограничиться улыбкой. Чего их комментариями баловать?

    Японцы переглянулись. Хироси бросил короткое замечание и громко засмеялся. Шишкина восприняла это как вызов и сдвинулась на край дивана. Длинные ноги, сломанные в острых коленках, сократили расстояние между ней и японцами.

    – Ну что же, теперь наша очередь. Ий?

    – Осаки э до: зо[3], – пропел Хироси, лучезарно улыбаясь.

    Анель недовольно хмыкнула. Шишкина сделала движение, как будто перекидывала распущенные волосы через плечо, но тут же опомнилась и помрачнела.

    – Не тяни, – вздохнула Алиса.

    – Давай уже, – поддакнул Санёк, чтобы прервать бесконечные игры в гляделки.

    Заниматься этим девчонки могли часами. Перемигиваться и хихикать. А ему уже хотелось встать и походить, чтобы разогнать кровь. Долго еще эти страшилки будут продолжаться?

    – В одном городе жила одна старушка, – начала Шишкина. – Родственников у нее не было. И в гости к ней никто никогда не приходил.

    Юлька сделала выразительную паузу, чтобы все прониклись моментом. Хироси состроил трагическую мордочку: старушка одна – какая беда.

    – Зато сама старушка каждую пятницу по вечерам отправлялась на кладбище. И подвозил ее обычно один и тот же таксист. Старушка бывала на кладбище до темноты, а потом возвращалась, и руки у нее порой бывали все в земле. И вот раз таксист ее подвез, высадил около кладбища. А ему всегда было интересно, чего это старушка на кладбище делает. Все ведь знали, что у нее никого никогда не было, не к кому на могилу ходить. Дождался он, когда старушка скроется, а сам кустами-кустами – за ней. Смотрит, а она подходит к свежей могиле и начинает ее раскапывать. Испугался водитель и обратно побежал. Подходит к машине, а старушка уже там сидит – руки в земле, а лицо все чем-то красным испачкано. «Бабушка, бабушка, – спрашивает водитель. – А что это ты на кладбище делала? Там же одни покойники!» Старушка и ответила: «А я их ем!»

    На последнем слове Шишкина выкинула руку в сторону Хироси и резко наклонилась, заставив свой хвост мертвой селедкой сползти с дивана следом за хозяйкой. Хироси от испуга подлетел на месте и заверещал. Свеча за его спиной качнулась. Брызнул расплавленный парафин. Хироси запрыгал, очищая волосы, завыл. Гайрайго забормотала на одной ноте быстрые японские слова.

    – Ну ты, Юлиана, как всегда, – вздохнула Алиса, меняя руку для созерцания.

    Девчонки хихикали, поглядывали на Хироси. Он жмурился, собирая губы куриной гузкой. И без перевода было понятно, что он сейчас чувствует себя неуютно. Судя по лицу, собирался он за свою неловкость отомстить.

    Санёк с тоской посмотрел в высокий потолок. Было скучно. Детская возня не радовала. По ребрам промаршировали противные мурашки. Они как будто вели затяжную войну, с мелкими перебежками, засадами в кустах и внезапными вылазками. От этого все время хотелось почесаться, чтобы разогнать их по местам, успокоить.

    Девчонки завозились, толкая его бедрами. Усаживающаяся на диван Шишкина елозила задом, заставляя соседок двигаться. От этого постоянного движения в воздухе стояло легкое позвякивание. Словно кто-то из них принес колокольчики на жесткой ленте и зачем-то надел на руку или ногу. Теперь этот звон лез в уши. Как напоминание. Как предупреждение. Как предостережение.

    – Гайрайго будет рассказывать, – быстро заговорил Каору, прислушиваясь к щебетанию подруги. – Это старый кайдан, вы его, наверное, не слышали.

    – Девочки! – перекрыла шмелиное гудение Алиса.

    Девчонки, которым рассказ японки был неинтересен, вовсю обсуждали Хироси и как он испугался Юлькиной истории. По всему выходило, что теперь у него в фаворе Шишкина. Юлька победно перекинула через плечо хвост и снова занялась косоплетением. Санёк отвернулся. На душе было муторно. Такое чувство, когда непонятно, что лучше – то ли лечь и умереть, то ли встать и побежать. Но, с другой стороны, ему казалось, что, пока они сидят здесь, пока гасят одну за другой свечи, ничего плохого не произойдет. Рассказы о страхах убивали страхи настоящие.

    – Это кайдан о бакэнэке, мстительной кошке. Они обладают волшебными способностями, – переводил Каору щебетание Гайрайго.

    Гайрайго села на краешек, развела руки и, глядя прямо перед собой, заговорила медленно-медленно, словами загоняя себя в транс. Еще она потихоньку раскачивалась. Но глаза не закрыла – они остались широко распахнутыми. Смотрела на Шишкину. Та пометалась по дивану, зажатая между Вадей и Анель. Но никто из них не спешил сдвинуться. Вадя жадно пил воду, делая вид, что его проблемы Шишкиной вообще не касаются.

    – Жила одна женщина, и была у нее кошка, – заговорил Каору, коротко кивая на каждую реплику японки.

    При этом он так немилосердно тянул гласные, что смысл каждой фразы доходил до слушателей не сразу, и от этого было только тревожней. А вдруг что-то не поймешь? А вдруг пропустишь? И что тогда? Тогда все? Переспросишь – засмеют. Уж что-что, а издеваться и подтрунивать в дружном танцевальном коллективе «Ласточка» умели как нигде.

    – Эта кошка была особенной. У нее было два хвоста. Соседи советовали кошку выкинуть. У животного не может быть двух хвостов. Но женщина любила кошку и не давала ее в обиду. Тогда соседи стали закидывать кошку камнями, подсыпать отраву в еду. Кошка была очень умная и спасалась. Однажды кошку поймали и отнесли далеко в лес, но она вернулась. Хозяйка переживала за любимицу и пошла поговорить с соседями. Кошка побежала за ней. Соседский мальчишка кинул в кошку камень. Женщина загородила кошку собой. Камень попал в голову, и женщина умерла. Когда сбежались люди, то увидели, кошка сидит на груди убитой и пьет ее кровь. На пришедших кошка зашипела…

    Гайрайго соскользнула с дивана на корточки и начала шипеть, клонясь то к одному слушателю, то к другому. Когда бесстрастное белое лицо с сумасшедшими глазами оказалось перед Дашкой с Кристиной, они заорали в голос. Илья добродушно засмеялся. Вскочивший Хироси ухватил Анель за руку, не давая ей убежать. Вадя сполз на пол да так и застыл, стоя на коленях. Алиса недовольно хмурилась.

    – Какая глупая шутка, – проворчала она.

    – Но это еще не все! – воскликнул Каору, прислушиваясь к словам приятельницы.

    Они говорили почти параллельно: последнее слово Гайрайго совпадало с последним словом перевода. Получалось эхо. Очень неприятное эхо. Каору поднял палец, и все стали смотреть на него, забыв о Гайрайго. Японец огляделся, убедился, что его слушают, и важно кивнул. Рассказ продолжился:

    – Кошка напилась крови своей хозяйки и убежала. Но с тех пор в деревне стали видеть призрак той женщины. Она ходила от дома к дому, а у ног ее бежала черная кошка с раздвоенным хвостом. И к какому бы дому они ни подходили, там кто-нибудь умирал. Кошку пытались убить, насылали на нее колдунью, но ничего не помогало. И вот однажды кошка пришла не одна, а с котятами. У них тоже были раздвоенные хвосты. Вся деревня вышла просить прощение у кошки и ее хозяйки. Кошка с котятами кинулись на людей и всех убили. Больше в этой деревне никто никогда не жил.

    Повисла пауза. Гайрайго с торжественной улыбкой смотрела на слушателей, Даша с Кристиной сидели, вцепившись друг в друга. Вадя допивал воду. Шишкина громко икала. Хироси цвел стоваттной лампочкой. У Санька появилось желание взять один из треножников и шарахнуть неуемного японца по голове. Глядишь, он наконец-то улыбаться перестанет. Но тут лицо Хироси вытянулось. Замершим взглядом он смотрел поверх голов гостей. Все обернулись. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как свеча за спиной Алисы сама собой погасла.

    Дашка с Кристиной заголосили. Анель залилась слезами. Вадя уронил бутылочку и тут же полез под диван ее доставать. По Санькиным венам поползли червячки тревоги. Чтобы прогнать зудящее чувство, он вскочил и подбежал к свече.

    Вокруг нее поселился полумрак. Он обнимал тонкую ножку подсвечника, льнул к парафиновому столбику.

    Откуда эта темень? Санёк глянул на окна. Туман мягко просочился сквозь стекла и пополз по залу. Резвыми щупальцами обхватил Санька за ноги. От лодыжек вверх стрельнуло холодом. Колени одеревенели.

    – Санёк, ты чего?

    Лицо Вади выплыло из серой пустоты, и с Санька словно сняли заморозку. По телу прокатился жар.

    – Ничего, – хрипло отозвался он. – Ничего.

    – Ой, ребятки, какие вы смешные! – Илья звонко хлопнул ладонями по коленям. – Что ж вы ерунды-то боитесь! Сейчас я вас рассмешу.

    Гайрайго что-то коротко произнесла, на что Хироси состроил мрачную рожицу. Ни дать ни взять самурай перед боем.

    – Следующий кайдан? – уточнил Каору.

    Вот ведь японцы – во всем им подавай четкость.

    – Следующий, – подтвердил Илья. – Готовы слушать?

    Дашка с Кристи смотрели на него совиными выпученными глазами. Шишкина вела прицельную стрельбу в сторону Хироси. Напрасно! Он ушел в свою веселость и там топтался. Анель утонула в диване. Вадя хрустел пустой бутылкой.

    Илья пересел на край кресла.

    – Прочел я это в одной детской книжке, – весело подмигивая, начал руководитель. – Была она черная. Обложка бархатная. И каждая страница у нее тоже была черная.

    – Какого же цвета были буквы? – с усмешкой спросила Алиса. Она сидела, обхватив переплетенными пальцами острое колено. – Что-то ты запутался.

    – Нет! – торжественно произнес Илья, приподнимаясь. – Буквы были… золотые.

    Возглас «вау», вырвавшийся у Хироси, поняли все без перевода.

    – Ну и что же было в твоей книге? – не сдавалась Алиса.

    Каждый раз, когда Илья пытался произвести на нее впечатление, Алиса заметно скучнела.

    – А была там такая история…

    Илья сделал паузу, с сомнением глядя на собеседников. Тишина стояла абсолютная. Только Анель хлюпала носом, успокаиваясь.

    Санёк внимательно следил, чтобы никто не встал, не попытался подойти к свечам. Взгляд его невольно обратился к окну. Стекло было залито дождем. На улице – пусто.

    – В одном темном-темном королевстве… – зловещим голосом начал Илья. – В темном-темном старом городе… На темной-темной заросшей лопухами улице… В темном-темном покосившемся доме… На темном-темном, запыленном этаже… В темной-темной квартире… В темной-претемной, ну, прямо совсем ничего не видно, комнате… – Он вдохнул побольше воздуха, словно впереди у него был еще длинный рассказ. Но вдруг резко сменил тон, заговорив быстро и весело: – Включился телевизор. Все проснулись, пошли в школу и на работу.

    – Ха, ха, ха! – раскатилось звонкое эхо по гулкому холлу. – Зачет! – всхлипнула Алиса, вытирая слезу. Все с удивлением на нее уставились. – Отличная страшилка. Санёк, погаси свечу.

    Санёк подорвался, как на пружине. Вскочил коленями на диван, перегнулся через мягкую спинку, протянул руку к свече. Он мог поклясться, что не успел коснуться пламени. Свеча погасла сама. На улице неприятно завыла-залаяла собака.

    Играть только начали, а уже глюки пошли. Вот ведь черт!

    – Сквозняк, наверное. – Алиса снова перекинула ногу на ногу. – Ну, давайте, кто у нас дальше? Наверное, очередь хозяев?

    Санёк висел, перегнувшись через спинку дивана, и тупо смотрел на погасшую свечу. За спиной по-своему шебуршились японцы. Девчонки подозрительно затихли.

    – Сань, ну, ты чего? – протянул Вадя.

    – Ничего. – Рука с ощутимым сопротивлением согнулась, словно сустав в локте задеревенел. – Свечу, не видел, кто погасил?

    – Ты, – с уверенностью ответил Вадя. – Забыл уже, что ли?

    – Ну конечно я, – сполз со спинки Санёк и еще раз глянул на свою руку.

    – Это дух, – прошептал Каору. Он вдруг оказался рядом.

    – Какой еще дух? – отстранился Санёк.

    – У каждого предмета есть свой дух. У огня тоже. Он решил помочь тебе и погасил свечу. Ничего страшного.

    – Я и не испугался, – буркнул Санёк. – Дух так дух, – и глянул в окно. – А у дождя тоже дух?

    – Везде и в каждом. Даже в падающей капле есть бог. Духи добры к людям. Их не надо бояться.

    – Вот еще дело! – Санёк подпрыгнул на диване, демонстрируя независимость. Рядом с ним возмущенно зашипела Шишкина. Санёк бы и Юльке что-нибудь сказал, но тут встал Хироси, склонился к Анель, дернул ее за льняную свободную рубаху и быстро залопотал.

    – Он расскажет историю о кимоно, отомстившем за свою хозяйку, – перевел Каору, возвращаясь на свое место.

    – Это он у нее кимоно нашел, что ли? – изобразила презрение Шишкина.

    – Кимоно, кимоно, – закивал Хироси, подпрыгивая на корточках около Анели, как мячик.

    Легко у него это получалось. Санёк загляделся и пропустил, откуда на него пахнуло чем-то неприятно-тухлым, лицо обдало волной теплого воздуха. Словно он вдруг оказался на жарком летнем рынке, где полно народа, где от солнца лень шевелиться. Он завертел головой. Картинка была чересчур яркой, чтобы оказаться всего лишь его фантазией. И слишком уж это было похоже на правду. Ведь вчера…

    А Каору уже вовсю переводил:

    – Жил один бедный господин, звали его Соэцу, и была у него красавица жена, Тоёсига, но он не мог ее прокормить – денег совсем не было. И вот стали его родители ругать, что он неудачно женился, что есть девушки более достойные. И даже подыскали ему другую невесту, побогаче. Соэцу очень хотел другой жизни, поэтому он убил свою жену, а всем сказал, что она пропала. Через некоторое время Соэцу женился на богатой Оцую.

    Санёк лениво следил за суетой девчонок. Середина дня, а он уже чувствовал себя разбитым, тянуло в сон. Девчонки раздражали. Это надо же быть такими дурами! И о чем они думают?

    – Соэцу тосковал по своей прежней жене. Однажды он пришел в свой старый дом и увидел на полу кимоно Тоёсиги. Стоило ему подойти ближе, как кимоно ожило, облепило Соэцу и задушило его.

    Голос смолк. Концовка была неожиданной, поэтому Санёк еще какое-то время просидел, прикрыв глаза, пытаясь представить всю ту бредятину, что им сейчас наговорили.

    Первой опомнилась Шишкина.

    – Все, что ли? – недовольно протянула она.

    – Все, все! – закивал Каору и улыбнулся.

    Девчонки замерли, ожидая подвоха. Даже Вадя изобразил на лице недовольство.

    – И чего? – буркнул он, нервно взбалтывая в бутылке последние капли воды.

    – И ничего, – раздраженно припечатала Шишкина. – Конец истории.

    – Ни фига не страшно, – проворчал Вадя, вбуравливаясь задом в диван.

    Японцы склонились друг к другу, переговариваясь. Хироси довольно потирал руки.

    – Непонятно, что он так радуется, – прошептал Вадя. – Не страшно совсем было!

    – Страна восходящего солнца! – отозвался Санёк. – У них тут все наоборот. Забыл?

    Гайрайго пронзительно вскрикнула, откидываясь на спинку дивана. Все еще не успели понять, что произошло, как Алиса начала медленно вставать.

    – Нет, ребятки, – произнесла она, движением руки заставляя Гайрайго утихомириться. – Это все не страшилки. От таких сказок не испугаешься.

    Решительно вгоняя каблуки в пол, Алиса обошла диван.

    – Вот, я же говорил! – торжественно произнес Вадя. – Сейчас мы их по-настоящему напугаем.

    – Дайте-ка теперь я вас побалую.

    Алиса сделала приглашающий жест, чтобы Каору начал переводить. Опомнившись, японец забормотал, прикладывая ладонь к груди.

    – Я ведь не первый раз в Японии, – произнесла Алиса, гася свечу за Хироси. – В этой гостинице тоже не в первый раз. – Алиса продолжила обход диванов. – И не зря я сначала не хотела здесь селиться. Помните?

    Анель испуганно закивала. Шишкина нахмурилась, вспоминая. Хироси изобразил на лице преувеличенное удивление – брови исчезли под челкой, кожа лба собралась некрасивой складкой.

    Алиса шла, а за ней начинали тянуться огоньки оставшихся свечей. От этого дрожания становилось как будто темнее, отчетливее проступали погасшие свечи. Горящие смотрелись одинокими стражами порядка и света.

    – Готовясь к поездке в этот раз, мы долго решали, что нам важнее – подешевле или поближе к центру. Ваши родители сами выбрали подешевле. Настало время рассказать подробности.

    Алиса замолчала, прислушиваясь к бормотанию Каору. Она остановилась за спинкой дивана – девчонки были вынуждены вывернуть шеи, чтобы ее видеть.

    – А чего, произошло что-то? – взволнованно спросил Вадя и оглянулся.

    Никто на него не смотрел. Девчонки с болезненным вниманием тянулись к руководительнице.

    – Произошло, – легко улыбнулась Алиса. – Год назад. Вы же знаете, что японцы очень любят истории о призраках. Эта как раз о них.

    Санёк успел удивиться, с чего это Алиса решила, что они все знают. Но у тренера был слишком торжественный вид, чтобы сейчас начинать спорить. Ну, предположим, что они знают это.

    – В прошлый раз я была здесь с другой группой. И поселились мы в этой гостинице. В одном номере постоянно тек кран. Это было очень странно для аккуратных японцев. Мы вызывали сантехника. Он приходил, чинил, но не успевал шагнуть за порог, как вода начинала капать опять. Особенно сильно она лилась по ночам. Девчонка, что жила там, никак не могла уснуть. Ей все слышалось, что это не капанье воды раздается из ванной, а шлепанье шагов по мокрому полу. «Топ, топ, топ».

    Алиса сделала паузу, посмотрела на слушателей. Ей внимали. Никто и не думал отвлекаться.

    – Спать стало невозможно, и девчонка ушла к подружкам. А утром обнаружила, что ее кровать насквозь мокрая. Словно там кто-то лежал, и с него постоянно текла вода. Мы стали спрашивать у администратора, в чем дело. Перед нами извинялись, предлагали заменить номер. А потом все-таки рассказали историю водяного призрака. Однажды к ним в гостиницу приехала пара, он и она. Молодожены. И вот как-то она ушла за покупками, а он остался в номере. Она возвращается, а он с другой, принимают ванну, воркуют о чем-то. Молодая жена так рассердилась, что утопила обоих, а потом и сама утопилась. С тех пор ее призрак стал бродить по гостинице, шлепать босыми ногами, лежать на постелях.

    – А что бы она сделала, если бы та девчонка в номере осталась? – прошептала Кристина, с испугом глядя на Анель. Казашка вдруг мелко закивала и сдвинулась на самый краешек дивана, вся превратившись в слух. В кармане у нее что-то легонько звякнуло, железно поскреблось друг о друга.

    – Говорили, что она дожидается, когда жертва войдет в ванную, и топит ее.

    – А если не заходить в ванную? – не унималась Кристина.

    – Ну да, – фыркнул Санёк. – Если у человека запор и он дал обет пять дней не мыться?

    Шишкина возмущенно заерзала и показала кулак. Санёк в ее сторону даже не посмотрел. Вот еще, будет он на всякое отвлекаться.

    – А как ту девочку звали? – внезапно задал вопрос Илья. – Ну, у которой в номере кран тек?

    – Катя… – легко ответила Алиса. – Катя Павлова.

    – А… – согласился Илья. – Помню.

    Шишкина закивала. Санёк такой девчонки не знал, хоть и два года занимался в «Ласточках». Может, до него такая была?

    Громко заговорил Хироси. Про него все как будто забыли. Но тут он вскочил. Глаза огромные, рот перекошен.

    – Откуда вы знаете? – не так громко и не столь эмоционально перевел Каору.

    – Знаю.

    Алиса погасила свечу и, победно топая каблучками, пошла кругом дивана. И снова Саньку показалось, что в холле слишком темно. Одинокие огоньки, черные погасшие свечи… Ночь, что ли, наступила?

    – Я слышал об этом! – произнес Хироси в переводе Каору и испуганно завертел головой. Словно сзади уже услышал зловещее топанье. Переводивший его Каору сидел с каменным лицом. – Так вот где это произошло! О том убийстве много писали. Оно прославило район Таито. Водяной призрак все еще убивает девушек? Столько времени прошло, а он все мстит. Есть верное заклинание против него. Надо зажмуриться, закрыть лицо руками и сказать: «Меня здесь нет!»

    Проговорив все это, он сел, схватил Гайрайго за руку, что-то быстро ей сказал. Она отрицательно мотнула головой.

    – Что это они? – удивился Илья.

    – Хотят уйти, – перевел Каору. Он был бледен, в голосе появилось напряжение.

    – С чего вдруг?

    – Да боятся они, – протянул Санёк.

    – Игра еще не закончилась, – с улыбкой заметила Алиса, по второму разу начав инспектировать свои ногти. – Не все свечи потушены.

    Вадя то открывал, то закрывал рот, как будто собирался что-то сказать. Несчастная пластиковая бутылка скрипела в его ладонях.

    – А давайте не будем доигрывать? – жалобно попросила Анель.

    – Да! – поддержала ее соседка по номеру, Кристинка. – Пойдемте куда-нибудь. В парк! Хорошая идея! Мы вчера в нем были, а в музей не зашли. В музее можно от дождя спрятаться…

    Каору не успел доперевести последние реплики, когда Хироси громко засмеялся. Он хохотал, запрокидываясь назад, звонко хлопая себя по коленям.

    – Без шутки ни минутки, – прокомментировал странную веселость японца Санёк.

    Хироси коротко крикнул и снова повалился на спину от хохота.

    Анель в панике сунула ладонь в рот.

    Гайрайго и Каору с недоумением уставились на приятеля. Хироси смеялся, падая на диван, болтал в воздухе ногами.

    – Он сказал, что это все розыгрыш, – голосом беспристрастного робота сообщил Каору.

    – Так и знал, что они врут, – процедил Санёк, чувствуя, как его медленно отпускает внезапно вцепившаяся в горло тревога. Вид радующегося японца встревожил. С чего вдруг японцу радоваться, если только он не совершил какой гадости.

    – Да? – удивился Илья. – А я поверил.

    – Это обман? – обрадовалась Шишкина.

    – Ну… не знаю, не знаю… – решила растянуть удовольствие от победы Алиса.

    Хироси гоготал, рухнув на бок. Гайрайго сидела, потупив глаза. Каору бледно улыбался.

    – Так вы все выдумали! – наконец-то поняла Анель. – Ничего нет! Ой, а я так перепугалась! У нас в номере кран как раз капает.

    – Вентиль надо нормально заворачивать, – проворчала Алиса и стала нервно вычищать несуществующую грязь из-под ногтей.

    Развеселившиеся было девчонки снова испуганно притихли. Алиса не выдержала:

    – Что вы на меня уставились? Мы играем, чтобы напугать друг друга, или собрались здесь сказки рассказывать?

    – Все отлично! – Вадя гоготнул, резко свернул крышечку на бутылке и сделал скупой глоток.

    Анель взволнованно глянула на девчонок и попыталась исправиться:

    – Ой, а давайте я вам свою историю расскажу? Казахскую. Я ее от деда Алексея слышала.

    Она сунула руку в карман. Что-то у нее там заскреблось. И Санёк понял, откуда шел этот странный звук, словно железочки перекатывали. На ладони Анель держала два медных шарика, они покачивались и, задевая друг о друга, позвякивали.

    – Чего, такая же настоящая, как предыдущая? – с подозрением спросил Вадя.

    – Такая же, такая же, ты слушай, – грубо перебила его Шишкина. Что-то ее волновало, она постоянно дергалась, ерзала на месте.

    – Конечно, настоящая! – искренне возмутилась Анель и потрясла зажатыми в кулаке шариками. – У меня был известный дед, родной брат моей бабки. Походник. Эту историю дед принес с хребта Тар-Багатай.

    – Тар… чего? – не унимался Вадя.

    – По башке тебе тар, – злилась Шишкина.

    – Тише, тише, – хлопнула в ладоши Алиса.

    – Мой дед был известный поэт, – дрожащим от обиды голосом вскрикнула Анель. – Сарым Кудерин. Он у нас школу альпинизма организовал.

    – Ну, хватит уже, – недовольно протянула Алиса и зевнула.

    Анель шмыгнула носом.

    – История на самом деле произошла. Мой дед с друзьями поднимался на хребет. – Анель на секунду замолчала, нахмурилась, поднесла звенящий кулак ко лбу. – Они тогда все были молоды и ничего не боялись! Но пришла ночь. В холодных палатках не уснуть. В темноте выли волки. Пришлось жечь костры, чтобы отпугнуть их… – С каждым новым предложением Анель начинала говорить громче, словно ее слушатели стали хуже слышать. – И вот, чтобы друзьям не было страшно, мой дед взял гитару и на ходу сочинил песню. В горах ходят легенды о Черном Альпинисте. Рассказывали, что это призрак разбившегося парня. Лезли на гору двое, были они в одной связке. Один оборвался, утянул за собой второго. Двоих веревка выдержать не могла, тогда один отрезал другого от страховки. Тот, что висел внизу, упал и разбился, а второй благополучно выбрался. С тех пор дух обиженного Черного Альпиниста бродит по всем-всем горам. Кому-то он помогает, кого-то затягивает в пропасть. Вот про этого Черного Альпиниста и была эта песня.

    Анель вскочила, звякнула колокольчиками и вдруг начала петь. Звонкий голос трепетал, как огонек свечи, колокольчики сбивались с такта.

    Альпинисты на площадке, продолжая трудный путь,Собрались в своей палатке перед траверсом уснуть.

    Она пела, пританцовывая, ритмично позвякивая, подтопывая. Она была чертовски пластична, эта Анелька. Без видимых усилий гнулась то в одну, то в другую сторону. Кулачок с зажатыми колокольчиками вертелся. Глухим стуком отзывались железные шарики.

    Вот уже четыре года в ледяном своем гробу.Клятву дал: людскому роду мстить за страшную судьбу.

    Она еще стала прищелкивать и прихлопывать, так что у слушателей даже мысли не было прервать эту бесконечную песню. Завороженный ритмом Илья первым стал кивать головой. Потрясенный Каору молчал. Хироси поначалу еще улыбался, но чем дальше текла страшная история о встрече туристов с Черным Альпинистом, тем мрачнее становилось его лицо и тем сильнее и сильнее он начинал покачивать головой, словно соглашался с каждым тактом песни.

    Ушбы[4] грозные вершины нависали позади.Прямо вверх, на седловину, по стене вели следы.

    Песня отзвучала. Последний раз жалобно перекатились железные шарики внутри стальной сферы. Анель скользнула на свое место.

    – И чего? – шепотом спросила Кристинка.

    – Они потом все погибли, – прошептала Анель. По щеке ее бежала быстрая слеза. – Все, кто слышал песню Сарыма. Дух Черного Альпиниста не простил им эту песню. Погибли они в разное время, в разных местах при нелепых обстоятельствах.

    – А дед? – спросила Кристина, окончательно сраженная дополнением к песне.

    – Дед тоже погиб. Во время восхождения на Чатын-Тау произошел обвал. Там, на Кавказе, даже плиту специальную положили в память о моем деде. Это было давно.

    – Выжил только один, – теперь Анель было еле слышно. – Всегда один выживает, чтобы было кому рассказать о случившемся. Он сейчас древний старик, дед Алексей, известный археолог. А раньше тоже в походы ходил, с дедом дружил.

    Каору закончил переводить. Повисла тишина. Санёк напряженно наблюдал за оставшимися пятью свечами. И вдруг среди тишины Вадя задал вопрос:

    – Это чего, мы теперь все умрем, что ли?

    Глава третья
    Четыре свечи

    Девчонки испуганно заозирались. Японцы сидели с серьезными лицами. Алиса выпрямилась и наконец оторвалась от своих ногтей – сжала кулаки.

    – Вообще-то не должны, – пролепетала Анель. – Это ведь давно было. И песню эту часто поют.

    – Ну да, – закивал Вадя. – Песню поют, а альпинисты все бьются и бьются.

    – Ты чего, в горы собрался? – фыркнул Санёк.

    – Погоди! – отпихнул его Вадя и придвинулся ближе к Анель. – Нам-то ты ее зачем спела?

    – Я должна была вас напугать, – с искренним изумлением произнесла казашка.

    – Ну да… – Вадя с треском сжал в ладонях пластиковую бутылку. – Напугать! Вы тут как будто все с крыш попрыгали. Вы либо пугаете, либо проклятья раздаете направо и налево! Разницу, чего, не чувствуете?

    Бедная бутылка хрустела от немилосердного обращения. Вадя все сильнее и сильнее пытался закрутить крышку, сворачивая горлышко. Неприятный выходил звук. Очень неприятный.

    Первым сломался Санёк. Коротким ударом он вогнал источник раздражения хозяину бутылки в грудь. Вадя поперхнулся воздухом и вытаращил глаза, пытаясь продышаться.

    – Остынь! Все играют, а ты орешь, – с угрозой произнес Санёк и нежно улыбнулся Гайрайго. Японка в ответ расцвела добрейшей улыбкой.

    – Вы еще подеритесь, – равнодушно, с заметным опозданием подал голос Илья.

    Над диванами повисла тишина, только попискивали клавиши на телефоне у Ильи – игра была в самом разгаре. Даша, Кристина и Шишкина сцепились друг с другом руками. Оборону держали. Анель сидела отдельно на краешке дивана, теребила подол шорт, позвякивала бубенчиками. Японцы смотрели кто куда. Каору ждал, кто что скажет, чтобы начать переводить. Хироси развалился, сильно раскинув ноги, задвинув Гайрайго в угол. Японка продолжала нежно улыбаться. Белое лицо, белые сумасшедшие глаза, растянутые губы, а за ними как будто черные, не попадающие в свет зубы. Или их просто нет? Или они и на самом деле черные?

    Никто не спешил заговорить первым, словно от того, чья история будет следующей, зависела его жизнь.

    Первым оказался Хироси. Он оживился, поднял руку и под быстрое бормотание снова начал сползать с дивана.

    – Он говорит, что хочет рассказать кайдан, – перевел Каору.

    – На всех свечей не хватит, – заметил Илья, удовлетворенно покачивая головой – бой с тарелками шел удачно.

    – Он не за себя расскажет, – торопился с переводом Каору.

    И прежде, чем он закончил реплику, Хироси с напряженной улыбкой показал на Кристину. Васильева от такого внимания разулыбалась, словно ей приз выдали, высвободилась из захвата подруг. И чтобы не упустить награду, сразу согласно замотала башкой.

    – Ой, ну подумаешь, – фыркнула Шишкина, демонстративно отодвигаясь.

    – Он просит разрешения забрать твое место истории, – перевел Каору.

    – Пускай сначала свечу потушит, – проворчала Шишкина.

    Она выразительно посмотрела на последний со стороны японцев источник света. Хироси все понял. Неуклюже взобрался коленями на диван и дунул на трепетавшее пламя.

    – «Так пойдет?» – спрашивает он, – перевел Каору.

    Четыре свечи освещали затылки гостей и лица хозяев. От такого неровного освещения из-за спин японцев поднималась мгла. Она клубилась вместе с туманом, выдавая то призрачный силуэт мертвеца, то очертания нависшего сухого дерева.

    – Он хочет рассказать про район Таито, – стал переводить быструю речь друга Каору. – Здесь действительно произошла одна неприятная история. В парке Уэно…

    – Уэно… – повторил Хироси и стал показывать в сторону залитого дождем окна.

    Саньку снова показалось, что за стеной воды кто-то стоит. Но он отвернулся. Если где-то кто-то кого-то ждет, то это его дело, не Санька.

    – Уэно! – в третий раз произнес Хироси, вглядываясь в лица собеседников. Сам был серьезен, глаза сузил, губы поджал.

    Санёк ждал, что японец сейчас рассмеется. Их предупреждали, что в Стране восходящего солнца все наоборот. Сузил глаза – ни фига не злится и не пытается напугать. Вот такое у них дурацкое веселье…

    – Это старый парк, самый известный в городе. Ему сто сорок пять лет. Раньше парк принадлежал императорской семье.

    Вадя солидно качал головой, словно понимал, что кроется за словосочетанием «императорская семья». Ничего он, конечно, не понимал. Ему что семья императора, что семья слонов, и те и другие любят на травке поваляться.

    – Там все есть. Четыре музея есть, зоопарк есть, концертный зал. И даже институт есть, искусств. А еще в нашем районе есть старый-старый храм, Сэнсо-дзи, а рядом с ним древний квартал гейш. В этом-то квартале и жила Садако. Сто лет назад это было. Она жила в Асакуса и ходила в храм Сэнсо-дзи. – Для наглядности Хироси руками стал показывать, как все могло быть. – И туда же, в этот храм, ходил начинающий художник Ёкояма Тайкан.

    Санёк зажмурился, мгновенно путаясь в сложных именах. Яма-дзи, парк, гейши… Чего он там упустил?

    – Есть такой художник, – совсем другим тоном сообщил Каору, останавливая приятеля. – Очень известный. Где-то здесь его музей. Он в доме, где художник жил. – И повторил: – Очень известный. Его картины все знают.

    – И куда переехал? – с недоверием спросил Илья, отрываясь от игры. Телефон в его руках недовольно попискивал.

    – Никуда не переехал. Умер. Семьдесят лет как умер.

    Илья с пониманием кивнул и вернулся к своим занятиям. Что ж, умер… бывает. Особенно в Японии.

    Хироси немного подождал, ожидая, что еще скажет Илья, но тот больше не отвлекался, поэтому рассказ потек дальше.

    – И вот художник заметил Садако. Очень она ему понравилась. И решил он написать ее портрет. Долго работал художник, но все у него не получалось. Тогда он попросил Садако попозировать ему. Встречались они как раз в парке Уэно. Через месяц у Тайкана портрет был готов. Но когда Садако увидела картину, то очень удивилась. Там не было ее. Там была нарисована снежная гора, а вокруг нее летела журавлиная стая. Один журавль вырвался вперед. Он летел, чуть приподняв голову. Очень красивая была картина. Но с Садако после того, как она увидела картину, что-то сделалось. Она вдруг загрустила, ушла в глубь парка и не вернулась. Тайкан искал ее повсюду. В квартале гейш ему сказали, что она пропала. В храм Садако тоже больше не заходила. Художник решил, что девушке не понравилась картина и она уехала.

    – Вот дурак, – прошептал Вадя, прижимая к щеке бутылку.

    – Он тосковал по Садако, – продолжил Каору. – Часто ходил в парк, сидел на том месте, где видел ее последний раз. И вот Тайкан дождался Садако. Однажды он увидел, как она шла по высокой траве. Тайкан стал звать ее, но девушка только махнула рукой и исчезла за деревьями. Художник побежал следом, но никого не нашел. С тех пор в парке Уэно стали часто видеть Садако. Она всегда словно плыла над травой – ног не было видно. Чтобы разгадать эту тайну, Тайкан сходил к прорицателю, и тот объяснил, что художник не девушку изобразил на своем портрете, а ее душу. И вот теперь, оставшись без души, Садако бродит в поиске замены. Ее ни в коем случае нельзя окликать. Если встретиться с ней взглядами, то она может забрать твою душу, и тогда уже ты будешь бродить по парку вместо нее.

    – И что же, так ей никто своей души и не отдал? – тихо спросил Вадя.

    Санёк от раздражения пнул его ногой:

    – Если такой жалостливый, беги и спаси ее.

    – Садако можно видеть в дождливую погоду, – уже от себя добавил Каору. – Она всегда ходит без зонтика. Длинные мокрые черные волосы облепляют ее тело.

    Некстати в голову полезли кадры из фильма «Звонок». Какие-то они здесь все мокрые и с распущенными волосами.

    – Ты все еще хочешь сходить в этот парк? – с усмешкой спросила Шишкина.

    Кристинка мотнула головой – сначала отрицательно, потом утвердительно и тут же снова затрясла ею, отказываясь.

    – Чего ты стесняешься? Может, у тебя две души? Заодно и проверим.

    – А зачем он так поступил? – прошептала впечатлительная Анель.

    – Он не хотел. Так получилось. Он был талантливый художник и очень любил Садако.

    Гайрайго заговорила неожиданно. Она сидела в глубине дивана, не шевелилась, и про нее забыли. А тут вдруг восстала из небытия.

    – Ханако! – воскликнула она. – Ханако!

    И добавила еще несколько японских слов.

    – Она говорит, что, если случится беда, надо звать Ханако, – перевел Каору.

    Гайрайго замолчала, плотно сжав губы. Больше ничего добавлять она не собиралась.

    – Это про то же самое? – уточнил Вадя.

    – Ты чего, не понял? – толкнула его Шишкина. – Это уже другое!

    – Но тогда у них будет еще одна история! – Вадя кивнул на крайнюю свечу, под которой сидел.

    – Не все ли равно? – прошептала Кристина, шмыгнув носом.

    – А как же свечи? – не унимался Вадя и с хрустом открыл бутылочку. Остатки воды в ней были уже подозрительно взбаламучены странной взвесью, но он все равно собрался ее пить – поднес горлышко к губам.

    – Да иди ты со своими свечами!

    Раздраженная Шишкина накинулась на Вадю. Бутылочка выкатилась у него из рук, разбрызгивая свое скудное содержимое по Вадиной одежде.

    – Ну, блин! – взвился Вадя.

    – Чего Ханако-то? – как ни в чем ни бывало спросила Шишкина.

    – Ну, ты вообще что ли? – возмущался Вадя, горестно глядя на свои залитые штаны и футболку. Шишкина к нему даже головы не повернула.

    – Ханако! – как заведенная повторила Гайрайго. И улыбнулась. Анель тихо охнула.

    – Это известная легенда о школьном призраке, – взялся за объяснение Каору. – Ханако изнасиловали и убили. А потом спрятали тело в школьном туалете. И теперь она бродит по школам. Если в туалете громко крикнуть ее имя, она появится. Если ты ей понравишься, она будет помогать. А если нет – накинется и убьет.

    – И как ей понравиться? – снова вклинился в разговор Вадя. – Каких она предпочитает? Невысоких шатенов? Или долговязых брюнетов?

    Санёк пнул раньше, чем Вадя отпрыгнул.

    – Эй! Аллё! – завопил Вадя.

    Он завертелся, пытаясь разглядеть, оставила ли Санькина подошва на его заду отпечаток. Сердобольная Анель хлопнула его ладошкой по испачканному месту.

    – Какого! – заверещал Вадя.

    – Ой, держите меня! – захохотала Шишкина.

    – Я тебе сейчас такого брюнета сделаю! – пообещал Санёк, показав Вадику кулак.

    Японцы сидели притихшие, с тревогой поглядывали на возню гостей.

    – А чего она! – обиженно вскрикнул Вадя.

    – Слепцов! – утомленно произнесла Алиса. – Такой, как ты, понравится любой девушке. Утихомирься!

    – Ну да! Вот так вызовешь, а она из тебя быстренько Черного Альпиниста сделает, – проворчал Вадя.

    Анель отшатнулась.

    – Слепцов! – звонко крикнула Алиса.

    – Идиот, – прошипела Шишкина.

    – Тупой, что ли? – кинулся на Вадю Санёк.

    Слепцов шустрой змейкой запрыгнул на спинку дивана, резко отклонился назад. Подсвечник за его спиной закачался, плеснул расплавленный воск. Пламя на секунду повисло в воздухе, оторвавшись от фитилька. Серый дымок быстро растаял в темноте.

    – Что вы творите?! – Алиса потянулась, чтобы стащить прыгающего по дивану Вадю на пол.

    Японцы сидели застывшими статуями. Глаза их были широко распахнуты. Санёк успел мстительно подумать, что сейчас они этих японцев уделают. И без страшилок покажут, кто тут главный. Вон как вылупились, чистые совы.

    – А чего? – отбрыкивался Вадя. – Я виноват, что ли? Виноват?

    – Завянь!

    Санёк скинул Вадю со спинки, придавив Шишкину. Юлиана брезгливо отодвинулась.

    – Ну… все? – крикнула Алиса, и вдруг наступила тишина.

    Оставшиеся три свечи выхватывали сидящих рядом Илью с Алисой, бледную Анель, Дашу Абрамову, сложившую руки на груди. Она сосредоточенно смотрела на мыски своих туфель, и, словно по мыслительному приказу, эти самые мыски шевелились. Японцы шушукались. На них это представление здорово подействовало.

    – Может, вы устали? – приложил к груди руку Каору. – Может быть, время обеда?

    – Осталось три свечи! – упрямо поджала губы Алиса. – Доиграем!

    – Ну, чего ты? – тихо возразил Илья. – Смотри, мальчишки извелись.

    – Извелись? Веселее потом будет в номере сидеть, – отрезала Алиса. – Слепцов! Раз ты такой веселый, напугай нас.

    – Хватит нас пугать! – вскочила Даша. – Надоело!

    Шишкина дернула ее обратно. Из глаз Абрамовой брызнули слезы.

    – Ну… вот… – протянул Илья.

    Юлиана лукаво сверкнула глазами и стала что-то шептать Дашке. Та поначалу отстранялась, а потом шмыгнула носом и заинтересованно заморгала.

    – Что, все? – смерила своих подопечных презрительным взглядом Алиса. – Кто у нас следующий? И правда, пора закругляться.

    – Слепцов следующий! – встрепенулась Шишкина. – А где он?

    Вади не было. Санёк успел испугаться – куда это исчез сосед. То все рядом сидел, прыгал, мешал слушать, а то вдруг слева как будто пустота образовалась.

    – Его Ханако к себе утащила, – зло прошептала Абрамова.

    – Или он пошел водяному привидению жаловаться, – добавила Кристина.

    – Не, – Илья зевнул, потягиваясь, – его Черный Альпинист к себе забрал.

    – И забросил в парк, где он встретится с Садако, – подхватила Шишкина.

    – Если он станет Садако, то интересно, кто будет следующей жертвой, – холодным ледоколом вклинилась в общее веселье Алиса. – У меня есть пара версий.

    Девчонки принялись хихикать, поглядывая друг на друга. А потом дружно уставились на Шишкину.

    – Да идите вы! – взмахнула рукой Юлиана. – Я в этот парк и не пойду. Нужно больно!

    Но ее перебил Илья:

    – А пойти тебе придется. Мы завтра в императорский дворец, а послезавтра в музей. Он как раз в этом парке. И я не уверен, что наш милый Каору согласится продержать солнечную погоду на два дня.

    – Послезавтра дождь, – подтвердил Каору. – Завтра солнце. Но все равно зонтики возьмите. И бутерброды. А послезавтра только зонтики. Там хорошая столовая.

    – Все на встречу с Садако! – торжественно заключил Илья.

    От этих разговоров становилось тоскливо. В животе поселилась пустота.

    – А давайте уже чего-нибудь поедим, – предложил Санёк.

    – Да, действительно! – оживился Илья.

    – А где Слепцов? – напомнила Шишкина.

    – Не расходитесь! – крикнули из-за ширмы. – Вы хотели от меня страшилку!

    Вадя шел к диванам, что-то протягивая на открытой ладони.

    Санёк быстро перебрал в памяти вещи, которые видел у соседа. Телефон? Тюбик зубной пасты? Пульт от телевизора? Мыло? Скомканные носки? Что он такое может нести? Чем испугать?

    – Вот, у меня часы!

    Ах, часы… Сначала вспомнилось, а потом он их увидел. Кругляшок, заключенный в серебряную оправу. Пазы для браслета. Один погнут – никогда этим часам на руках уже не быть. Два бугорка регуляторов. Один большой – часы, минуты, дата. Второй черт знает для чего. Вадя нашел их вчера в урне около ресторана, и приятели весь вечер думали, зачем нужен второй регулятор, что он настраивает.

    Словно прочитав его мысли, Вадя повернулся к Саньку.

    – Вчера ты все спрашивал, зачем вторая кнопка! Теперь я знаю. Что? Съел?

    Он сунул часы Саньку.

    Бодрая секундная стрелка. Ленивая минутная. Мертвая часовая. Второе июля.

    – Что? – буркнул Санёк, отодвигаясь. – Я тебе говорил, брось часы, может, они какие заразные. Вон, у тебя уже явные признаки бешенства.

    – Ага! – радостно взвизгнул Вадя. – Это у вас сейчас бешенство будет. Потому что, смотрите!

    Вадя побежал вдоль сидящих, каждому под нос подсовывая кругляшок.

    – Смотрите, – азартно кричал он. – Стрелку видите? Видите?

    Японцы не стали ждать, когда до них доберутся, они сами встали и с легким поклоном посмотрели в раскрытую ладонь. Каору с уважением – еще бы, техника, – Гайрайго с растерянной улыбкой, а Хироси с явным испугом. Он даже отшатнулся сразу после того, как бросил быстрый взгляд на Вадину находку, и коротко что-то произнес.

    – Он спрашивает: «Откуда у вас часы»? – перевел Каору.

    – Где взяли, там больше нет, – ответил Вадя, довольный реакцией зрителей. И как заправский фокусник стал поддергивать вверх рукава рубашки. – Так вот зачем эта вторая кнопка.

    Осторожно, словно это был заводной механизм у бомбы, двумя пальцами он вытянул регулятор. Осторожно положил часы обратно на ладонь.

    – Вот! – торжественно сообщил Вадя и снова понес часы по кругу.

    Ничего в них не изменилось. Они все так же были круглы, оправа все так же была серебриста. Одно ушко для браслета погнуто. Три стрелки – быстрая, ленивая и мертвая. Санёк слегка наклонил голову, прислушиваясь – тикают. Может, не так громко, как у них в номере, но вполне себе живой организм. Японцы не вставали: сидели и ждали, что будет. Осторожными стали.

    – Не увидели, да? – радовался Вадя. – Слепые! Вы видите, куда стрелка идет!

    Тут уже с дивана сорвались все. Даже Илья протиснулся через острые девчачьи локти.

    Секундная стрелка и правда резво бежала, но в обратную сторону. Покинув «двенадцать», она стала заваливаться назад, прошуршала мимо «одиннадцати», сбила «десять», оставила над собой «девять», мазнула «восемь» и «семь», качнулась над «шестью» и побрела в горку.

    – Долго будешь так стоять? – услышал над собой Санёк.

    Оказывается, все разошлись, а он все топтался на месте, изучая маршрут стрелки.

    – Ничего особенного! – крикнула Шишкина, обиженная, что всеобщее внимание снова ее покинуло. – Где же история?

    – А историй не будет. – Вадя презрительно скривился, словно перед ним сидели не его друзья из танцевального коллектива «Ласточки», а заклятые враги. – Будет только энд, но без хеппи. Я поставил эти часы на два ночи. Тут есть специальная стрелка. И сейчас от этого времени они идут назад. В два часа ночи для всех нас случится конец света. А чтобы никто не подумал повернуть часы обратно…

    Он присел, положил часы на пол, взмахнул рукой.

    Звон, хруст стекла. Запрыгали между диванами резвые шестеренки.

    – Молоток-то ты где взял? – первым пришел в себя Илья.

    – Там, около окна, был. Что-то по-японски, а под стеклом – он.

    Шестеренки все еще прыгали по полу, вертелись.

    На японцев напал столбняк. Все трое сидели с вытаращенными глазами и отвисшими челюстями. Гайрайго забыла про улыбки.

    – Ну ты придурок, – прошептала Шишкина.

    Анель поджимала ноги – прямо перед ней совершала свой танец смерти последняя деталька из хронометра.

    Часы было жалко. Они казались и правда необычными. Теперь ничего необычного в них не было. Стекло, покореженная оправа и шестеренки.

    – Все, – вытер о штаны вспотевшую ладонь Вадя. – Можете начинать звонить своим мамочкам и прощаться. У вас осталось пять часов.

    – Ай! – совсем по-русски вскрикнул Хироси и заговорил, заговорил, яростно жестикулируя.

    – Он спрашивает, можно ли этому верить? – дрожащим голосом перевел Каору. – Он спрашивает, зачем это сделано?

    – Можно верить.

    С высоко поднятой головой Вадя дошел до своего места на диване, подхватил брошенную пустую бутылку, брякнулся между Саньком и Шишкиной.

    – Чего? Совсем, что ли? – зашипела на него Кристина.

    – Это игра! – развел руками Вадя. И тут же от избытка чувств подскочил на месте, заставив соседей подпрыгивать на диване вместе с ним.

    За спиной Алисы горела свеча, поэтому было хорошо видно, как тренер медленно наполнялась раздражением. Она нервно постукивала ноготками по подлокотнику. Так и представлялось – она встает и со всего размаху впивается ими в лицо довольного Вади.

    Дожидаться этого момента Вадя не стал. По-девчачьи, снизу вверх, через голову запустил в свечу молотком. Железный треножник с грохотом покатился по полу, врезался в ширму. Эхом разнесся металлический звон упавшего молотка. Лицо Алисы из раздраженного мгновенно превратилось в испуганное – молоток пролетел над ее плечом.

    – Слепцов! Ты где находишься? – заорала Алиса. – Ты что себе позволяешь? А если бы ты разбил что-нибудь? Сейчас сюда прибегут! Объясняться придется! Деньги платить!

    – Это теперь неважно! – отмахнулся Вадя, снова устраиваясь на диване. – Теперь уже все неважно.

    – Больной? – коротко прокомментировала падение свечи Шишкина. – На всю голову!

    Каору стоял около Алисы и коротко кланялся.

    – Ничего, ничего, – шептал он. – Это нестрашно. Это бывает. Никакого ущерба.

    Лицо Алисы пошло красным пятнами. Будь это на тренировке дома, она бы уже испепелила Слепцова, разорвала бы его на кусочки.

    Каору все кланялся и кланялся:

    – Молоток на место положить надо. Это на случай землетрясений и тайфунов. Если надо через окно выйти.

    – Ага, – не выдержал Санёк, – с тридцатого этажа!

    – Сань! – осторожно напомнил о себе Илья.

    – Это правда, да? – У Анель глаза снова были на мокром месте. – Слепцов!

    – Чушь какая! – прошипела Абрамова.

    Японцы негромко шушукались, Хироси тыкал в разбитые часы.

    – Сейчас какую-нибудь примету приплетут, – поморщился Санёк. – Ты, Слепец, прежде чем что-то делать, хоть бы книжки почитал. Может, для них разбитые часы – смертный грех. Сейчас как посадят тебя на ростки бамбука, и через пару часов будешь уже нанизан на травинку.

    – Ничего, без книг обойдемся! – нервно бормотал Вадя. – Ничего, – подбадривал он сам себя. – Это будет получше, чем призрак в парке. Я вам про этих призраков могу вагон всего напридумывать. А тут – чистая правда! Все видели! Стрелка назад шла. А я перед этим часовую подкрутил. Так что все в ажуре. Пугайтесь! Чего вылупилась? – накинулся он на Кристину. – Свою историю придумать не смогла, стало завидно? Ну, давай, давай, расскажи что-нибудь! Ага! Слабо? – Он оглядел собравшихся. – Ну что! Хорошую я вам байку из склепа рассказал?

    – Дурацкую!

    Шишкина вскочила. Длинный хвост полыхнул темнотой. Она вплотную подошла к японцам, так что Хироси с Гайрайго одновременно отодвинулись к спинке дивана.

    – За нами еще две истории остались, – показала она им два пальца. – Две! Я вот за нее расскажу!

    Она кивнула себе за спину и, вышагивая, как цапля, прошествовала вдоль дивана.

    Из должников по историям остались только Абрамова и Санёк. Увлекшись страшилками, Санёк и забыл, что от него тоже что-то ждут. Всего было так много, что он потерял счет. Шишкина напомнила. И он мысленно заметался. Никогда не был мастером рассказывать байки, врать и приукрашать. Даже на уроках отвечал только то, что написано в учебнике или тетради, без отсебятины. А тут – целый рассказ. Что же он придумает? Не про детский же сад рассказывать, где остались Красные Руки и Черные Зубы, Восставшие покойники и Зеленые сопли. Все эти писающие котята, клацающие челюсти, туфли с булавками казались ему слишком легковесными рядом с настоящими историями, которые сейчас рассказывались. Что придумать? Чем удивить? Это же японцы сочинили про Годзиллу и призрак из колодца, у них водяные девы и кошки с раздвоенным хвостом. А у них только Вий да упыри…

    Санёк снова глянул в окно. Вода струилась по стеклу, словно всю гостиницу опустили в огромный бассейн, а потом вынули – и вот теперь она обтекает. Показалось, что на мгновение к стеклу приблизился призрачный силуэт и тут же отошел. Отпечаталась пятерня. Стала неприятно давить стоящая слишком близко перегородка. Не хватало воздуха, не хватало пространства. Взгляд постоянно упирался во что-то – в угол, стену или стекло. Хоть бы одна форточка! Вот ведь японцы, им лишь бы от мира отгородиться, спрятаться, запереться в своем домике.

    Шишкина решительно сдернула с волос резиночку и, хрустя деталями от часов, потопала к свече, что как раз торчала у Даши за спиной. Сильно склонилась к огню. Распущенные волосы обрамляли лицо, занавеской отгородив свет от остальных – казалось, Шишкина вот-вот вспыхнет.

    – Юля! Подбери волосы, – предупредила Алиса.

    – История на самом деле простая, – тихо начала она, пропуская реплику тренера мимо ушей.

    Ее голос время от времени перекрывал быстрый шепоток Каору. Он постоянно кланялся и смущенно улыбался, как бы извиняясь, что вклинивается в рассказ.

    – Перед тем как поехать в Японию, я прочитала одну книгу. Называется «Кухня Дьявола». Она рассказывает о том, какие эксперименты японские ученые проводили над людьми во время Второй мировой войны. Хотели на Россию бомбу сбросить, чтобы всех заразить чумой.

    Каору несколько мгновений сидел, вслушиваясь в то, что говорила Юлька. Лицо его было сосредоточенное. Шишкина ждала, когда он начнет переводить. Но Каору тянул. Хироси коротко спросил. Каору не ответил. Гайрайго перестала улыбаться.

    – Моримура! – произнес Хироси, и Каору резко повернулся к нему. Они заговорили, перебивая друг друга. Лицо Хироси помрачнело.

    – Продолжайте, – тихо попросил Каору. – Мы знаем этот труд Моримура Сэйити. Японцы не всегда были правы в том, что делали.

    – Это он о чем? – засуетился Вадя, придвигаясь ближе к Саньку.

    – Да слушай ты, – отпихнул его Санёк, которого сейчас больше волновало, что произойдет после того, как Шишкина закончит свой душещипательный рассказ про очередную бабушку.

    – Бомбу они сбросить не успели. Война закончилась, – снова заговорила Шишкина.

    Вадя все никак не мог успокоиться:

    – Это какая война? Русско-японская?

    – Сам ты – японская, – пихнул его Санёк. – Первая мировая.

    – Сань! Ну, ты чего? – Илья устало потер глаза, откладывая телефон. – Какая Первая?

    – Это когда Ленин пришел к власти, – блеснула интеллектом Кристинка.

    – Народ! Аллё! О чем вы? – Алиса снова пошла пятнами. – Что за каша? Конец Второй мировой войны. Тысяча девятьсот сорок пятый. Американцы сбросили на Японию атомную бомбу.

    – Во, я же говорю – русско-японская, – подвел итог Вадя.

    Илья коснулся экрана своего телефона, возобновляя игру.

    – Давай, Юля, чего у тебя там, на кухне? – пробормотал он, понимая, что никому ничего уже объяснить нельзя.

    – Или русско-финская? – громко прошептал Вадя, склонившись к Саньку.

    – Да иди ты! – замахал руками Санёк. – Русско-шведская. Когда Петр Первый был.

    – Так бы и сказали, – удовлетворился Вадя. – Шишкина! Чего застыла? Вещай, давай!

    Юлька не торопилась прерывать спор. Для нее было важно, чтобы все прониклись моментом, чтобы подготовились – сейчас будет страшно.

    – Когда японским ученым не дали сбросить бомбу с чумой, они стали изобретать луч смерти. Зачем проводить страшные многолетние войны? Достаточно навести пушку, выпустить луч смерти, и все умрут. Они долго экспериментировали с разными излучателями, и вот наконец придумали. Это было невероятно просто. Даже пушки не понадобилось. Луч смерти помещался в обыкновенную лампочку. И стрелять из нее не надо было. Вкручиваешь в люстру, зажигаешь свет, и она начинает работать – через минуту все в комнате мертвы. Только у этого луча смерти была одна особенность – умершие не сразу понимали, что они умерли. Так же ходили, так же говорили, так же общались друг с другом. Много таких лампочек успели наделать и до времени складывали все в тайном месте. Но вот выяснилось, что одна коробка с лампочками была отправлена не туда. Хотели ее военным послать, а увезли в магазин. В магазине лампочки быстро раскупили – уж больно они ярко и хорошо горели. И вот засияли лампочки с лучом смерти в домах и школах, больницах и магазинах. И целый город умер. Только люди не знали, что умерли, потому что так же ходили и разговаривали друг с другом. Эти лампочки до сих пор горят. Может быть, даже здесь, в Токио. В нашем отеле. Вы заметили, что на завтраке всегда очень светло? В ресторане яркие хорошие лампочки.

    Еще никто не успел осознать, что услышал, а Шишкина уже легко дунула, гася свечу.

    Глава четвертая
    Тот, кто стоит за стеклом

    В первую секунду всем показалось, что и вторая свеча тоже погасла. Закуток погрузился в кромешную тьму, но потом оставшийся яркий солдатик света стал разгонять непроглядность. Сначала несмело, а потом все уверенней и уверенней, как будто отвоевывал право всех свечей мира гореть ярко, во всю силу.

    Японцы смотрели на плывущую в сумерках Шишкину, как на богиню.

    – И чего? – возмутился Вадя. – Прикол-то в чем?

    – У тебя в номере лампочка какая? – с явным презрением спросила Абрамова, которая вдруг подключилась к игре.

    – Круглая, – отозвался Вадя.

    – Вот то-то и оно, что круглая. Ты последнее время себя как чувствуешь?

    – Знаешь, Абрамова! – Вадя заскрипел диваном. – Последнее время я себя особенно хорошо чувствую.

    – А знаешь почему? – заскрипела диваном ему навстречу Абрамова.

    – Почему?

    Вадя замер, ожидая ответа.

    Санёк успел подумать, что стоило хотя бы из мужской солидарности предупредить соседа, чтобы он не препирался с Дашкой. Но, с другой стороны, дураков все же лучше лечить сразу, а не по частям. Пускай получит по полной программе. Реанимацией заняться можно будет в номере.

    – Потому что ты покойник! – торжественно произнесла Абрамова.

    Диван взвизгнул под Вадей.

    – Сама ты покойник, – запоздало воскликнул Вадя, хватая себя за коленки.

    Притихших японцев накрыло – они сидели тремя совами, забыв о своей дурацкой манере кланяться. Это было хорошо. Как дополнительный бонус к проигранной русско-японской кампании. Пускай знают, как отвоевывать у нас Порт-Артур.

    – Мы приносим свои извинения, – забормотал Каору, прижимая ладонь к груди.

    Чего он все время извиняется? Что за идиотская манера?

    – На том свете сочтемся, – мрачно произнес Санёк. – Даже если кто-то еще не помер, Слепцов в два часа ночи с косой придет и подчистит.

    Каору перевел. Хироси вяло улыбнулся.

    – Ну что, закончили? – встрепенулся Илья. На экране его телефона летали радужные шарики – он выиграл партию. – Есть хочется.

    – Чего это? Еще Санёк не рассказывал, – выдала солиста Шишкина.

    Санёк мысленно чертыхнулся. Надо ей, пожалуй, на первой же репетиции подножку поставить, так чтобы с костылем недельку походила. А то больно шустрая стала.

    – Нельзя выходить отсюда, пока не рассказаны все истории, – прошелестел Каору.

    Ага! Забыл уже, как смотаться хотел полчаса назад.

    – Это считается плохой приметой. Круг света, – показал Каору рукой. – Пока горит свеча, все должны рассказать.

    – Давай уже, не тяни! – по-королевски разрешила Шишкина.

    Санёк пересел удобней. Зачем-то снова посмотрел на окно. А чего он, собственно, тянет? Вот же она! Настоящая история!

    – Чего ты, Санёк! Давай! – подбодрил его Вадя, лучась зубастой улыбкой.

    Его бы за уши да к стенке прибить, пускай бы работал солнышком, чем даром такую энергию разбазаривать.

    – Ну, ты еще тут будешь спектакли разыгрывать, – раздраженно протянула Алиса.

    Ее ноготочки уже не просто постукивали по коленке, а долбили, как назойливые птички долбят клювиками пустую кормушку.

    – Ну, ладно!

    Санёк встал, потом сел. Снова вскочил. Стоя говорить было привычней. Как урок отвечать.

    – Все было вчера. И вы это все видели.

    – Чего видели? – вылезла вперед Шишкина.

    Санёк замолчал, вспоминая вчерашний день.

    Сначала шел дождь, потом он прекратился, и начало парить. От асфальта, от стен тянулся удушливый туман. Они плыли в нем, как в воде. По сторонам – клетки с животными. Зоопарк. Обещали панд, но их было всего две штуки, и те какие-то понурые. В остальном – разве что чуть побольше московского. Девчонки стали канючить, что устали, что хотят есть. Илья, как всегда, поддерживал идею с обедом. Алиса предлагала дойти до гостиницы. Вадя громко перечислял, какую рыбу он есть будет, а какую нет. От таких рассуждений бурчало в животе. Людей на улице прибавлялось с каждой минутой. Когда стояли на перекрестке, противоположная сторона казалась густым лесом, сплошной стеной. Вот сейчас загорится зеленый, и стена двинется на тебя, растопчет, задавит. С таким дурацким настроением Санёк и вошел в наугад выбранную забегаловку. Каору как-то неуверенно кивнул, вглядываясь в стеклянные витрины. То ли от запаха, то ли от голода, то ли еще из-за чего Санёк стал громко обсуждать все, что видел вокруг. И того старика тоже.

    – Какая-то столовка, – коротко описал он все то, что сейчас вспомнил. – Мы обедали.

    – А! – Вадя радостно хлопнул в ладоши. – С дурацкой лапшой?

    – Наверное, с лапшой. – Санёк был готов соглашаться со всем, хотя никакую лапшу не помнил. Были водоросли и рис. Но пускай это все называется лапша. Поскорей бы рассказать и уйти отсюда, от таких близких окон, за которыми постоянно кто-то видится. – Там еще старик был. Ну… такой… Чудной.

    – С губой отвисшей! – ликовал Вадя. – И глаз один закрыт.

    – Хорош встревать! – пнула его Шишкина.

    – А чего, ты не помнишь, что ли? – не унимался Вадя.

    – Да помню, помню, – зашипела Шишкина.

    – Ну вот, – выдохнул Санёк и сел.

    – Чего «вот»? – не поняла Кристина. – История-то где?

    – Чего рассказывать, если вы все это видели? – заторопился Санёк. Коленки его, как пружинки, сами распрямились, заставляя встать. – Я смеялся над этим стариком, передразнивал, как он смешно лапшу в рот забрасывал, как губой пришлепывал. Вы еще все подначивали – давай еще, давай еще. Старик ругался.

    – А я говорила, – решила ввернуть свое веское слово Алиса. – Вел ты себя безобразно.

    – Проехали уже! – Илья без игры скучал, ждал, когда можно будет пойти к автомату, стоящему напротив рецепции, и купить бутерброд.

    Санёк заулыбался. Он вспомнил, как весело ему было. Как смешно обижался старик, как дергалась его обвисшая губа, как распахивался в гневе черный глаз. Он тогда грозил кулаком, стучал ногами и что-то кричал. В ответ все смеялись, потому что движения его были нелепы, неуклюжи. А когда старик уходил, бросив свою лапшу, все со стульев попадали от хохота. Старик приволакивал ногу и вообще шел слегка боком.

    – Ну вот, мы тогда повеселились, я и забыл. – Санёк и сам не заметил, как стал от волнения ковырять кожицу на большом пальце правой руки. – Мы еще погуляли. В магазин этот зашли. Ну… короче, вечером я снова увидел этого старика. Мы сидели в забегаловке здесь, за углом, я поворачиваюсь, а старик на улице стоит и через стекло на меня смотрит. Я сначала думал, что ошибся. Может, у них этих стариков здесь вагон. Выпустили из зверинца, вот и ходят. Он посмотрел на меня и руку поднял. Как будто помахал.

    – Вот, доигрался, – фыркнула Алиса.

    – Чего сразу я? – От расстройства Санёк присел. – Может, он в этом районе живет? Заметил нас, постоял да пошел. Чего ему? А он как приклеился – стоит и стоит. Смотрит. Я среди ночи проснулся – еще ливень начался, – чуть с кровати не свалился от страха – смотрю, в окне этот дед.

    – Это чего, кошмар такой? – тихо спросил Вадя.

    – Какой кошмар? На самом деле все! – кипятился Санёк.

    Чем больше он рассказывал, тем больше убеждался, что никакая это не шутка и не розыгрыш, что все на самом деле, а потому все очень и очень плохо.

    – Я теперь его везде вижу. В номере утром сидели, он постоянно появлялся за окном. То пройдет тенью, то ладонь приложит.

    – У тебя этаж-то какой? – глухо спросил Илья.

    – Десятый, – повернулся в его сторону Санёк, словно в вопросе услышал предложение помочь и спасти.

    – Может, Карлсон? – с серьезным видом спросил Вадя. – Чего-то я никого не видел.

    – Может, и Карлсон…

    Санёк почувствовал неприятный страх, спиралькой свернувшийся под сердцем. Между лопаток пробежала капля пота. Думал, расскажет, станет легче, а вышло, что сам себя еще больше накрутил.

    – Только он и по земле ходит. Мы вот с вами здесь сидим, а он вон там стоит. Смотрите! – Санёк показал на злополучное окно, в котором опять появился сумрачный силуэт. – Как будто что-то хочет. Видите?

    Словно дождавшись внимания к себе, тень шевельнулась, прошла вдоль залитого дождем окна. Идущий оперся о стекло, отпечатав на нем пятерню.

    Первой заорала Анель. Она свалилась с дивана и, визжа, на четвереньках поползла подальше от окна. Следом вскрикнула Даша.

    – Ага! Вон он! Вижу! – радостно заголосил Вадя.

    Кристина, прыгнув через спинку дивана, рванула к лифтам. Задетая свеча закачалась. Плеснул парафин. На мгновение все стало предельно четко – мечущиеся девчонки, вытянутое лицо Алисы, хмурое Ильи, радостное Вади и припечатанное со стороны улицы лицо человека, подошедшего вплотную к стеклу.

    Свеча погасла, погрузив закуток в глухой мрак. Анель орала за диваном – на нее попал расплавленный воск. Грохотали удаляющиеся шаги.

    Мгновенная темнота всех ослепила.

    – Я с тобой в номере поговорю, – донеслась угроза Алисы.

    – Да не бери ты в голову, – отозвался Илья и чертыхнулся. – Телефон мой кто видел?

    Вздрагивал диван: кто-то на него постоянно налетал. Вадя ржал.

    Санёк вдруг почувствовал на своей руке холодные пальцы, а потом из темноты выплыло белое лицо Каору. Черные глаза горели как уголья.

    – Это был призрак.

    Санёк дернулся, но Каору держал насмерть. Он говорил, поджимая губы, словно сдерживал рвущиеся на язык слова.

    – Ты заработал проклятье.

    – Какое проклятье? – Санёк стал отгибать железные пальцы японца. – Отвали!

    Сквозь стекло как будто просочился дождь. Влажная футболка прилипла к плечам, стала холодить. Промаршировали по телу резвые мурашки, возобновляя военные действия.

    – Ты посмеялся над стариком. Он на тебя обиделся. Теперь ты проклят. Обида… Он теперь каждый раз посылает к тебе свою обиду. В Японии это самое страшное – носить в себе обиду. Ты должен ее искупить.

    Санёк вырывался, но Каору оказался неожиданно силен. По руке прокатился жар.

    – Подумаешь, – еще пытался храбриться Санёк. – Я могу и прощения попросить.

    Глаза у Каору были черные-пречерные, как будто два колодца, и в каждом по призраку.

    – Нет. Старика уже нет. Есть его обида. Она будет жива, пока ты жив.

    – Я не один был. Все ржали, – оправдывался Санёк.

    – Он выбрал тебя. Пока идет дождь, призрак будет рядом.

    – На русских ваша зараза не распространяется, – прошептал Санёк.

    – Будь осторожен, – повторил Каору и разжал руку. На Санькином запястье расцвел красный отпечаток. – Вы странно себя ведете. Каждый раз пытаетесь друг друга задеть. У нас так не принято. За такое отношение – смерть.

    Он что-то коротко бросил друзьям, и они поднялись с дивана. Стояли, смотрели на Санька, как два болванчика. Хироси поклонился. Гайрайго натужно улыбнулась.

    – Чего сразу смерть-то? – тер запястье Санёк. – Дали бы неделю, как во всех нормальных страшилках.

    – День, два, не больше, – покачал головой Каору.

    И так спокойно это сказал! Он бы еще меч предложил, чтобы Санёк себе харакири сделал. Для них же смерть – обычное явление. Через день себе головы отрубают.

    – Ты погоди! – теперь уже Санёк цеплялся за Каору, но тот изящно убирал от него руку. – Куда торопишься! Ты объясни. Чего за призрак?

    За спиной Каору быстро заговорил Хироси.

    – Им надо уходить, – перевел извинения Каору. – У них сегодня выступления. Они приглашают. Если хотите, я через час за вами зайду. Это клуб. Я вас могу туда отвести.

    – Нам сейчас только клубов не хватает! – отозвалась Алиса. – Свет здесь где включается?

    – Нет здесь света.

    Что-то заскрежетало, и у Санька по душе пробежала толпа кошек с острыми когтями. Каору двигал стеклянную ширму. Без нее в закутке стало чуть светлее. Бросились в глаза валяющиеся на полу подсвечники.

    – Я позвоню, Алиса-сан, – поклонился тренеру Каору. – Спасибо за хорошо проведенный вечер. Это была достойная игра.

    – А кто выиграл? – Вадя ногой гонял подсвечник, пытаясь его подцепить мыском, но тот постоянно укатывался от него.

    – Победила дружба! – Илья шел от рецепции, на ходу открывая пластиковую упаковку с бутербродами. – Что, будем теперь этих гавриков собирать обратно, чтобы на ужин вести?

    – Дружба – это неинтересно, – недовольно протянул Вадя. – Вон у Санька какая история была! Все сразу разбежались.

    – Сидеть надоело, вот и разбежались, – не согласился Илья. – А ты чего, Санёк, такой бледный? Японцу этому поверил?

    Санёк сглотнул, невольно дернув головой.

    – Да ладно тебе! Это ж игра! Еще скажи, что ты кошку с двумя хвостами видел. Нормальную ты историю придумал, дельную. Видишь, как всех подняло! Шишкина только зря вылезла со своими экспериментами. Японцы могли обидеться. Они здесь все, видишь, какие обидчивые. Так что ты с ними поосторожней. Нам еще возвращаться. Это дома можешь все, что угодно, делать. Конечно, цирк вы им сегодня показали. Не могли хотя бы пару часов нормально себя вести. Прыгали, дрались, ругались.

    – А они чего, правда экспериментировали на людях? – спросил Вадя.

    Илья подхватил выпадающий из бутерброда огурец.

    – Еще как экспериментировали. И побольше немцев. Ты давай метнись, собери девчонок, скажи, что после ужина идем в клуб на танцоров смотреть.

    Вадя «метнулся» к лифтам. Все жили на одном этаже, много бегать не придется.

    – Илья! – недовольно позвала Алиса.

    Илья боролся с вылезшим из бутерброда кетчупом, поэтому ничего ответить не мог, только глаза округлял.

    – Я против клуба!

    – Пускай посмотрят, как местные танцуют, – облизал он губы. – Сидят по номерам, придумывают страшилки, вот им и не спится по ночам. Пацанчик этот позвонит, скажи, что мы пойдем.

    Он надкусил бутерброд. С одной стороны рта у него вылез белый соус, с другой попытался выскочить кружок соленья. Илья застыл, выпучив глаза и пытаясь продышаться.

    – Какая гадость! – припечатала Алиса.

    Она почему-то пошла вдоль окон прочь от лестницы, словно собиралась о чем-то поболтать с администратором на входе. Илья, давясь бутербродом и пытаясь сквозь сжатые зубы говорить, потопал за ней.

    Рот Санька наполнился слюной. Неприятное чувство. Очень. Вроде как тошнит, а может, и не тошнит – может, сердце бьется. И как будто что-то скребется внутри. Шурк, шурк… норку роет, хочет дырку прокопать, чтобы кровь вылить, воду влить, самого призраком сделать.

    – Сань, ну, ты чего? – дернул его за подол футболки Вадя. – Как неживой стоишь.

    – Чего это я сразу неживой? – отшатнулся Санёк. – Нормальный. А ты уже за девчонками сбегал?

    – Они вот там все стоят, выйти боятся. – И он кивнул в сторону лифтов.

    Лифт сломался. Он то бесшумно открывал створки, показывая сгрудившихся в глубине кабины девчонок, то закрывал их. Еле слышно дрынькал колокольчик, сообщая о том, что кабина на этаже. Створки открывались. Глаза у девчонок были огромные, словно прямо перед ними расхаживала сильно уменьшенная, но от этого не менее страшная копия Годзиллы, убитого последний раз в американском фильме больше пятнадцати лет назад.

    – Сань, а чего они не уезжают?

    – Не хотят.

    Санёк отодвинул непонятно чего испугавшегося Вадю и направился к лифтам. Первые несколько метров он прошел спокойно. Девчонки все так же смотрели на него широко распахнутыми глазами. Створки все так же открывались и закрывались. Но стоило ему войти в круг света, падавшего из лифта, они завизжали. Шишкина первая. Видимо, Санькина ненависть на нее начала действовать – психика необратимо разрушалась. Сейчас за костылями в аптеку побежит.

    – Дуры, – коротко бросил Санёк, перешагивая границу кабинки. Створки дернулись, но передумали закрываться и с легким шипом вошли в пазы. – У вас кнопка запала.

    Он щелкнул по клавише. Кругляшок недовольно цокнул, выходя из своего гнезда. Над головами брякнул колокольчик, предупреждая о приходе лифта.

    – Вам куда? – как ни в чем не бывало спросил Санёк.

    – На десятый, – икнула Кристина.

    – Вот и валите на свой десятый!

    Он нажал на кнопку и вышел в холл.

    Створки сомкнулись, зашипел в пазах воздух. Вадя, стоящий рядом, напряженно засопел. Лифт еле слышно загудел, взбираясь наверх.

    – А чего мы с ними не поехали? – спросил Вадя, глядя, как меняются красные цифры на табло над лифтом.

    – Перегруз, – отозвался Санёк.

    В лифт лезть не хотелось. Замкнутое пространство рождало тревогу. Вот так войдешь в кабинку, а стены начнут сжиматься. И уже не спасешься. Как у них тут, в Японии, проклятия действуют? Телевизоры на голову падают? Ток сквозь воду бьется? Змеи из-под кровати вылезают? А может, трос в лифтах обрывается?

    Санёк прислушался. Было тихо. Лифт благополучно донес свою ношу до пункта назначения.

    Ну, значит, в следующий раз оборвется.

    – А с часами-то у тебя чего получилось? – спросил он, только бы о чем-нибудь поговорить.

    Двигаться не хотелось. По крови растекся холодный яд страха. Руки и ноги стали ледяными, что было странно в такой жаре. Их словно отдельно сейчас держали в студеной воде.

    – А круто я придумал, да? – Вадя нажал кнопку, заставляя лифт вернуться. – Часы идут назад!

    – А на самом деле куда они идут?

    – Вперед. А если пипсу ту вытащить, то назад. Мы просто не заметили. Реально крутятся стрелки в обратку. Я, когда это увидел, думал, шиза накрыла. А потом смотрю, нет, все нормально. Они такие с самого начала, задом наперед.

    – Зачетно, – согласился Санёк.

    Лифт прошуршал створками. Санёк посмотрел на сияющее светом нутро кабины и повернул к лестнице.

    – Эй, Санёк, ты чего? – прилипчивым комаром зудел Вадя. – Вон, лифт пришел.

    – На фига он сдался! – Санёк открыл дверь на лестницу. Секунду помедлил, решая: объяснять или нет причину, почему он собирается идти пешком. – Лифты – самый травмоопасный способ перемещения внутри дома. Это еще Кинг говорил. Книжку «Сияние» читал?

    – Да? – удивился внезапному утверждению Вадя и шагнул в распахнутый зев кабинки.

    А Санёк помчался по ступенькам.

    Сердце у него при этом стучало странно. То шуршало свою непонятную песню, то начинало так громко барабанить, что закладывало уши и перехватывало дыхание.

    Неужели он и правда испугался? Неужели проклятие существует? Нет! Не может быть. Подумаешь, посидели, сказочки друг другу порассказывали… Каждый хотел, чтобы в его сказку поверили, чтобы она стала реальностью. Что же вышло? Открывайте шире рот – желания исполняются?

    На пятом этаже дыхание сбилось и Санёк остановился.

    Старик бесшумно выступил из-за угла. Все в нем было таким же, как вчера. Свободная холщовая рубашка навыпуск, холщовые штаны, черные ботинки. Седая трясущаяся голова, редкая борода, отвисшая губа, прикрытый веком правый глаз, черный пронзительный – левый. Большие уши, ежик реденьких волос. Морщинистая кожа. Около носа некрасивая бородавка с волосками.

    Внезапный кашель заставил согнуться.

    – Ты чего? – сквозь удушье прохрипел Санёк.

    Старик кособоко шагнул вперед.

    – Чего ты?

    От накрывшего страха ноги одеревенели. Санёк попытался отступить, но получилось это неуклюже. Правая нога превратилась в неподъемную чугунную тумбу.

    Старик приближался.

    – Что тебе надо? – заорал Санёк.

    Он крутил головой, не в силах понять, где здесь дверь, где окно, где можно спрятаться, кого позвать на помощь. Вдруг его со всех сторон обступила тишина абсолютно пустой гостиницы. Дома, где нет ни одной живой души.

    Старик подошел вплотную.

    – Что ты хочешь? – Ноги не слушались. Он отшатнулся, потерял равновесие и упал на пол. – Чтобы я извинился? Но я же не один смеялся! Все там были! Что ты ко мне пристал?

    Старик начал наклоняться. Он действовал как игрушечный болванчик с шарниром в месте соединения тела с ногами. Старик не сгибал шею, не шевелил спиной. Он как будто ломал себя в области таза, заставляя приблизиться к сидящему на полу.

    – Ну, извини, извини! – завизжал Санёк. – Я не специально!

    Его обдало холодным воздухом с запахом чего-то тухлого и кислого. Почему-то вспомнился бутерброд Ильи. Во рту появился привкус горечи. Санёк резко выпрямился, и давнишний обед, готовый выйти из него, застрял в горле.

    Старика не было. С легким шорохом дождь облизывал окно. Санёк подобрал под себя ноги, с удивлением понимая, что конечности вполне себе слушаются. Что никаким клеем его к полу не припечатали. Что тело до сих пор его, отзывчивое и покорное.

    Сердце бабахало в груди, мешая дышать. Вело себя оно странно. Болело, отчего дыхание становилось хриплым. Санёк посмотрел наверх. Почему-то перед глазами все плыло, ступеньки были нечеткие. В мутной голове желание идти на свой этаж пешком пропало. Два шага – и заболят ноги, появится одышка, сердце заколотит так сильно, что в глазах как будто появится экранчик, ограничивающий обзор.

    Лучше вниз. Один пролет – и будет коридор. Вызвать лифт и спокойненько поехать на свой этаж. Япония надежная страна, ничего здесь не падает и не обрывается, лифты прочные. А если какая атомная станция и дала сбой – так в этом тайфун виноват. И вообще, все, что ни делается, все к лучшему. Скоро ужин. Можно будет заказать рис с соусом и чай. Вечером не стоит много есть.

    Перед глазами появилась нога в черном ботинке. Секунду Санёк смотрел на странное видение, пытаясь осознать, что произошло. Вроде бы все было на месте. Тело комфортно себя чувствовало и в одежде, и в обуви… Но черные ботинки? Таких у него в жизни не было.

    Медленно поднял руки. Они неприятно тряслись – Санёк не чувствовал этого мелкого безостановочного движения – и были ужасны. Старая морщинистая кожа, коричневые пятна, скрюченные пальцы. Санёк тут же схватил себя за лицо. Нет, борода не нащупалась, но лицо было не его. Оно как будто опустилось, натянув кожу. Обвисшую губу холодил легкий сквознячок из окна.

    Окно! Санёк глянул на улицу. Все тот же дождь, та же хмарь. Но теперь там никого не было. Потому что все было здесь.

    Сознание старательно сопротивлялось тому, что видели глаза. Санёк ощупывал себя, оглаживал, чтобы убедиться: это сон, легкий испуг, вылившийся вот в такую галлюцинацию. Руки тряслись, губу хотелось подобрать, резкие движения рождали непривычную боль в суставах, пальцы не сжимались в плотный кулак.

    «Это проклятие, – вкрадывался в сознание тихий шепот Каору. – Это смерть».

    Какая смерть? За что?

    Санёк приблизился к стеклу. Нет, там не отразился старик. Там отразился кто-то другой. Это был Санёк. И он был обречен умереть.

    Глава пятая
    Парк Уэно

    Коридор этой чертовой гостиницы сверкал своей вылизанностью и абсолютной пустотой, даже микробы не шарахались по углам. И это было хорошо.

    Санёк двигался, держась рукой за стенку, словно это могло спасти. Словно, выйди он на середину коридора, тут-то все страшное и произойдет: взбесится ковровая дорожка, сквозь стену пройдет призрак, с потолка тяжелой каплей свалится на голову местный черт. А так, вдоль стеночки… вполне себе безопасно, надежненько.

    В груди булькало отчаяние. Оно мешало дышать. Оно щипало глаза непрошеными слезами. Все виноваты! Все! Все идиоты и дураки!

    Дернул ручку двери своего номера. Заперто. Вадя либо еще не дошел до номера, либо умотал ужинать.

    Хорошо… Очень хорошо…

    Бормоча бессмысленное: «Хорошо», Санёк сунул карточку в щель. Еле слышно щелкнул замок. Из номера пахнуло стылым воздухом от кондиционера. Сейчас он был выключен. Надо вставить карточку в щель над кнопками выключателей, чтобы заработало электричество, появился свет, забурчал кондиционер.

    Вадя заходил. В чемодане его все перевернуто, на полу валяются футболки. От этого по комнате стало невозможно пройти. Одна брошенная рубашка занимала отпущенное на двух человек свободное пространство.

    Вот принесла их нелегкая в Японию! Зачем они вообще выиграли этого конкурс? Заняли бы второе место и остались бы дома. Нет, Алиса три шкуры драла, чтобы они отличились и заполучили путевку. Как будто им в этой Японии медом намазано. Старик еще этот…

    Вспомнив про старика, Санёк побежал в ванную.

    Он был уверен, что увидит в зеркале самого себя. Невысокого, крепкого, с вихрастой русой головой, круглолицего и улыбчивого. Передний зуб сколот.

    Переднего зуба не было вообще. Бледные бесцветные губы не получалось растянуть в улыбку – мешала обвисшая губа. Сухая кожа лица. Нижние веки покраснели и вытянулись, обнажая болезненно-красную внутреннюю сторону века. Желтоватый с красными прожилками белок глаза. Черные угольки радужки.

    Это был он, но только вдруг постаревший, сгорбившийся, уродливый.

    Санёк закрыл глаза. Загадал: откроет, все вернется на место. Надо лишь досчитать до десяти.

    Раз, два, три, четыре…

    В комнате что-то загудело. Санёк испуганно оглянулся.

    Пять, шесть, семь…

    И снова глянул на себя.

    – Восемь, девять, десять…

    Последние цифры он проговорил вслух, глядя в морщинистое лицо.

    Нет! Есть другой верный способ! Надо лечь в кровать. Ведь это все сон. Страшный, невозможный сон. И чтобы не задержаться в этом кошмаре, надо просто уснуть, чтобы потом просто проснуться. Покрепче зажмуриться и начать считать.

    Раз, два, три, четыре…

    Щелкнула, открываясь, дверь, прошуршали шаги.

    Пять, шесть, семь…

    – Санёк, ну, ты чего? – из коридора спросил Вадя. – Мы тебя там ждем, а ты тут разлегся.

    – Не ждите! – в согнутый локоть буркнул Санёк.

    – А как же ужин?

    В голову полезли чужие мысли о рисе и чае.

    – Я не хочу, – глухо отозвался Санёк, зарываясь в подушку.

    – Санёк, ты чего? Обиделся? Из-за часов, что ли?

    – Пошел ты со своими часами!

    Так и тянуло повернуться и врезать тупому Ваде по башке.

    Санёк сильнее натянул на голову одеяло.

    – Ну и пойду! Больно ты нужен, – обиделся Вадя.

    Дверь шарахнула, и наступила тишина, словно Слепцов вышел не из гостиничного номера, а шагнул в другое измерение. Это там – шум, крики, жизнь. Здесь – тишина и покой. Никто не ходит, никто не дышит, никто не живет.

    Санёк резко сел в кровати. Сбежать бы туда, в коридор. Присоединиться бы к жизни.

    Он сделал эти несколько шагов до двери, постоял, поглаживая ладонью холодный пластик обшивки. Какое-то время тупо смотрел на не свою руку. Тонкое запястье, узкая кисть, маленькие пальцы. Захотелось натянуть рукав на локти, чтобы спрятать все это. Но у футболки рукав слишком короткий, чтобы он мог вообще хоть что-то прикрыть.

    Нет, надо поспать. Закрыть глаза, провалиться в преисподнюю добрых снов и злых кошмаров и вернуться победителем.

    Сначала в нос ударил сильный неприятный запах кислятины. Это было похоже на испортившееся молоко, на лежалые носки, на заплесневелый хлеб. И уже потом он услышал негромкое недовольное бормотание.

    На его кровати сидел… Сразу и не разберешь. То ли дед, то ли бабка. Сгорбленная спина, тело прикрыто чем-то балахонистым. Голова трясется. Около ног пристроился козел. Или коза. Борода. Быстрые черные глаза, жернова постоянно работающих челюстей. Желтенькие рожки.

    – Божественный век длился до вступления на престол императора Дзимму. Было это еще до нашей эры. До правления императора Суйко длился Древний период истории Японии. С пятьсот девяносто второго года – период политических реформ, от императрицы Суйко до императора Иоомэй Хэйд-зео-кео.

    – Ч-чего?

    Последнее длинное слово особенно смутило. Разве могут императора так по-дурацки звать?

    – Не перебивай! – дернул башкой козел и стал жевать еще активнее. – Это эпоха Нара. Следом пришла эпоха Хэйан. Это уже двенадцатый век. До середины четырнадцатого века эпоха Камакуры.

    – Ты кто? – Санёк смотрел только на козла. Не подававшая признаков жизни старуха его не интересовала.

    – Сейчас собьюсь, – затряс бородой козел. – Конец четырнадцатого века Кэмо и Иосину. Эпоха Муромачи, от возвращения Императора Гокамэяма до вступления, по призыву императора Оогимачи, Ода Нобунага в Киото.

    – Тебе чего?

    От осознания того, что говорит все-таки козел, становилось нехорошо. Славно так говорит. Четко. Никаких искажений или ошибок. Прямо русский зверь, выросший на привольных полях лесостепной зоны.

    – Эпоха Эдо длилась двести шестьдесят семь лет, а потом еще сорок пять лет эпохи Мэйдзи. Так родилась великая японская империя.

    Козел замер, перестав жевать, дергаться, потряхивать бородой и даже смотреть стал по-другому, пристально, не мигая. Молчание было тяжелым, нестерпимо тяжелым. Каждая секунда была похожа на удар молота.

    – И чего? – хриплым голосом сломал тишину Санёк.

    – И все! – открывая пасть, четко произнес козел.

    Санёк бы в этот момент умер от ужаса, но тут громко постучали в дверь.

    – Конничива! – донесся голос Каору. – Вы там? Извините!

    От неожиданности и страха Санёк подпрыгнул, оступился на разбросанных вещах и плашмя грохнулся в Вадин чемодан.

    – Извините! – барабанил в дверь Каору.

    Неприятный кислый запах козла особенно полез в нос, словно зверь подошел вплотную. Санёк вскрикнул, закрываясь руками, боясь, что на него сейчас должны наступить.

    – Извините! – с истинно японской настойчивостью ломился в номер Каору. – У вас все хорошо?

    – Офигительно просто, – отозвался Санёк, упираясь взглядом в свою пустую кровать. Ни бабки, ни козла. Ничего себе он глюк словил.

    Ручка двери дергалась, но с той стороны уже молчали. Почему-то представилось, что в коридоре на задних ногах возвышается все тот же козел и настойчиво долбит передним копытом по ручке. А потому стоит открыть дверь, как он впрыгнет в номер и снова понесет всю эту чушь про императоров и самураев.

    Санёк вывалился из чемодана и, разбрасывая чужие шмотки, на четвереньках пополз к своей кровати.

    Щелкала ручка запертой двери.

    Три раза. Тишина. Еще три раза. И снова тишина. Каору больше не звал. Только ручка железно постукивала.

    Тук, тук…

    Или уже не так?

    Кап, кап…

    Санёк резко сел. Дверь?.. Ничего с дверью не было. Никто ручку не трогал. И тишина в коридоре была вполне себе нормальная тишина. Потому что там никто не стоял. Все давно ушли в столовку. Жрут лапшу и рис, вспоминают игру, смеются. Захотелось на всех наслать одного большого тираннозавра Рэкса из «Парка юрского периода». Чтобы он прошел и… нет, не надо никого есть. Достаточно просто наступить. Или махнуть хвостом. Одно движение – и Саньку сразу стало бы легче.

    Чертовы японцы со своими «Ста свечами»! Не могли игру другую придумать. Ведь если бы Санёк не рассказал случай с дедом, ничего и не было бы.

    Кап, кап, кап…

    Из крана вода капает. Чего ей капать-то? Все было хорошо закручено. Или это Вадя? Обессилел вконец, ручку до конца опустить не может.

    Санёк встал. Сейчас он этот кран закрутит и…

    Неправильно как-то там капало. Звонко слишком. Не в раковину, а на кафель, отчего вздрагивало звонкое эхо.

    Санёк уже почти добрался до двери в туалет, но остановился. Ручка двери, большая металлическая загогулина, щелкнула и начала медленно опускаться. Оттуда шли. На секунду родилось идиотское предположение, что это Вадя. Заявился, позвал его и тут же нырнул в туалет. Сейчас руки помоет и ужинать побежит.

    Санёк замотал головой, избавляясь от этой мысли.

    Вадя ушел. Еще дверью хлопнул так, что тонкие японские стенки задрожали.

    Нет Вади там, нет.

    Ручка продолжала медленно опускаться. Капанье становилось все настойчивей. Из-под двери показалась вода. Она растеклась широкой лужей, намочив ковровое покрытие на полу – темное пятно увеличивалось.

    Санёк прыжком преодолел оставшееся расстояние до двери и навалился на нее плечом. Дверь грохнула, закрываясь. Ага! Значит, оттуда уже почти вышел… Кто? Водяной призрак?

    Ручка вырвалась из пальцев, резко уйдя вниз. Кто-то упрямо пытался проникнуть из ванной в комнату. Рывки с той стороны болью отдавались в плече.

    – Извините! Вы там? – произнесли Саньку чуть ли не в ухо, и он вздрогнул, испугавшись, что за его спиной уже стоят.

    Не было там никого. А вот дверь снова стала приоткрываться. И в уже получившуюся щель с шумом стала биться вода.

    Санёк успел подхватить стул. Захлопнул дверь. Низкая спинка стула удачно уперлась в ручку. Но это показалось ненадежным. Под столом свернутой змейкой пристроился шнур от Интернета. Санёк дернул его. И он неожиданно легко вышел из стены, оборвав соединительное гнездо. Проводом примотал стул к ручке и отступил к кровати.

    Ручка еще пару раз дернулась и затихла. Шум воды спал. Мокрое пятно перед дверью больше не росло.

    Дрожащей рукой Санёк нашел край своей кровати и медленно опустился на нее. Вопросы «почему?» и «за что?» вымылись из головы. Он настолько остро ощущал каждую секунду, что отвлекаться на лишнее времени не было.

    Общий свет в комнате с треском мигнул, попытался погаснуть, но передумал: наоборот, загорелся очень ярко. Словно кто-то невидимый пролетел вдоль каждой лампочки и вдохнул в нее новую жизнь.

    Ослепительно-белый свет залил комнату, разбросанные вещи, особо выделив темное пятно на ковре. Санька передернуло, как будто его и правда пронзил луч смерти. И тут же из коридора раздался шум – ребята возвращались.

    Они сейчас войдут сюда и все это увидят! По ним тоже ударит луч смерти!

    Санёк схватил пульт от телевизора и, подпрыгнув, стукнул черной коробочкой по лампочке в напольном торшере, чей широкий конус плафона смотрел в потолок. Лампочка обиженно крякнула, забирая никому не нужный свет. Следом полетели обе лампы на тумбочках. Звон стекла поглощал свет. Оставались две лампочки в коридоре. Они были встроены в навесной полоток, и, сколько Санёк ни прыгал, толку не было. Пульт раскрошился, обсыпавшись ему в запрокинутое лицо, кусочек пластика попал в распахнутый рот. Санёк закашлялся, оседая на пол.

    Козел попытался пройти через комнату. Тонкими ножками запутался в рубашке и озадаченно остановился.

    – До середины девятнадцатого века Япония была закрытой страной, – с укоризной произнес он. – Правительство последовательно вело политику изоляции…

    Козел споткнулся о край чемодана и вопросительно проблеял в сторону запертой ванной комнаты.

    Санёк чуть приподнялся и осторожно вынул карточку из паза. Свет в номере погас.

    Его долго не было. Ни когда Санёк выскакивал за дверь, ни когда он бежал по коридору, ни на лестнице. Сознание то включалось, то выключалось, как будто он время от времени терял его.

    Пришел в себя Санёк от холода.

    Он сидел на коленях перед разбитым окном. Сквозняком в образовавшуюся дырку задувало дождь.

    Сотовый телефон в кулаке казался маленьким и хрупким.

    – Ну, ты там чего? – надрывалась трубка голосом отца. – Эй, рыжий! Чего? Денег хватает?

    Санёк уцепился за первый за весь сегодняшний день нормальный вопрос.

    – Хватает, – быстро заговорил он. – Ты понимаешь, тут такое…

    – Деньги-то не трать, – спокойно отозвался отец. – Приедешь, расскажешь.

    – Я не могу потом! – заорал Санёк.

    Ничем ему отец не поможет.

    – Деньги не трать! – уперся в свое отец. – От матери получим. Ты ей звонил?

    Саньку показалось, что отец сейчас даст отбой. В горле заклокотало. Холодный комок страха толкнулся из груди в голову.

    – Погоди! – взвыл он. – Я тут…

    Глазами обшарил мокрый пол, разбитое стекло, валяющийся в стороне молоток, свои залитые дождем колени.

    – Потратился, что ли? – по-своему понял возникшее молчание отец. – Я тебе на карточку кину, не парься.

    Санёк сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту, как прилип язык к гортани. По спине прокатилась капелька пота.

    – И на телефон доложу, – неожиданно легко расщедрился отец. – Ты долго только не болтай. Чего там осталось? Четыре дня – и уже дома.

    Сто лет Санёк не плакал – от набежавших слез стало нестерпимо больно. Защипали глаза, заболело горло, заложило нос.

    – Ну, ты там чего? – докрикивался отец. – Скучаешь, что ли? Матери позвони. Сань!

    – Я! – горлом булькнул Санёк и опустил трубку.

    Порыв ветра бросил в него дождь. Пахнуло духотой. Сезон Цую сбавлял обороты.

    Очень хотелось в случившемся обвинить кого-нибудь. Вадю, Алису с Ильей, девчонок. Не получалось. Они были и виноваты, и нет. Да, все дружно поддержали его шуточки, но начал-то он.

    Шмыгнул носом, протер глаза, проморгался. Тяжело дыша, посмотрел на экран телефона. Кто ему сейчас может помочь? Что он знает? Что обидел старика, и тот наслал на него какое-то проклятие. Что на других это проклятие не подействовало, только на него. Бонусом к страшной внешности он стал видеть призраков. Они начали на него сходить, как незатормозившие сноубордисты. Козел еще этот. Что он нес? Что-то про эпохи и империю. Историю начитывал.

    Санёк выжал из глаз последние слезы, поднял телефон и вошел в Интернет.

    В голове металась паника. Дышал он с трудом.

    Какая есть зацепка? Японские имена и безостановочные буквы «ё» запрыгали у Санька перед носом. Ухватился за знакомое слово «самураи». Эпоха самураев, смелых воинов, с улыбкой распарывающих себе животы.

    Информационные строчки казались бестолковым набором букв.

    Полная изоляция. Отказ принимать послов. Закрытая торговля. Выращивание риса. Трудолюбие. Тщательность.

    Что-то во всем этом наверняка было, но самостоятельно Санёк решить это не мог. Нужна была помощь.

    Ветер залил дождем колени. Старческие руки покрылись мурашками.

    Звякнула эсэмэска и следом вторая – пришли деньги на карточку и на телефон. Словно дождавшись райского момента богатства, телефон тут же заработал, выплюнув из себя саундтрек из сериала «Шерлок». Деловой такой музончик. Сразу захотелось выпрямиться, щелкнуть пальцами и, пока Ватсон ставит чашку на стол, найти ответ на возникшую загадку.

    – Санёк, ну, ты чего? – канючил Вадя.

    – Ничего, – буркнул Санёк.

    Ватсон чашку поставил, задача осталась нерешенной. А все потому, что Санёк не успел щелкнуть пальцами.

    – Мы в клуб. А ты где?

    Общим фоном слышались голоса ребят, громкий смех Шишкиной, Алиса кого-то отчитывала. Даже как будто звуки игрушки Ильи вплетались в общий шум.

    Спазм перехватил горло. Они там все вместе, им хорошо. А он… он…

    Через боль заставил горло проглотить колючий комок, глубоко вздохнул.

    – Я в номере…

    Сказал и тут же испугался, что Вадя уже заходил и видел тот бардак, что он устроил.

    – Болит чего? – в голосе Вади послышалось сочувствие.

    Прерывая все же накопившиеся всхлипывания, Санёк открыл рот, чтобы послать и Вадю, и всю их компанию, когда в телефонной трубке возник другой голос.

    – Конничива! – пропел Каору. – О-гэнки дэс ка?

    – Да хреново все, чего там? – на выдохе пробормотал Санёк и устало откинулся на стенку.

    – Я заходил, – пел Каору, видимо, не расслышав, что сказал Санёк. – Извините! Где вы?

    – Гуляю. – Санёк не понимал, что говорит.

    – Парк Уэно очень красивое место. Там жил сам император.

    – Отвали ты со своим императором, – машинально отозвался Санёк.

    – Там находится один из древних храмов Тосё-гу. Очень красиво.

    На такую неожиданную информацию о достопримечательностях Токио Санёк не нашел что ответить. Он просто слушал.

    – Вечером хорошая подсветка. А зонтик можно взять в гостинице. Около выхода есть стойка. Мы вернемся через два часа. Я буду рад вас видеть. Извините!

    Каору как будто отошел в сторону, из фона исчезли знакомые голоса, больше не ржала трубно Шишкина, не подхихикивала Абрамова, замолчала Алиса. Зато появился какой-то другой звук. Что-то как будто журчало. Каору словно встал под водосточную трубу. Или сунул голову вместе с телефоном под кран.

    Санёк не сразу сообразил, что сделала его рука. Сотовый шмякнулся о стенку в нише окна. Отскочила крышечка, запрыгал к подоконнику аккумулятор. Но все это было неважно. Главное, из ушей исчез противный певучий голос, рассказывающий о том, что еще можно сделать в Токио. Ничего здесь больше не сделаешь. Только бежать. Не зря прежние императоры выдерживали режим изоляции. Любому европейцу здесь смерть.

    Аккумулятор решил не падать из окна, остановился в лужице и принялся купаться. Санёк одеревеневшими пальцами подобрал его и сунул в карман. Туда же крышечку и сам телефон. Пускай пока побудут отдельно друг от друга.

    В окно на него смотрел тот самый парк Уэно, куда ненавязчиво пригласил его Каору. Сверху – зеленый мохнатый ковер с холмами-деревьями и провалами-лужайками. Как его там? Обама, дождь освежающий молодую листву, и правда освежил по полной. Вероятно, где-то там, за этими деревьями, прятался храм. Там же спали после долгого дня зоопарк и с десяток музеев. Там же бродила Садако.

    Какие они еще истории рассказывали? О кошке с двумя хвостами. Гайрайго смешно шипела. Шишкина влезла с тупой бабкой. Алиса рассказала о водяном призраке. Реально так рассказала. Вполне себе похоже на правду. Каору – о писателе, но, кажется, Санёк это уже где-то видел или слышал.

    Взгляд упал на лужицы на подоконнике. Как там было? Писатель наклонился и увидел отражение воина.

    Ничего Санёк в луже не увидел. Только черную тень, которую сам же и отбросил.

    Была еще история о взбесившемся кимоно. О Черном Альпинисте!

    Санёк снова посмотрел в окно. Может, Альпинист не только в горах помогает? А что, если Санёк сейчас изобразит Человека-паука и вылезет в окно, прикрепившись к стене порванной футболкой? Появится Альпинист или нет?

    Дождь забарабанил по затылку. Санёк убрал голову из окна и снова сел в нише.

    Где Эверест, а где Фудзияма! Альпинист не добежит. Не успеет.

    Заметил молоточек на полу. У Вади был точно такой же! Стащил с окна на их этаже. Камикадзе… Часы разбил…

    Часы! Время, идущее вспять. А что, если их еще можно найти и собрать? Что, если можно запустить время в обратную сторону? Он тогда будет сидеть в той забегаловке, где они вчера обедали, и глаз не поднимет. Нет! Он вообще не пойдет в лапшичную, постоит на улице. А лучше полежит в номере гостиницы. Еще лучше – вообще не поедет в Японию. Ведь Миха не поехал. Валяется сейчас в больнице с аппендицитом, счастливчик.

    Санёк бросился к лестнице. В душе он отлично понимал, что разбитые часы собрать не удастся. Он помнил, как звенело стекло, как разлетались шестеренки. Как Анель ногой поддевала хрупкие детали. Но если все это собрать в горсть и отнести мастеру – в Японии самые лучшие мастера, – может, получится что-то восстановить?

    В первую секунду, когда он увидел идеально блестящий пол вокруг диванов, где они сидели какие-нибудь пару часов назад, Санёк решил, что ошибся. Что спустился не по той лестнице. Что пришел не на тот этаж.

    Но стоящая в стороне ширма, знакомый вид на окно, диваны, которые, казалось, еще хранили отпечатки сидевших здесь людей, – все говорило о том, что пришел он правильно. Но на полу – ни винтика, ни гаечки. Молоток исчез. Стекла испарились.

    А если поискать в том же месте, где нашли эти часы? Пробежаться по помойкам? Может, там отыщутся другие, тоже идущие вспять?

    Санёк рванул на выход.

    Узкий коридор, стойка регистрации. Улыбнулась худенькая девушка, администратор. Уже около двери вспомнились слова Каору о зонтиках. Высокая деревянная стойка хранила единственный зонт. Черная ручка. Черный железный каркас, прозрачная полиэтиленовая ткань.

    Зонт как будто сразу подстроился под Саньку: закорючка ручки удобно легла в ладонь.

    Распахнутые двери впустили в холл гостиницы душный токийский вечер. Одежда пропиталась сыростью. Зонт щелкнул.

    Уже бредя по улице, Санёк понял, что не найдет ничего. Прошел целый день. Трудолюбивые японцы давно собрали весь мусор. Встреченные урны сверкали чистотой. Заглядывать в каждую при таком скоплении народа было неудобно. Оставалось только плыть вслед за всеми, просто переставляя ноги.

    Толпа! Откуда на этом острове такая толпа? Ешь рис и размножаешься почкованием?

    Санёк пер напролом, шагал по лужам, разбрызгивая воду, но… никого так и не смог коснуться. Японцы неуловимыми движениями обходили его. Даже зонтик его ни разу не был задет.

    Эта осторожность и деликатность начинала бесить. Культурные нашлись! Добрые! А как проклятья на других насылать? Где их доброта?

    Толпа на перекрестке копилась. Вновь подходящие спокойно занимали свободное место, не пытаясь пролезть вперед, притереться теснее или занять более выгодную позицию. Все стояли спокойно, прячась под своими зонтиками. И даже капли с зонтов не попадали на людей.

    Ярость ударила в голову. Захотелось сложить прозрачный купол и начать лупить им направо и налево. Захотелось пробиться вперед и броситься под чинно идущие с правильной скоростью машины. Захотелось домой, где все неправильно, где люди ближе друг другу, где нет этой холодной отчужденности.

    Загорелся зеленый, и толпа хлынула на толпу. Санёк пошел в общем потоке.

    Сейчас эти две толпы сойдутся, и начнется драка, из которой живыми выйдут не все. Кто-то потеряется, растворится, растает в каплях дождя.

    Ничего не произошло. Санька благополучно потоком донесло до пешеходной дорожки. Потом он еще немного прошел, подчиняясь общему направлению движения. В какой-то момент ему это даже понравилось – просто идти, куда все, подстраиваться под чужой ритм, под чужое желание.

    Он споткнулся, когда понял, что идут люди все-таки не просто так, а по делам. Идут куда-то. А он – никуда. Поэтому их пути ну никак не совпадали. Тогда он уже сам свернул с ярко освещенной улицы и оказался там, куда не собирался, но куда его настойчиво звали.

    В парке Уэно.

    Дождь почти закончился. Невесомые капли пронизали воздух, покрыв зелень серым налетом. Все здесь было тихо, спокойно, недвижимо.

    Санёк стоял на краю дорожки, смотрел на аккуратно подстриженный газончик, и в нем уже ничего не рождалось. Ни ненависти, ни зависти. Ему теперь никто не поможет. Он не обратится ни к Шишкиной, ни к Алисе, не расскажет обо всем Илье, не ответит на бесконечные вопросы Вади. Да, он может позвонить матери, пожаловаться отцу, но они не поверят. Они знают своего сына Санька, а то, что перед ними предстанет, Саньком быть никак не может. Он обречен. Остается только умереть.

    На фоне серой листвы ярким пятном выделялась клумба с резко-голубыми цветами. Они дружными кубышками теснились на ветках. И даже как будто чувствовался их запах, такой же резкий и голубой.

    Вид цветов вырвал Санька из грустных мыслей. Голубой цвет раздражал. Отвлекал. И еще больше отвлекала склонившаяся над цветами белесая фигура. Это была девушка, одетая в национальный японский костюм – несколько халатов торчали друг из-под друга, а сверху все это венчало что-то явно тяжелое с широким поясом. Как его там? Кимоно… И только волосы были распущенные и мокрые. Маленький тряпичный зонтик девушку не спасал, хотя она его и держала над головой. У девушки было сильно набеленное лицо с ярко подведенными бровями и глазами. Они словно были заново нарисованы на абсолютно белом фоне. Алые губы выделялись на белом тревожной каплей.

    Девушка уже давно не смотрела на цветы, а уставилась на Санька. Чего сам Санёк понял не сразу. Он все пялился и пялился на девушку, и в голову ему почему-то закралась идея, что красили ее не вручную, а на каком-нибудь специальном станке. Пристроил лицо в подставку для подбородка, а дальше шмяк один раз – белила; шмяк второй раз – черная краска; шмяк третий – губы. Следующий.

    Когда девушка улыбнулась ему и поклонилась, Санёк покинул мир будущего, где все станут делать машины, и попятился, как будто девушка могла прочитать его глупые мысли и обидеться.

    Нет, она не обижалась. Улыбалась, пела свое: «Конничива! О-гэнки дэс ка».

    – Нормально у меня все, – отозвался Санёк, крепче сжимая ручку зонтика.

    – Оу! – вдруг воскликнула японка, забавно округлив рот. При этом стало видно, что зубы у нее черные.

    – Хай! – поднял руку Санёк, отступая еще дальше.

    Японка дошла до границы зеленой лужайки с дорожкой и остановилась. Больше она ничего не говорила, только с интересом смотрела. Глаза огромные, черные, оторвать от них взгляд невозможно. Но Санёк за сегодня уже не первый раз преодолевал чужую волю. Вот и сейчас он отклеил свой взгляд от лица японки и опустил глаза.

    Кажется, все-таки волосы у него на голове зашевелились. Или это ветерок погладил его по макушке? Или капля скатилась с затылка?

    Ног у японки не было. Легким привидением она висела над травой. Улыбалась. А как же без этого? Здесь все улыбаются.

    Санёк сглотнул и почувствовал, что у него тоже с ногами что-то не то. Он их не чувствовал. Вроде как они были, но не с ним. Отошли на минутку.

    Так они и стояли с японкой друг напротив друга. Без ног.

    Глава шестая
    Выбор

    Японка молчала. Смотрела ласково, улыбалась, пугая черными зубами. За мгновение Санёк вспомнил, что резкие голубые цветы скорее всего называются гортензиями, в сезон Цую они как раз цветут. Каору говорил. Японка – это Садако. И торчит она здесь не просто так, а мечтает обменять свое вечное блуждание по парку на чью-нибудь душу, потому что ее так заколдовал художник. А так как они уже давно друг на друга пялятся, то выходит, что Санькина душа ей не подходит.

    Садако прижала ладони к груди, чуть склонила голову и вдруг выбросила руки вперед.

    – Это чего? – Санёк сдержался, чтобы не дать деру. – Чего хочешь?

    Садако потупилась, озадаченно глянула на траву перед собой, как будто впервые поняла, что балериной ей в ближайшее время не быть.

    – Идти дальше не можешь, что ли? – проявил догадливость Санёк.

    Японка снова прижала руки к груди и резким движением выпрямила их. Некрасиво так улыбнулась.

    – Отдать чего хочешь? – предположил Санёк. – А иди ты со своей щедростью! – решил он отказаться от сомнительного дара. – Не нужно мне ничего. Как-нибудь без тебя. Ищи в призраки местного. Я сам… того…

    Садако склонила голову на правое плечо и лукаво подмигнула.

    Не понравилось все это Саньку. Она как будто заигрывала с ним. Тоже – выбрала себе парня.

    – Пошел я, – не совсем вежливо буркнул Санёк, отступая.

    То, что он снова стал чувствовать свои ноги, сильно взбодрило. Не все еще потеряно. Жить будет.

    Садако ухмыльнулась. На лице ее нарисовалась задумчивость. Она повела глазами вокруг себя, задрала их вверх.

    – Оу! – воскликнула она, опуская зонтик.

    Она стала тянуть его к Саньку, предлагая взять.

    – Зачем? – крепче сжал ручку своего зонтика Санёк.

    Садако знаками активно показывала на зонтик из прозрачного полиэтилена, а сама между тем трясла своим, маленьким тряпичным зонтиком с узором из райских птиц.

    – Меняешься, что ли? Совсем, что ли? – уперся Санёк.

    Говорить с японкой не получалось. Что она от него хотела, непонятно. Стоять дальше – бессмысленно. Может, в этом зонтике какое проклятие или иголка внутри ручки спрятана? Санёк возьмет, уколется и помрет.

    – Оу! – тихо вскрикивала Садако, настойчиво кивая на зонтик Санька.

    – Зачем? – не понимал Санёк. – Что тебе от этого обмена? Промокла, что ли? Своего не хватает?

    Японка положила зонтик на траву, а сама стала тянуться к зонтику Санька. Выглядело это жутко. Она тянулась, сильно выбрасывая тело и руки вперед, нависала над тропинкой, на которую не могла ступить.

    – Обменяться? Зачем? – тупил Санёк. – Ты меня в призрака превратить хочешь?

    Садако замотала головой. Мокрые волосы прилипли к щекам. Смотрелось это, как будто на белую основу наложили черные линии.

    Японка перестала дергаться и выпрямилась. Показала на свой зонт, перевела палец на Санька, а потом ткнула в пустоту рядом с ним.

    – Ты хочешь, чтобы я его отдал? – повторил свою догадку Санёк.

    Девушка провела руками перед собой, на мгновение скрыв лицо за ладонями. Потом сжала кулаки и перебросила что-то невидимое в траву рядом с собой.

    – Я могу передать твое проклятие? – пытался читать жесты Санёк.

    Садако мотнула головой, поджала губы, категорично ткнула пальцем в Санька, а потом резко показала в сторону. Взмахнула рукой, словно что-то выбрасывала.

    – Я могу передать свое проклятие? – с ударением на «я» спросил Санёк.

    Лицо Садако вновь расцвело жуткой чернозубой улыбкой. Она кивнула и приложила ладонь к груди.

    – Как ты передашь свое проклятие встречному, так и я могу отдать его другому?

    Санёк заоглядывался. Эх, жаль, в парке никого. А то бы он первого же схватил за грудки. Это какое облегчение! Значит, все можно исправить!

    И снова черные волосы упали на белое лицо. Что-то Санёк сказал не так. Проклятие отдать можно не каждому?

    – А кому? – заволновался Санёк.

    Садако стала что-то показывать. Она как будто ела, а потом спала, шла и даже самолет изобразила. К каждому этому жесту подходило определение «любой», но японку оно не устраивало. И тут она снова потребовала зонт. Не понимая еще, что должно за этим произойти, Санёк протянул руку и вложил черную ручку в маленькие белые пальчики. Прозрачный купол скрыл Садако чуть ли не по плечи. Она теперь нечетко виделась сквозь полиэтилен.

    Без зонтика Санёк почувствовал себя неуютно, словно его вдруг раздели. Или одного бросили посреди незнакомого места. И тут он понял, кому он может передать проклятие.

    – Своим? – коротко спросил он. – Тем, кто был тогда в ресторане?

    Садако улыбалась. Отступала к клумбе с гортензиями и демонстрировала свои крашеные зубы.

    Все вокруг стало чуть ярче и контрастней. Санёк задрал голову. Дождь кончился. Тучи в небе истончились, словно в них кончился запас воды.

    Садако не было. Она исчезла вместе с зонтиком. С лепестков гортензии падали утомленные капли.

    Санёк глянул на оставшийся зонтик. Он был. Значит, обмен произошел. Осторожно присел. Пальцами коснулся деревянных наконечников спиц. Под качнувшейся ручкой чуть скрипнул песок. Сначала Санька удивило, что он так четко все слышит и видит. А потом он разглядел свою руку.

    Это была его рука. Рука, с которой он прожил пятнадцать лет. Небольшая круглая ладонь с крепкими короткими пальцами, короткое запястье. Никаких морщин, никаких пигментных пятен. Глянул на ноги. Черные ботинки исчезли, вернув на место белые, насквозь промокшие кроссовки.

    Ручка у зонтика была ледяная, как будто перед этим побывала в объятиях Снежной королевы. Санькина ладонь быстро согревала ее. Он несся с уже ненужным зонтиком в руках, снова не чувствуя под собой ног. Но уже от распиравшего его счастья.

    Он еще оглядывался по сторонам, боясь, что его проклятие бежит рядом, что оно вот-вот вспрыгнет к нему на плечи. Но вокруг были только озабоченные своими делам японцы. Теперь они не всегда успевали увернуться от летящего Санька. Он натыкался на них, толкал плечами, но неизменно кричал в настороженные круглые лица:

    – Гомэн насай!

    Орал, так четко выговаривая звуки, что вряд ли японцы понимали, что перед ними извиняются.

    Дождь кончился! Проклятие кончилось! До следующего дождя. Об этом говорил Хироси – призраки проявляются по вечерам в дождь около водоемов. Следующий дождь будет через день. Сутки! Целые сутки на то, чтобы избавиться от проклятья. Да за это время он три раза вокруг Токио оббежит, а не только передаст проклятие.

    После дождя город словно перекрасили. Все вокруг стало разноцветным – мигающие вывески, неоновые витрины, улыбающиеся люди. Исчезли зонтики. Только что они были у каждого в руках, а теперь их спрятали. Не было ни одного сложенного зонтика. Словно все люди дождя разошлись, и теперь на улицу вышли люди лета. Стало меньше черного и серого. Появились яркие цвета в одеждах – кислотно-зеленый в куртках и дождевиках, красный в волосах, ультрамарин в коротких юбках, открывающих тонкие ноги. Широкие улыбки. Японцы шли и улыбались. Санёк тоже им пытался улыбаться – получалось не очень. Потому что японцы улыбались с каким-то тайным смыслом. И все время смотрели мимо Санька.

    Вдруг он понял, что все люди как люди, один он топает с открытым зонтиком. Маленьким тряпичным зонтиком, расписанным райскими птицами.

    Следом за проклятием пришло сумасшествие? Так, наверное, бывает.

    Санёк сложил зонтик, сунул под мышку и, ссутулившись, зашагал быстрее. Первое время он не очень смотрел, куда идет. Радость свободы настолько окрылила его, что минут двадцать он бежал вместе с толпой. Когда вспомнил про зонтик, пошел в противоположную сторону, а потом и вовсе остановился.

    Улица. Люди. Неоновые вывески, подсветки витрин. За стеклами техника, техника, техника. Санёк метнулся обратно, пробежал квартал, но по сторонам все так и тянулись магазины с компьютерами, телефонами и прочей навороченностью. Яркими страницами распахнулась витрина книжного. Потекли бесконечные комиксы. Табличка с иероглифами, а под ним на английском. «Акихабара Электрик Таун».

    Город электроники. Очень похоже.

    Санёк вспомнил про свой телефон, покопался в карманах. Даже после купания мобильный еще пытался бодриться. Зависая, загрузил телефонную книгу.

    – Алло! Санёк! Алло!

    Голос у Вади взволнованный.

    – Санёк, ну, ты чего? – протянул он.

    – Ничего! – привычно отозвался Санёк. – Вы вернулись?

    – А ты где? – как истинный разведчик вопросом на вопрос ответил Вадя.

    – Потерялся я, – честно признался Санёк.

    – А у тебя все хорошо?

    «Кто это? – послышался из трубки далекий голос Алисы. – Саша? Дай сюда!»

    «Что-то они быстро вернулись», – мелькнуло в Санькиной голове. Раздавшийся в трубке голос заставил вздрогнуть.

    – Конничива! – мягко пропел Каору. – Извините! Где вы находитесь?

    Санёк снова прочитал табличку, но от волнения спутал буквы.

    – Абрахам какой-то. Магазины техники кругом.

    – Вы в квартале «Электрик Таун». Это недалеко отсюда. Вам надо пройти до конца улицы и свернуть направо.

    Санёк слушал описание дороги, а сам прокручивал в голове варианты – почему все так рано вернулись? Ведь еще не прошло двух часов. И если вернулись, то побывал ли Вадя в комнате? Если побывал, успел ли рассказать Алисе?

    Вторая половина маршрута прошла мимо Санькиного сознания.

    – Вадю дай, – грубо оборвал он японца.

    Повисла пауза. Каору не сразу понял, что разговор с ним закончили, благодарностей не будет, расшаркиваний тоже.

    – Извините.

    В трубке зашуршало – ее передавали из рук в руки.

    – Сань, ты иди осторожненько, – посоветовал Илья. – Давай уже. Мы идем тебе навстречу.

    Телефон пискнул. То ли деньги кончились, то ли сотовая связь Японии не могла больше терпеть такой беспредел.

    Чувствуя себя как в безвоздушном пространстве, Санёк поплыл по улице, свернул направо. Долго он шел, сворачивал, смотрел на светофоры, уступал дорогу пожилым японцам. Улыбался.

    – Я тебя сейчас убью! – прошипела у него над головой Алиса.

    Тренер была в ярости. Ее всегда бледное чуть вытянутое лицо с узким подбородком шло пунцовыми пятнами. Вокруг глаз обозначились морщинки возмущения. Она стала некрасивой.

    – Свободу почувствовал? Деньги лишние у отца появились?

    Вид у Ильи был виноватый, словно это он мысленно разрешил Саньку все то, в чем его сейчас обвиняла Алиса.

    – Вылетишь у меня из коллектива как пробка! – бушевала тренер. – И пока все не приведешь в порядок, я тебя на улицу не выпущу!

    Санёк искал глазами Вадю, но натыкался все время почему-то на девчонок. Шишкина стояла с видом примы-балерины. Рядом с ней Абрамова щурит глазки, демонстрирует зубы. Испуганная Анель. Куда-то делась Кристя.

    – Что это у тебя?

    Алиса дернула зонтик. Мокрая ткань больно резанула по внутренней стороне руки.

    – Сувенирчики прикупил? – накручивала себя криком Алиса. – По городу гулял? Нагадил – и гулять пошел?

    Алиса трясла зонтиком, и у Санька перед глазами все поплыло. Он уже видел, как вместе с каплями дождя на Алису переходит его проклятие. Как стареет ее некрасивое лицо, как покрываются морщинками руки, как опускаются плечи, как прогибаются в коленях ноги.

    Холодная ткань зонта обожгла ладонь. Санёк и сам не заметил, как отобрал зонт.

    – Это не мое, – прошептал он.

    Что такое? Почему он не оставил зонт? Зачем понадобилось его выхватывать?

    Алиса молчала. Ее раздувающиеся ноздри говорили больше, чем вся ругань, которую она могла обрушить на голову подопечного. Вывод был короткий: «Не жилец!»

    В следующую секунду она уже уходила, демонстрируя типичную походку танцовщицы – спина ровная, работают только ноги, мыски идут чуть вразлет.

    – Ну что, Санечка, доигрался? – приветственно помахала ему пальчиками Шишкина. – Совсем ку-ку стал?

    – Да пошла ты…

    Санёк сунул зонтик обратно под мышку. Из ехидных улыбочек и сочувственных взглядов нарисовался Вадя.

    – Сань, ты чего? – шмыгнул он красным носом. Ревел, что ли? Вокруг глаз краснота. – Чего было-то?

    – В номер заходил? – уточнил Санёк, хотя это уже было лишнее.

    – Я думал, тебя украли. Илья в полицию собирался звонить. А тут ты сам. Каору все твердит, что ничего, а Алиса боится, что счет большой выставят. Ты там все лампы переколотил и потоп устроил.

    – Это не я.

    Злость на Алису росла. Зря отобрал зонтик. Надо было отдать. Вот бы он через день посмотрел на ее испуганные глаза, послушал бы, как она орет, но уже из-за другого. А лучше подарить зонтик Шишкиной. Дорого бы он дал, чтобы увидеть, как с ее лица сходит ехидная усмешечка, как она из королевы превращается в замарашку.

    – А кто?

    Алиса ушла, девчонки стояли в сторонке: подойти – значит, проявить сочувствие. Первое, чему учит спорт – никакой жалости к поверженному противнику. Рядом испуганный Вадя и насупленный Илья. Это он задал вопрос.

    Санёк посмотрел на промытую дождем улицу, на цветную ночь, на бойких японцев.

    – Я в ванной был, а в номере свет вырубили. Пока дошел до двери, наверное, что-то задел.

    – И так двадцать два раза, – устало кивнул Илья. – Такое ощущение, что ты не один к двери шел, а маленьким табунком. Водяной призрак по дороге не встретился?

    Начав врать, Санёк собирался и дальше все отрицать. Но тут он не смог удержаться и кивнул.

    – Тогда надо было не бегать, а остановиться, закрыть лицо ладонями и громко произнести…

    Илья взмахнул рукой. Слова он забыл.

    – Или позвать эту девчонку из туалета, – поддакнула Шишкина. – Как ее? Ханука.

    Санёк крепче сжал зонтик, так что спицы хрустнули.

    Все! Решено! Шишкиной недолго осталось наслаждаться жизнью.

    Из толпы японцев вынырнул Каору. Он был слегка взлохмачен. Костюм сидел криво и был заметно помят, словно он в нем успел вздремнуть.

    – Конничива! – запел он, не доходя нескольких шагов, и в полупоклоне сложил на груди руки. – Я рад, что все закончилось хорошо.

    Санька резануло слово «закончилось». Как будто Каору знал: что-то начиналось.

    – Он просто гулял! – кинулся на защиту приятеля Вадя. – Видишь, какой зонтик купил!

    Вадя схватил зонтик, желая показать его Каору. Санёк мгновенно с ног до головы покрылся холодным потом, но все же не сразу выдернул зонтик из Вадиной руки. Сердце успело несколько раз глухо бухнуть, в голове вяло всплыло и погасло: «Свободен!» – и он рванул зонтик на себя.

    – Не лапай! – хрипло произнес он. – И так весь замацали.

    Каору с улыбкой проследил за этой странной борьбой. Снова поклонился.

    – Извините, – пролепетал он. – Уже поздно. Надо отдыхать. Завтра в десять я приду. Подготовьтесь. Мы будем много ходить. – Он мягко ступил вперед, но зонтика не коснулся, только показал: – И такие нам не понадобятся. Возьмите что-нибудь небольшое.

    Он долго, слишком долго для такого простого жеста смотрел на зонтик, на райских птиц, на белые деревянные наконечники спиц. А потом так же медленно поднял глаза на Санька. Или не медленно и Саньку это уже начинает казаться?

    – Будет так, как будет. Событий не изменить. Все предопределено. Только внутренняя гармония сохраняет нас в этом мире. Извините! Хорошей ночи! До завтра!

    Каору поклонился и растворился в толпе.

    – Ладно, – вздохнул за спинами подопечных Илья. – Утром поговорим. Ты не голодный?

    Санёк мотнул головой, роняя мокрую челку на глаза.

    – Вы там приберитесь. А утром… утром все решим. Делов-то… не дороже денег! Пошли.

    Все послушно потянулись за руководителем. Санёк смотрел Илье в спину, мысленно вычеркивая его из списка обреченных. Илье он зонтик не отдаст ни за что. Шишкиной отдаст. Да, решено.

    – А чего, правда, свет вырубили? – прилип к нему Вадя. – А мы внизу сидели, ничего. Может, пробки выбило? Я тебя искал. Зря не ходил с нами. Классно они работают. Гайрайго так вообще как будто ничего не весит – такое вытворяла. Закончили быстро. Я думал, часа два. Девчонки потанцевать хотели, но Алиска всех увела. Прикинь? А я вошел в номер и реально решил, что тебя украли. Такой погром. Лампочки перебиты, мои вещи разбросаны. Вода хлещет через край. Каору спросил тетку на регистрации, она говорит, ты сам вышел, еще зонтик взял от дождя. Зонты у них какие-то странные, – добавил он, косясь на Санькин зонтик. – От какого дождя они спасают? Я и смотрю, ты весь мокрый. Слушай, – схватил он Санька за локоть. – А может, это грабители были? Дождались, пока ты уйдешь, и влезли. Только не взяли ничего. Мои вещи зачем-то раскидали. И воняет там, как в хлеву. Может, тут эти… которые не любят европейцев? Местные скинхеды?

    Под взволнованный рассказ они добрались до номера. Вадя заторопился вперед, чтобы прокомментировать, в каком виде он застал номер, как потом бегал к Алисе, как девчонки сначала ломились к ним, а потом с визгом бежали прочь…

    Номер мало что не скрипел от чистоты и свежести. Аккуратно застеленные кровати с подогнутыми уголками. Прикрытый Вадин чемодан. Приглушенный свет лампочек – и на тумбочках около кроватей, и в торшере. Скромно пристроившийся около телевизора пульт. Вокруг ножки стола спиралью свернувшийся шнур Интернета. Приоткрытая дверь в ванную. Сухое ковровое покрытие около порожка.

    – Ничего себе! – присвистнул Вадя. – Вот это скорость! Вот это японцы! Вот это я понимаю! Это, пока мы тебя искали, они прошустрили весь номер! Ты смотри, ни одного осколочка не осталось!

    Наверное, Вадя слишком громко орал, и дверь они не закрыли…

    – Не переживай! Все включат в твой счет!

    Шишкина злорадствовала. На ее пухлом лице цвела такая торжествующая улыбка, как будто она выиграла мировой танцевальный конкурс.

    – А что же ты, Санечка, ничего больше не купил? Денег не хватило?

    Шишкина крутила зонтик, засовывала руку под спицы, ища, как он открывается.

    – Это правильно! – Ее голос доносился из-под сложенного купола. Она чуть ли не целиком влезла в него, но открыть так и не смогла. – Тебе теперь бабло беречь надо. Экономить. Деньги понадобятся. Большие деньги.

    – Катись отсюда! – вступился за друга Вадя.

    Он дернул зонтик за ручку, и механизм сработал. Щелкнула пружина, распахивая поле с летящими райскими птицами.

    – Круть! – выдохнула освободившаяся Шишкина. – Поношенное только слегка.

    – Что ты понимаешь? – тыкал зонтиком в Шишкину Вадя. – Это раритет. Антиквариат.

    – Старье, – неубедительно пыжилась Шишкина – глаз оторвать от птиц она не могла.

    «Дарю! – мысленно подсказал сам себе Санёк. – Носи и не кашляй».

    – Не про твою честь! – Вадя отжимал зонтиком назойливую Шишкину к двери. – Иди побегай, поищи такой.

    – Ой, подумаешь! – держала оборону Шишкина. – Захочу, он мне его подарит! А? Санёк! – Она выглянула из-за зонта. – Подаришь? А я тебя поцелую.

    «Дарю!»

    – Я подумаю. – Санёк отобрал у Вади зонтик и осторожно сложил. – Может быть.

    Лицо Шишкиной мало что не стало в два раза шире – до того довольно она улыбнулась.

    – Ты чего? – кинулся Вадя к Саньку. – Кому ты собрался зонт дарить? Этой кикиморе?

    – Ой, на себя посмотри! – Шишкина поплыла к выходу. Она качала бедрами, на каждом шаге оглядывалась – разыгрывала женщину-вамп.

    – Я подумаю, – хрипло повторил Санёк. – Подумаю.

    – Не дари! – Вадя подбежал к двери, чтобы плотнее ее за Шишкиной закрыть. – Она же потом трезвонить начнет, что ты зонт для нее купил, вешаться на тебя станет. Ну ее.

    – Тебя не спросили! – сквозь зубы процедил Санёк, бросая зонт под кровать.

    Он злился на себя. Выбор! Он должен сделать выбор, но у него это не получалось. Нет ничего сложного – протянуть руку и отдать. Что будет дальше, не его проблемы. Почему он медлит?

    – А чего тут спрашивать? – искренне возмущался Вадя, разваливаясь на своей кровати. – Никому не отдавай. Себе оставь. Ты же для матери купил? Мне такой же надо своей затарить. Покажешь где?

    На секунду от ярости у Санька все потемнело перед глазами. Он, как взведенная пружина, подпрыгнул на месте, навис над Вадей и заорал:

    – Да пошел ты со своими советами! Сопливых мы еще не слышали! Кому захочу, тому и отдам. Захочу – вообще об колено сломаю. Кто просил тебя лезть со своими указаниями, козел ты безрогий!

    Ему хотелось ударить Вадю, вдавить в кровать и мутузить, мутузить, пока не перестанут на него смотреть эти огромные, полные слез глаза. Он уже подтянул кулаки к груди, но силой заставил себя отклониться. Белым росчерком появилась щель между дверью и косяком в ванную комнату, и он шагнул в нее.

    Руки тряслись. Хотелось плакать, потому что все это было бессмысленно и бесполезно. Санёк вытащил из кармана телефон и быстро набрал номер отца.

    – Ну чего, наследник? Деньги получил? – довольно хохотнул отец. – Теперь на все гуляешь?

    – Папа, – начал Санёк. Губы слиплись, и произнести такое знакомое слово получилось не с первого раза.

    – Затосковал, что ли? – добродушно басил отец. – Матери позвони!

    Мать – это хорошо. Мать засыплет вопросами о еде и сне, о достопримечательностях и Шишкиной, о подарках.

    – Пап, – заторопился Санёк. – У меня тут проблема.

    И замолчал, не зная, что говорить дальше.

    – Ну, чего? – Голос отца стал серьезным.

    Санёк прислушался к шебуршанию за дверью и врубил воду.

    – Я в историю попал, но никто еще не знает, что это из-за меня. Я могу на кого-нибудь это свалить. На кого угодно. Мне поверят.

    – Вали, – коротко перебил его отец. – Не думай о других. Думай о себе! Сын, это твоя жизнь!

    – Папа! Я не могу! – перешел на шепот Санёк. – У меня не получается!

    – Что ты несешь? – завелся отец. – Как таскать конфеты без спроса – у него получается. У тебя чего, своих проблем мало?

    – Папа! Но это же навсегда!

    – Навсегда – это смерть. А пока человек жив, ничего навсегда не бывает! Перемелется! Не думай о других. Ты меня понял?

    – Понял. – Губы опять склеились.

    – Ну, вот и все! Отдыхай там! И подарок матери привези. Веер там. Или зонт.

    – Привезу, – уже спокойным голосом ответил Санёк. – Пока.

    – И нос не вешай! Держись за ветер! Прорвемся.

    – Угу, – совсем неуверенно поддакнул Санёк.

    Связь прервалась.

    Вода шумела и пенилась в раковине. В зеркале отражался Санёк. Мокрые волосы пристали ко лбу, облепили уши. От пережитых волнений лицо посерело, глаза были красные.

    Отец прав. С этим надо заканчивать. Какое ему дело до того, какие проблемы будут у других?

    Он ударил по рычагу смесителя и вышел из ванной.

    Вадя лежал на кровати, утопив лицо в подушку.

    – Ладно, проехали, – попытался замять ссору Санёк. – Метнись к Шишкиной. Пускай за зонтом приходит.

    – Шнурки завязываю и падаю, – глухо отозвался Вадя, шурша подушкой.

    Санёк немного постоял, удивляясь, что ему вообще в голову пришла идея послать за Шишкиной Вадю. Сосед в нее влюблен. После такого подарка от Санька Шишкина и вовсе в сторону Вади не посмотрит. Ну, ничего, полюбит кого-нибудь другого. Шишкина теперь будет слишком озабочена своей внешностью.

    Санёк хмыкнул, представляя, что произойдет завтра, и пошел в коридор. Тело казалось чужим. Вроде бы все было правильно. Проблема должна быть решена, и он ее решает. Но с другой стороны. Ни фига не решает, а только усложняет. Но об этом сейчас лучше не думать.

    Он постучал в номер.

    – Кто? – испуганно спросила Абрамова.

    – Свои! – Для храбрости Санёк ухмыльнулся. – Шишкину давай.

    Щелкнул замок.

    Глаза у Дашки были по пять копеек, как будто вместо Санька она ожидала увидеть в коридоре японского императора. Абрамова быстро стала объяснять, что Шишкина пошла к девчонкам, а они собирались вниз, но перед этим должны были дойти до Алисы, которая вместе с Ильей…

    Хлопнула дверь. В полутемном коридоре мелькнула тень.

    – Слепцов! – завопил Санёк. – Стоять!

    Убегающая фигура шоркнула по стене и провалилась направо, к лестницам. Санёк не отставал.

    – Идиот! Вернись! – перегнулся он через перила. – Это не зонт! Это проклятие!

    – Сам ты проклятие! – многоголосым эхо завопил Вадя. – Только попробуй Юльке его подарить!

    Санёк мчался вниз, не видя ступенек.

    Хлопнула рама окна.

    Санёк налетел за замершего Вадю, сбил его с ног, сунул голову в форточку.

    Ему показалось! Нет, он был уверен! Этаж четвертый или третий, хорошо виден темный двор, и кто-то черный, схвативший зонтик.

    Вадя еще катился со ступеньки на ступеньку, а Санёк уже мчался по пустому холлу первого этажа. Вывалился через вертушку двери. И врезался во входящего. Брызнули золотом волосы.

    Глава седьмая
    Пропажа

    – Гомэн насай!

    Хироси был сильно напуган. Глаза сузил. Стоит так, как будто сейчас подпрыгнет и улетит.

    – Гомэн… – растерянно пробормотал Санёк.

    Появление японца сбило с толку. Этот-то что здесь делает? Ночь на дворе.

    – Окаэринасай! – склонился в поклоне Хироси и вдруг ткнул пальцем вверх: – Гайрайго.

    – И эта кукушка тут? – пробормотал Санёк, обходя японца стороной.

    Он, конечно, сбегал во двор. Конечно, ничего не нашел. Потопал ногой по асфальту. Прочно. Никакие зыбучие пески пробиться не могли. Деревьев не было. Не застрял. Испарилось его проклятие. Или оно теперь на Вадьке? Или никуда не делось?

    Санёк помчался обратно. Внутри поселилась неприятная легкость, словно все внутренности вынули, остался воздух.

    – Санёк, ну, ты чего? – приступил к нему Вадя.

    Он стоял около вертящихся дверей. Словно испугавшись шума, из-за конторки исчезла администратор.

    Вадю надо было, конечно, прибить. Схватить за грудки и шарахнуть о стойку с зонтами. Но силы вдруг закончились. Сегодня столько было отчаяния и одиночества. На вечер ничего не осталось.

    – Все плохо, – пробормотал Санёк, направляясь к лифтам.

    – Да пошел этот зонт… – еще хорохорясь, еще пытаясь быть достойным соперником, произнес Вадя.

    – Никуда он не пойдет, – покачал головой Санёк и… все рассказал.

    Лифт первый раз приехал, распахнул створки и после долгого ожидания возмущенно хлопнул ими. Уехал. Второй раз вопросительно глянул на стоящих людей лампочками под потолком кабинки. Снова умчался по своим делам. Привез людей, нетерпеливо подмигнул тревожно-желтым освещением. Звякнул и закрылся.

    – И ты собирался его отдать Шишкиной? – сделал мрачный вывод Вадя. – Санёк, ну, ты чего?

    – Не отдал бы я его никому. – Санёк нажал вызов лифта. – Не смог бы. Ты видел.

    Словно обидевшись, что до этого на него не обращали внимания, лифт долго не приезжал.

    Вадя смотрел в сторону. Уже было непонятно, кто на кого дуется и за что. А Санёк все говорил и говорил, не в силах остановиться.

    – Я отцу звонил, он говорит: «Отдавай!» А как отдашь? Ладно бы ерунда какая или что еще. А это же страшно. На всю жизнь. Даже в самолет не сядешь, до того уродливым становишься…

    – А ты его нашел? – встрепенулся Вадя. – Я бросил… Что потом?

    – Да разве его теперь найдешь? – горько усмехнулся Санёк. – Такая вещь…

    – И чего? А, Сань?

    – Ничего! Как дождь пойдет, все станет понятно.

    Звякнуло. Из желтоватого сияния лифта в холл ступила Шишкина и Гайрайго – улыбка от ушей до ушей.

    Санёк думал, что за сегодняшний день он уже достаточно наудивлялся. Лимит исчерпан. Но все же челюсть у него непроизвольно пошла вниз.

    – Вы чего это вдвоем? – спросил он Шишкину, а сам, не отрываясь, смотрел на улыбающуюся японку, на ее сумасшедшие глаза, на эти ее бесконечные цепи.

    – Тебя забыли спросить, – повела плечиком Шишкина, проплывая мимо.

    – Зонт она взяла? – кивнул на Гайрайго Санёк.

    – Ты, я смотрю, со своим зонтом просто помешался. Он что, единственный во всей Японии?

    – Такой – единственный, – заступил дорогу Шишкиной Вадя. – Зонт гони.

    – Мальчики! – покрутила пальцем у виска Шишкина. – У вас сенная лихорадка. От дождя. Каору предупреждал. Лечиться надо. В кровати лежать.

    – У вас у всех сейчас начнется лихорадка, если вы отсюда не уберетесь, – упал на них глас свыше.

    Алиса шла по винтовой лестнице от бара, в руке стакан с чем-то, засыпанным льдом. За ней следовал невероятно довольный Илья.

    – Это что за явление, акт первый? – попытался вернуть на лицо строгость руководитель. – Брысь по номерам и спать. Завтра у нас прием у императора.

    Санёк во все глаза смотрел на спускающуюся пару, и в его голову закрадывалось нехорошее подозрение, что зонтик могли взять они. До земли он не долетел. Застрял между этажами. Или зацепился за окно. А тут как раз Алиса с Ильей.

    Алиса была в узкой белой блузке с глубоким декольте и короткой юбке в складочку. Если и засовывать куда зонтик, так…

    – Брат, ты чего?

    Илья положил Саньку руку на плечо, отчего тот вздрогнул.

    – Ты взгляд-то попроще сделай. Не в музее.

    Санёк моргнул раз, другой, но отвести глаз от Алисы не смог.

    – Вы чего тут носитесь?

    Говорил один Илья, остальные с недоумением смотрели друг на друга. Кроме Гайрайго, которая никуда конкретно не смотрела, только улыбалась и слегка кланялась.

    – Они зонт у Санька стырили! – выпалил Вадя, хватая Шишкину за локоть.

    Санёк поперхнулся воздухом, отлично понимая, что за этим может последовать. Но Шишкина стерпела такое запанибратство. И осмелевший Вадя понесся дальше:

    – Это не простой зонт. В нем проклятие. Тот, кто его возьмет, превратится в дряхлого человека. А она взяла и не признается!

    Санёк сжал кулаки, чтобы прервать словесные излияния соседа, но это за него сделала Шишкина. Она оттолкнула Вадю и покрутила пальцем у виска.

    – Совсем? – поинтересовалась она. – Иди поспи!

    И поволокла улыбающуюся Гайрайго к выходу, где ждал ее прилипший к стенке Хироси.

    – А еще он Садако видел! – крикнул ей в спину Вадя. – В парке Уэно. И водяного призрака. И Черного Альпиниста.

    Санёк слишком поздно пнул Вадю под коленку – тот успел наговорить много лишнего. Конечно же, ему не поверили. Ни единому слову. Вот кто его просил про Черного Альпиниста вворачивать?

    – Идите спать, – мрачно посоветовал Илья. – Скоро ваш час икс придет, а вы не в постели. Нехорошо на тот свет неподготовленными отправляться.

    – Чего это он придет-то? – Вадя коснулся носа, словно проверял его наличие, остроту, длину.

    – Сам же часы поставил на два часа! – Илья прищурился, вглядываясь вдаль. – А сейчас – двенадцать. Осталось совсем чуть-чуть. Пора готовиться. Ритуальные костры складывать, чистую одежду доставать, родным звонить. Все, дуй отсюда!

    И как по заказу приехал лифт. Брякнул предупреждающим звонком. Прожужжал дверями. Мигнул лампочкой.

    Санёк первым вошел в кабину, следом с высоко поднятой головой втянулся Вадя.

    – Ты видел, как мы их? – торжествовал он. – Теперь точно вернут.

    Санёк видел другое. От этого руки чесались надавать Ваде хороших оплеух. Но он вдруг устал. Закрыть бы глаза и правда уснуть. Чего они бегают? Как там сказал Каору? Все предопределено, все будет так, как будет. Если проклятие ушло, значит, ушло. Что он еще может сделать?

    А девчонки не поверили. Никто не поверит. Зонт, превращающий человека в урода, когда идет дождь. Райские птицы. Лучше бы он его по дороге выбросил. Или у Садако оставил, чем нести в гостиницу.

    – Зачем ты его только взял? – Санёк съехал по стенке кабины на корточки. Глаза сами собой закрывались. – Хотел сам Шишкиной подарить?

    Вадя тут же сдулся: плечи согнулись, голова пошла вниз.

    – Наоборот, не хотел. Зачем он ей? У нее своих три.

    – Был бы четвертый. – Санёк мотнул головой и уставился в зеркало. На то, чтобы усмехнуться, сил тоже не было.

    – Все равно она тебя не замечает!

    – Ну и что! – Щеки Слепцова порозовели. – Она же нормальная, все в конце концов поймет.

    Утверждение было спорным, но вот как раз спорить Саньку больше не хотелось. Хотелось уснуть.

    Вадя забыться не давал. Вспомнив про зонт, он вдруг с азартом заговорил:

    – А я сразу понял, что этот зонт не просто так зонт. Ты бы матери такой никогда не купил. Вижу, что избавиться хочешь, вот и помог. А чего? Может, твое проклятие больше не действует? Зонта нет, и проклятия нет. Все же логично. Кто его взял, тот и будет дураком. – И сам себе возразил: – Хотя ты говорил, что передать проклятие можно только своим… А если взял не свой? Может, тогда все и закончилось, а? Может, это как болезнь. У японцев на нее иммунитет. И только на русских действует. Еще бы, конечно, этого старика найти. Прощения там попросить или чего еще сделать. Через дорогу перевести. Сумки с продуктами до дома подбросить. Посуду помыть. Глядишь, подобреет, и зонт уже никому не понадобится. День без дождя – это много. Целый день! Столько всего придумать можно!

    В номере Санёк первым делом полез под кровать. Пусто. Зонт не вернулся. А значит, проклятие от него ушло. К кому? Неужели к Ваде?

    Санёк с сочувствием посмотрел на трещащего без умолку Слепцова. Кажется, Вадя и сам понимал, что все так просто закончиться не может. Не давая себе возможности остановиться и подумать, он продолжал строить фантастические планы на будущее.

    – Завтра из дворца сразу в лапшичную. Не найдем там старика, по улицам пройдемся. Черт! Это же как в сказке «Карлик Нос». Травка нужна заговоренная. И гусыня.

    В дверь постучали. Вадя испуганно посмотрел на Санька.

    – Вот и гусыня, – вздохнул Санёк. Спать хотелось смертельно.

    – Чего это? – спросил Вадя, с ногами забираясь на кровать.

    – Зонт принесли. – Санёк через силу встал. – Японцы – деловая нация. Пока все в порядок не приведут, не успокоятся.

    Вадя громко сглотнул и уставился на дверь немигающими глазами.

    Появившаяся на пороге Анель успела сменить шорты и футболку на нечто длинное и белое, похожее на ночнушку. Санёк сдержал комментарий на тему перепончатолапых.

    – Ты правда видел Черного Альпиниста? – с ходу спросила Анель и прикрыла за собой дверь. – Где?

    – Да вот тут прямо и видел, – устало произнес Санёк. – В окно влез. Мы к нему. Вопросы разные задаем, чего, мол, и как. Вышло: номером ошибся. К тебе шел, не дошел. Сейчас вокруг гостиницы обойдет и вновь поднимется с другой стороны. Ты бубен свой далеко не прячь.

    А сам показал Ваде кулак, чтобы на будущее думал, о чем болтает.

    – Это тебе Шишкина про Черного Альпиниста сказала? – поморщился Вадя.

    – Даша.

    Санёк прикинул, какой сложный маршрут преодолела история, прежде чем попала к Анель. Интересно, они это обсуждают как байку или как реальные события. Чтобы Шишкина – и поверила? Кажется, Земля начинает вращаться в другую сторону.

    – А зонт правда проклятый? – не остановилась на достигнутом Хусеитова. – Ты можешь им кого угодно убить?

    – Шишкину в первую очередь. – Санёк удобно расположился на кровати. – Ну, и еще пару твоих недоброжелателей, если попросишь. Беру за каждое злое дело по десять поцелуев.

    Все-таки девчонки – это сила. Надо будет как-нибудь использовать их способности передавать информацию. В мирных целях.

    – Юлька сама ничего не понимает, – обиделась за подругу Анель. – И не брала она у тебя никакой зонт. Ты его где-нибудь потерял, а теперь все на нее сваливаешь.

    – А вот послезавтра и увидим, – рванул вперед Вадя. – Если зонт у нее, она превратится в лягушку!

    – Дурак! – бросила Анель, отбегая к двери. Но не вышла. – А ты правда Садако видел?

    – Они на пару с Черным Альпинистом заходили, – поддакнул Санёк.

    – Дурак! – повторилась Анель. – Если бы я встретила Черного Альпиниста, я бы у него про деда спросила. Он должен был его запомнить! Дед про него песню написал.

    – Ну, вот и иди к себе, он тебя ждет.

    Анель резко отвернулась, так что ее черные волосы взлетели, и тихо прикрыла за собой дверь.

    – Трепло! – коротко бросил Санёк, растягиваясь на покрывале.

    Задача теперь становилась совсем нерешаемой. Зонта нет, а проклятие где-то есть.

    – Наоборот, все круто выходит! – заговорил Вадя. – Нас теперь все бояться будут. Скажем, что зонт нашли, а кто будет плохо себя вести, тому его и отдадим. Они откупаться начнут. Мы разбогатеем.

    – Ты будешь богатеть, а я становиться уродом?

    Раздражения больше не было. По сознанию холодным языком прошло равнодушие.

    – Так ведь это ненадолго! Всего лишь на время дождя да по вечерам. А потом ведь все проходит. Слушай! Если я Садако встречу, она мне тоже что-нибудь даст?

    – Догонит и добавит. – Глаза слипались.

    На новый стук приятели даже не стали приподниматься с кроватей.

    – Кто там? – лениво повернул голову Санёк.

    На пороге нарисовалась Шишкина.

    – Ну, и какая она? – грозно спросила Юлиана.

    Из-за ее плеча виднелась макушка Абрамовой. Кристина явственно не вырисовывалась, но был слышен ее взволнованный шепот: «Ты спроси! Спроси! А?»

    – В зеркало посмотри, поймешь. В руках еще коса.

    – Я спрашиваю про Садако! Она правда существует?

    Шишкина вплыла в номер, критично оглядела сверкающие чистотой стены и пол, глянула в распахнутую дверь ванной комнаты.

    Санёк сел на кровати, мотнул головой, прогоняя серые сумерки из мозгов. Шишкина это не человек, а долото. Продолбит любой асфальт, не говоря уже о черепной коробке.

    – Ты зонт брала? – спросил Санёк, отметая ненужные разговоры о призраках и красоте.

    – Не брала я твой зонт. Я и в номере у тебя не была.

    – Он не в номере. Его Слепцов в окно выбросил, а кто-то поднял.

    – Зачем в окно? – Во взгляде Шишкиной было столько сочувствия, как будто Вадя не просто умом тронулся. Как будто все уже случилось: за ним приехала карета «Скорой помощи», и врачи тянут свои руки к его худым плечам.

    – Мир спасти хотел, – выпалил Вадя.

    Санёк грустно покачал головой. «Имя твое неизвестно. Подвиг твой бессмертен». Кажется, так написано на Могиле Неизвестного Солдата. Хладный труп Вади надо положить поблизости.

    – Не видела я зонта! Может, он у Гайрайго?

    Шишкина по-деловому выдвинула на середину комнаты стул и взгромоздилась на него. Справа и слева за ее спиной встали верные оруженосцы.

    – А ей-то он зачем? – встряла в разговор Кристина. – Ты про Садако расскажи. Она правда существует?

    – Сходи, проверь! – откинулся на стену Санёк. Сон потихонечку уходил. Девчонки своим жужжанием мертвого из могилы поднимут.

    – Дурак! – присоединилась к мнению Анель Шишкина. – Если Садако есть, то и все остальное есть! Эти гаснущие свечи, эти истории. Нас заколдовали!

    Вадя смотрел на Шишкину, открыв рот, и непроизвольно качал головой на каждое ее слово, от голоса впадая в транс. Санёк метнул в него подушкой, чтобы не сидел дундуком.

    – Ну, так присоединяйся к Анельке. – Санёк подтащил к себе отскочившую подушку. – Она пошла Черного Альпиниста встречать. Хлеб, соль там, все дела…

    Это было забавно – все три девчонки одинаково поджали губы и сощурились, изображая на лицах обиду.

    – А проклятия на тебе тоже нет?

    – Оно не у него! – торопился вставить свое слово Вадя. – Оно теперь у кого-то другого!

    – Например, у Слепцова, – согласился Санёк. – Он последний держал зонт.

    Вадя замер с открытым ртом, испуганно оглядел всех и сорвался с кровати. Шарахнула дверь ванной.

    – Ты же все выдумал, так? – тихо спросила Шишкина.

    – Чистейшая правда. – Санёк потянулся – тело нехотя, но просыпалось. – У кого из наших зонт, у того и проклятие. Выглядит оно так, как будто в тебя вселяется кто-то старый. Про рис с чаем постоянно думает. Действует по вечерам, пока идет дождь.

    Снова грохнула о стену дверь.

    – Я зонт отдал. Проклятие не у меня! – выпалил Вадя. – А этот вообще хотел тебе его отдать, – не моргнув глазом заложил приятеля Слепцов.

    Взгляд Шишкиной потяжелел.

    – Ты сама хотела его взять, – напомнил Санёк.

    – Ну, спасибо! – уронила сто килограмм презрения Шишкина.

    – Как ты мог! – выпалила Абрамова, но ее заряд пролетел мимо.

    – Я-то тут при чем? Сама из рук рвала, а я не давал. У меня, вон, свидетели.

    Санёк кивнул на девчонок. Шишкина отбирала зонт при всех.

    Юлиана замерла, оценивая позицию. Наступать не получалось. Оставалось идти в обход.

    – Я тебе не верю. Про зонт. Ты все выдумал.

    – В два часа ночи узнаем. – Саньку было все равно, верят ему или нет. – Если все истории сбываются, то через пару часов наступит конец света.

    В коридоре что-то с грохотом упало, словно Анелька уронила десяток бубнов.

    – Вот! – поднял палец Санёк. – Черный Альпинист уже пришел.

    Девчонки зашевелились, в лицах появилась растерянность. Враг готов был сдаться.

    – Значит, тебе, Шишкина, пора собирать вещи на кладбище, – довольно произнес Санёк, удобней устраиваясь на кровати. – Ты же первая историю рассказывала. Наверняка в парке найдется подходящий могильник. Там и Садако подтянется. Пучок гортензий принесет. Она их дюже любит.

    Юлиана встала. Все, Бородинское сражение закончилось, Наполеон складывает чемоданы на ближайший поезд до Франции.

    – Как глупо, – с придыханием произнесла Шишкина и потопала на выход.

    Вадя проводил ее взглядом преданного щенка. Мало что хвостом не махал.

    – Ну вот, теперь можно и поспать, – забросил подушку за спину Санёк.

    – Какое спать! – рванул подушку на себя Вадя. – Оно что, теперь у меня? Твое проклятье?

    – Нечего было с зонтом бегать! – Санёк к страданию соседа был равнодушен.

    – Я Шишкину спасти хотел!

    – Ну, так иди и скажи ей об этом! Может быть, она тебя поцелует. Какая-никакая память перед смертью.

    – Это же ты во всем виноват! Зачем ты смеялся над стариком?

    – Чего ты дергаешься? Все равно до первого дождя ничего не известно. – Санёк повернулся к стенке.

    – Он тебе обедать мешал?

    В животе у Санька булькнуло, напоминая о том, что он сегодня не ужинал. Придется на завтраке наверстывать. Что бы ему такое съесть? Мюсли? Нет, это для девчонок. Алиса их гоняет, велит следить за фигурой. Тем более сейчас, когда нет тренировок. Он лучше себе бутербродов наделает, да побольше. Кофе с молоком. Банан возьмет. И салатик. Они здесь вкусные.

    Он проснулся от шебуршания. Спросонья решил, что идет дождь, и мгновенно покрылся холодным потом. Вскочил, ломанулся в ванную. Резкий свет ударил в глаза.

    Шебуршался Вадя. Он сидел на своей кровати и стучал чем-то по ладони.

    – Ты чего? – спросил он, прерывая свое занятие.

    – А ты чего? – Санёк плеснул в лицо водой, приходя в себя. Вид воды родил неприятные ощущения.

    – Часы остановились. В два и остановились.

    – Сам же говорил – конец света.

    – Я шутил, – признался Вадя.

    – Вот и с тобой сейчас кто-то шутит.

    Санёк вновь завернулся в одеяло, но сон ушел. Так он и проворочался до рассвета. Два часа ночи – это по-каковски? Может, по-московски? Тогда наступят они гораздо позже. Страшилки дурацкие, вечно какие-то условия ставят.

    Утром мальчишки встали с больными головами, невыспавшиеся. Друг на друга старались не смотреть.

    – У! – радостно приветствовал их Илья. – Я гляжу, конец света встретили во всеоружии! А что это за история с зонтом?

    Санёк нашел глазами Шишкину. Нет, это все-таки не человек, а ретранслятор. Шишкина хрустела мюсли, изображая презрение ко всему человечеству.

    – Шишкина сперла, а всем растрепала, что на нем проклятие. – Санёк сам не заметил, как наложил в тарелку горку колбасы с сыром. На салатик места не осталось. Ну и ладно. Есть не хотелось. Совсем.

    – А Юлька на Гайрайго все валит, – сделал брови домиком Илья.

    – Ну да, японцы без зонта на улицу не выходят. Особенно когда он чужой.

    – Кстати, о чужом, – вспомнил Илья. – На рецепции спрашивали, ты зонт им вернешь?

    Руки похолодели. На память почему-то опять пришли райские птицы.

    – Какой зонт?

    Вот и голос стал хриплый. Нет, не нравилась ему Япония. Совсем не нравилась.

    – Ты, когда уходил, в стойке фирменный зонт отеля брал? Администратор утром лопотала, что брал. Потерял, что ли?

    Санёк кивнул, а потом замотал головой.

    – Ну, так верни. А сувенир себе какой-нибудь другой возьми. Шапочку из ванной. Или шампунь.

    Илья ушел за столик к Алисе. Санёк еще какое-то время постоял, соображая, что делать. Бежать в парк и брать у Садако зонт обратно? А что он ей отдаст? Райских птиц больше нет. В магазине фирменный зонт он не найдет. Заплатить деньги? Сейчас как выставят счет в сто баксов.

    Санёк поставил тарелку и вышел из столовой. Над зоной регистрации горел слабый свет. Администратор, склонив голову, что-то писала. Стойка для зонтов была пуста. Простая идея – украсть, а потом выдать за свой, провалилась.

    Бесшумно крутанулись двери.

    – Конничива! О-гэнки дэс ка? – согнулся в легком поклоне Каору.

    Он улыбался. Но в этой улыбке не было добродушия. В ней сквозило злорадство.

    – А зонт-то – тю-тю, – прошептал Санёк. – Говорят, у Гайрайго он. Пускай вернет.

    Каору внимательно слушал. Не отвешивал больше свои поклоны, не бормотал бесконечные приветствия и пожелания всех благ. Не извинялся.

    – И деда мне этого найди. До дождя найди.

    Каору не шевелился.

    – Все было специально, да? Проверка на вшивость? Игра эта… Свечи… Не понравилось тебе, как мы себя ведем? А мы вот такие! Веселые! И никто ни на кого за это не обижается!

    Смотрит. Молчит. Санёк тоже замолчал. Чего распаляться, когда на тебя смотрят, как на умалишенного. Каору поднял руку, коснулся пальцами своего лба.

    – Пока глаза черны… – произнес он. – Ищите причину в себе. Выпустите страхи. – И без перехода: – Извините. Бутерброды сделали? Зонты взяли?

    Он пошел к столовой, а Санёк остался. Теперь он запутался окончательно – кто куда идет и зачем. Какую роль здесь играют японцы? Им-то зонт, а вернее, его проклятие зачем? Или они тоже во все это не верят. Может, и не было ничего? Может, Саньку все показалось? Дождь этот кого угодно с ума сведет, вот и увидел, чего нет. И деда этого, и игру. Нет, игра была. Всего остального – не было.

    Или было?

    Вот, например, стоит за дверями этот дед? Что делать? Бежать за ним? Извиняться? На каком языке? Куда этот Каору почесал, когда он здесь нужен?

    Медленно крутились входные двери, то показывая сквозь стеклянные стенки, то скрывая деда. Того самого. Страшненького, с отвисшей губой, с тяжелыми мешками под глазами, с реденькой бородкой, сутулого, в свободной рубахе и штанах, в черных ботинках.

    Дверь повернулась, стирая стоящего на улице человека. Санёк бросился за ним.

    – Эй! Стой! – закричал он, оказавшись в неожиданной пустоте. – Дед! Остановись! Ну, ты чего? Обиделся? Ну, извини!

    Он метался туда-сюда, не понимая, куда с такой скоростью мог учесать пенсионер.

    В толпе мелькнула черная спина. Мятая, застиранная рубашка. Они тут все с утра были как будто из мешка вытащенные – мятые, хмурые, в пиджаках не по размеру.

    – Стой!

    Санёк помчался на толпу. Безликие люди шли ровным строем, не торопясь ни обгонять, ни отставать. Шли чинно, спокойно. Сквозь такой строй было почти невозможно пробиться. Они не пускали.

    – Не уходи! Ну, что ты? Ну, прости! Слышишь? Дед!

    Санёк почти догнал его, когда кто-то осторожно коснулся плеча.

    В первую секунду показалось, что перед ним Каору, и он стал быстро объяснять, просить перевести, но слова повисли в безвоздушном пространстве непонимания.

    Не Каору. Кто-то другой, очень похожий, как и все японцы друг на друга. Этот кто-то заговорил, вежливо кланяясь и даже отходя чуть назад – выдерживал приличную дистанцию.

    Кланялся и говорил. И снова кланялся, как будто за что-то извинялся.

    – Да мне объяснить только надо, – встрял в песню японских слов Санёк.

    Японец – мятое улыбающееся лицо, пожеванный пиджак, размера на два больше, чем хозяин, стоптанные пыльные ботинки – поклонился. Так и тянуло врезать ему по макушке.

    Санёк обернулся. Куда мог уйти старик? И встретился взглядом с выцветшими глазами. Старик посмотрел на него и медленно пошел прочь. Санёк осторожно обошел все еще бормочущего что-то свое японца и направился следом за стариком.

    Теперь дед никуда не спешил. Топал, еле переставляя ноги. Санёк послушно прошел за ним пару кварталов. Движение помогло рассеяться путанице в голове. Зачем он идет с японцем? Он все равно не поймет, что тот говорит. Может, никакого проклятья нет? Просто дед сидел рядом с ними в кафе, выбрал Санька и распылил специальный яд. Вчера ведь рассказывали о луче смерти. Его запретили, так эти японцы наверняка еще чего-нибудь придумали, галлюциногенный газ без цвета и запаха, например.

    Старик скрылся в толпе, больше ни разу не обернувшись. А чего ему оборачиваться? Свое черное дело он сделал, проклятье передал.

    Санёк похлопал себя по карманам. И ничего ему и не подаришь, так чтобы откупиться от обиды. И авоськи в руке у деда не видно, нечего забирать, чтобы помочь донести. И вряд ли этот дед сильно заметит, когда в его квартире уберутся. Если у него вообще есть где-то квартира.

    Телефонный звонок заставил вернуться в действительность.

    – Ну что, сын? Как ты там? – как всегда радостно вещал отец. – Матери позвонил?

    – Нет еще, – хрипло после долгого бега отозвался Санёк.

    – А чего так тихо говоришь? Спишь?

    – Нет, все нормально.

    – С проблемой-то справился? Сделал, как я сказал?

    – Не совсем еще, – откашлялся Санёк. – Завтра все закончится. Слушай, пап, я тут зонт потерял. Из гостиницы.

    – Забей! Говори, что вернул. Давай! Не кисни там!

    Телефон пискнул, отключаясь.

    Старик ушел. Санёк побрел обратно. Сейчас, когда миновала ночь, все уже казалось сном. Может, и правда ничего не было? А зонт… ну, подобрал где-то. Бывает. Нашел же Вадя часы. Нашел и грохнул молотком. Вот и Санёк нашел зонт, а Вадя его в окошко выбросил.

    Глава восьмая
    Ясли не танцуют

    Народ стоял около гостиницы. Девчонки нарядились в короткие юбочки, босоножки. Ага, весь день ходить они собрались. Путешественницы. У каждой при себе сумка или пакет. Видно, что подготовились. Запасливые здесь все становятся, ну, прямо как японцы.

    Алиса, заметив Санька, покачала головой. Вадя радостно всплеснул руками, как будто переживал. Каору близко не подошел. Только коротко поклонился.

    Дружно пошли, широко перегородив улицу, шумно перекрикиваясь. Японцы встревоженно отстранялись, давая дорогу, кланялись, извиняясь. Санёк отстал. Ему вдруг все страшно наскучило. Захотелось вернуться и лечь на кровать. Он уже почти решился на это. Но тут вспомнил, что пройти придется мимо рецепции. Более того, попросить у администратора ключ. А он возьмет и вспомнит, что не вернули зонт.

    Все как-то запуталось. Значит, в гостиницу нельзя. Остается шагать вместе со всеми. Он мысленно уже сделал это, а вот ногами споткнулся и чуть не грохнулся на асфальт.

    Шишкина убрала отставленную ногу, на которую налетел Санёк, и сокрушенно глянула на размахивающего руками приятеля.

    – В бабочку играешь? – придушенным голосом спросила она.

    – Тебе чего, Чебурашкина? – разозлился Санёк. Мало того, что чуть не уронила, еще и издевается.

    – Ничего, смотрю, как ты туда-сюда бегаешь.

    – От вас убежишь!

    – Отрываешься от коллектива! Пока тебя не было, Алиса предложила вечером устроить репетицию. Хироси позвать.

    – Я тогда Гайрайго приглашу, – закивал Санёк. – Для симметрии. Вы вроде как задружились!

    – Никто никого вчера не приглашал, – вспылила Шишкина. – Они сами приперлись! И сегодня могут спокойно прийти. Ты лучше скажи, зонт нашел?

    – Нет еще.

    – А если найдешь, что будешь делать?

    – Тебе подарю. – Очень уж хотелось от Шишкиной избавиться.

    – А могу я попросить? – прильнула к Саньку Шишкина.

    Сразу стало жалко Вадю. Санёк был уверен, что вредная Юлька решила избавиться от навязчивого ухажера.

    Вадя, как почувствовал, что сейчас будут говорить о нем, заоглядывался.

    – Это тебе будет дорого стоить, – предупредил Санёк.

    – Знаю! Десять поцелуев. – Шишкина куда-то очень торопилась, поэтому заговорила быстрее. – Если ты найдешь зонт, можешь его подсунуть Дашке?

    Юлькина рука осторожно выбралась из-под Санькиного локтя. И вот уже сама Шишкина широким шагом догоняла остальных. Санёк же никого не догонял. Тупо смотрел, как Юлькин хвост размазывает по спине неприбранные волосы.

    Ну, девчонки! Ну, дают! Чтоб кто-нибудь когда-нибудь понял, что у них в головах происходит. Это же Юлька сейчас Дашку заложила, подружку свою, свою соперницу. Чистая змея.

    Смотреть домик императора расхотелось. Санёк сунул руки в карманы и пошел обратно. Зеленый светофор долго не загорался. Народ все прибывал. Людей было столько, что они перестали помещаться на тротуаре. Со спины начали чуть заметно толкать. Санёк уперся ногами, чтобы его не выпихнули на мостовую.

    Загорелся зеленый. Толпа хлынула. Стенка на стенку. Черные на черных. Мгновение – и они столкнулись. Но не перемешались, не сбили направление, а хлынули каждый на свой берег, выплеснулись на тротуар и разбежались в разные стороны. По своим делам.

    Санька среди них не было.

    Он даже не сильно удивился этому. Давно подозревал, что толпа не может быть безобидной, что кто-то должен теряться. Не удивило его и то, что он вновь оказался в парке Уэно, что утро превратилось в серые сумерки, а вместо солнца накрапывает дождь. Мелко так, почти невесомо, даже рубашка не промокает.

    Он брел по дорожке, понимая, что это сон и что ему как-то надо проснуться. Иначе съедят. Вот этот и съест, что наступает сейчас на него.

    Туман завихрился, вылепил фигуру и сразу раздавил ее, размял, разделил на части. Серый цвет сгустился, из-за него стала напирать темная масса, наделив туман неожиданным синим переливом.

    Клуб тумана заволновался, стал расти, навис над Саньком, словно разинул гигантскую беззубую пасть.

    Тонк, тонк – завздыхали в стороне. Пулеметной очередью затарахтели быстрые клавиши.

    Санёк сунул руки в карманы и замер. Они хотят, чтобы он шел и совал голову в пасть чудовищу? Ага, сейчас! Пускай сами подходят.

    Прочитав его мысли, туман расступился, наконец показав то, что светилось синим – пушистый куст, как ковром покрытый тугими кисточками голубых цветов. Они казались такими огромными, что просто обязаны были пахнуть. Резко, тяжело. Но запаха не было. Он невольно придумывался, заставлял раздувать ноздри, пытаясь уловить хоть что-то. Услышать… Почувствовать…

    Куст оказался неожиданно близко. Санёк чуть не ступил в хрусткую пышность, уперся руками, отламывая веточку. В каждом цветке было четыре крупных бархатных лепестка, с выступающей покато-выпуклой серединкой. Сиреневый цвет разбавлялся натужными фиолетовыми прожилками. Цветы толпились на веточке. Веточек в кисти было с десяток. Мохнатый колобок из сиреневой нежности.

    Санёк сглотнул, понимая, что опять в его мозгу начали гулять чужие мысли. Откуда этот бред? Сиреневая нежность? Натужная прожилка.

    Он сунул макушку кисти в рот и, медленно жуя горькие лепестки, поискал глазами хозяина мыслей.

    Нашел.

    Не старик.

    Некто молодой, подтянутый, с широким разворотом хорошо накачанных плеч – рельеф мышц проглядывался сквозь футболку. Суровое лицо, чуть выдающийся вперед подбородок. Черные, сведенные к переносице брови, оттопыренные уши, зачесанные наверх волосы. Он был совершенно не похож на тех японцев, что видел сегодня Санёк. Слишком собранный для них. Слишком аккуратный.

    – Душа упирается в малое, – чинно произнес незнакомец, церемонно поклонившись. – Если научиться видеть то, что находится вокруг тебя, разглядеть в этом вселенную, остальной мир покажется скучным.

    – Да что ты?

    Санёк оторвал половину кисти цветка и снова сунул в рот. Вкус был неприятный. Зато от этой горечи прояснялось в голове, ноги чувствовали землю.

    – Жизнь предопределена, и нам остается только следовать предначертанному, – гнул свое японец.

    Он плавно повел правой рукой, качнул телом, выдвинул вперед левую руку. Костяшки пальцев побелели – с таким напряжением японец держал деревянные ножны катаны. Раскрытая ладонь правой руки медленно поплыла к рукояти.

    Горечь встала колом в горле.

    – Эй, спокойно! – закашлялся Санёк. Он хотел выплюнуть противную жвачку, но цветок увяз на языке, прицепился к небу.

    – В душе должен быть мир! Верни его.

    Свистнуло освобождаемое лезвие. Сверкнула хорошо отточенная сталь. Подол светлой футболки японца обжегся красным. Катана прорвала ткань, уткнувшись в живот. Сильная рука повернула меч в ране и потянула его в сторону.

    Санёк поперхнулся цветком, попятился, споткнулся о свою же ногу и тяжело плюхнулся на дорожку.

    Японец скорчился, повалился в траву, и туман тут же накрыл его.

    – Бред какой, – прошептал Санёк, чувствуя неприятный холодок в желудке. Лежи там сейчас хотя бы один бутерброд, он бы запросился наружу.

    Туман заволновался, стал карабкаться на куст гортензий, подбирая длинный шлейф. Пулеметная дробь разогнала остатки мути, выпуская вперед темный стол, сгорбленную фигуру за ней, бодро долбящую по клавишам. Около пишущей машинки стояла широкая чашка без ручки.

    Писатель еще не успел оторваться от работы, чтобы отпить чая, а в воздухе уже слышался хриплый скрежет часов, отсчитывающих секунды.

    – Я, между прочим, извинился, – крикнул Санёк писателю, который упорно не хотел его замечать. – Он и правда был уродлив.

    Ответом ему была тишина.

    Оправдываться надоело. Чего он говорит, а они молчат?

    И уже совсем скиснув, добавил:

    – У нас бы над таким точно посмеялись. А чего не посмеяться-то…

    Между столом и Саньком пролетело ярко-розовое кимоно, в глаза плеснул разноцветный хвост павлина на спине платья.

    – Да идите вы! – отмахнулся Санёк, и кимоно, утянутое сквозняком, улетело прочь, стерев по дороге писателя с его столом.

    Из тумана выступила Садако, аккуратно присев, подобрала брошенный меч.

    – В каждом предмете есть душа. Она направляет. Куда направляет тебя твоя душа?

    – Подальше отсюда. – Санёк удивился, что Садако вдруг заговорила по-русски, до этого все жестами общалась. – Мой зонт у тебя далеко? Мне его вернуть надо. И… это… твой зонт тю-тю. Сбондили его. Видишь, куда его душа-то увела. Из окна выбросился.

    Садако вопросительно посмотрела на свои руки. Катана матово блестела сквозь пятна крови и превратилась в зонт. Тот самый. Зеленый. С птицами.

    «Сейчас предлагать начнет», – мелькнуло в голове у Санька, и он на всякий случай попятился, чтобы до него не могли дотянуться.

    – Раз зонта у меня нет, значит, все?

    Мгновение – и зонт стал таять.

    – Слушай себя, – прошептала Садако. – Твой дух тебя проведет. Все уже определено.

    Садако исчезла в тумане.

    – Прям как отец, – буркнул Санёк, вглядываясь в серую взвесь.

    – Раз, два, три! Шишкина! Ты работать сегодня будешь? Слепцов! Не обгоняй Анель. Так! Я не пойму, мне теперь по-казахски считать? Хусеитова, ты вообще меня слышишь?

    Голос пробивался сквозь вату тумана, то приближаясь, то удаляясь, ветер гонял его туда-сюда.

    – Раз, два, три! – Алиса говорила жестко, хлопки одинокими щелчками разносились по парку. – Саша! У тебя живот болит? Что ты согнулся? Где твоя спина?

    – Ничего у меня не болит, – прошептал Санёк.

    Туман заволновался, словно кто-то там, за ним, замахал руками, ногами или несколько человек принялись активно прыгать и бегать. Послышалась музыка: «Та-та та-та-та-ра-ра-ра-ра-ра-пам».

    Как у Вади на мобильном. Из фильма «Миссия невыполнима».

    Санёк и сам не заметил, как выпрямился, как расправил плечи, как ноги встали под уголок.

    Туман пахнул в лицо, на секунду приоткрывая репетиционный зал. Вадя халтурит, не дотягивает ногу и путает движение. Даша пытается встать впереди Шишкиной, отчего у Юльки глаза наливаются чернотой.

    Эту черноту заштриховывает туман. Все исчезает.

    – Я кому сказала? – несется умирающий крик Алисы.

    Туман ударил в лицо, заставляя Санька попятиться.

    – Ну ладно, волшебники, блин, – прошептал он. – Писатели!..

    – Сань, а? – ворвался ему в уши встревоженный голос Вади.

    Рядом с Саньком словно включили пылесос. Он шумно засосал в себя туман, кусты гортензии, зеленую травку, дорожку, крик Алисы, парк Уэно. Осталась лишь толстобрюхая статуя святого. В его пупке отражалось солнце, затертое облаками.

    – Ну, чего ты? – нудел Слепцов.

    – Чего? – переспросил Санёк.

    – Чего ты весь день как немой? – Вадя расстроенно шмыгнул носом. – Мы тут ходим, а ты уперся в эту статую и молчишь.

    – Где ходим?

    От резкой смены картинки голова отказывалась принимать действительность. Но пупок светился, солнце хоть и сквозь облака, но сверлило затылок, а капризный голос Вади вскрывал черепную коробку не хуже любого хирурга.

    – По парку. Ты чего, забыл? Мы же во дворец императора пошли.

    Санёк шевельнулся, чувствуя, как затекло тело, как нехотя оживают мышцы. Дворец не вспоминался, парк был незнаком.

    – Понасажали тут елок, – буркнул он, отмахиваясь от нависшей над ним ветки с длинными разлапистыми иголками.

    – Это не елка. Это сосна, – с обидой за дерево произнес Вадя. – Японская. Нам Каору рассказывал. Она у них сама вывелась, вместо всех остальных деревьев.

    Санёк на мгновение завис, глядя на тоскующего приятеля. Не покатил ему парк с елками. Вон – глаз красный, взгляд невеселый, рубашка мятая.

    На солнце набежала более уверенная тучка. Стало темнее.

    – Мы домой-то когда? – громко спросил Санёк, прислушиваясь к звукам своего голоса: так ли он слышит, как говорит. – Жрать охота.

    – Ага, – согласился Вадя. – Каору сказал, что мы здесь будем есть, ресторан поблизости хороший.

    Каору… Зачесанные вверх черные волосы, вздернутые удивленными домиками бровки.

    Поесть – это хорошо. Пускай и в ресторане. Хотя дома лучше. Представилось, как Каору босиком проходит вдоль небольшого стола на коротеньких ножках, кланяется, легко присаживается на пятки, расправляет уставшую спину. Чья-то рука ставит перед ним небольшую пиалу с прозрачной, слабо окрашенной в зеленый цвет жидкостью.

    Санёк и сам сейчас с удовольствием прошел бы вдоль другого края стола. Босая нога ощутит приятную прохладу циновки. Устроится в позе сэйдза на удобный татами. Захрустит под коленями сухой тростник подстилки. Усесться на пятках, выпрямить спину, посмотреть вверх и вознести хвалу богам, итадакимасу. Еда – это всегда хорошо. Благословен тот стол, на котором стоит рис. Осибори освежит руки и лицо после долгого дня. Обед достойно начать с чашки чая. Терпкий напиток омоет горло. После чая так приятно съесть несколько ломтиков свежей рыбы, сасими, обмакнув их в соус. А потом не спеша насладиться рисом. И пока рисинки медленно пережевываются, можно уже поглядывать на прикрытый крышечкой суп. Гадать, какой сегодня? Мисосиру?[5] Бутадзиру?[6] Имони?[7] Одэн?[8] Санёк моргнул раз, другой, поискал и не нашел плошек с крышечками. По цвету посуды можно предположить, какой суп приготовили.

    По спине прокатился холодный пот, лоб покрыла испарина. Это были не его мысли… Чужие… Кто-то другой хотел вытереть руки теплым влажным полотенцем, помолиться и приступить к трапезе.

    Тучка набралась наглости и выключила дневной свет, оставив тревожный ночник сумерек. Ветер принес с собой первые капли дождя.

    Дождь… Каору обещал…

    Дождь!

    Санёк уставился на Вадю, пытаясь заметить в нем начало изменений. Как это, интересно, происходит? Медленно, морщинка за морщинкой? Или в одну секунду, как будто нового человека перед тобой поставили?

    Вадя в ответ уставился на Санька. В лице – удивление. Смотрел, но не торопился кричать от ужаса или падать в обморок.

    Значит, не сейчас…

    Ветер подул сильнее, убрал воду, хлопнул ладошкой по небесному выключателю. Посветлело. Тучу разбросало по небу.

    – Сань, ты чего? – прошептал Вадя.

    Санёк часто-часто заморгал, прогоняя из памяти чужие видения стола с рисом и супом.

    – Сейчас дождь пойдет, а у меня зонта нет, – неловко брякнул он.

    – Я бы с тобой поделился. – Вадя потряс пакетом с запасами.

    – Потом! – остановил его Санёк. – Ты лучше дай пожевать. У тебя же там бутерброды…

    В голове прояснилось окончательно. Желание нормального бутерброда с хлебом и колбасой вытеснило воспоминание о супе с рисом.

    – А чего ты на меня так странно смотришь? – спросил Вадя, копаясь в пакете.

    – Ты не стал меняться.

    Вадя схватил себя за щеку, провел рукой по лбу, потрогал нос.

    – А должен?

    Санёк молча показал на тучу.

    – Ты думаешь, что я?.. – Вадя пихнул Саньку пакет с бутербродами и побежал по дорожке.

    – Ничего я уже не думаю, – пробормотал Санёк.

    От пакета вкусно пахло колбасой. Так вкусно, что потекли слюньки, а во рту появился привкус выпитого чая. Он даже зубами скрипнул, представляя, как они перемалывают рисинки… И завыл от ярости. Сколько можно! Впился зубами в бутерброд.

    – Врешь, – бормотал он, глядя, как Вадя бежит обратно. Смешно бежит, по-девчачьи размахивая руками.

    – А давай уже отдадим кому-нибудь это проклятие! – крикнул Вадя, приближаясь. – Идея, а? Сань! Хорошая идея!

    – Ты о чем?

    Колбаса показалась сухой и невкусной. Хлеб крошился.

    – Другому отдадим! Кто сможет с ним что-то сделать.

    – Кому? – Ярость появилась в кончиках пальцев, шевельнула волосы на голове, заставила сжать кулек с бутербродами и сунуть обратно хозяину. – Шишкина, вон, предлагала Дашке подложить. У тебя тоже есть свой кандидат?

    – Дашке? Зачем Дашке? – Вадя убрал бутерброды в пакет. – Алисе надо отдавать!

    – Почему Алисе? – опешил Санёк.

    – Она взрослая, – как-то слишком буднично объяснил Вадя. – Взрослые со всем сами справятся. Помнишь, наш подвал затопило? Пока Алиса не пришла, Илья ничего сделать не мог. А когда костюмы улетели в другой город? Она за два часа нашла, в чем нам выступать. Алиса все легко решит!

    – А ты чего, маленький? – тихо спросил Санёк.

    В плечах накопилась тяжесть. Она горячей каплей сползла по локтю к кулакам.

    Крик и звуки борьбы спугнули воробьев с ближайших кустов.

    Вадя пропустил несколько первых ударов, зато стал ловко уходить от них сразу, как только опомнился. Санёк напрыгивал, как бычок, склонив голову, Вадя больше отступал, уклонялся.

    Шарахнулись в сторону оказавшиеся поблизости японцы.

    – Молодцы! – холодно уронила на затылки дерущихся Алиса. – Отличились.

    По дорожке семенящей походкой вприпрыжку торопился полицейский. Лицо у него было в контраст с окружающими улыбками – печальное. Словно его сильно расстроило то, что он увидел. Или он заранее переживает за судьбу тех, кого бежит арестовывать?

    Санёк припечатал напоследок Вадю спиной к постаменту с Буддой. Бог снисходительно улыбнулся.

    – Придурок! – заорал Вадя. – Я помочь хотел!

    – Себе помоги!

    Закланялся, залопотал полицейский. Каору, отвечая поклонами и изображая на лице неменьший трагизм, стал оправдываться. Девчонки сгрудились за спиной Ильи. Вот уж здесь с лицами все было в порядке. Торжество в каждом. Радость, что кому-то сейчас попадет. А у Шишкиной целый букет злорадства. И только Анель готова расплакаться.

    – Башкой тебя надо в воду окунуть, чтобы ты понял, что это такое! – крикнул Санёк.

    Будда повел бровью, то ли соглашаясь, то ли нет.

    Полицейский недовольно качал головой, сокрушенно вздыхал, мол, ничего не поделаешь, придется провинившимся отрубить голову. Санёк не стал ждать, когда японцы подойдут. Скатился по склону к небольшому прудику, проехал по мягкому песчанику, обогнул кривой ствол сосны и затормозил около ног туристов.

    – Экзит где? – накинулся на людей.

    Ему показали. Легкой рысцой Санёк побежал по дорожке и спрятался за первой же дверью.

    Запах еды снова напомнил, что не мешало бы уже что-то съесть, раз он все равно оказался в забегаловке. Одинокий кусок колбасы, упавший в пустой желудок, затосковал там от одиночества.

    Вроде бы никто за ним не бежал. Случилось так, как хотел Вадька – Алиса разбирается с их проблемами. Вот ведь жук навозный! Ему лишь бы на кого спихнуть неприятное дело! Да! Еще вчера он сам был готов отдать свое проклятие кому угодно. Но теперь он понял, что не сможет никого подставить, что все решит сам.

    Звеня мелочью в кармане, Санёк подошел к кассе, соображая, что здесь сколько может стоить. Похоже на Макдоналдс. Значит, какой-нибудь гамбургер не больше двух долларов. Двести иен…

    Перед ним на картинках не было привычных булок с котлетами. Что-то зеленое, завернутое во что-то желтое. И стоит гораздо дешевле.

    Санёк наугад показал пальцем и протянул кулак с мелочью – пускай сами считают. Продавец несколько секунд смотрел с ужасом, а потом вдруг замигал, как сова, и замотал головой.

    – Чего ты? – испугался Санёк такому приему. – Это же деньги! Ваши иены.

    Продавец попятился и стал тыкать в сторону. Из-за плеча Санька появился небольшой подносик. Худенький мальчик с поклоном протягивал его и легонько встряхивал. При этом не забывал что-то лопотать.

    – На всю голову, что ли, больные? – разозлился Санёк. – Денег взять не можете нормально. Ну, нате, берите!

    Мелочь зазвенела по железу. Подносик поплыл к кассе, около которой стоял Санёк. Продавец мгновенно сменил выражение лица и, блаженно жмурясь и кивая, быстренько отсчитал монеты, завернул в бумагу заказ. Подносик поплыл обратно. На нем лежало три желтеньких десянчика.

    – А! – щедро махнул рукой Санёк. – Забирай себе.

    И взял с прилавка с поклоном выданный ему кулек с едой.

    Желудок забунтовал, требуя немедленного питания. Поэтому Санёк не сразу заметил выражение лица маленького японца. Оно стало трагичным. Глаза округлились, уголки рта поползли вниз. Он весь странно изогнулся над своим подносиком, словно собирался его сейчас съесть.

    Японец что-то резко сказал. Звякнули монетки на подносике.

    – Чего тебе? – устало спросил Санёк. – Это тебе! Забирай!

    И подтолкнул подносик к японцу. Подносик чуть сдвинулся в сторону подавальщика, а потом как будто отпрыгнул обратно. Японец поджал губы и замотал головой.

    – А чего не так-то? – Знакомая обида так же, как сейчас монетки по железу, зазвенела в Санькиной груди. – Брать не хочешь?

    Все, японец сломался. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.

    – Ну ладно, ладно, извини, – сгреб монеты с подносика Санёк. – Извини, говорю. – Он склонился над японцем, чтобы тому было лучше слышно. – Не сердись! Я ж не знал, что у тебя сегодня зарплата и деньги не нужны. Не сердишься? Нет?

    Японец что-то пискнул, прижал к груди подносик и, кланяясь, отступил за стойку.

    – Только попробуй обидеться, – погрозил кульком Санёк. – Я сам к тебе тогда приду. И не в дождь, а по первому снежку. Понял?

    Японец последний раз поклонился и исчез. Санёк внимательно оглядел всех, кто в этот момент был в ресторанчике. Все улыбались и коротко кланялись Саньку. Все были довольны.

    Как же тяжело было общаться с этими жителями Страны восходящего солнца. Пытка настоящая! Все-то у них не как у людей. Чаевые они не берут! Обижаются почем зря!

    – Будем считать, что обиженных тут нет, – повернулся к выходу Санёк. – Я пошел! Бывайте! Оу?

    – Оу! Оу! – легко согласился продавец.

    Забыв о полицейском и о том, что его все еще могут искать, Санёк с невероятным наслаждением вывалился на улицу.

    Уф, как же здесь с ними тяжело! Все обидчивые до чертиков! Вообще больше никому слова не скажет. Будет молчать, кивать и улыбаться!

    Он откусил от кулька, пожевал, оценивая вкус. Ничего, есть можно. Чувствовалось что-то похожее на огурец, майонез, который тут же попытался вытечь, яйцо и жестковатый салат.

    Сейчас поест и подумает, что делать дальше. Главное – ни с кем не общаться и никого не задевать. Хватит с него обиженных. Жалко, русские на других обиду кинуть не могут. А то пришла бы японская обида, следом русская, и стали бы они выяснять отношения, а сам бы Санёк в первом ряду сел. Или лучше в третьем, чтобы со сцены ничего на него не летело.

    Звонка сотового Санёк ждал, поэтому несколько тактов пропустил. Пускай послушают веселенький музончик вместо гудков. Коротенький обрубок огурца попытался выскользнуть из-под желтого наворота, капнул соус. Испачканной рукой Санёк полез в карман за телефоном. Мысленно чертыхнулся. И что же это у него за жизнь – что ни делает, все на него обижаются.

    Голос Ильи не обещал ничего хорошего.

    – Ты где? – с угрозой спросил он.

    – К выходу иду.

    – Вот и иди, – с нажимом на последнее слово произнес руководитель. – И будь там. Если я тебя у ворот не увижу, можешь вообще нигде не появляться! Ты меня понял?

    Санёк готов был ответить что-нибудь едкое, чтобы Илья не думал, что он его боится. Но теперь уже потек кетчуп, надо было с этим нашествием бороться, и он всего лишь угукнул.

    Столкнуть две обиды. А то и третью подтянуть. Хорошая мысль!

    Первой в бой пошла Алиса. Она легким белым катером проплыла между группками экскурсантов и вышла четко на сидящего под елкой Санька.

    – Лисичкин! Знаешь, чем все это закончится?

    Санёк знал, поэтому молча встал и скромно вытер перепачканную в соусе руку о штаны.

    Они замерли напротив него. Вся в белом – Алиса. В глазах ярость, на лице презрение. Макушкой маячит около ее плеча Илья. Раздосадован. А что такого произошло? Ничего. Живем! Вадя жмется к девчонкам. На скуле хороший синяк и ссадина. Правильно, может, начнет думать, прежде чем глупости ляпать. Шишкина впереди планеты всей. Рядом все еще ее соперница Дашка Абрамова. Анель и Кристи в сторонке.

    Посмотрел Санёк на всех и захотелось ему закрыть глаза – до того ему эти лица надоели.

    – Домой поедем, – буркнул он, потому как домой вдруг страшно захотелось.

    И тут Шишкина фыркнула. Громко так и демонстративно. Мол, кто-то поедет, а кто-то здесь останется.

    – Или не поедем, – легко согласился Санёк. – Пока непонятно.

    – Что непонятно? – взвилась Алиса. – А я тебе объясню! Взрослым себя почувствовал? Хочешь показать, какой ты крутой? Что окружающие для тебя ничто? Разочарую! Все, что ты вытворяешь – детский сад! Ты младенчик в подгузничках, потому что чудишь всем назло. Взрослый отвечает за свои поступки. А ты просто мелкий пакостник. Работать с тобой неинтересно. И даже разговаривать с тобой мне сейчас неинтересно. Ясли не танцуют. И сегодня на репетиции я тебя видеть не хочу. Делай что хочешь!

    Алиса направились к выходу. Девчонки потянулись за ней в кильватере. Вадя грустно покачал головой: мол, я тебе говорил, дай взрослым все решить. Шишкина наградила его внимательным взглядом и многозначительно приподняла бровь. Санёк отвернулся. Он бы сейчас с удовольствием опять куда-нибудь ушел, но голос Ильи остановил его.

    – Ну, и что ты собираешься делать?

    – Мир спасать, – буркнул Санёк.

    – А если без шуточек?

    – И без шуточек – спасать.

    – Ты все про свой зонт? – Илья вздохнул. – Ты чего на Слепцова полез?

    – Он обижаться на меня не хотел. А мне очень нужна была его обида.

    – Сань, нарываешься, – предупредил Илья, грустно глядя на подопечного. – У тебя сейчас обид будет выше крыши. И моя ляжет последней.

    Санёк глянул себе под ноги. Обиды представились плоскими безжизненными тенями. И вот ложатся они друг на друга, ложатся, стараются, но высоты у стопки никакой. Но тут сверху опускаются обиды Алисы в виде тяжелой гири, прошибают собой стопку чужих обид, асфальт, землю, камни и долетают до центра планеты, где тают в обжигающей магме. Аут. Конец света.

    – Что произошло? – проявил назойливость Илья и встал так, что Санькиным воображаемым обидам падать уже было некуда.

    И Санёк сдался. Кто-то все равно должен знать «что произошло». На всякий случай. Чтобы потом не гадать и не придумывать лишнее.

    – Этот барсук предложил отдать зонт Алисе, чтобы она сама уже разбиралась с проклятием.

    Илья напрягся челюстями, сощурил глаза. Новость ему не понравилась.

    – А с ним один человек разобраться не сможет, – торопился объяснять Санёк. – Оно как бы на всех.

    – Проклятие? – уточнил Илья. – Того деда, что был позавчера в лапшичной? – Руководитель чуть склонился к Саньку, словно хотел принюхаться или коснуться губами лба. – Я говорил с Каору. Он сказал, что надо уважительно ко всем относиться, вот и не будет всякое казаться.

    Санёк закивал, соглашаясь. Такое объяснение было очень удобным. Легче заявить: «Бред!» – чем принять существование водяного призрака, луча смерти и Черного Альпиниста. Потому что с этим потом надо будет что-то делать. А раз нет – значит, и делать ничего не надо.

    Санёк попятился, но за спиной его неожиданно оказался гнутый ствол хвойного насаждения. Как предупреждение, что бежать некуда.

    Санёк смотрел на Илью, такого, по мнению Вади, взрослого, и понимал, что как раз взрослые ничего сделать не могут. Ни отец со своими советами, ни руководитель со своей уверенностью, что все хорошо.

    Он сделает все сам.

    Налетевший ветер обдал лицо парким жаром. В нем послышался знакомый гнилостный запах. Санёк усмехнулся. А вот и нет! А вот и не дождетесь!

    – Нет так нет, – соврал Санёк. – Я чего? Я не против.

    – Тогда пошли обедать. Доберемся до дома и немного порепетируем. Вы тут какие-то засидевшиеся. То все как чертики прыгали от радости, что выиграли конкурс и поехали в Японию, а то кукситесь. Все в порядке! Живем! Подумаешь, жарко! Завтра вот в Асакусу какую-то пойдем. – Илья на секунду прервал свой спитч о счастливой жизни и с вернувшейся тревогой глянул на Санька. – Или ты уже наелся?

    – Можно и еще что-нибудь поесть.

    Догонять остальных не пришлось. Алиса, демонстративно постукивая мыском туфельки, держала всю группу перед выходом. По идее Саньку должно было стать в этот момент стыдно. Не становилось. Ему было по барабану. Хорошее чувство. Правильное.

    Алиса изображала на лице обиду. Вадя тоже. Шишкина так сразу две обиды – за себя и за соседку. Анель смотрела с тихим сожалением. Ей всегда и всех было жалко.

    Глава девятая
    Закон извинений

    Каору шел впереди. За ним тесной группкой остальные. Санёк плелся в хвосте. Проклятие отделило его от своих, сделало как будто немного другим. Каждый в беде барахтается как может. Как в танце. У тебя либо получается, либо нет. Только у тебя. Никто не поможет.

    Но помимо танца были остальные. Если один танцует плохо, вся программа катится к черту. Споткнется солист – собьется подтанцовка. Нарушит рисунок задний ряд – первый потеряет внимание зрителей. Они не одиночки. Они все вместе.

    А вот японцы могут быть каждый сам. Вроде и вместе, но все же по отдельности. Проклятие и пытается их всех наказать по отдельности. Если зонт вернется и вновь надо будет решать, кому передать его, – каждый станет бороться за себя. А они должны остаться едины. Чтобы танец прошел успешно. Чтобы рисунок не сбился.

    Санёк остановился.

    Перед ним маячили спины девчонок. Но вот их загородили спины тех, кто обогнал застывшего Санька. Девчонок стало почти не видно. Но тут из-за черных спин, словно белый камешек в темных водах сумеречной реки, появилась Анель. Она оглянулась, сбила шаг, и ее теперь тоже стали обгонять.

    Нет, не быть им по одному. Они вместе. И никакое японское проклятие этому не помешает.

    После обеда Вадя демонстративно отправился пить чай с девчонками. Анель захватила из дома маленький чайничек, накупила сладостей. Вадю звали с Саньком. Даже не так. Анелька звала Санька, а Вадя вылез вперед со своим согласием.

    Санёк ничего не сказал. Он как будто был за, но никуда идти не собирался.

    Уже ставший родным номер встретил его идеальной убранностью и двумя зонтами. Черная ручка, прозрачный полиэтилен купола – около двери в ванную. Маленький зеленый с райскими птицами – на его кровати.

    Вернулся. Побывал в чьих-то руках и вернулся. Шелковая ткань заметно попачкалась, словно его возили долго по лужам.

    – Кто же тебя брал? – пробормотал Санёк, усаживаясь рядом. – Кому ты не понравился? Или дух сам решил тебя вернуть?

    Сам зонт отвечать наотрез отказывался, молчал. Райские птицы поворачивались спиной. Тогда Санёк полез в Интернет, чтобы сделать то, что, по-хорошему, должен был сделать дома. Прочитать про Японию. С первой же ссылки он попал на таблицу эпох.

    – Божественный век, – бормотал он, пальцем прогоняя картинку вверх. – Древний период… Политические реформы.

    Вспомнилась коза или козел, который уже читал ему лекцию об этом. До какой эпохи он дошел? Что-то блеял о политике изоляции.

    Изоляции…

    Санёк с ногами забрался на кровать.

    Харакири. Самураи. Романтический век рыцарства. Замелькали картинки. И вдруг – фотография. Знакомое лицо. Юкио Мисима. Известный писатель. Романы… пьесы… рассказы… Занимался бодибилдингом, в совершенстве владел мечом.

    Ударило в груди сердце.

    Попытался подговорить военных устроить переворот, призывал вернуться к исконным японским традициям. Когда его не послушались, провел ритуал харакири… Договорился с друзьями, что, если не умрет сразу, ему отрубят голову. Отрубить получилось не с первого раза, потом друг…

    Санёк покосился на зонтик с птицами.

    Так вот какие вы, японцы…

    Лицо писателя предстало перед ним как живое. Вот он выходит из тумана, медленно, очень медленно выводит сначала левую руку вперед, волна движения через все тело докатывается до правого плеча, показывается правая рука с длинным тонким мечом. В уши полезли назойливые слова Каору: «Все предопределено. Надо думать о себе». Меч упирается в футболку, рвет ткань. Выступает кровь. Один хотел перевернуть весь мир, был уверен, это возможно.

    Санёк сорвался с кровати.

    Фильм «Семь самураев». Точно! Он его смотрел. По телику показывали. Отец тогда уселся с пивом, стал нахваливать, а Санёк еще подумал: «Ну что могут семеро бойцов против банды? Здесь тоже банда нужна. Да побольше!» Теперь Санёк понимал, что, когда ты сам за себя, ты дерешься злее. Не на кого рассчитывать. А у них всегда есть на кого рассчитывать. И пускай они вчера во время игры поддевали друг друга, пытаясь обидеть посильнее. У них на такие обиды не обижаются, а только злее отвечают. Не учли японцы русских особенностей. А зря. Сейчас он это проклятие на щепки разнесет.

    Не собирался Санёк в Японии репетировать, поэтому не было у него с собой спортивного трико. Достал треники, по номеру ходить можно. Появишься перед девчонками, засмеют. Фиг с ними. Пускай повеселятся. Натянул футболку. Чешек нет. Будут кеды. Хорошо, не кроссовки. За кроссовки Алиса снимает шкурку. Медленно. Слой за слоем, открепляет каждый волосок. И никто не обижается. Потому что есть правила.

    Краны закрутил потуже, чтобы не капало. Свет выключил. Карточку вынул. Устроил под мышкой оба зонтика.

    Ну, все.

    Он старался идти как можно тише, чтобы никого не обидеть шумом. Мало ли кто где спит. Могли устать после долгого дня. Бегай потом, перед всеми извиняйся.

    Глянул вдоль пустого коридора. Окон нет. Лампочки светят тускло. Было, как всегда, тихо. Даже за дверью Анель, где должны были пить чай, ни звука. Как будто все ушли. Алиса могла привести угрозу в исполнение – репетиция началась без него.

    Кабинка лифта встретила мягким желтым светом. Зеркала. Санёк вгляделся в отражение. Показалось: не он. Кто-то чужой стоял с двумя зонтами, выглядывающими из-под руки. Взгляд настороженный. Мятая футболка. За мятость Алиса тоже не спустит. Строгая она. Какой и должен быть тренер.

    Холл гол. Прячутся в сумраке диваны. Матовое стекло окна создает ощущение постоянного вечера. Следов дождя не видно. Еще есть время. Мелькают со стороны улицы тени. Ни одна не задерживается. Все спешат мимо.

    Стойка около входа, как по волшебству, оказалась полна. Словно зонтики сходили на работу и теперь вернулись, отдыхают. Хотелось коснуться их, чтобы убедиться, что зонты настоящие.

    – Конничива! – пропели от стойки регистрации.

    Он крутанулся, прогоняя резкими движениями морок. Все в порядке, никакой чертовщины. Просто скоро дождь, вот к нему и подготовились. Япония…

    – Конничива! Конничива! – быстрым речитативом отозвался Санёк. – Короче, тут такое дело. Я зонт принес! – Он потряс отелевским зонтиком. – Кладу его обратно. – Он преувеличено показал, что он делает. Собратья по мокрому делу как будто довольно зашебуршались. – Вот мой номер. – Санёк щелкнул по столешнице карточкой-ключом. – Вы там себе запишите, что я отдал, чтобы обид не было? Хорошо?

    Невысокая девушка с коротенькой стрижкой смотрела на него с искренним изумлением и кивала. По лицу было видно – ничего не понимает.

    – Оу! – рявкнул Санёк.

    Девушка вздрогнула и улыбнулась.

    – Оу, оу, – запела она и что-то быстро заговорила, не забывая кланяться.

    – А танцуют наши где? – крикнул Санёк, как будто громкость могла как-то донести до девушки смысл вопроса. – Дэнс, дэнс, дэнс?

    – Дэнс? – еще шире заулыбалась девушка и с той же скоростью, что и по-японски, заговорила по-английски.

    И без того скудные знания в английском от такого потока слов смешались, ссыпались в бесполезную кучку и тут же были выдуты сквозняком.

    – Ага! – согласился Санёк, пока девушка не начала задавать вопросы. Ради приличия пришлось бы отвечать. А это было бы уже чистой смертью. – Понял я, понял!

    И он побрел обратно. Но тут вспомнил.

    Он прыгнул к стойке, потряс перед обалдевшим администратором зонтом с птицами.

    – Кто с этим зонтом в гостиницу пришел? Кто его принес? Ху… это… дид… или не дид? А! Ху броут ит?

    Девушка улыбалась. Часто-часто моргала и улыбалась, изображая абсолютнейшую чистоту сознания.

    – Зис из умбрелла! – предпринял последнюю попытку Санёк. – Хау дид ит… – дыхалка сбилась, – ин май рум?

    Вдруг глаза девушки озарились радостью.

    – Гёрл! – заговорила она. – Джапан гёрл. Зейр френдс ар дансинг нау ин зе секонд лайн.

    По-хорошему Саньку нечего было удивляться. Все было и так понятно. Гайрайго. Девочка со странным именем, сдвигом в башке и дурацкими линзами.

    Санёк побежал через холл, нашел лестницу около лифтов, по которой вчера спускались Алиса с Ильей.

    Второй этаж был полон неожиданного света. Вдалеке, около высоких дымчатых окон разминались. Стекла заменяли зеркала репетиционного зала. Алиса отсчитывала ритм ударами мыска туфельки. В сторону Санька не глянула.

    Так, так. Девчонки успели переодеться. У всех, как на заказ, трико. Словно чуяли, что будет репа, набили чемоданы шмотьем. Вадя босиком, в шортах. Тощие коленки нелепо топорщатся во время приседания. Все мазнули по Саньку взглядами и отвернулись. Без любви посмотрели, а некоторые и с ненавистью. Одна Анель радостно махнула рукой, мол, присоединяйся. Вот ведь хороший человек, надо будет ей шоколадку купить.

    Устроившийся в кресле Илья проходил очередной уровень игры. Заметив Санька, запыхтел, показав: не рад, но раз уж пришел… Задержал взгляд на зонте, приподнял бровь. Из телефона донеслась тревожная музыка – его героя подстрелили, – и Илья перестал отвлекаться на мелочи.

    Хироси изобразил маленький вулкан эмоций. Задергал руками, состроил рожицу, тряхнул волосами. И как его понимать? То ли рад, то ли предупреждает, чтобы к нему близко никто не подходил, то ли советует прикрыть голову от летящего метеорита. Гайрайго сидит в уголочке на диване, головы не поднимает. В этот раз на ней черные легинсы, короткая черная юбка из какой-то прозрачной ткани, но слоев много, так что ноги не просвечивает, и неожиданный розовый топ с массой значков. В глазах все те же линзы. У, кикимора болотная! Вряд ли линзы помешали ей разглядеть, с чем пришел Санёк.

    Санёк дошел до границы бара и остановился, демонстративно опершись на зонтик. Не увидеть его сейчас мог только Слепой Пью. Но таковых здесь не было. Поэтому разминка застопорилась.

    – Ну что, что встали? – хлопнула в ладоши Алиса. – Стоять в метро будете! А здесь мы работаем!

    Илья оторвался от игры, что-то решительно нажав, с прищуром оценил явление.

    – Мы тебе вроде стучали, – произнес он. – Далеко собрался? На улице дождь?

    Чувствуя знакомое напряжение мышц, приятный зуд в кончиках пальцев, Санёк пошел к окну. Пока шел, начал разминаться – шевельнул плечами, поработал стопами, чуть присел, качнул туда-сюда головой, дернул бедрами, заставляя тело проснуться.

    Он встал у следующего окна за Шишкиной. Они солисты. Они должны были стоять здесь. Шишкина ухмыльнулась и кивнула на зонт. Кажется, Дашка что-то поняла в этих переглядываниях и побледнела. Шишкина еще шире улыбнулась, но тут же болезненно поморщилась – волосы у нее были схвачены в тугой-претугой хвост, кожа на лбу и висках слегка покраснела. Будет дальше хмыкать, без скальпа останется.

    Санёк уставился на свое отражение в зеркале. Выглядит он сейчас как клоун.

    – Так! – привлекла к себе внимание Алиса. – Продолжим!

    Санёк припечатал округлой макушкой зонта пол, присел, резко выкинул ногу в сторону.

    – Раз, два, три! – холодно отсчитывала Алиса. – Шишкина! Ты работать сегодня будешь? От постоянного оглядывания некоторые падают.

    Юлиана перестала вертеть башкой и уперлась взглядом в свое отражение.

    – И… раз! И… два, – противно тянула это свое «и» Алиса, заставляя замирать в неудобной позе. – Слепцов! Не обгоняй Анель. Она на тебя смотрит.

    Наступившая после крика тишина заставила покачнуться. Санёк глянул на тренера. Алиса тяжелым взглядом смотрела на средний ряд. Никто не поворачивался, но все и так знали, кому сейчас достанется.

    – Так! – тяжело произнесла Алиса. – Я не пойму, мне теперь по-казахски считать? Хусеитова, ты вообще меня слышишь?

    Санёк перепрыгнул с ноги на ногу и снова стукнул зонтом об пол. Все это было до боли знакомо.

    – Раз, два, три! – Алиса говорила жестко, хлопки одинокими щелчками разносились по этажу. – Саша! У тебя живот болит? Что ты согнулся? Где твоя спина?

    – Ничего у меня не болит, – прошептал Санёк. И тут его как будто потянуло вниз. Тело перестало подчиняться. В голову полезли мысли о рисе.

    Он силой заставил себя посмотреть в окно. На стекло упали первые капли дождя. Какой-то там обама, освежающий зелень листвы. Вечер подкрался незаметно. Вода и сумерки – лучшие друзья призраков.

    – Тебе зонт не мешает?

    Санёк заметил, что не двигается, что стоит, тупо глядя на себя.

    – Давай я заберу.

    Алиса протянула руку. Охнул на краю сознания Вадя.

    – Не мешает! – крикнул Санёк, заставляя себя вновь включиться в репетицию. – Он нам пригодится. – И добавил на выдохе: – Для чего-нибудь.

    – Для чего, Лисичкин? – Фамилию Санька Алиса вспоминала, только когда хотела обидеть. – Боишься, потолок протечет? – И заметив, что все замерли с открытыми ртами, смотрят, резко хлопнула в ладоши, отчего впечатлительная Дашка вздрогнула. – Раз, два! Не стоим!

    – Гайрайго обещала показать танец с зонтиками, – соврал Санёк, отрывая закостеневшие ноги от пола.

    Колени не гнулись, плечи налились тяжестью. Но он силой выпрямился, прогоняя чужое. Встроился в рисунок танца, повторяя за Шишкиной, отражение которой подозрительно троилось в стекле. Каждая копия пыталась забежать вперед, задевая соперницу, сделать упражнение по-другому.

    – Раз, два, три! – считала Алиса.

    Ее голос ударялся в стекло, дробился каплями дождя, стекал вниз, падал в ноги. Шевелиться было все труднее. Санёк старался не отрывать взгляда от своего отражения. Было оно размытым, нечетким…

    – Вторая линия вперед, первая за ними! И…

    Санёк снова стукнул зонтом об пол и тут же потерял точку опоры. Отбегающая назад Шишкина поддела райских птиц, и тупенький кончик зонта чуть не задел выходящую вперед Дашку. Абрамова шарахнулась, сбивая с ног безмолвную Кристи. Вадя успел прыгнуть вперед, поддерживая ее. Ряды выстроились. Дашка дрожащими руками одернула на себе футболку.

    – Ну что, что? – сорвалась на крик Алиса. – Ходить разучились? Хусеитова, что у тебя с глазами? Что ты их трешь? И… Раз, два, три. Следим за руками! И уберите уже наконец этот зонт, иначе я его выкину.

    Санёк крепче сжал зонт. Не хватало еще, чтобы его отобрали.

    – Сошлись!

    Шишкина резко придвинулась, врезавшись в Санькино бедро.

    – Упадешь! – шумно выдохнула она.

    Санёк оттолкнул прилипшую к нему Шишкину, почувствовал, что в руках у него ничего нет.

    – Подержи!

    Шишкина, продолжая движение, сделала шаг вперед, навстречу отступающей первой линии. Прошуршали шаги. Дашка грудью налетела на протянутый зонт и машинально прижала его к себе. Несколько тактов она не понимала, что происходит.

    – Раз, два, три! Вернулись!

    Дашка встала лицом к зеркалу и вдруг согнулась.

    – Держим линию! Абрамова, что случилось?

    Анель повернулась к соседке, но та уже выпрямилась. Волосы упали на лицо занавеской. Анель успела заглянуть за них и тут же качнулась назад. Вадя сверкнул своими коленками мимо Санька.

    – Ну что, что столпились?

    Санёк медленно пошел к Дашке. Фантазия подсовывала жуткие картинки.

    Абрамова стояла, опустив голову, бессильно уронив руки с зажатым зонтом. Санёк с Вадей потянулись к зонту одновременно. Санёк, как всегда, оказался первым.

    Зонт был холоден, словно его только-только вынули из холодильника. Когда-то он об этом уже думал. Когда получил зонт из рук Садако.

    Садако! Джапан гёрл!

    Бумканье сердца раскалывало череп, рвало грудь. Ноги подломились.

    То, что зонта у него больше нет, он понял по тому, как все тише и тише стало стучать его сердце. В глаза брызнуло зеленым светом. Анель распахнула зонтик, прячась за него.

    – Я не поняла! Это что происходит? – бушевала Алиса.

    – Ну, хватит уже, – сжала кулачки Шишкина.

    Она толкнула Кристи, стоящую у нее на дороге. Васильева, распахнув руки, опрокинулась на расправленный зонт. Тканевый купол покатился по полу. Санёк с Шишкиной прыгнули к нему с разных сторон, толкнули, подгоняя к ногам сидящей Гайрайго. Японка чуть подобрала ноги в черных туфельках, чтобы их не коснулись деревянные наконечники зонта.

    Санёк затормозил, понимая, что если Шишкина возьмет зонт, если возьмет…

    Юлиана тоже догадалась, что, взяв зонт, может с ним уже никуда не дойти, и остановилась.

    – Ну, что же ты? – шепнул Санёк.

    – Это – твое, – дернула бровью Шишкина. – Или отказываешься?

    Вот так бы взять ее сейчас за хвост да башкой об стену. Может, заодно кнопка соображалки включится.

    – Мое терпение кончилось! – надрывалась Алиса. – Илья! Выкини этот зонт к черту!

    – Ну, чего вы?

    Илья выбрался из кресла, потянулся к зеленой ткани. Вадя поднырнул под рукой тренера, грудью упал на зонт.

    – Мое! – успел крикнуть он, врезаясь в кресло Гайрайго.

    – Что за бардак? – орала Алиса.

    Зонтик проскрипел по полу деревянными наконечниками. Спица подломилась.

    Гайрайго залезла в кресло с ногами.

    – Абрамовой отдай! – завопила Шишкина.

    Что-то Вадя делал. То ли полз, то ли изображал, что плывет. Ручка зонта была зажата в сведенных пальцах. Они казались странно скрюченными, рука морщинистая, старая…

    – Ну ладно, чего ты там?

    Санёк вырвал из страшных пальцев зонт. Крутанул его, глядя, как сломанным крылом бьет порушенная спица.

    – И чего? – кричала Алиса. – С потолка капает, что ли? Саня? Что ты там устроил?

    – Дай-ка я пока подержу, – тихо предложил Илья. – Не нарывайся ты сегодня. Уже через край.

    Тело вдруг стало чужим. Словно Санёк разом отсидел все мышцы и вот теперь остается только ждать противных мурашек, которые вот-вот побегут по коже. Во рту появился привкус риса.

    Илья не дотянулся до зонта. Санёк резко сложил зеленый купол. Сверху шелковую ткань накрыла узкая ладонь Шишкиной.

    – Я сказала, отдай!

    – Нет! – вскрикнула Дашка.

    – Мне это уже надоело! – Алиса дернула зонт к себе.

    Санёк еще пытался удержать зонт за спицу. Затрещала ткань, хрустнули деревянные ребра.

    Алиса глухо замычала. Ее пальцы свело. Она с изумлением смотрела на руку, которая перестала ей подчиняться. Санёк отлично представил, что тренер сейчас чувствует.

    «Забери, забери!» – билось в голове.

    Вадя смотрел на Алису с восторгом, как будто она прямо сейчас должна была решить ту самую проблему, о которой он говорил в императорском парке.

    – Это все я, я!

    Анель легким перышком скользнула между застывшими танцорами, налетела на Алису, выбивая зонт.

    – Стой! – рванул за ней Санёк.

    Анель прижала к себе зонт, огромными, перепуганными глазами посмотрела на всех и стала пятиться. Слезинка выкатилась на щеку, оставляя за собой некрасивый морщинистый след.

    – Я не должна была петь песню, – всхлипнула Анель. – Извините.

    Санёк проскочил между Кристей и рыдающей Дашкой, схватил зонт за ручку.

    – Отдай! Ты тут ни при чем.

    Анель сильно-сильно прижала к груди руки, затрясла головой, так что неубранные в прическу волосы упали на лицо, сделав его некрасивым. Или это успело поработать проклятие? Но нет! Анель была все такая же – гладкое личико с высокими скулами, выбившиеся из тугих косичек пушистые темные волосы.

    – Отдай! – изо всех сил рванул Санёк, сдернув Анель с места. Зонт все-таки немного вырвался у нее из-под сведенных локтей. Тупенькие кончики зацепились за футболку.

    Трак, трак!

    – Уйди, уйди! – истерично заверещала Анель, когда зонт, делая в футболке хорошие прорехи, вырвался из ее объятия.

    – Ты чего, дура совсем?

    Санёк резко отпустил. Упирающаяся Анель потеряла равновесие, взмахнула руками, выпуская зонт, и опрокинулась на спину.

    Санёк встряхнул трофей. У него оказалась еще пара сломанных спиц.

    – Вот так-то!

    Было неловко смотреть на сверкающее сквозь дырки тело Анель, и Санёк отвел глаза. Хотелось извиниться, но делать это сейчас казалось мучительно стыдным делом. Невозможно было представить, что он подойдет, протянет руку, поможет встать, еще, может, отряхнет, предложит свою футболку взамен испорченной. Но что-то надо было делать! Только так, чтобы потом не смеялись, не вспоминали как главный прокол в его жизни.

    Санёк невольно глянул в окно. По нему текли ленивые ручейки какого-то там обамы. Сумрак сгущался. Руки налились тяжестью. Вкус риса заполнил рот, мысли стали неповоротливыми и ленивыми. Плечи повело вниз. Санёк еще пытался вспоминать, что есть мама, что надо позвонить отцу, что теперь он ну никак не потянет на свой возраст в паспорте, а значит, возникнут проблемы на границе. Эти мысли, которые еще цеплялись за прежнего Санька, быстро стирались, их заносило песком, после которого не оставалось ничего.

    С трудом удерживая ускользающие воспоминания, Санёк сжал жалобно хрустнувший зонтик двумя руками и перегнул. Сухая ручка неожиданно легко сломалась, спицы треснули.

    – Ты… это… извини, что толкнул, – хрипло произнес Санёк и с удивлением увидел свою руку, тянущуюся к Анель. Со странным запозданием почувствовал, что согнулся, подхватил Анель под локоть и легко потянул, ставя на ноги. – Ну, ты это… – слова шли хуже, чем движения, – почти сама. А футболка… Хочешь, свою отдам?

    Анель отрицательно замотала головой, так что по спине запрыгали косички, последние слезы дождиком слетели с ее крутых щек.

    – Ничего, – прошептала она, пальцем смахивая последнюю слезинку. – Это я сама.

    Можно было еще отряхнуть ее попу от пыли, которую они успели натоптать. Но бездумность порывов закончилась. Санёк показал на Анелькин бок и буркнул:

    – Ты тут… испачкалась.

    Анель стала отряхиваться, извиняюще улыбаться, бормотать «спасибо», оглядывать себя и свои повреждения.

    Ветер бросил в стекло горсть дождя, вторую, третью, загудел, недовольный, что его в такую плохую погоду заставляют работать, постучался, но его не пустили, и он успокоился.

    Санёк посмотрел на свои руки, которые все еще сжимали остатки зонта. Самого обыкновенного зонта с райскими птицами на зеленом куполе.

    – Ну, и зачем ты это сделал? – Голос Алисы скребся о сознание колючим ершиком.

    – Извините, – прошептал Санёк.

    Упавший зонт глухо стукнулся об пол, словно, поломавшись, потерял способность к громким звукам.

    – Извините? – передразнила его Алиса. – Шустрый какой! Думаешь, одними извинениями тут обойдешься?

    Санёк почувствовал себя глупо. А поэтому кивнул и от стеснения улыбнулся. Всегда суровая Алиса в ответ дернула губами, изображая улыбку. Все как-то сразу зашевелились. Алиса громко перекатилась с мыска на пятку, припечатав подошву, словно гвоздь заколотила.

    – Да… – протянула она, улыбаясь уже широко и так же широко оглядывая своих подопечных. – С вами только у диких племен выступать. Распустились, блин… Тоже мне танцевальный коллектив.

    Демонстративно громко топая, Алиса подошла к дивану, на котором все время репетиции просидел Илья, и со всего своего исполинского роста упала на него. Из кресла тут же послышалась музыка.

    – Ой, – удивилась тренер.

    – Ого! – щелкнул пальцами Илья. – Что-то знакомое! Уж не на мой ли ты телефон села?

    Хироси громко хохотнул и показал на Гайрайго. Та с поклоном выбралась из кресла.

    – Это же их музыка! – вскрикнула Дашка. – Они вчера под нее танцевали!

    – Точно! – хлопнула в ладоши Юлька.

    Хироси вскочил, прогнал волну от кончиков пальцев левой руки через плечи к пальцам на правой. Сделал такую же волну ногами.

    Девчонки закивали, с восторгом глядя на представление.

    – А чего? – буркнул Илья, неожиданно краснея. – Я вчера в клубе записал. Прикольненько так…

    Хироси вскрикнул, руками подзывая Гайрайго к себе, взмахнул, ловя ритм. Гайрайго скользнула ближе. Тело Хироси вновь ожило – руки, ноги, плечи, шея. Он танцевал, и казалось, что не музыка диктует ему, как двигаться, а сам танец создает музыку. Гайрайго отзеркаливала движения Хироси, подбрасывала ему, как мячик, новый жест. Он включал его в свой рисунок и танцевал, танцевал!

    Санёк и сам не заметил, как стал покачиваться вперед-назад, невольно заразившись ритмом движения. Забывшая о поражении Шишкина пританцовывала, приманивая к себе ближе Дашку. Абрамова мгновение смотрела на Юльку недоверчиво.

    – Да ладно тебе! – воскликнула Шишкина, подхлопывая в такт музыке.

    И Дашка сдалась. Звякнули бубенцы в руках Анель. Кристина сделала несколько шагов, не сразу попадая в танец. Вадя перекинул себя на руки, плавно опуская тело, перекатился от груди через живот к коленям, легко оттолкнулся мысками от пола и отправил волну обратно к груди. Прокачав себя туда-сюда несколько раз, он перевернулся, вскинув ноги вверх, закрутился на копчике.

    Анель с Кристинкой стояли в паре, выделывая сумасшедшие па с поддержками. Анель шептала тихие извинения, если не попадала в движение партнерши.

    Алиса так и сидела, закинув ноги на высокий подлокотник дивана. Музыка заполняла все вокруг.

    – Приглашаю. – Илья протянул руку.

    Алиса осторожно, словно боялась, что они сломаются, опустила ноги, сдвинулась на край дивана. Музыка зазвучала громче, к ней прибавилась вибрация. Алиса встала, оставив за спиной сияющий разноцветными огоньками мобильный. Илья резко прижал к себе партнершу, сразу встроившись в ритм, и они затанцевали, засоревновались, выдавая что-то среднее между аргентинским танго и испанским пасодоблем.

    Музыка оборвалась так же внезапно, как и началась. В наступившей тишине каждый еще дозавершал свое движение, а потом остановился, кто легко, а кто с трудом переводя дыхание.

    – Сань, а чего это, а? – прогундел Вадя.

    – Извини, заряд у телефона кончился, – ответил Санёк.

    И все засмеялись.

    Объяснение

    Каору обижался. Он сидел на диване в так ни разу и не заработавшем лобби-баре. Весь такой собранный, брови сдвинул, губы поджал. Девчонки проходили мимо, здоровались. Он не шевелился. Истинный самурай – решил превратиться в статую и превращается.

    Они собирались в Асакусу. Начитавшийся Интернета Вадя вещал собравшимся вокруг него девчонкам о ханамати, районе гейш неподалеку от храма, куда они и хотели попасть. Вадя подбивал сбежать от всех и пройтись по кварталу. Девчонки переглядывались и хихикали.

    На улице было солнце. Не дождь. Каору ошибся. И это тоже добавляло ему расстройств.

    – Привет! – Санёк сел рядом с Каору. – Извини, не отвлекаю?

    Каору повел в его сторону глазами и тут же вернулся к изучению точки на полу около своих ног. Рубашка у него была, как всегда, мятая и даже как будто немного пыльная, волосы топорщились, на кеде зияла дырка.

    – Ну, ты чего? За вчерашнее дуешься? – пытался все же вступить в контакт с инопланетной цивилизацией Санёк.

    – Извините, все хорошо, – бесцветным голосом отзывался Каору.

    Все вчера объяснилось сразу же после танца.

    Это была его идея – устроить игру «Сто свечей». Каору хотел наказать Санька за то, что тот грубо обошелся с пожилым человеком, потому что в Японии так себя не ведут. Каору был уверен, что обида старика как-то должна проявиться, для этого нужна была лишь подходящая обстановка.

    Все случилось, как он хотел. Проклятие, построенное на обиде, сильной обиде старика, заработало. Они рассказывали страшилки по всем правилам, и они стали действовать. Санёк испугался. Санёк бегал в парк и вернулся оттуда с зонтом. Вмешалась Гайрайго, ей не хотелось, чтобы Санёк страдал. Хироси ее поддерживал. Поэтому и пришел вечером в гостиницу вместе с Гайрайго. Но Каору был непреклонен. В Японии даже гости должны чтить традиции.

    Это он ночью пошел в парк Уэно и нашел там зонт из гостиницы, а рядом зонт с райскими птицами. Выброшенное проклятие вернулось к своей хозяйке. Каору исправил ошибку.

    И все бы произошло так, как ему хотелось, проклятие убило бы Санька, если бы не потасовка на репетиции. Проклятие разрушилось, когда несколько человек пытались спасти друг друга, отбирая зонт.

    После танца Хироси все рассказал. Рассказал, как мог, помогая жестами, – обиженный Каору не стал ничего переводить, попросту исчезнув.

    Все думали, что Каору больше не появится, раз такой обидчивый.

    Пришел. Сел. Надулся.

    – Ну, ладно, извини, – легонько стукнул его кулаком по плечу Санёк. – Не думали мы никого обижать. Ну, так получилось. Мы ж не знали, что у вас тут все строго. Будем знать.

    Не шевелится. Прожег пол взглядом.

    Входная дверь впустила в холл гостиницы жару улицы, фреон из кондиционера тут же поглотил ее.

    Впереди шагал как всегда жизнерадостно улыбающийся Хироси. Он широко размахивал руками, постоянно поддергивая сползающие рукава невероятно большого для него пиджака. Узкое лицо лучилось всеми мыслимыми морщинками – японец то улыбался, то морщился, то жмурился, то хмыкал одним уголком рта. Девчонки кинулись к нему, бросив Вадю одного. Но он как будто и не заметил этого, потому что стоял, открыв рот, и глядел на того, кто вошел следом за Хироси.

    Белоснежная короткая юбка, розовые легинсы, желтые кеды на высокой платформе, розовая футболка с котенком «Хеллоу Кити», широкие розовые пряди в волосах, огромные круглые солнцезащитные очки в желтой оправе. Пальчики с ярко-розовым маникюром приспустили очки на кончик носа. Лукаво глянули темные глаза.

    Гайрайго!

    Это была она и в то же время не она. Еще и жвачку жевала, растягивая розовые губы в улыбке.

    Разглядев ее, все тоже радостно повизжали, потом поохали. Довосхищаться неожиданным преобразованием японки не успели, потому что пришли Илья с Алисой. Под их суровыми взглядами девчонки быстро утихомирились и стройными рядами вышли на улицу. Хироси с Гайрайго махали им вслед. Им сегодня надо было тренироваться, а потом снова выступать в клубе.

    Санёк шел вместе со всеми, но ему вдруг захотелось обернуться и посмотреть – ушли японцы или еще стоят.

    Они стояли. Гайрайго крутила в руках очки. Заметив Санькин взгляд, помахала ладошкой, а Хироси еще и подпрыгнул, что-то крикнув.

    Тычок в плечо был внушительным, Санька развернуло, и он лицом к лицу столкнулся со стариком! Японец остановился в недоумении. Морщинистое лицо, пыльная мятая одежда. Седой. Губы недовольно поджаты.

    – Извините! – приложил ладонь к груди Санёк. – Гомэн насай!

    Японец на мгновение прикрыл глаза и что-то негромко сказал.

    – Что? – Саньку очень важно было понять, что ему ответили. Он это ощутил вдруг. Болезненно. Требовательно.

    – Он принял извинения и не сердится, – знакомо растягивая гласные, перевел Каору.

    Санёк еще немного постоял, соображая, не надо ли добежать до старика, сказать еще какое ободряющее слово.

    – Сань, ты что? – тронул его за локоть Вадя.

    – Ничего, – с трудом оторвал взгляд от толпы Санёк. – Все отлично!

    Он посмотрел на небо. Солнце припекало. Не будет дождя.

    Остров кошмаров

    Глава первая
    Честное купеческое слово

    Телефонный звонок раздался неожиданно.

    Это нормально. Ты тоскуешь, не зная, чем себя занять, поглядываешь на сотовый, надеешься, что тебя кто-нибудь отвлечет, что-нибудь предложит, куда-нибудь позовет.

    И вот он звенит – саундтрек из сериала «Шерлок»: сначала раскатистая дробь, словно в дверь стучат, потом вступает оркестр и набирает, набирает обороты. Ты вздрагиваешь, морщишься, мысленно ругаешься, что от работы оторвали. Хотя работа давным-давно не идет. Не день и не два не идет, а целый месяц стоит. Если бы курсор на экране компьютера мог покрыться пылью – мой бы давно это сделал.

    О чем я? А! Звонок! Номер телефона незнаком, но вот он второй раз пробегает перед глазами назойливыми цифрами, и я понимаю, что звонят из издательства.

    – Здравствуйте, Елена!

    Голос у редактора Даши мягкий, но в конце каждого слова она словно заставляет все звуки выпрямиться, отдать честь и замаршировать по Красной площади. Глаза у нее еще огромные такие…

    – Здравствуйте! Рада слышать!

    – Вы когда к нам собираетесь заехать?

    – Зачем? – быстро спрашиваю я.

    Я не боюсь ходить в издательство. Это милое место стоит на солнечной полянке, вокруг прыгают зайчики. И если не заглядывать в подвалы, не слышать погребальный звон цепей и вздохов привидений, оставшихся от невинно убиенных авторов, то вернуться оттуда можно в целости и сохранности.

    – Подпишем договор. А еще у нас для вас есть заманчивое предложение.

    Когда Даша произносит «заманчивое», я почему-то вновь вспоминаю подвалы и печальных привидений. С чего? Я и в подвалах-то там никогда не была, и привидений не видела, но вот представляется же.

    – А что дают?

    Я смотрела на мигающий курсор компьютера. Надо как-то оправдать себя и свое нежелание выходить из дома. Например, тем, что я работаю. А то пошлют опять в библиотеку на другом конце города, куда от метро три дня на оленях.

    – Мы предлагаем вам поехать на Кубу.

    В этот раз в голосе Даши не было и намека на строгость. Она выдохнула волшебное слово «Куба», и я уже представила качающиеся пальмы, Че Гевару в берете и кубики льда, облепленные пузырьками воздуха, плавающие в «Пинья коладе».

    – Что мы будем там делать? – Я и сама не заметила, как заговорила вкрадчиво. – Вампиров ловить?

    Повисла пауза. Я почувствовала неловкость. Всегда казалось, что «Вампиры в Гаване» – это первый мультфильм, который надо показывать детям. Я своему уже показала… А Даша, как выясняется, не видела.

    – Если привезете парочку, будет хорошо, – отозвалась редактор. – Но помимо этого мы бы хотели, чтобы вы стали участником книжной выставки…

    Это был первый заказ, который я получила, собираясь в заокеанскую поездку.

    Жил-был купец, было у него три дочери. Снарядил корабль он в дальние страны: товар продать, мир посмотреть. Позвал дочерей и спрашивает: «Дочери мои любимые! Что вам привезти из стран дальних, земель заморских?»

    Тут дочери развернулись во всю ширь своей фантазии. Одна затребовала головной убор, вторая – платье ниже колена, а третья – Аленький цветочек. На поверку вышло, что третья была самая умная. Не знаю, что она там перед сном жевала, но странное желание с цветочком превратилось во вполне нормальное осуществление плана «Хочу замуж». Первые две дочери тоже замуж хотели, для этого красивые наряды и просили, но не вышло. Лучше надо желания продумывать!

    Новые времена рождают новые сказки. Например, такие. Жила-была писательница, был у нее ноутбук, любимый редактор и сын Глеб. Собралась она в заморское путешествие и стала спрашивать, кому что привезти. Любимый редактор захотел вампира, любимый сын…

    – Чупакабру!

    Ноги задрал на стену, длинными волосами почесывает ворс ковра, тельце пребывает в состоянии покоя на диване.

    – Кого?

    Кофта сама вывалилась из моих рук. От удивления. Упала удачно, чаду на лицо. Он не заметил, настолько был воодушевлен грядущими подарками.

    – Зверь. Полезный, – ответил.

    Кофта полетела в неизведанные дали. Я остановилась, уперев руки в бока. Наверное, в перевернутом виде мое лицо было не столь грозно, каким должно было быть. А должно быть страшнее, чем Иван Грозный в моменты ярости.

    – А чего? – Ребенок совершил кувырок, но за кофтой не торопился. – Аквариумные рыбки для тетки, попугай говорящий для бабушки, у тебя есть я. А у меня?

    – А у тебя есть тараканы в башке! – возмутилась я слишком медленному перемещению наследника по комнате.

    – А у меня будет чупакабра. – Глеб пополз в угол за кофтой. – Она небольшая, можно в прихожей держать…

    – И кормить кровью неродившихся младенцев?

    – Она пьет кровь овец и коз. – Глаза широко распахнутые, карие, взмахивает длинными ресницами, взгляд невинен. – В голодное время будем подкармливать собаками.

    – А если она съест попугая?

    Попугай Желтухин чирикнул, подтверждая свое нежелание быть съеденным, и стал быстро наговаривать все известные ему слова – цену себе набивал:

    – Желтухин! Глеб придет! Привет! Как дела? Орел!

    – Нового купим, – не оценил таланты своего желтокрылого друга Глеб.

    – Тебя нового купим? – уточнила я, закрывая чемодан.

    – Лучше меня нет! – сообщил Глеб, падая на диван.

    – Это точно, – прошептала я.

    Чупакабру ему подавай! Вот ведь дети пошли! Раньше им достаточно было жвачки и бутылки кока-колы, а теперь монстры их не пугают.

    – Между прочим, чупакабра водится в Пуэрто-Рико, а не на Кубе, – блеснула я своими знаниями.

    – Мама! У тебя устаревшие сведения! Пуэрто-Рико – это Большие Антильские острова. Туда же входит Куба! Они соседи! Ты хотя бы поинтересовалась, куда летишь.

    Я удивилась. Даже восхитилась. Но ненадолго. Гениальность моего ребенка всегда имеет причину. И я ее нашла. Карта. Я действительно смотрела, где находится Куба, кто у нее соседи. По карте смотрела. Эта карта сейчас лежала на полу, а Глеб делал вид, что они с ней находятся в разном временном континууме.

    – Так!

    Я перестала метаться по комнате. Занятие бесполезное, ничего, кроме хаоса, не создает.

    – Будет тебе чупакабра! Потом не пугайся. Покупка обмену и возврату не подлежит.

    – Кто? Я?

    Для своих десяти лет Глеб долговяз и тощ. Вес небольшой, но когда на вас прыгают с дивана, то надо тридцать килограмм умножить на силу разбега, а потом добавить скорость свободного падения.

    – Ни за что!

    Глеб прыгнул. Я отошла в сторону. Грохот свалившегося на пол тела напомнил мне о том, что соседка давненько не приходила жаловаться, что у нее штукатурка сыпется и люстра качается.

    – Мама, – простонал Глеб, поворачиваясь на спину.

    – Добавлю к чупакабре шоколадку, – пообещала я, отступая к двери.

    – Кому-то вампира привезешь, а мне достанется всего-навсего шоколадка и облезлый койот, – жал из себя слезу Глеб.

    Он пытался ползти за мной. Оглушенный падениями, с отбитыми коленями, вывихнутым плечом… Дергано полз, тянул ко мне дрожащую окровавленную руку.

    – Мама, – простонал сын.

    Про окровавленную это я переборщила.

    Я прищурилась. Я поджала губы. Я честно пыталась не рассмеяться.

    – Грязная манипуляция, – прокомментировала я актерские таланты сына.

    – А чего?

    Он тут же перестал извиваться на ковре (если бы на полу, прибежала бы тетка и убила бы, а на ковре тепло, на ковре можно).

    – Убедительно ведь было!

    Я покачала головой и потянула из-под вешалки сапоги.

    В России февраль, в России морозы, снег по пояс и ветродуй. А на Кубе ранняя осень, плюс двадцать пять, на море появляются португальские кораблики – страшно обжигающие голубые медузы с длинными щупальцами. Однажды они стали убийцами в одном из рассказов Конан Дойля о Шерлоке Холмсе. Может, медузу привезти? Поселить в аквариуме, пускай гуппёшками питается, а то их расплодилось тут…

    – Ну и ладно. – Глеб бодро вскочил, нахлобучил на меня меховую шапку. – Ты там осторожней с чупакаброй, она кусается.

    – Это может быть он, – буркнула я, влезая в тяжелую дубленку. – Слушай, а шкуркой ее привезти нельзя? Обязательно живьем? Места меньше бы заняла.

    Глеб снова изобразил страдание на лице, подпустил в глаза слезу, шмыгнул носом.

    – Они тушками не перевозятся, – сообщил он мне секретную информацию. – Только живьем.

    – Это мы еще посмотрим, – проворчала я, размышляя, в кого ребенок вырос таким Актером Актеровичем. Вроде бы все в семье нормальные люди. Разве только я выбиваюсь, бедная, несчастная, ползу с чемоданом через сугробы. Кто бы пожалел?

    Гудок машины вырвал меня из размышлений о собственной судьбе.

    – Далеко шагаешь? Я тут.

    Мой приятель Коля, вероятно, в детстве не слушался маму, отказывался от каши и много лазил по подвалам. Всем известно, что только при таких условиях дети плохо растут. Коля невысок, взгляд его лукав, на щеках хитрые ямочки. И, что важно, кашу он ненавидит. Хлеб с маслом тоже. Ест колбасу, что отвратительно сказывается на росте ввысь. Только вширь.

    – Ты пешком, что ли, до своей Гаваны потопала?

    Он подхватил мой чемодан, бросил в багажник, хлопнул черной дверцей. Этот хлопок окончательно разбил мое жалобное настроение.

    – Ты представляешь! – возмутилась я, пристегивая себя ремнем безопасности. – Мой обормот попросил чупакабру привезти. Редактору вампира подавай…

    – А там есть? – Коля лихо вывел машину из засыпанного снегом двора.

    – Там есть все, – с патетикой в голосе сообщила я.

    – Тогда привези мне кокос.

    – Чего?

    Переспросила, а в голове щелкнуло – «третье желание».

    – Там же кокосовые пальмы и кокосы. – Коля гнал машину по проспекту. – Говорят, там даже в городе можно забраться на пальму и сорвать кокос.

    Я представила себя с чупакаброй под мышкой, вампиром на плечах, лезущей на пальму. Вероятно, кокос я потом должна буду держать в зубах.

    – Кто говорит? – осторожно уточнила я.

    – Все! – заверил меня Коля и улыбнулся. Отвернувшись от дороги. Вот еще один манипулятор нашелся! Нет, мир точно катится в пропасть.

    – Хорошо, привезу, – согласилась я, и Коля на радостях проскочил на желтый свет.

    На книжную выставку я летела вместе с Великим Поэтом и Солидным Начальником. Одиннадцать часов путешествия на аэробусе Великий Поэт недовольно косился на меня, роняя скупые замечания о судьбах русской словесности и о том, что детской литературы вместе с детскими писателями в России не существует. Солидный Начальник оказался в хвосте самолета, что было неплохо, потому что я боялась быть испепеленной перекрещивающимися взглядами двух Больших людей. Через пять часов осуждения всего и вся Великий Поэт утомился и стал смотреть фильм – в кресло перед нами были встроены мониторы, где можно было выбрать кино, игру или музыку. Я же стала читать о Кубе. Мои знания не распространялись дальше футболок с портретом Че и мультфильма «Вампиры в Гаване».

    Вы не смотрели? Пока в Интернете ищете ссылку, я вам немного о нем расскажу. В свое время граф Дракула сильно страдал, что не может выходить на улицу днем, поэтому последние годы своей жизни посвятил изобретению эликсира, дарующего эти способности. Первые эксперименты были неудачными – граф погорел. В прямом смысле. Выпил, вышел на балкончик, улыбнулся солнышку и вспыхнул. За дело взялся его родственник на Кубе фон Дракула. К вопросу он подошел с умом и эликсир изобрел – для него нужно много рома и «Пинья колады», поэтому производство развернулось на Кубе. Как истинный гуманист, фон Дракула хотел раздавать снадобье бесплатно всем страдающим вампирам. Но нашлись противники. Борьба развернулась между американскими вампирами и европейскими. Европейцы хотели эликсир продавать, а американцы уничтожить – они зарабатывали строительством подземелий, если вампиры перестанут бояться солнца, их бизнес рухнет. Во все это действо замешаны два главных героя – племянник фон Дракулы Джозеф и его подружка Лола, шустрая парочка, которая вечно путает карты взрослых.

    Кстати, о детях. К концу полета я уже с тревогой поглядывала на шастающих в проходах сильно загорелых отпрысков Острова свободы. Они были шумны, они были веселы и вообще ничего не боялись. Кто-то их пытался одергивать, кто-то делал замечания. В ответ поборник тишины получал такой веселый взгляд, что я бы на месте взрослого начала бы искать кнопку катапультирования. Вампирам среди такого народа жить, наверное, тяжело, но весело.

    Спускаясь по трапу самолета, я изменила свое мнение. Вампирам в Гаване жилось безрадостно, потому что шпарило солнце. Он было высокое и жаркое. Обжигающе жаркое. Пожалуй, пора снимать дубленку. Да и в зимних сапогах парко.

    В аэропорту сновал веселый улыбчивый народ в шортах, топиках и шлепках. И этого народа было много. Как будто никому не надо работать. Выспавшийся Великий Поэт ворчал о гнилом социализме, Солидный Начальник улыбался. Он был невероятно приветлив, несмотря на свой высокий пост.

    Машина несла нас по улицам Гаваны. Тянули к солнцу изрезанные лапки пальмы. Шагали расслабленные кубинцы.

    «Кокосы», – вспомнила я и представила заснеженную Москву, Колю, у которого от улыбки появляются ямочки на щеках, и как я лезу на пальму.

    О! Гавана! Город мечты! Город корсаров и флибустьеров, приют пиратов и мафиози. Город, где перед императорским дворцом мостовую выложили деревянными брусочками, чтобы цоканье подкованных копыт и грохот экипажей не будили его величество по утрам. Город грозных фортов, испанского владычества и вольной негритянской жизни. Здесь танцуют сальсу, пьют ром, здесь улицы никогда не засыпают. Здесь люди стоят в дверях своих полуразвалившихся домов и с улыбой смотрят на проходящих мимо. Здесь по улицам бегают самые старые машины – американские «Форды» и «Бьюики». Здесь есть все и нет ничего.

    Это город с самой длинной в обеих Америках и самой сумасшедшей набережной Малекон. На ней так мудрено построен волнорез, что при сильном ветре волна взрывается о парапет, взлетая вверх пятиметровыми брызгами, из решетки канализации вылетают веселые фонтанчики. Вода попадает на мостовую, окатывает машины солеными потоками, сшибает мотоциклистов.

    Это все мы увидели, когда не спеша проезжали по городу. Гостиница «Ривьера» – огромное здание посреди невысоких домиков. Она монументальна. В бесконечном холле барельефы на стенах, статуи около длинных красных диванов. Все это как будто шагнуло с американских картин пятидесятых годов.

    – Эту гостиницу построили мафиози перед революцией, – сообщает водитель. Почему-то шепотом. Как будто Аль Капоне может услышать его и обидеться. – Но пожить здесь не успели, – добавляет он, смешно округлив глаза.

    Навстречу нам с диванов встает очаровательная женщина.

    – Что вы хотите увидеть в Гаване?

    Переводчица Марсия роста небольшого, худая, подвижная. От постоянной улыбки на ее лице много-много морщинок. Чем-то она похожа на взъерошенного делового воробья.

    – Вампиров и чупакабру, – выпалила я.

    Великий Поэт засопел и отошел от меня на несколько шагов.

    – Зачем вам? – тихо спросил Солидный Начальник.

    Все-таки не похож он на начальника, лицо странно-доброе, в глазах любопытство. Настоящий начальник должен все знать наперед, поэтому в глазах у него должна быть тоска от всеведения. И смертными он тоже не должен особо интересоваться.

    – Ну, знаете, – протянула я, – в сказках так бывает… Дочери попросили отца привезти головной убор, платье…

    – И цветочек Аленький, – с пониманием закивал Солидный Начальник. – Но при чем тут вампир?

    – «Вампиры в Гаване», – усмехнулась Марсия, решительно упирая руки в бока. – А чупакабра у соседей, в Пуэрто-Рико.

    Ага! Значит, знаем. Уже хорошо.

    – Мой сын уверен, что здесь тоже найдется.

    – Чупакабра для сына? – Солидный Начальник выражал искреннее удивление, прямо как Простой Человек.

    – А вампир для любимого редактора, – притворно вздохнула я. – И еще кокос с пальмы. Это для приятеля. – На очередной удивленный взгляд Солидного Начальника я ответила: – Третье желание.

    – Ну да, Аленький цветочек, – растерянно согласились со мной.

    – Самое сложное в этом списке – кокос, – хохотнула Марсия.

    Улыбку Марсии нельзя описать. Улыбка эта переливалась, как будто на ограненный хрусталик упал солнечный луч, и вот он уже отражается во всем спектре видимого света.

    – С вампиром я вам помогу, – легко сказала она. – К вам подойдут нужные люди.

    – Подождите, подождите! – заволновался Солидный Начальник. – Вы и правда собираетесь искать вампира, а потом запихивать его в самолет?

    Я развела руками. Есть такое слово «надо»! Купец из сказки «Аленький цветочек» все корабли потерял, а подарок для дочери раздобыл. Жизнь на кон поставил. Честное купеческое слово – от него не отвертишься. А тут слово писателя. Оно во сто крат тверже.

    Мы с Марсией пошли к лифтам. Пустые страхи и сомнения были нам с ней неведомы.

    – Ну, возьмите тогда хотя бы меня с собой! – заторопился следом Солидный Начальник. – Может быть, я в чем-нибудь смогу вам помочь?

    Я смерила тяжеловатую фигуру Солидного Начальника презрительным взглядом. В подвалах и катакомбах я его не представляла. Хотя моя фантазия порой дает сбой.

    Поглядев на Солидного Начальника, Марсия повернулась ко мне.

    – Можно взять. Лишние руки не помешают.

    – Придется нести что-то тяжелое? – пыталась я приставить Солидного Начальника к делу.

    – Кто знает… – загадочно ответила кубинка.

    После этих слов мне тут же захотелось позвонить редактору Даше и спросить, не согласится ли она на что-нибудь другое. Если облезлого койота я еще могла пережить, то ожившего мертвеца – вряд ли. А потом – самолет, замкнутое пространство, много людей. А ну как он в буйство ударится?

    Подумала… и не позвонила. Рабочий день в Москве закончился.

    А на Кубе только начинался.

    Номер у меня был под стать гостинице – огромный. Большая кровать с алым шелковым покрывалом, каменные столешницы, бархатные шторы. Из окна виден бассейн, кусочек набережной с бьющей через парапет волной и море, море, море. Хорошо бы это было Карибское море. Сразу вспоминаются пираты, Джек Воробей, морское чудовище кракен, способный погубить огромный корабль. Но это был всего лишь Мексиканский залив. Карибское море обитало на другой стороне острова. Ну, да и так неплохо.

    Я достала из чемодана сарафан с накладными кармашками, босоножки, разложила на тумбочке около кровати заколки с розовыми бабочками, высыпала на широкий подоконник бусы и колечки. Дубленку и зимние сапоги спрятала подальше, чтобы они не напоминали, что любая сказка когда-нибудь заканчивается.

    У меня было весьма миролюбивое и даже благостное настроение, когда в дверь постучали.

    Я уже пыталась говорить с местными на английском, знали они его плохо. Чуть что, сразу переходили на свой быстрый эмоциональный испанский. Вот и сейчас я, конечно, улыбнулась, приготовив парочку дежурных английских фраз, но… Но, открыв дверь, я для начала никого не увидела. Вернее, увидела, но не сразу. Для этого пришлось опустить глаза.

    Сильно загорелая черноволосая девочка в коричневом платье и коричневых стоптанных сандалетах стояла склонившись и расковыривала болячку на коленке.

    – Тебе чего? – выдохнула я по-русски.

    – Привет! – также по-русски ответило странное явление. – Я к тебе! Идем за вампиром.

    Она бросила так и не отковырянную болячку и побежала по коридору.

    Вот так живешь, живешь, никого не трогаешь. Но в один прекрасный день заявляется чудо с разбитыми коленками и зовет ловить вампиров.

    – А как же?.. – решила я оттянуть неминуемое, но коридор уже был пуст, только легкое эхо подтверждало, что, да, была девочка, приходила за мной, побежала вперед и теперь ждет… Или не ждет?

    Я засуетилась. Что взять? На что ловят вампиров? На маленьких девочек? А куда их кладут? Нужен мешок, нужна веревка. Вспомнились храбрые охотники на вампиров из фильмов. Они всегда в кожаных штанах и куртках, они опоясаны ремнями, у них при себе мешочек с порохом, серебряные пули, длинный острый кол, а на плече верный карабин. Или самострел. Многозарядный.

    В отчаянии, что у меня нет даже кожаных штанов, я крутанулась на месте и, как была – в сарафане и босоножках, выбежала из номера. Только сотовый успела сунуть в карман.

    – Куда?

    Солидный Начальник жил от меня через коридор по диагонали. Дверь номера была распахнута. Что-то он там раскладывал по кровати. Заметив меня, поднял голову.

    – За вампиром! – крикнула, сворачивая к лестнице.

    Я не слышала, чтобы девочка вызывала лифт, значит, с десятого этажа она сбежала по ступенькам.

    Давно я так не бегала. Классе в пятом мы с подружкой на спор спускались наперегонки – она на лифте, я по лестнице. Вниз получалось почему-то медленнее, чем наверх. С шестого на первый этаж мы с лифтом приходили одновременно, с первого на шестой – я была раньше лифта… Теперь я соревновалась не с лифтом, а с быстрыми детскими ногами. Проиграла. Даже мои прыжки кенгуру через ступеньки не спасли.

    Девчонка стояла около огромного декоративного панно, с любопытством смотрела на белые каменные цветы и ковыряла ногу. Дышала легко, словно простояла тут уже добрый час.

    – А ты кто? – налетела я на нее.

    – Луиза! – щербато улыбнулась провожатая. – От Марсии.

    Ее русский был коряв, но он был. Она говорила на нем легко, хоть и переставляла звуки и совершенно забивала на согласование слов.

    – Пеппино там. Он знает вампир. Одно место. Пока день, безопасно. Я покажу.

    От этого «я покажу» стало немного легче. Значит, ловить сейчас не будем. Мне не надо договариваться с кухней, чтобы недельку подержать в их самом большом холодильнике завернутое в одеяло тело упыря.

    Мы оказались на прожаренной улице.

    – Это набережная Малекон, – тараторила Луиза.

    Моя провожатая легко бежала вперед, время от времени вспоминая о своих болячках. Тогда она начинала прыгать на одной ноге, пытаясь сковырнуть засохшую корочку. Потом нетерпеливо хлопала по лодыжке и бежала дальше.

    – Гавана, – по-хозяйски показала она руками. – Там новые дома. Много людей. Здесь – ничего. Просто город. Надо идти Капитолий.

    Она соскочила со ступенек, согнулась, поддевая ногтем ранку на ноге, и запрыгала вперед. Мимо одинокого куба – двухэтажного магазина, мимо заправки, мимо чахлых деревьев. Мне казалось, она уводит меня прочь из города. Гулкая набережная слева, пустыри справа, редкие машины, свистящие мне из открытых окон проезжающие.

    В секунду пейзаж изменился. Появились заборы, дома, мелькнули редкие прохожие. Потом домов заметно прибавилось, они встали плотнее, на террасах вторых этажей появились цветы, на окнах первых этажей решетки. Дальше, дальше, дома местами покосились, потерялись заборы. На улицах все чаще стали встречаться лица чернокожих людей. Пробежала стайка негритят с красными галстуками на шее. Неожиданная роща.

    Хотя почему неожиданная? Здесь все было неожиданно, поэтому роща была такая же, как и все вокруг.

    За ней дома, дома, дома. Заглянула внутрь – диваны, кастрюли, табурет, все узко, все тесно, все захламлено вещами.

    – За мной! – Луиза нырнула между домами. – Вампир! – и остановилась. Глаза блестящие, темные, любопытные. – А зачем тебе вампир?

    Я принялась объяснять – как в двух словах расскажешь длинную сказку? Луиза слушала, ковыряла болячки, кивала, прыгали по плечам кудряшки. Но вот она что-то услышала. Не дослушав меня, крутанулась, прыгая в ближайший проулок.

    Тут висела какая-то тряпка, и в первую секунду я подумала, что это вход в квартиру. Но это оказался проход. Над головой перемычки между домами, сушится белье. Из-под ног с визгом выбегает облезлая шавка.

    «Чупакабра!» – испуганно решаю я. Но у псины короткая морда, поросшая усами, редкая бородка. А у чупакабры должны быть длинные некрасивые зубы и морда узкая, выдающаяся вперед.

    Пока я оглядывалась на шавку, запуталась в белье. Освободилась от неприятной прохладной ткани и тут же врезалась в стену.

    Свист слева. Еще раз, настойчивей.

    – Сюда!

    Тонкая рука просовывается между двумя штакетинами забора слева. Я цепляюсь за нее и головой вперед ныряю в прореху.

    – Это Пеппино, – сообщает мне голос, и только тогда понимаю, что я от страха зажмурилась.

    Пеппино старше Луизы. Он высокий, худой, очень подвижный. Сейчас в полумраке я вижу его глаза, они словно светятся. Темное, то ли запыленное, то ли загорелое лицо и ослепительно светлый белок глаза. Может, одинокий солнечный луч так удачно падает?

    – Испугалась? – лукаво спрашивает Пеппино.

    – И не думала, – хорохорюсь я.

    – Испугалась. – Пеппино доволен, словно это и было целью нашей сумасшедшей пробежки по Гаване. – Пойдем.

    Пройдя по очередному лабиринту несколько шагов, я понимаю, что со мной снова говорят по-русски.

    – Вы в школе русский учите? – догнала я Луизу.

    Девчонка замерла, почесала ногу, подумала, задрав мордочку. Я невольно проследила за ее взглядом. Ничего там наверху не было. Стены хибар смыкались, образовывая вечную черноту.

    – Угу.

    Своим ответом Луиза вернула меня на землю. Легкий топоток сообщил, что нечего смотреть по сторонам, когда впереди нас ждет большое дело.

    – Я поеду Россия. Буду там учиться. Вернусь и заработаю много денег, – сообщила Луиза и вдруг остановилась.

    Впрочем, «вдруг» здесь такое же неуместное слово, как и «неожиданно». «Вдруг» было все, начиная со звонка редактора.

    – Здесь, – прошептал Пеппино.

    Он стоял около ступенек, уходящих вниз, и равнодушно смотрел в темноту подвала.

    – Лаборатория. Комната. Вампир. Спускайся. Не бойся.

    Чувство самосохранения взбрыкнуло и потребовало, чтобы я немедленно испугалась и никуда не пошла. Оно даже готово было проложить маршрут, не обращаясь к моим вечно дремлющим способностям ориентироваться в пространстве.

    – Зачем? – спросило за меня мое чувство самосохранения.

    – Я так и думал, – уронил на меня холодное презрение Пеппино. – Из Москвы, да? Сразу видно.

    Он был необычайно расслаблен. Мой бы ребенок уже тридцать пять раз взорвался возмущениями и комментариями, а Пеппино. Ему вроде как было все равно, а с другой стороны, он чувствовал явное превосходство надо мной, что ему очень нравилось. Он еще меня постоянно слегка поддевал.

    Соскальзывая гладкой подошвой кед с одной ступеньки на другую, Пеппино потек вниз. Луиза склонилась набок, ковыряя свои царапки. Одна корочка наконец поддалась ее грязным ноготкам. Луиза выпрямилась, с любопытством изучая добычу. Из открытой ранки по лодыжке побежала резвая кровяная слеза.

    Я еще успела подумать, что соваться с окровавленной коленкой в подвал, где живет вампир, – глупо. В ту же секунду из призывной темноты на меня пахнуло тяжелым воздухом. Грудь сдавило предчувствие беды. Ту-дум, ту-дум – застучало в висках. Зев подвала запульсировал. Или это у меня с глазами стало что-то происходить?

    Луиза стояла рядом совершенно равнодушная к моим страхам и даже к тому, что по ноге у нее текла кровь.

    – Иди! – позвал Пеппино.

    Его не было видно. Он весь скрылся там, в страшном подвале. Стены глухо отражали голос, делая его неузнаваемым.

    В конце концов! Я серьезный взрослый человек, пишу книжки про страхи и боюсь эти самые страхи! Кому скажешь, смеяться будут. У меня столько взрослых писателей в друзьях. Борис, например, или Эдуард, или Ирочка – все, все они будут смеяться… А не рассказать я им не смогу. Как это – не рассказать? Рассказать надо будет обязательно!

    – А ты не пойдешь? – спросила я Луизу.

    – Что там делать? – поморщилась она. – Скучно. А ты иди. Там прикольно.

    И мне ничего не оставалось, как начать спускаться.

    Ступеньки были узкие, стертые миллионами прошедших здесь ног. Из подвала тянуло влагой и гнилью. Сразу за порогом пропадал всякий свет. Но здесь уже стоял Пеппино со свечой и изучал порванные кеды на своих ногах.

    – Он – там, – качнул свечой провожатый, показывая в темноту.

    – А здесь?

    – Лаборатория.

    Пеппино повел рукой. Дрожащий огонек выхватывал то стол, то кресло, то стеллаж с прозрачными дверцами, за которыми стояло…

    – Тут.

    Пеппино пошел дальше, прочь от светлого прямоугольника входа, загородив собой свечу. Идти за ним приходилось наугад. Я все боялась наступить на кого-нибудь. На что-нибудь… Ждала, что услышу писк мышей…

    – Эй! – позвал Пеппино.

    Я вздрогнула от крика, от того, что наткнулась на провожатого в темноте, от того, что слишком ярко представила, что сейчас произойдет.

    Свеча осветила небольшую комнату. В углу еле виднелось что-то, похожее на солому вперемежку с тряпьем. Подстилка шевелилась, будто сотня мышей разом решила вылезти на свободу.

    Это были не мыши. Сначала показалась тощая серая рука. Она тяжело оперлась об пол, захрустела соломой.

    Я еще пыталась крепиться, уверяя себя, что это шутка, что никакие дети меня ни к какому вампиру привести не могли. Что при слабом свете свечи я ничего такого не разглядела бы. Что ребятишки просто посмеялись надо мной – наслышана я была о веселых кубинских детях, шебутных, любящих розыгрыши.

    Глаза были огромные и страшные. Красная радужка, светящаяся изнутри. Да, да, я видела этот свет. Как иначе я бы поняла, кто передо мной, ведь свеча давно погасла, а Пеппино убежал.

    Я стояла одна и с ужасом смотрела на то, что выползало из соломы. Краем сознания я заставила себя ногой подтолкнуть пучок соломы к руке, подбирающейся ко мне. И страшные серые пальцы стали перебирать ее соломинку за соломинкой.

    Это меня спасло.

    Глава вторая
    Беспокойная ночь

    – Подождите! Елена Александровна! Куда вы?

    Голос Солидного Начальника я вроде бы и слышала, а вроде он мне казался. Сейчас я ни в чем не была уверена. Было понятно одно – я шагала по улице.

    Движение – это хорошо. Движение разгоняет страхи, истончает тоску.

    Во всем, что произошло до этого, я была меньше уверена.

    Подвал, глухая комната без окон, солома. Я мчалась, натыкаясь на углы. Перед собой видела только светлый прямоугольник выхода. В голове сидела непонятно откуда взявшаяся мысль – дверь сейчас закроют, и я не успею выйти.

    Успела.

    Наверху лестницы маячила Луиза. Она улыбалась. По ногам текла кровь. В воздухе носился неприятный запах чего-то сладко-сдобного с резкой ноткой испорченности.

    – Он запомнил! – радостно сообщила мне Луиза. – Он придет!

    – Кто? – Мне хотелось схватить этого спокойного ребенка и как следует встряхнуть. Потому что это было ненормально – вот так стоять и улыбаться, когда рядом, совсем рядом…

    – Он!

    – Где Пеппино?

    Луиза дернула плечиком и собралась уходить. Я все же протянула руку. Но Луизы уже не было. Только дробное эхо подсказало, что девчонка убежала. В какой раз убежала!

    Снова тыдыхнуло сердце, и с моими глазами случилось то, что уже было – черный провал входа запульсировал, предупреждая: ко мне идут.

    – Елена Александровна! Куда вы бежите?

    – Туда.

    Горло сипело, словно я долго и надсадно кричала. В глазах засела пыль.

    Солидный Начальник смотрел на меня с тревогой.

    – Я вас еле догнал, – стал объяснять он свое появление. – Что случилось?

    – Первое желание… – прошептала я.

    Дальше у меня случилось небольшое помутнение сознания. В себя я пришла уже за столиком маленького ресторана. Руку холодил стакан с пузырящейся «Пинья коладой». Во рту приятно расползался терпкий вкус. Судя по всему, я уже какое-то время говорила. Лицо моего собеседника было очень удивленным.

    – Как вы вообще куда-то пошли с этими детьми! – искренне возмущался Солидный Начальник. – Может быть, это были местные хулиганы? Из тех, что выманивают деньги у туристов!

    И вновь внутри у меня шевельнулась тревога. Странно говорил сидящий передо мной человек. Вроде бы солидный, вроде бы начальник, и до такой степени бояться детей?

    – Их прислала Марсия.

    Все остальное, судя по всему, я уже рассказала.

    – Но на вас же лица нет! – Солидный Начальник стукнул стаканом, коричневая пузырящаяся жидкость плеснулась ему на руку. – Прямо хоть иди с вами туда, чтобы вы убедились, что ничего страшного в подвале нет. Вам все показалось.

    – Показалось? – склонилась я над своим напитком. От него слышалось легкое шипение лопающихся пузыриков.

    – Конечно!

    – Мне?

    – Вы запомнили дорогу?

    – Можно спросить у детей. Они говорят по-русски.

    Солидный Начальник недовольно покачал головой.

    – Вы же взрослый человек!

    Я пожала плечами. Что такое «взрослый»? Тот, кто не верит своим глазам? Тот, кто любому событию пытается придумать логичное объяснение? Тот, кто в каждой ситуации сохраняет лицо?

    – Поиграли в три желания – и хватит! – Солидный Начальник был невероятно убедителен. – В конце концов, вы находитесь в российской делегации, и я за вас отвечаю. Вы представляете страну на данный момент.

    Тут я вспомнила про чупакабру. И даже выпрямилась. Хотя бы фотографию этого зверя увидеть. Чтобы знать, к чему готовиться.

    Солидный Начальник по-своему воспринял мое ерзанье на стуле.

    – А кокос мы с вами раздобудем завтра. – Он залпом допил содержимое стакана. – Завтра открывается российский стенд на выставке, мы с вами выступаем, а потом едем на побережье. Ко мне придет знакомый из посольства, весь вечер машина будет в нашем распоряжении. Любой кокос! Я сам за ним полезу, только бы вы больше не охотились на вампиров.

    Я скромно потупила глаза. Врать в лицо у меня никогда не получалось, но говорить вот так прямо «нет» тоже было тяжело.

    Меня спас телефон. Он зазвонил. Солидный Начальник пошел расплачиваться за напитки, а я посмотрела на экран. Там было странное сочетание латинских букв и цифр, словно не с телефона звонили, а с интернет-адреса.

    Брать – не брать? Кто мне может звонить?

    – Алло?

    Привычных ответов я не услышала – в трубку сопели, что-то там скреблось и вздыхало. На меня как будто снова пахнуло слежавшимся воздухом подвала, затхлостью и тухлятиной.

    Экран погас, прерывая связь. Вот тебе и первая прогулка по Гаване. Странно все складывается.

    – Вы табличку видели? – показал рукой в сторону прилавка Солидный Начальник. – Здесь был Хемингуэй! Елена Александровна! Наслаждайтесь историей, не надо придумывать себя лишние приключения!

    Да, табличка была. Быстрые закорючки, написанные неверной рукой. Значит, это бар «La Bodeguita del Medio» на улице Эмпедрадо в Старом городе. За углом Кафедральный собор, до набережной Малекон рукой подать. А казалось, что Луиза с Пеппино вели меня целую вечность, и я сейчас должна быть как минимум на другом краю острова.

    Мы вышли из бара. По глазам ударило яркое солнце. Оно лило свой свет на блеклые стены зданий, лизало старый камень узких мостовых, тонуло в глубоких выщерблинках асфальта.

    Вход в бар ничем не примечателен. Облезлая голубая стена, темно-голубая окантовка вокруг прямоугольного входа. Коричневая деревянная загородка. Если бы не ярко-желтая вывеска с названием, люди проходили бы мимо. Обычно ведь подобные заведения ставят на углу, чтобы его отовсюду было видно, а тут – посередине улицы, зажат между домами. И надо же – такая слава. Тротуар – узкая полоска камня, по которой с трудом пройдет один человек. Делая широкий шаг через порог я, конечно, соскальзываю с бордюра и взмахиваю руками.

    – Нам в другую сторону, – подхватил меня под локоть Солидный Начальник и повлек к далеким деревьям.

    Я не стала спорить. С пространством у меня большие проблемы. А все из-за того, что солнце, по которому я обычно ориентируюсь, вечно путешествует по небосклону и верно выбранное направление «там» быстро превращалось в трагичное «не туда».

    В растерянности после странного звонка я шла за Солидным Начальником, и мне даже в голову не приходило сомневаться в его выборе.

    Из исторической улочки со сплошной линией старых облезлых домов мы попали на широкую площадь, обсаженную многоэтажными зданиями. Ветер гнул бесконечные пальмы. За площадью многоэтажные здания с высокими портиками заканчивались, пальмы исчезали. Все это великолепие быстро превратилось в узкие, прожженные солнцем переулки с двух-трехэтажными старинными домиками, стоящими вплотную друг к другу. Окна верхних этажей были забраны деревянными ставнями, на крошечных подставочках-балкончиках росли цветы в кадках. Окна первых этажей прятались за решетки, а вот двери были неизменно распахнуты. И за ними снова можно было видеть продавленные диваны, низенькие столики с кофейными чашками, коврики на стенах.

    Мы так быстро шли, что я не всегда успевала заметить, что творилось вокруг. А вокруг белокожих людей становилось все меньше. Их уже было и не видно среди темнокожих обитателей кварталов. Они тесными группками ходили по улицам, останавливались около дверей домов, говорили со стоящими в дверных проемах хозяевами, шли дальше, задерживались около уличных кафешек. Тут же сновали мальчишки, ухитряющиеся в таком коловращении играть в мяч.

    Темные лица, темные глаза, черные вьющиеся волосы стали смешиваться у меня в одну картинку. Мне даже показалось, что я увидела его. Быстрая коричневая тень мелькнула за спинами подростков, стоящих около исписанной полуобсыпавшейся стены. Красные глаза глянули на меня. Я инстинктивно дернула Солидного Начальника за руку.

    – Смотрите!

    Куда? Куда? Его нигде нет! Лишь темные люди стоят, смотрят. И не понятно, чего в их взглядах больше – любопытства или неприязненности.

    – Да, очень интересное здание, – согласился со своими мыслями Солидный Начальник и даже солидно покачал головой. – Заметьте, эти здания гораздо интересней, когда они еще не отреставрированы. Помните, мы видели отреставрированную улицу, она как будто мертва. Тогда как эта…

    – Да не туда смотрите!

    Я заставила своего спутника оторвать взгляд от деревца, растущего на крыше около водостока.

    Красноглазого не было. Показалось… Слишком напряжены нервы.

    – Да, вы правы, – взял меня под руку Солидный Начальник. – Мы немного не туда зашли. Это какой-то местный Гарлем[9], и, кажется, его обитетели нам не очень рады. Пойдемте быстрее, и не смотрите на них так.

    До этого мне не бросалось в глаза, что вокруг очень много темнокожих. Идем и идем, никого не трогаем. Но теперь мне казалось, что на нас как-то странно смотрят. Темные глаза, темные лица, злые вампирские взгляды… Я вцепилась в локоть Солидного Начальника, мало что не повисла на нем. Шаг моего спутника стал шире, я почти бежала, пытаясь приноровиться к его движениям.

    – Не оглядывайтесь! Не оглядывайтесь!

    Как можно не оглядываться? Мои глаза словно специально тут же начали выискивать серую тень. Это ОН! ОН следит за нами! Луиза сказала, что ОН придет. И вот теперь ОН вышел на охоту, чтобы запомнить дорогу, чтобы напасть ночью. А когда ты темный, ночью нападать особенно удобно!

    Район с чернокожими обитателями закончился так же неожиданно, как и начался. Жаль, что не так быстро, как хотелось – час нам пришлось петлять по узким улицам. Наверное, под конец местные жители вообще не понимали, кто мчится мимо них с такой скоростью – им бы в голову не пришло куда-либо спешить, к тому же они не умели так быстро ходить. Только неспешно, только с достоинством.

    Через какое-то время мы уже бежали вдоль длинного забора. На противоположной стороне улицы тоже тянулся бесконечный забор. Но вот в нем появились ворота, проходная с будкой охранника.

    – Я сейчас спрошу, куда нам идти!

    Солидный Начальник стряхнул меня со своего локтя и шагнул на проезжую часть. Тут же раздался свисток, из будки охранника выскочил худенький парень в пыльно-серой форме и замахал в нашу сторону рукой.

    – Я хотел узнать… – начал Солидный Начальник.

    Резкий свисток, возмущенные крики. Я разглядела в руках охранника автомат.

    – Но наша гостиница… «Ривьера».

    Прищурившись, я стала читать табличку около будочки. «Представительство интересов Соединенных Штатов Америки на территории Кубинской республики при посольстве Швейцарии».

    – Возвращайтесь, – потянула я Солидного Начальника обратно на мостовую. – Там американское посольство. Они сейчас стрелять начнут.

    Когда-то Америка безраздельно властвовала на всех островах Антильского архипелага. Это была территория, свободная от американских законов, здесь царили мафиози и деньги. Все богатые люди ехали сюда, чтобы просадить наворованное в казино, порыбачить, насладиться морем и пляжами. Но бедным людям это надоело, они подняли восстание, которое возглавили Че Гевара и Фидель Кастро, и прогнали американцев. На какое-то время жить действительно стало лучше, потом кубинцы попросили помощи у Советского Союза, то есть у нас. Американцев они ненавидят до сих пор. До того ненавидят, что в обменниках за доллар берут дополнительный налог. Это чтобы всем владельцам долларов неповадно было соваться с мерзкими деньгами на их Остров свободы. Сейчас на Кубе жить не так весело, как раньше, поэтому кое-кто пытается бежать в США – это ближайшая от них страна. Правительство это, конечно, не радует. А потому никого близко к американскому представительству не пускают. Мы же имели наглость чуть ли не ворваться в него.

    Солидный Начальник еще пытался о чем-то спрашивать, но я уже слышала шум набережной, даже как будто видела бьющую через парапет волну. Значит, дорогу домой можно было найти без расспросов.

    Нет, нет, мне не показалось, я видела! Видела, как за спиной молодого военного появилась серая тень. Она прошла вдоль стены, постояла около стеклянной двери будки и просочилась внутрь.

    – А как же?.. – подняла я в растерянности руку.

    Но Солидный Начальник, разобравшись, что к чему, уже сам тянул прочь.

    – Идемте! – шипел он, делая страшные глаза. – Разве не видите?..

    – Вижу! – шипела я в ответ, старательно упираясь. – Там вампир. Он вошел в будку.

    – Прекратите! Это уже не смешно!

    – А что смешно? – вырывалась я. – Когда он всех убьет, будет не до смеха!

    – В конце концов, – это глупо! – остановился Солидный Начальник.

    Мы посмотрели в сторону проходной. Худой полицейский с удивлением пялился на нашу возню. А ведь даже не подойдешь и не скажешь: тебя либо арестуют, либо пристрелят, чтобы не мучилась. Мне же на глаза стали попадаться камеры слежения. Нас засняли, и теперь если что-то произойдет…

    А что произойдет? Да ничего особенного! Через пару часов сменный караул обнаружит несколько трупов. На кого подумают? На кого они тут вообще списывают такие убийства? На людей? Или все же на вампиров? Судя по всему, их тут немало. Луиза наверняка знает много мест захоронения упырей, да и Пеппино, видать, парень не промах – единственного своего вурдалака не сдал бы, себе оставил бы. А вампирам ведь надо питаться. Или они знают методы американских собратьев и кружат вокруг центров переливания крови? Или синтезировали искусственную кровь? Тогда зачем ему я?

    Я оглянулась, боясь заметить, как серая тень выходит из ворот, как утирает рукавом рот, как мерзко улыбается.

    – Не бойтесь, стрелять в спину не будут, – усмехнулся Солидный Начальник, когда я посмотрела на пропускные ворота в пятый раз. – Мы для них все-таки дружественная страна.

    Конечно! С дружеской улыбкой на лице нас тут и покусают.

    – Добрый день! – поднялась нам навстречу с красных диванов лучезарная Марсия. – Ну, что? Как вампиры?

    Я сказать ничего не успела, потому что Солидный Начальник шагнул вперед. Голос его был полон возмущения:

    – Странные шутки на Кубе. Вы бы видели, как ваши дети напугали известную писательницу. На ней лица не было, когда я встретил ее в городе. Говорить не могла. Неужели нельзя было местный колорит показать каким-нибудь другим способом?

    Марсия слушала его и улыбалась. Только улыбка эта была застывшая, а уголки растянутого рта медленно ползли вниз.

    – Вам не понравилось? – с тревогой спросила она, и в вопросе ее было столько горечи, столько обиды и разочарования.

    – Почему же! – заторопилась я с оправданиями. – Все очень понравилось. Отличный аттракцион! Только куда же Луиза с Пеппино убежали? Так толком ничего и не рассказали. Мы не успели поговорить!

    – Луиза вас не отвела обратно?

    У Марсии было очень живое лицо. Сейчас оно выражало искреннее возмущение.

    – Я ее сейчас пришлю! И Пеппи! Вот неучтивый мальчишка!

    – Ну, знаете, – напомнил о себе Солидный Начальник, – если вы будете играть в эти детские игры, то я пошел наверх. Я ногу себе натер и завтра с вами никуда не пойду!

    Он гордо вскинул голову и величественно удалился в сторону лифтов. Безукоризненному величию мешала легкая хромота.

    – Я не поняла, куда они вас водили? – забеспокоилась Марсия. – Я велела им вас отвести к одной церкви в старом городе. Считается, что там сто лет назад жил вампир. Они вас туда отвели?

    – Немного в другое место, – медленно произнесла я, тщательно подбирая слова.

    Так вот в чем дело! Марсия решила, что я шучу, а Луиза с Пеппино – что я на полном серьезе хочу поймать вампира. Как мило! Взрослые не знают, чем занимаются их дорогие детишки. Хоть в чем-то мы с кубинцами совпадаем.

    – Но все равно было интересно – подвал, тени, звуки. Пускай Луиза еще раз ко мне зайдет. Я не успела ее ни о чем расспросить.

    – Ах, ну да, – облегченно улыбнулась Марсия, – чупакабра. Кажется, они уже придумали, где вам ее найти. Пеппино баламут, вечно что-то придумывает. Его из-за этого постоянно выгоняют с уроков.

    – Они же сейчас в школе?

    – Да, только начали учиться. Поэтому они с таким удовольствием к вам и прибежали. Что бы ни делать, лишь бы не быть в школе!

    Уже в лифте я заметила, что от постоянной натянутой улыбки у меня болят щеки, а еще у меня появилась привычка оглядываться. И все-то мне казалось, все мерещилось, сердце то заполошно начинало колотиться где-то в горле, то с холодным «бумком» падало в пятки.

    Тело гудело. Мой несчастный организм, который еще сегодня утром (а по местным меркам вчера) мерз на двадцатиградусном морозе, к вечеру поджарился на двадцати пяти и теперь просил пощады, требовал, чтобы его уложили на горизонтальную поверхность, прикрыли одеялом и выключили свет.

    – Лена! Я вас заждался! Где вас носило?

    Лицо Великого Поэта было сурово. Он стоял около двери своего номера и в раздражении раздувал ноздри. От возмущения поэт был красен. Седая борода топорщилась.

    – Мы ловили вампира, – грустно сообщила я.

    – Нашли занятие! – Великий Поэт стукнул кулаком по двери своего номера, распахивая ее. Я была вынуждена войти. – А я ездил со Стефаном по городу. Это ужасно! Проклятые коммуняки! Во что превратили страну! Какое унижение для людей! Позор!

    Я упала в кресло. Великий Поэт прожил тяжелую жизнь, его не признавали, его не печатали, он работал дворником и сторожем, а потому о проклятом коммунистическом режиме мог говорить часами. Высокий, худой. За тяжелой оправой очков почти не видно лица. Движения скупые, но резкие. Лицо испещрено глубокими вертикальными морщинами. Из светлых выцветших глаз льется недовольство.

    У Великого Поэта сегодня, оказывается, уже было одно выступление, и оно его раздосадовало. Ему не понравился перевод, ему не понравились поэты, с которыми он выступал, он пришел в ужас от той забегаловки, куда его завезли перекусить.

    Великий Поэт плеснул мне и себе в стакан рома, достал сигару, устроился в кресле и начал вещать. Под его мерный голос я задремала. Когда он громко восклицал: «Лена! Вы послушайте!» – я кивала, поднимала стакан и тут же опускала его на подлокотник кресла. «Да, да», – выдавливала я из себя, снова погружаясь в дрему. Это был мучительно долгий разговор, сквозь который, как сквозь воду, ко мне пробивались мысли о вампире, о Луизе, которая должна прийти, о странном поведении Солидного Начальника – он как будто что-то выискивал, вынюхивал, что-то пытался разузнать. Может, его тоже попросили привезти в Москву вампира и он увидел во мне конкурента?

    – Ах! Какой закат!

    Этот возглас вывел меня из дремоты. Великий Поэт стоял на балконе. Это был хороший знак, можно уходить.

    – Все-таки потрясающая страна! Место, где хочется жить и совсем не хочется работать.

    – Вот они и не работают, – проворчала я, силой выдергивая себя из мягкого плена кресла. На улице сегодня было много людей, такое ощущение, что не работала вся страна.

    – А зачем здесь работать, когда зарплата тринадцать долларов в месяц!

    Я поползла на выход. Оказалась в коридоре, отомкнула ключом с тяжелым набалдашником свой номер. Краем глаза заметила, что дверь комнаты Солидного Начальника приоткрыта. Вошла к себе. Здесь снова стало слышно, как Великий Поэт клеймит режим Фиделя Кастро, ругает его за дружбу с Хрущевым, возлагает надежды на брата, Рауля Кастро…

    У нас были не просто смежные номера, но и один балкон, разделенный тонкой перегородкой, и я отлично слышала все, что говорил мой сосед.

    – Спокойной ночи, – буркнула я, уходя с балкона.

    Закрывать дверь не хотелось – ночью могло быть жарко, но я все же захлопнула ее, еще и штору задернула, чтобы отгородиться от занудных правильных взрослых.

    Все это я сделала, повернулась и замерла. В номере я побыла всего каких-нибудь полчаса перед тем, как убежать следом за Луизой, но и этого времени мне было достаточно, чтобы немного запомнить, что где лежит и что куда я положила. Конечно, особенного порядка я здесь не наводила – побросала вещи на кровать, что-то повесила в шкаф, косметичка осталась открытой, украшения рассыпаны по широкому подоконнику… Но десятым чувством я понимала, что в номере кто-то был. Он оставил следы на покрывале – на нем как будто лежали; он перебрал вещи в косметичке – просто рассыпавшись, они не могли так лечь; он тронул полотенца в ванной комнате – вмятины от пальцев выдавали его.

    Кто сидел на моем стуле и подвинул его? Кто ел из моей миски и все съел? Кто спал на моей кровати и…

    Шарф, взятый мной с покрывала, выскользнул из одеревенелых пальцев.

    «Он запомнил… Он придет…» Уже пришел?

    Под кроватью – пусто. За креслом – никого. В шкафу – тоже. Штора? На просвет – ни тени.

    Я медленно села на кровать. Сна как не было. Ну, зачем, зачем я пошла к Великому Поэту слушать всю эту чушь про политику? Ко мне наверняка забегала Луиза. Она могла бы все объяснить. Она могла бы помочь.

    Не знаю, сколько я так просидела. Вокруг поселились тишина и пустота. А за этой пустотой… за пустотой… Штора не шевельнулась. Она просто выпустила из себя сгусток черноты. Ломаная худая фигура на границе света и тени. Руками-ногами не двигает. Но сама каким-то немыслимым образом подбирается ко мне все ближе и ближе.

    Его выдали глаза. Красные, светящиеся внутренним светом. Тогда я поняла, что давно не сижу на кровати, а лежу, накрывшись одеялом и, кажется, на мне пижама.

    Я вскочила, шарахнув ладонью по лампе. Она не должна была зажечься, об этом нас предупреждают все фильмы ужасов, но кубинская была человечнее. Свет резче обозначил тени, мгла выдавила из себя черную фигуру. Он был голый и очень сильно скособоченный. Стоял, скукожившись, словно его кто-то ударил в живот. Голову сильно задрал, чтобы из сложенного состояния хорошо видеть меня, сверлить своими сумасшедшими глазами. Сухая кожа лица натягивалась от старательного оскала. Из горла доносился глуховатый клекот.

    Рука соскочила с подставки лампы, брякнули потревоженные спички.

    – Не приближайся! – прошипела я, зажимая коробок. – Хуже будет.

    Вампир еще сильнее запрокинул голову. Клекот стал надсаднее. Хуже было уже некуда.

    – Иди отсюда! Потом придешь!

    Я подняла коробок над головой и резко дернула лоточек. Спички высыпались на голову, разлетелись по полу.

    Вампир прыгнул. Руки тянулись ко мне, но на пути у него оказались спички. Упырь врезался в невидимую стену, рухнул коленями на пол. Корявые пальцы стали быстро пересчитывать внезапное препятствие, а красные глаза продолжали коситься на меня. На губе повисла слюна. Клекот перешел в хрип.

    Деревянные палочки сталкивались с легким шуршанием.

    Дверь далеко. Мне мимо вурдалака не пробежать. Он быстрее. Перехватит.

    Остается балкон.

    Я на секунду отвела глаза от вурдалака, готовая к тому, что, когда повернусь, он будет стоять вплотную ко мне. Нет, все так же занят собирательством. Молодец какой! А у меня пока есть время подумать.

    Балкон! Мое спасение! Вампиры не умеют ходить сквозь стены и стекла.

    Отбежала к балкону, дернула ручку.

    По закону всё тех же фильмов ужасов, которые я не люблю смотреть, но время от времени они все же попадаются мне на глаза, дверь сейчас заклинит, перекосит, ручка сломается.

    Ничего этого снова не произошло. Балконная дверь послушно открылась, чтобы тут же захлопнуться за мной. Я еще и плечом налегла, чтобы никакая сила, никакая…

    Над ухом зло клацнули зубы. Ноги отказались мне служить, и я съехала по стеклу вниз.

    Вампир стоял надо мной. Нас разделяло стекло. Хрупкое. Ненадежное.

    Упырь сделал шаг назад, медленно поднял обе руки над своей уродливой головой и тяжело опустил их на стекло. Дверь дрогнула, стекло зазвенело.

    Взгляд мой заметался по изящному бортику, по пустым углам. Десятый этаж! Десятый этаж! Мама!

    Второй удар вурдалак направил на деревянный каркас двери. Послышался подозрительный треск.

    Выбора не было. В следующий раз не будет мучить меня лекцией о внешней политике России.

    Я залезла на перила, шагнула к балке, разделяющей наши с Великим Поэтом балконы. От страха все делалось легко и просто. На высоте десятого этажа я балансировала на бортике, переползая разделяющую нас загородку. Кажется, нога срывалась, кажется, вспотевшие ладони скользили.

    Балкон Великого Поэта был открыт. Конечно, ему же никто не мешал спать своими разглагольствованиями. Я ворвалась к нему в номер и захлопнула дверь.

    – А? Что? – приподнял лохматую голову Великий Поэт.

    – Спите! – рявкнула я, направляясь к двери.

    Но тут начали срабатывать законы жанра – дверь в коридор так просто не открылась. Я дергала ее, нажимала на кнопки, крутила замки – ни в какую.

    – Лена? Это вы?

    Явление Великого Поэта в трусах могло бы развеселить, если бы мне не показалось, что за его спиной в оконном проеме появился кто-то лишний.

    – Я, я, я, – закивала, чувствуя, как меня клинит на одном слове. – У меня дверь сломалась. Мне вниз надо.

    Великий Поэт был старой закалки, а в то время много вопросов не задавали. Он надавил на ручку двери, положив свою холодную ладонь на мою, и толкнул ее.

    Я бросила прощальный взгляд на окно. Чистое гаванское небо было последнее, что я увидела, вываливаясь в коридор. В прямом смысле этого слова. Я так налегала плечом на дверь, что, когда она открылась, потеряла равновесие и оказалась на жестком ковре. Великий Поэт наградил меня напоследок грозным взглядом. И наверное, захлопнул бы перед моими пятками дверь, если бы не открылась другая дверь. Напротив.

    Солидный Начальник смерил нас с Поэтом оценивающим взглядом. Думаю, от него не ускользнула моя пижама с пингвинчиками и не совсем одетый вид Поэта.

    – Что у вас?

    Честно говоря, облик Начальника смутил. Он был в костюме. Посреди ночи! Ждал кого? Чего? Или так быстро успел одеться?

    – У меня дверь заклинило на балконе, – забормотала я первое, пришедшее в голову. – Я попробовала пройти через номер Сергея Марковича. Думала сделать это тихо. А получилось громко.

    – Не просто громко! – возмутился Солидный Начальник. – Вы стучали так, словно хотели сквозь стену пройти!

    – Ну, знаете ли! – Великий Поэт хлопнул дверью.

    Я подобрала ноги и с тоской посмотрела на Солидного Начальника.

    – ОН пришел, – прошептала я, понимая, что не могу сдвинуться с места.

    Здесь, в коридоре, – тепло и надежно; там, в комнате, – вампир и опасность. А еще, может быть, сломанная дверь на балкон.

    – И как вы теперь собираетесь попасть к себе в номер?

    Чтобы не нависать надо мной, Солидный Начальник присел на корточки. Он задал самый мудрый вопрос, который только мог сейчас возникнуть. Мне подумать об этом в голову не пришло.

    – Можно попробовать еще раз через балкон. Если ОН ушел.

    Захлебываясь словами и взмахивая руками, отчего мгновенно теряла опору и заваливалась набок, я рассказала о странном явлении у меня в номере.

    – У вас был обыкновенный кошмар, – проворчал Солидный Начальник, поднимаясь. – Ждите здесь, я сейчас принесу вам ключ.

    Он ушел к лифтам, а я заозиралась, понимая, что и секунды не останусь в своем номере. Сейчас этот человек в пиджаке и галстуке вернется, откроет мне дверь, загонит внутрь, еще и дверь со стороны коридора подопрет, чтобы я не убежала. Нет уж!

    Створки лифта закрылись, увозя Солидного Начальника, а я побежала по коридору к лестницам. Ковер был мягок, мраморные ступеньки приятно холодили подошву – я еще не привыкла спать в сапогах и в шапке-ушанке, поэтому была босиком.

    Если вампир запомнил меня и пришел, то вряд ли он станет искать меня по запаху. Шел-то по адресу.

    На первом этаже Солидный Начальник стоял около лифтов и раздраженно постукивал об пол мыском туфли. О Боже! Он еще и обуться успел!). Лифты в Гаване весьма неспешны. Видимо, им, как и всем местным, торопиться некуда.

    Подъемный механизм унес свою тяжелую ношу, а я проскочила огромный холл и выпала на улицу. Было свежо, но не холодно. Наоборот, приятно даже. Бодрящая прохлада после пережитого.

    Конечно, спать я не собиралась. Думала, что посижу на набережной, полюбуюсь восходом. Набережная Малекон одна из самых длинных в мире, а уж в обоих Америках так точно. Восемь километров. Машин мало. Хоть пляши, хоть на голове стой.

    На самой набережной лавочек не нашлось. Я наколола пятку и ударила о парапет мизинчик. Пришлось бежать вокруг гостиницы – кажется, около бассейна были лежаки. Темная вода мирно плескалась от легкого ветерка.

    Как хорошо жить в Гаване! Все здесь мирно и покойно. Даже шварканье метлы раннего уборщика. Он-то меня и разбудил.

    Я очень надеялась, что ничего плохого этот милый парень не подумал. Потому что все плохое, что про меня могли сказать, я узнала от Великого Поэта и Солидного Начальника за завтраком. Поэт сопел в бороду. Первым слово взял Начальник. Он грозно отчитал меня за безобразное поведение, напомнил, что я в данный момент являюсь лицом российской делегации, что по мне будут судить обо всех русских людях. И пока их мнение о нас весьма и весьма плачевное. Что моя ночная выходка… Тут вступил Поэт. Он был менее изыскан, но зато конкретен. Общий смысл его речи сводился к тому, что он всегда был плохого мнения о российской детской литературе, а теперь и подавно. И вообще, он убежден, что детской литературы в России нет. На этих словах он забрал свою чашку и отсел за соседний столик.

    Я готова была оправдаться. Тем более сон на свежем воздухе как следует проветрил мозги. У меня уже была подготовлена хорошая стопка убийственных аргументов, но тут я увидела Луизу. Вредная девчонка шагала к лифтам. За ней плелся Пеппино. Он именно плелся – шел, задевая ногой за ногу, цеплялся кедами за невидимые швы в плитках пола.

    – Извините, но мне срочно надо…

    Я вылетела из-за стола.

    – Лу! – кинулась я к девчонке.

    – Привет!

    Луиза надула большой пузырь жвачки и тут же лопнула, облепив им губы.

    – Тетя сказала – хочешь видеть.

    Значит, вчера они не приходили. Значит, вчера никто не торопился меня спасать! Вот ведь наглые детишки!

    Я глянула на Пеппино. Он безотрывно смотрела на прозрачные стекла столовой, на сидящих за столиками людей, на полные тарелки.

    – Стойте здесь!

    Я вернулась в столовую, пробежалась вдоль раздаточного стола.

    – Елена Александровна! Что вы бегаете?

    – У меня встреча! – как можно приветливей махнула я рукой.

    – Какая встреча? – Солидный Начальник показал на свои часы. – Мы сейчас уезжаем!

    – Да, да!

    Великий Поэт что-то пробормотал в бороду, но я его уже не слушала. Загребла горсть печенья, в другую руку захватила маленькие круассаны и выбежала обратно в холл, чуть не сбив официанта, пытающегося меня остановить – выносить еду из ресторана было категорически запрещено.

    – Куда вы вчера сбежали? – приступила я к допросу, перед этим сгрузив печенье в широкие ладони Пеппино, а булочки сунув Луизе. – Я вас искала! ОН меня чуть не съел.

    Они и не думали благодарить. Жевали угощения и кивали головами.

    – ОН пришел? – уточнил Пеппино между двумя приемами печенья.

    – ОН мне номер разнес! – Я очень старалась сдерживаться, но говорить тихо не получалось. – Я на улице спала.

    – Ты хотела. – Пеппино отряхнул руки и отобрал последнюю булочку у Луизы. Она даже не дернулась.

    – Я хотела… – начала я и замолчала.

    А что я хотела? Привезти вампира в Москву? Вот такого скособоченного, с горящими глазами? Как будто у нас своих вампиров не хватает. На улице – на каждом шагу.

    – Но я не собиралась при этом умирать, – попробовала защититься. – Он меня чуть не сожрал.

    – Правильно. – Пеппино дожевал булку, проглотил и прислушался к ощущениям внутри организма. Хорошие были ощущения – он благодушно икнул и уставился на меня. – Чупакабра уже не нужна?

    – Нужна! – слишком быстро ответила я. – А с вампиром чего делать?

    Пеппино глянул на Луизу, та привычно дернула плечиком.

    – Забирай, – разрешил Пеппино. – Мы другого нашли.

    – Вы их ищете? – задохнулась я от возмущения.

    – Они глупые. Их легко найти. И солнца они боятся.

    – А как же эликсир? – напомнила я про «Вампиров в Гаване».

    – Мультфильм, – пискнула Луиза. – Вранье.

    Я не выдержала и сделала то, что так хотела сделать вчера – схватила Луизу за плечи, развернула к себе и слегка встряхнула:

    – Что? Мне? Теперь? Делать? С вампиром?

    – Так вот кто морочит вам голову разной нечистью!

    Солидный Начальник появился, как всегда, вовремя. Или это было все же не вовремя?

    Глава третья
    Второе желание

    – Вы собираете городской фольклор? – очень дипломатично поинтересовался Солидный Начальник.

    Луиза с Пеппино глянули на взрослого: в лице ни волнения, ни трепета, как будто к ним подошла кошка.

    – Сеньора просила, – выдавил из себя Пеппино. – Мы показали.

    – Заканчивайте со своими показами и перестаньте отвлекать писательницу от работы!

    Вероятно, от подобного взгляда Солидного Начальника с гималайских гор сходят снега, а в Японском море начинается цунами. Но кубинских детей не пробивали ни сход снежных лавин, ни цунами, ни взгляды. Луиза работала челюстями, пробуя прочность жвачки на зуб.

    – Мы на минуточку, – попыталась я спасти ситуацию.

    – У нас машина!

    – Я никуда не ухожу!

    Я подхватила своих провожатых под руки и повлекла к диванам.

    – Значит, так, – начала я, усадив их напротив себя. – ОН вчера пришел. ОН хотел меня убить.

    В глазах Пеппино мелькнуло любопытство. Он уставился на мою шею, перевел взгляд на лицо. В моей душе вспыхнуло возмущение. Вот ведь наглец!

    – Не дотянулся! – Я мотнула головой, желая сбросить его взгляд с себя. – Спички рассыпала. Ну, знаете, вампира отвлекает счет.

    – Счет, – закивал Пеппино, впервые проявляя ко мне явный интерес. – Сажать пшеницу!

    Да, я знала этот метод борьбы с вампирами. На кладбище, где они обитали, сажали пшеницу. Вышедший на охоту вампир задерживался около колосков – пока все не пересчитает, не сдвинется с места, а там и до восхода времени мало остается. И тут меня осенило. Розы! Вампиров отпугивает резкий запах! Кажется, я нашла верное средство борьбы с недругом – запах.

    – Лучше скажите, как мне сделать так, чтобы он больше не приходил?

    – Никак. – Луиза ковыряла свои царапки на ногах. – ОН – твой.

    – Это уже явный перебор!

    – Ты хотела вампира! – легко ответил Пеппино. Кажется, русский язык он знает лучше, чем показывает.

    – Что же мне теперь с ним делать? Я уезжаю только через три дня!

    – Чемодан, – произнес Пеппино. – Посади его в чемодан. Когда мало движения и воздуха, ОН безопасен. У нас все так делают.

    И парень кивнул на чемодан, стоящий около стойки регистрации. Что он хотел сказать? Что в этом чемодане сидит вампир? Они тут бизнес на вампирах делают? Ром, сигары и вампиры! Хорошее сочетание.

    – Ну да, я как раз лишний чемодан прихватила, – проворчала я, понимая абсурдность совета. Вот ведь влипла я со своими желаниями. – А чупакабру мне в том же чемодане везти?

    – Чупакабра! – Луиза оторвалась от своего занятия.

    – Чупакабра, – довольно закивал Пеппино. – Чупакабра будет, когда поедешь к мистеру Уэю.

    Все-таки я недоспала, потому что не сразу поняла, о чем они говорят. Все мысли вращались вокруг вампира и моей скорой смерти, так что под Уэем я увидела очередного монстра.

    – Не надо мне никакого Уэя. Мне упыря достаточно.

    Луиза с Пеппино уставились на меня. Они, наверное, тоже сейчас решили, что детская литература в России в весьма плачевном состоянии, если ее представляет такая глупая тетя.

    – Мистер Уэй умер, – сообщил Пеппино. – Ты поедешь в его дом в Сан-Франциско-де-Паула. Там чупакабра.

    Что-то в голове моей стало проясняться, но не до конца.

    – Финка Вихия, – пыталась подогнать мое воображение Луиза.

    – Они говорят о доме Хемингуэя, – строго произнес Солидный Начальник, далеко от нас не отходивший. – Вы туда поедете через два дня.

    Ах, ну да! Великий Хэм! «Прощай, оружие» и «Фиеста», «Снега Килиманджаро» и «Там, в тени деревьев». Но тут моя фантазия снова дала сбой. Кое-что не соединялось. Усадьба писателя, чупакабра и эти двое – что тут может быть общего?

    – Елена Александровна! Нам пора! – как приговор произнес Солидный Начальник.

    Я встала. Я сделала шаг прочь от диванов. Но остановилась. Дети продолжали сидеть. Я склонилась к ним и показала руками: «Вы едете с нами?» Это очень простой жест – сначала показываешь на себя, потом на них и делаешь круг. Луиза отрицательно замотала головой с явной радостью. Я выпрямилась. Ну, конечно, зачем я спрашивала. Там этих чупакабр стая, бери любую, какая приглянется. Может, прикупить еще один чемодан?

    – Елена Александровна! – позвал Солидный Начальник. Рядом с ним уже стоял Великий Поэт, вид его был крайне недовольный.

    – Я вас еще сегодня увижу? – спросила я своих новых друзей, уже без всякой надежды, что они мне в чем-то помогут.

    – На пляже Санта-Мария! – предположил Пеппино.

    Или приказал? Или запрограммировал? У меня не было времени во всем этом разбираться.

    Нет, нет, Солидный Начальник не был зол, он не ругал меня и никак не выражал свое недовольство. Настоящий начальник никогда не покажет, что ему что-то не нравится. Все-таки вокруг были люди. И Марсия сияла, как будто встречи этой ждала всю жизнь. Мини-вэн нес нас по самой длинной набережной Америки, навстречу пролетали старые «Бьюики», «Форды», «Фиаты». В кабриолетах сидели расслабленные люди. Они приветливо махали нам руками. Великий Поэт сопел в бороду. Ему ничего не нравилось. Он не выспался и теперь всячески это показывал.

    Я загляделась на памятник. Стоит дядька, подбородок задрал. Уверенный такой. Прямо сейчас бери его и отправляй в море на флибустьеров. Повернулась, чтобы посмотреть, приближаются ли корабли под черным флагом, и вздрогнула. Над морем возвышался крошечный форт с башенками. Невероятно! Как будто его вырезали из бумаги и приклеили в самом красивом месте. По парапету набережной брел парень. Остановился, загородив собой башенку.

    – Смотрите! – крикнула я, приникая к окну. Мини-вэн качнуло, и оживленный разговор между Солидным Начальником и Великим Поэтом прервался. – Какой красивый замок!

    – Это форт, – весело поправила меня Марсия. – Их тут два форта, у входа в залив. Тот, что вы увидели, называется Сант-Сальватор Де Ла Пунта. Он защищает залив от пиратов.

    – До сих пор защищает? – хихикнула я. Рядом недовольно хмыкнул Великий Поэт.

    Сомневаться в существовании пиратов не приходилось. Они, разумеется, есть, мчатся по морю на старых парусных кораблях, на мачтах развевается с лукавым прищуром Веселый Роджер. Очень бы не хотелось проснуться, а тебя уже захватил вражеский галеон.

    – Конечно! – повернулась ко мне Марсия. – Когда-то между двумя крепостями была натянута тяжелая цепь, чтобы корабли не входили в залив без разрешения. Вторую крепость отсюда не видно. Это Де Лос Трес Рейес дель Морро. Она построена в виде неправильного многоугольника и повторяет форму скалы, на которой стоит. Там есть одна башенка, Эль Моррилло. Раньше из нее подавали сигналы подходящим судам, сколько надо платить за проход по заливу, но в девятнадцатом веке ее перестроили в маяк. Оттуда хороший вид.

    – Сходим? – азартно предложила я.

    Солидный Начальник кашлянул, выражая свое несогласие. Я села ровнее. Что же это за жизнь пошла. Сиди, молчи, не шевелись. Пора устраивать революцию.

    – Мы едем в другой форт, – сухо отозвался Солидный Начальник. – Ла Кабанья. Там хорошо.

    Марсия еще больше изогнулась, чтобы говорить только мне. Великий Поэт придвинулся ближе – ему тоже было интересно послушать.

    – Полное название крепости Сан-Карлос-де-ла-Кабанья, – громким шепотом заговорила Марсия. Солидный Начальник отвернулся, делая вид, что едет не с нами. – Когда Эль Морро пала, построили Ла Кабанья. Она стоит чуть глубже в проливе. Крепость была такая грозная, что ее никто и не пытался штурмовать.

    Я тут же представила грозные бастионы Мордора. Солидный Начальник завозился на своем месте, и гоблины в панике разбежались.

    – А разве Че Гевара[10] не там устроил свою тюрьму? – подал голос Великий Поэт и нехорошо ухмыльнулся. – Взял вашу крепость не с моря, а с суши.

    – У него там была Комендатура, – в голосе Марсии появился восторг. – Сейчас на этом месте мемориал Че Гевары и Музей оружия.

    – Лучше бы рассказали о выставке, – проворчал Солидный Начальник.

    – Ну да, – довольно хмыкнул Великий Поэт, – в бывших казематах и тюремных камерах теперь книги! Сначала людей расстреливали, а теперь людей развлекают.

    Я покосилась на соседа. Кажется, в нашей поездке у меня нашелся один сочувствующий. Тирании Солидного Начальника скоро придет конец.

    Солидный Начальник пропустил замечание и заговорил со значением:

    – Сейчас мы откроем выставку, потом небольшая пресс-конференция, и вы расходитесь на выступления. Сергей Маркович, вас увезут на поэтический вечер, а я заберу Елену Александровну с собой. Встретимся вечером в гостинице.

    Великий Поэт кивал, я во все глаза смотрела в окно. Мексиканский залив, форт, вот-вот на горизонте появятся флибустьеры… Но мы вышли на заурядной парковке, набитой ретро-автомобилями, прошли мимо самых обыкновенных людей. Да, с фантазией моей надо что-то делать.

    Солидный Начальник старается держаться рядом со мной, губы поджимает, как будто сдерживается, чтобы не сказать: «От меня ни на шаг», «Оставайтесь все время в поле моего внимания», «Прыжок расценивается как попытка к бегству».

    Не сказал. Отвернулся. Не смотрит. Как будто что-то замыслил.

    Перед глазами неожиданно всплыла картинка – гостиничный коридор, я в пижаме сижу на полу, дверь номера распахивается, и оттуда выходит Солидный Начальник. Я вижу, как блестят его хорошо начищенные ботинки, как безукоризненно наглажены стрелки на брюках, лицо взволновано, в глазах нет и грамма сна. Два часа ночи! Почему он не спал? Сидел в номере в одежде… Кого ждал? А может, он не просто так на меня кричит из-за вампира? Может, он про вампира все хорошо знает? И был одет, чтобы выбежать по первому же знаку, убедиться, что я уже мертва… И сейчас стоит рядом, чтобы что? Чтобы показать вампиру, где я нахожусь. Но зачем руководителю группы от меня избавляться?

    Нет, не буду об этом думать, не буду… Но какое еще есть всему этому объяснение? Можно предположить, что он спит в пиджаке вместо пижамы. Но тогда откуда ботинки? Их же надо шнуровать. Когда кто-то кричит, сделать это не успеваешь, выбегаешь в чем есть.

    Выбегаешь в чем есть… А есть ты в ботинках и в костюме, то выбегаешь в ботинках и костюме. Аут. Кажется, этот сет я проигрываю.

    Ла Кабанья встретила нас грозным молчанием холодных серых стен. Здесь как будто слышалось эхо пролетевшего времени, страшных боев, тяжелых смертей. В глазах на мгновение помутилось. Мне показалось, что я вижу серую тень, мелькнувшую в толпе, поднятую вверх в приветственном взмахе руку. Начинается! Мне здесь только призрак Че Гевары не хватает встретить.

    Первая линия оборонительных укреплений от времени поросла травой и мхом. Глубокий ров отделял крепость от площадки, где были припаркованы самые невероятные автомобили. Грозных стражей здесь мы не встретили. Прошли по узкому мостику надо рвом, мимо двух низеньких башенок, стоящих справа и слева от дороги, со смешными шарами на остроконечных крышах. Из бойниц на стенах выглядывали жерла старинных пушек. В Гаване до сих пор стреляли. В девять вечера холостые залпы ознаменовывали, что закрываются ворота городских стен. Пора было поднимать цепь между Эль Морро и Де Ла Пунта. Хотя бы воображаемую.

    Башенки с шарами на крыше обрывались новым рвом. Он был шире и глубже первого. И снова длинный узкий мост, запруженный людьми. Толпа втягивалась в арку оборонительной стены. За ней начиналась крепость – царство камня, узких коридоров и казематов. В стену вросли могучие деревья. Их стволы, похожие на корни, оплели старый камень. Словно многоножка, они цеплялись за землю. Постоянные сильные ветра заставили деревья навечно наклониться влево, от этого и сейчас казалось, что на острове бушует ураган.

    – Это что за монстры? – дернула я Марсию за рукав.

    – Это баньян. Дерево, – объяснила переводчица и заторопилась вперед, потому что Солидный Начальник уже начал взволнованно прибавлять шаг.

    Баньян. Я смотрела на монстров, на свисающие вниз корни, и снова мне показалось, что вдоль сумасшедших стволов кто-то проскочил, сверкнули красные голодные глаза.

    – Не стойте, не стойте! – подгонял Солидный Начальник. – Что вы там увидели?

    – Деревья! – показала я рукой. Ткнула специально в то место, где за секунду до этого промелькнул вампир.

    – Что деревья? – Солидный Начальник смотрел, но ничего не видел. – Еще скажите, что вы тень Че Гевары встретили.

    Я потупилась и побрела дальше. Как все-таки неприятно, когда тебе не верят. Как тяжело, когда никому ничего не можешь толком объяснить. Возможно, после моей смерти они вспомнят, что я говорила, как не хотела идти, но сейчас… Что они обо мне думают? Что я сумасшедшая? А они тогда кто? Просто взрослые?

    Свободное пространство между самим фортом и второй стеной занимала старая военная техника. На зеленых лужайках был устроен музей под открытым небом. Разбитый, покореженный металл субмарин и самолетов, кораблей и пушек. Около музея Че Гевары скучал охранник.

    – Великий был человек, – сопит Поэт, – но редкостная дрянь!

    Из окна на меня смотрит человек. Че Гевара стоит в своей знаменитой зеленой военной форме и темной беретке со значком. Борода, бакенбарды… настороженный взгляд.

    – Что вы там увидели? – поинтересовался галантный Поэт. Он тоже смотрел на окна.

    – Ничего, – отвернулась я. – Птица пролетела.

    Форт – это лабиринт, бесконечные коридоры, где направо и налево идут входы в казематы – каменные мешки без окон, с покатыми сводами потолка.

    Таблички на испанском кружили голову. Толпа, лица, лица. Длиннющие очереди к лоткам с бутербродами и газированной водой, дети со стопками книг. На шеях красные галстуки. Изолированный от остального мира Остров свободы жаждал новостей, хотел общаться. У них была только земля с пальмами, с потрясающими пляжами, с морем, с пропитанным солью и солнцем воздухом. У них не было денег, а в магазинах все продавалось по карточкам – и они как-то жили тем, что у них есть сейчас, здесь, в эту секунду. Они могли вдруг запеть и затанцевать, потому что у них было хорошее настроение, а потом неожиданно заплакать. Все спонтанно, все на одном дыхании. У них не было денег на еду, но они покупали книги. Вот такой парадокс. Скармливали тебя вампиру, а наутро приходили в гости как ни в чем не бывало.

    Опять вспомнился мой монстр. Вздрогнула и тут же почувствовала на плече тяжелую руку.

    – Елена Александровна, – заговорил Солидный Начальник, – вы сегодня не похожи на себя. Вздрагиваете все время, смотрите перед собой. Что происходит? Вы кого-то ждете?

    – Нет, – слишком быстро для невинного вопроса ответила я. – Просто не выспалась. А вы?

    – Я отлично спал. – Солидный Начальник убрал руку. – И погода сегодня хорошая.

    Я потупилась. Пускай будет так. Спал он отлично, вампира под дверью не поджидал.

    Мы пошли дальше.

    Русские стенды располагались в глухом каземате, стеллажи с книгами терялись на фоне грубо побеленных каменных стен. Солидный Начальник молча взирал на выставку, и, уже наученная горьким опытом, я понимала, что впереди кого-то ждет нешуточная выволочка. На пресс-конференции вопросы задавали только мне. Видимо, журналисты еще не ознакомились с теорией Великого Поэта, что детской литературы в России нет. Поэзией местные почему-то не интересовались. Ушел Великий Поэт, не попрощавшись. Неужели обиделся?

    Меня повели на другой конец форта для выступления. Просторное помещение было превращено в зрительный зал с лавками, веселые лампочки оживляли мрачные каменные стены без окон. Посмотреть на меня набежала толпа. Все гомонили, перекрикивали друг друга, Марсия не успевала переводить.

    Дети были веселые и любопытные. Они поминутно взрывались жизнерадостным смехом, перекрикивали друг друга, рвались поболтать. Смелая девочка вышла, чтобы потрогать меня, дернула за длинный подол сарафана, погладила горячей ладошкой по руке.

    Про Россию и Москву эти дети знали очень много, поэтому быстро получилось так, что я их стала спрашивать, просила рассказывать свои истории.

    Оказывается, на Кубе живут великие любители историй. Я узнала множество сказок – о Бакальяо и о том, как он вырастил на спине своей лошади тыкву, о том, почему улицы Камагуэя такие запутанные, почему удав съел зайца, хоть тот и помог ему выбраться из ямы.

    Истории, истории… Вдруг я стала чувствовать на себе чей-то внимательный взгляд. Очень и очень заинтересованный взгляд.

    Ну, где же ты? Где? Неужели пришел сюда, где светло и много людей?

    – Давайте выключим свет! – заторопилась я. – Будем рассказывать настоящие страшилки. Их только в темноте можно слушать. Чтобы пугаться.

    Я думала, что придется долго упрашивать, но нет – дверь тут же закрыли, щелкнули выключателями, и каземат погрузился в абсолютную темноту.

    Ни в городе, ни даже в деревне вы не попадете в такую темень. В городе полно огня – от окон, от фонарей и машин, от вывесок магазинов. В ночном лесу видны звезды и луна, отражает полумрак небо и вода. В каземате свету взяться было неоткуда. Полное его отсутствие. А когда ничего не видно, то мозг начинает подсказывать свои картинки, придумывать действительность.

    Наверное, я все-таки не совсем выспалась. Беготни опять же было много. И конечно, первое, что я увидела, как только выключили свет, – красные глаза. Они висели в воздухе на расстоянии вытянутой руки от меня. Светящиеся глаза голодного вампира.

    Ну, здрасте, вот мы и встретились! Значит, мне не показалось, что на меня смотрят. Смотрят! Да еще как! Дырки прожигают!

    Я отступила, налетела на стол, опрокинула бутылочку с водой. В зале захихикали. Глаза мигнули и исчезли.

    – Ну что, страшно? – дрожащим голосом крикнула я. На что получила дружное «no», и радостный голос Марсии перевел: «Нет, им не страшно!»

    Дети затаили дыхание, ожидая, что будет дальше, и темнота снова выплюнула из себя два красных пятна. Почему их никто не видит? Почему? Ах да! Вампир повернут ко мне. Глаза не светят сквозь его затылок. С этой темнотой пора было что-то делать.

    – А кто готов испугаться? – спросила я, замечая, что глаза стали приближаться.

    Что придумать? Нужен свет, но немного…

    – Поднимите руку с включенными телефонами!

    Сказала и тут же запаниковала, поняв, что вряд ли у кубинский детей найдутся мобильные. Откуда? Все это очень и очень дорого для них.

    А вот и нет. Один, два, три, четыре – телефоны включались, в каземате стало чуть светлее. Один сотовый бодро переходил из рук в руки, голубоватый свет плыл по ряду – каждый хотел показать, что готов пугаться. Телефон попал в руки последнего сидящего на лавке, осветил серую фигуру, прижавшуюся к стене, и отправился в обратный путь.

    Меня словно ледяной водой окатило. Я тупо смотрела в темноту, оставшуюся на месте, где я только что стоял вампир.

    В зале зашумели.

    – Иди сюда, – вытянула я мальчика с первого ряда. – Ты можешь рассказать такую историю, чтобы все-все испугались?

    После короткого перевода каземат снова погрузился в темноту. Глаза как по команде возникли передо мной из небытия. Я дернула своего рассказчика ближе, взяла за руку.

    Черт возьми! Что это за сумасшедшая игра? Неправильный какой-то вампир. Вместо того чтобы наброситься, он ходит кругами. Он гонял меня, словно зверь. Охотился. А может, уже и не охотился, а вышел на легкую прогулку: людишек попугать, кости размять. Для него человек – легкая добыча, руку протяни – и она твоя. Но он этого не делал. Почему?

    Мне показалось, что я слышу тяжелое дыхание у себя за спиной, чувствую гнилостный запах.

    – Держи мобильный! – Я выхватила из кармана свой телефон, оживила его, поднесла к подбородку мальчишки. – Так будет гораздо страшнее.

    Парень оказался сообразительным. Перехватил удобней телефонную трубку, ее отсветом очертив на лице глубокие тени, и стал бодро лопотать свою историю, вызывая в зале то легкий гул, то смешки, а то и тихое ойканье. Боясь оглянуться, я косила глаза в надежде разглядеть того, кто стоит за мной.

    Никого там не было. Только покатая каменная стена.

    Вампир снова пропал. Не прятался за спинами, не размазывался по стенке, не моргал своими красными семафорами над душой. Вот ведь охотник нашелся. В конце концов, это я его ловлю, а не он меня! Что за гадство такое!

    – Рассказывает о том, как встретился с вампиром, – прошептала мне на ухо Марсия. – Говорит, что в Старом городе, около церкви.

    – Как же он его победил? – живо отозвалась я.

    – Плюнул ему на след и убежал, – под общий смех перевела Марсия.

    Парень выключил телефон, заставляя в воздухе передо мной вновь воскреснуть проклятые глаза. Если бы я знала, где у него след, я бы не только плюнула, еще бы и молотком стукнула.

    – Следующая история! – крикнула я. Желающие взмахнули своими телефонами.

    На этот раз выскочила девочка, отобравшая мобильный у соседки. Она бодро затараторила, чуть пританцовывая на месте. Голос Марсии в переводе был беспристрастен.

    – Она рассказывает о том, как встретила вампира. Это было в Новой Гаване.

    – Тоже плевала на след?

    – Нет, вампир потерял к ней интерес, когда узнал, насколько она мала.

    – У вас вампиры не пьют кровь младенцев по утрам? – опешила я.

    – Пока нет, – уже в темноте ответила Марсия.

    Следующие три истории были про то же – как встретились вампир и кубинский ребенок. Быстро стало понятно, что здесь дня не может пройти, чтобы кто-то не встретился с нечистью. Я набрала десяток способов избавления от вампира, но все они не подходили – пшеницу посадить я не успевала, след по такой жаре вряд ли нашелся бы, да и с тяжелыми запахами у меня не очень хорошо дела обстояли.

    Мои страшилки большого успеха не имели. Дневников кубинцы не знали, поэтому историю о том, как Красная правая рука оставила замечание не спящему среди ночи парню, не поняли. Манную кашу они по утрам не ели, поэтому байка про мальчика, накормившего внука бабки Костяная нога завтраком, после чего они подружились, тоже не достигла цели. Я начала отчаиваться, но услышала знакомый голос.

    – У меня тоже есть история!

    Несколько телефонов включилось, чтобы осветить идущую по проходу фигуру. Высокий, нескладный, лохматый. Кто бы сомневался! Пеппино! Я мысленно сжалась, понимая, что добром это явление не закончится.

    Марсия возмущенно заговорила с Пеппино. Кажется, она была готова отвесить ему подзатыльник.

    – Баста! – отрезал Пеппино и встал перед залом. Его по-прежнему освещали несколько трубок с первого ряда.

    Он стал рассказывать, и зал тут же взорвался смехом.

    – Я его убью! – зашипела мне в спину Марсия.

    – За что?

    – Это сын моей сестры. Я просила вам помочь. Сейчас он об этом рассказывает.

    Первый ряд мало что не падал с лавок от смеха. А я, наверное, своей мрачностью сейчас походила на Марсию. Если этот наглец рассказывает все…

    Пеппино даже руками показывал. Марсия пыталась мне переводить, но я отмахнулась. Детали позора меня не интересовали.

    Рассказ наконец-то завершился. Я уже была готова к тому, что чудные кубинские дети никогда не перестанут смеяться, что, вспоминая мои злоключения, они будут хохотать неделю, не переставая, но смех вдруг сменился возбужденными криками.

    – Советы дают, – перевела Марсия. – Я потом вам все перескажу.

    Пеппино, как заправский регулировщик, руководил сыпавшимися предложениями. Одни он отметал, на другие согласно кивал головой, третьи обсуждал. План спасения у него в руках. Поделится ли он со мной? Поделится, если я его поймаю. А с этим сложнее. Потому что, как только включили свет, мальчишка исчез. Вампир тоже больше не появлялся.

    – Что за цирк? – подхватил меня под локоть Солидный Начальник, когда я вылетела следом за Пеппино. – Зачем вам понадобилось выключать свет?

    – Так ведь страшилки…

    Конечно, его уже не было. Я пыталась вырваться из рук Солидного Начальника. Но начальник на то и начальник, что из его рук вырваться невозможно.

    – Не отходите от меня далеко, – сухо произнес Солидный Начальник и повлек меня по переходам.

    Молча мы пересекли форт, прошли через грозные ворота, через монструозные баньяны. Молча сели в машину с худым вертким юношей за рулем. Молча поехали. Юноша пытался мне улыбаться в зеркало заднего вида, но я не шевелилась. Потом ему позвонили, он три раза сказал «да» в телефонную трубку и тут же повернулся ко мне.

    – Поздравляю! Ваше выступление признано лучшим на выставке!

    – Еще бы, – проворчал Солидный Начальник. – У нас Елена Александровна большой любитель устраивать спектакли! Кстати, это Вадим из посольства.

    Я уже готова была возмутиться, чтобы Вадим не успел навоображать обо мне невесть что. Если кто здесь и устраивает спектакли с переодеванием, так это не я… Но на меня уже никто не смотрел. Мужчины впереди обсуждали свои дела, говорили о машинах и зарплатах. Женщины в моем лице на заднем сиденье для них не существовало.

    На набережной Малекон вновь била через парапет волна. Пару раз нас окатило хорошей порцией морской воды. Я громко ойкнула – не вампир, так море меня здесь все-таки прибьет.

    – Это что! – улыбался Вадим. – Частенько с такой волной может принести булыжник – вот это неприятно.

    Ветер крепчал, волна усиливалась. Листья пальм трещали на ветру.

    Пляж Санта-Мария это, конечно, не Варадео, о котором нам все уши прожжужала Марсия. Говорят, там сказочно, но мне и здесь нравилось.

    Широкая полоса желтого, спрессованного волнами песка. Если бы не набежавшие тяжелые облака, цвет песка можно было бы сравнить с солнцем. Но его сейчас не было. Ветер наклонял тонкие высокие пальмы. Их стволы, и без этого искривленные постоянными муссонами, сильными порывами тянуло к горизонту. Розетка листьев выгибалась, обнажая созревшие плоды кокосов. Море посветлело. Волны стали ниже и как будто туже. Белые барашки бросались на песок и тут же умирали. Хищная птица парила на одном месте над кромкой воды. Бился на ветру красный флажок.

    – А купаться нельзя, – показал на флажок Вадим. – Сейчас охранник прибежит. У них с этим строго.

    Солидный Начальник засопел.

    – Это глупо – побывать на Кубе и не искупаться в Мексиканском заливе, – изобразила я из себя змия-искусителя.

    Солидный Начальник поджал губы.

    Я плюнула на все эти условности и побежала к воде. Песок тяжело принимал мои пятки и нехотя выпускал.

    – Осторожней! – крикнул Вадим. – Берегитесь португальских корабликов!

    Разглядела я их, когда и правда моя нога чуть не опустилась на синие волоски, которые тянулись от невнятной синей кучки.

    – Их волной выбросило, – пояснил Вадим, приседая на корточках около синих останков. – Сейчас сезон – они приплыли. Лучше в воду не заходить. Если такой зверь обожжет, может начаться удушье.

    Португальский кораблик – противная медуза с длинными тонкими отростками, похожими на волоски. Их тельца гребешком покачиваются над волной, а щупальца совершают свою черную работу – жалят рыб и зазевавшихся туристов. «Укус» их болезнен. От неожиданности может свести мышцу, перебить дыхание. Порой от боли люди умирают.

    Пока я изучала останки «грозного убийцы», португальского кораблика, ко мне подошел небольшой прозрачно-желтый, словно игрушечный, крабик с черными глазками. Он пошевелил белыми клешнями, давая понять, что это его территория и мне лучше отсюда убираться. На помощь ему пришел второй хозяин побережья. И я предпочла уйти, чтобы хотя бы с кубинскими крабами не портить отношения. Мне хватает вампиров и местной ребятни.

    Обсыпанные песком крабики торжествовали победу.

    Мы шли все дальше и дальше по пляжу. Солидный Начальник с Вадимом отстали, обсуждая свои дела. Я прыгала впереди, стараясь не наступать на синие жгутики медуз. Стороной мелькнула негритянская пара. Я засмотрелась на них – вместе они хорошо смотрелись: невысокие, поджарые, темные. Они молча шли расслабленной походкой, держась за руки. Было видно, что им хорошо – вот так идти и молчать, проминать пятками жесткий песок, прищуриваться от ветра. На ней белая майка на лямочках и шортики, на нем только шорты. Я пятилась, глядя на них, пока чуть не упала. Пока приходила в себя, пропустила тот момент, когда парень оказался на пальме.

    С ловкостью кошки он карабкался по тонкому и на вид гладкому стволу. Босые ступни опирались о чешуйки пальмы, быстрые руки перехватывали колючую кору. Меньше минуты – и парень уже был под листьями. Секунда – и вниз летит кокос. Пока девушка подбирала его, парень сполз. Кажется, он спускался на одних руках, ноги едва касались ствола.

    А потом они уходили, я же все еще стояла, открыв рот.

    У пальмы был совершенно гладкий ствол с небольшими покатыми выступами. И если как подниматься по нему, я еще могла представить, то спуск для меня был за гранью понимания. Это же все себе сдерешь от подбородка до коленок.

    – Даже не думайте! – напомнил о себе Солидный Начальник. – Я вам куплю кокос в магазине.

    – Но это будет нечестно, – возмутилась я.

    – Кокос будет молчать и вас не выдаст.

    – Но вы обещали.

    – Я предполагал. Мое предположение оказалось неверным.

    Вадим похлопал ладонью по стволу и произнес с завистью:

    – Да, ловко он…

    И тут к моим ногам свалился кокос. Я, как наиболее безалаберная в нашей компании, равнодушно посмотрела на этот дар небес. Вадим дернул Солидного Начальника за плечо, заставляя упасть на песок. Он же первый разглядел в зеленой листве пальмы шуструю фигурку.

    – Ты что делаешь? – крикнул в мрачное небо Вадим.

    – Она хотела!

    Голос был знаком. Я медленно подняла голову.

    На пальме сидел Пеппино, примеряясь достать второй кокос.

    – Как ты здесь оказался? – спросила я, медленно накаляясь от злости.

    – Марсия сказала, надо помочь! Она нас ругала, что мы тебя вчера оставили.

    Второй кокос полетел в песок, а Пеппино полез вниз. Прыжок – и крепкие мальчишеские ноги стоят на твердой земле.

    – Как ты нас догнал?

    – Марсия привезла. Она громко ругалась. Осторожно!

    Все это было сказано ровным голосом. Я не сразу поняла, что прозвучало предупреждение.

    Третий кокос попытался пробить мне голову, но я успела отклониться, и обиженный снаряд покатился по песку. Можно было и догадаться! Марсия вряд ли стала бы возить племянников по одному. Она привезла обоих. И раз на пальме сидел Пеппино, то его сестра должна была быть поблизости.

    – Это Лу. Она дальше.

    Вредная девчонка сидела на соседней пальме, крутилась там, норовя свалиться. Когда она спустилась, ноги ее были в царапках и мелких ранках. Через полдня они превратятся в корочки, которые так приятно ковырять. Ну что, какие еще у нас загадки остались?

    – Привет! – выдавила Луиза, старательно изображая примерную девочку. – Это тебе.

    И она коснулась голыми пальцами ноги только что упавшего кокоса.

    Какие-то у меня странные получались подарки. Каждый норовил прибить.

    – Спасибо! – произнесла я, борясь с желанием запустить подарок в дарителя. – Купаться пойдете?

    – Елена Александровна! На что вы подбиваете детей? – возмутился Солидный Начальник.

    – Юрий Сергеевич! Один кокос для вас! – щедро распорядилась я своим богатством.

    Луиза уже сбрасывала с себя сарафан. Под ним оказался спортивный обтягивающий лиф и короткие шортики. Пеппино ничего снимать не стал, так и шагнул в волну в бермудах и футболке. Я немного задержалась, переодеваясь в ближайших кустах.

    – Они местные! – не унимался Солидный Начальник. – С ними ничего не случится. Но вы-то, вы, серьезный человек.

    Я громко хмыкала. Кем-кем, а серьезным человеком меня можно назвать только с большого перепугу.

    – Мы быстро! – отнекивалась я, завязывая веревочки купальника. Ах, как хотелось поскорее окунуться!

    – Никакого «быстро»! Я вам запрещаю!

    Солидный Начальник стал раздвигать ветку куста. Пришлось хмыкать, напоминая, что я все-таки переодеваюсь. Солидный Начальник обреченно вздохнул.

    – Подумайте хотя бы о детях, – выдвинул он последний аргумент.

    Нет, неубедительно. Как раз о детях я сейчас и думала. Вон они как далеко без меня уплыли, надо за ними проследить.

    И я пошла к воде.

    – Будьте осторожны! – напоследок крикнул Начальник.

    Первая же очень осторожная волна окатила меня с ног до головы.

    – Португал! – кричал издалека Пеппино, руками отгоняя от себя медузу.

    – Португал! – верещала Луиза, барахтаясь в волне.

    Милые дети! Интересно, они чего-нибудь боятся?

    На берегу обозначилось движение. К оставшимся под пальмами подбежал охранник. Жестикулируя, Вадим стал что-то объяснять. О! Сейчас нас будут штрафовать, вытаскивать из воды, ругаться. Волна ударила меня в лицо, заставив забыть о сухопутных коллегах. Отплевавшись от соленой воды, я поняла, что на голове у меня сидит португальский кораблик, и заспешила на берег. Поднырнула, освобождаясь от страшного пассажира. Кажется, мне советовали быть осторожней. Самое время!

    – Что вы ему сказали? – спросила я посольского работника, когда благополучно выбралась из моря. – Охранник очень ругался?

    – Не успел, – обворожительно улыбнулся Вадим. – Я сказал, что вы русские. Он сразу ушел.

    Лицо Солидного Начальника было землистого цвета, когда мы с ребятами спешно переодевались за пальмами. Под мышками он держал по кокосу и, похоже, готов был сейчас же запустить ими в нас.

    – А чупакабра у нас будет послезавтра! – удовлетворенно потерла я руками. Все невероятно удачно складывалось. В конце концов, никто не умер.

    – В музее Хемингуэя? – мрачно уточни Солидный Начальник.

    – Подержите, пожалуйста, – передала я ему полотенце. – Так сказали ребята. Правда? – повернулась я к Пеппино.

    Добытчик кокосов меланхолично кивнул. Ему что на чупакабру идти, что носорогов ловить – все было едино.

    – Скажи! А ты видел вампира во время моего выступления? – вдруг вспомнила я.

    Ход моих мыслей был простой. Если ловить чупакабру, ее надо куда-то сажать. Как сажать, если я еще не поймала вампира? А вампиры, оказывается, очень хорошо чувствуют себя днем на улице. Дальше я вспомнила красные глаза и задала свой вопрос.

    Пеппино кивнул:

    – Он пришел чуть позже. Из соседней комнаты.

    – Ой, только не это! – взвыл Солидный Начальник, бросил мое полотенце, многострадальные кокосы и ушел прочь.

    – А разве он не боится солнца? – Былая тревога вернулась и заняла свое привычное место под сердцем.

    – Он пришел с ветром. Он идет на запах.

    А я-то думала, что защищена, проводя ночь у бассейна. С чего я взяла, что вампир явился по адресу, а не на запах? Мои знания о вампирах пора было подновить.

    – А как чупакабра оказалась у Хемингуэя? – спросила я, чтобы не потонуть в бурном море самоуничижения.

    – Много охотился, много ездил, многое привозил из поездок, – кратко объяснил Пеппино и, подобрав брошенные кокосы, побрел за взрослыми.

    Мы шли, а перед нами тянулась цепочка следов убежавших далеко вперед Вадима и Солидного Начальника. Волна грызла отпечатки, отъедая то пятку, то пальцы. Мы оставляли свои следы поверх этих. Море кидалось на них с не меньшим остервенением.

    Старина Эрни, Эрнест Хемингуэй, был натурой экстравагантной. Много путешествовал, любил охоту, бывал в Африке на сафари, стрелял там львов и буйволов. Когда он последний раз вернулся на Кубу с сафари в 1956 году, то на корабле с ним было сорок мест груза – и это не только личные вещи, в основном трофеи: шкуры и выделанные головы. Боевые трофеи он развешивал в кабинетах и комнатах своего дома. Мог ли он привезти чупакабру? Конечно, мог. Не зная, кто это, он мог подстрелить её, погрузить вместе со всеми и поселить на Финке Вихии. Как известно, чупакабру убить нельзя. Пули от нее отскакивают как от любого мертвого тела. А вот превратиться в неживого, стать похожим на труп чупакабра очень даже может. Или ребята за чупакабру приняли чучело шакала?

    Я так и видела, как уродливого полукойота-полусобаку с зубастой пастью бросают в ящик, где лежат окровавленные тела зверей, как он оживает, как, скуля, припадает к ранам, как потом замирает опять. Неужели местные жители не заметили, что у них с некоторых пор стали пропадать овцы и козы? Или им в тот момент было не до этого? Старина Эрни всем не давал спокойно жить. Или никакой чупакабры на самом деле нет?

    Глава четвертая
    Чемодан

    К вечернему выходу в город я готовилась тщательно. В ближайшем магазине купила охапку лилий, разбила на несколько букетов и расставила по углам. Номер потонул в приторно-сладком тяжелом запахе. Вынула все вещи из чемодана. Снова сбегала на улицу, долго на клумбах искала хоть какую-нибудь палочку. С опозданием вспомнила, что пальмы веток не роняют, а кустов поблизости не было. Пришлось вернуться в номер, пометаться по его безразмерному пространству и взять зубную щетку.

    Шансов, что вампир сам полезет в чемодан и даст себя добровольно закрыть, было мало. Предположим, что он туда каким-то образом попадет. Например, ему приглянется моя футболка, и он решит ее примерить. Залезет внутрь. Я дерну за веревку. Зубная щетка вылетит. И крышка захлопнется.

    Дальше мне останется только проявить чудеса скорости и мгновенно закрыть молнию. Потому что, если я хотя бы чуть-чуть замешкаюсь, вампир вылезет (а все вампиры невероятно быстры), и больше мне зубная щетка никогда в жизни не понадобится.

    Посуетившись еще немного по номеру, я устало опустилась около окна.

    На Гавану наступал мягкий вечер. Горизонт тонул в вечерней дымке, небо серело, тонкая линия облаков наливалась закатным солнцем. Море принимало в себя отсвет неба, перекатывая на своих масляных горбах остатки солнца. Влево уходила речка. Широкая набережная была пустынна.

    В задумчивости я перебирала разбросанные по подоконнику украшения, флакончик духов, косметику, кисточку для пудры…

    Когда в дверь постучали, я поняла, что давно верчу крышечку от духов, что вокруг меня стоит удушливый запах «Живанши».

    – Лена, вы идете ужинать? Нас ждет Марсия.

    Великий Поэт был бодр. Но тут глаза у него стали медленно расширяться.

    – Чем это у вас пахнет?

    Поэт поморщился. Я недолго думая спрятала руки за спину и потихоньку попыталась вытереть их о подол сарафана.

    – Духи пролила, – пробормотала я, понимая, что теперь от меня не только вампиры с комарами будут шарахаться, но и простые люди. – Все так неудачно получилось…

    Я не знала, куда себя деть от смущения. Что же это у меня за день-то такой! Ничего нормально не получается! Теперь если вампир будет искать меня по запаху, то особенного труда ему это не составит.

    – Как ваше сегодняшнее выступление? – попыталась я завести светскую беседу, чтобы избавиться от чувства неловкости.

    – Безобразно, – буркнул Поэт, устремляясь вперед.

    – Ваш водитель покатал вас по городу?

    – Страна в упадке, – отрезал Поэт. – Проклятый социализм! Нельзя так издеваться над людьми!

    Марсия спасла меня от дальнейших попыток завязать беседу.

    Если бы я прошла мимо диванов, то спокойно вместе с Великим Поэтом и Марсией миновала бы вертящиеся двери и оказалась на прохладной осенней гаванской улице. Я бы посмотрела на рожок месяца, непривычно изогнутого в другую сторону, поискала бы незнакомые созвездия. Ни о чем не думая, я бы перешла площадь, поднялась бы на третий этаж нелепого торгового центра. У входа в небольшой джазовый ресторанчик меня бы встретила железная фигура саксофониста без рук, головы и ног – странная причуда скульптора: на инструментах у него играли только костюмы в шляпах. Были тут безрукие басисты, безногие скрипачи и безголовые тромбонисты. В полумраке зала замечаешь это не сразу. А когда понимаешь, что рядом с тобой находится потомок Всадника без головы, невольно вздрагиваешь. Но нет, мне не суждено было в этот вечер отведать сладкого картофеля и ощутить приторный вкус местной колы. Не суждено расслабиться и забыть о том, что на меня охотятся.

    Разведчика выдают мелочи. Темные очки в дождливую погоду, плащ в жару, несложенный парашют.

    Пеппино был слишком высок, чтобы спрятаться за спинкой красного дивана. А Луиза слишком сильно задирала свои коленки.

    Они пришли с Марсией, они ждали, когда все уйдут. Интересно, как они собирались попасть в мой номер, если… Или они готовы были встретить вампира в людном холле?

    – Привет! – склонилась я через красную спинку.

    – Хай! – скатилась с дивана Луиза.

    До этого она на нем лежала, закинув ногу на ногу. Причем одну ногу она выпрямила, словно любуясь, как хорошо накрашены ноготочки на ее пальчиках.

    – Сидим? – как можно милее улыбнулась я.

    – Сидим, – равнодушно поддакнул Пеппино.

    – Ждем? – как можно невинней спросила я.

    – Ждем, ждем, – закивала Луиза. Кажется, мое появление все-таки пробило брешь в их совместном равнодушии.

    – ОН должен прийти за мной! А не бежать от меня.

    – Ты вернешься. – Пеппино был как всегда немногословен.

    – Могу никуда не идти, – предложила я.

    Родственники переглянулись.

    – Ужин! – первая нашлась Луиза.

    Ага! Значит, они хотели обделать дельце без меня. Даже интересно стало.

    – Вы не войдете в номер. А ОН войдет.

    У взрослых против детей всегда найдется много аргументов. Но только не против кубинских детей.

    – Мы поймаем ЕГО на выходе, – спокойно ответил Пеппино.

    Тут уж я не выдержала. В конце концов, это был мой вампир! И я просто была обязана присутствовать при его поимке. А то ведь эти гаврики поймают, отнесут на черный рынок, заработают на моем вампире бешеные деньги и потратят их все на мороженое. Это было нечестно.

    – Лена! Мы вас ждем! – нарисовался рядом со мной Поэт.

    Он был невероятно галантен, наш Великий Поэт. Стоял, чуть склонившись ко мне, в лице – сама доброжелательность, в глазах – раздражение. Глядя на него, понимаешь, что с поэзией в России все отлично. И в ближайшие сто лет положение не изменится.

    И я пошла. Потому что седовласому Великому Поэту я уж никак не могла объяснить, что согласна остаться без ужина, потому что охочусь на вампира.

    Луиза с Пеппино на меня не смотрели. Луиза снова изучала ногти на ногах, а Пеппино глядел на свои стоптанные сандалии. Хорошие ребята – вместо школы и друзей со мной возятся.

    Плюнуть на след, всучить охапку роз и сноп пшеницы, поставить под солнечный свет, утопить в море… Я шла и мысленно перебирала все способы борьбы с вампирами. Кресты, серебро, кол в сердце и святая вода с чесноком – все это я сразу отмела как малодейственные.

    Не помню, как мы переходили площадь, как поднимались на третий этаж. Играл мягкий убаюкивающий джаз. Великий Поэт, который к вечеру заметно взбодрился, о чем-то живо говорил с Марсией. Я же плыла на волнах музыки и собственных мыслей. Меню крутила в руках, понимая, что ничего заказывать не буду. Ни с того ни с сего меня вдруг потянуло в сон. День беготни, волнений, споров, поиска решений, и вот – долгожданная остановка. На глаза словно кто-то давил мягкими подушечками, голова тяжелела. Музыка клубилась в мозгах, и уже вокруг был один непрекращающийся джаз.

    Все закончилось, когда я поняла, что ближайшая железная фигура смотрит на меня красным глазами. Это был певец, чья невидимая рука держала стойку микрофона. Шляпа надвинута на несуществующий лоб, полы пиджака разлетелись, показывая пустоту вместо тела. Зато были глаза. Красные. Темная кожа лица терялась на фоне темного металла статуи.

    Это за мной. Охота началась.

    – Я, пожалуй, пойду домой, – пробормотала я, вставая.

    К нам плыл официант с подносом. О! Сладкий хрустящий картофель! Но даже воспоминания о нем не заставили меня проснуться окончательно.

    – А ужин? – приподнялся Великий Поэт.

    Я чуть не заплакала оттого, насколько он был предусмотрителен, галантен, как был готов помочь.

    – Что-то не хочется, – соврала я. – Извините. Засыпаю.

    Чемодан. Зубная щетка. Дернуть за веревочку. Я была уверена, что вампир полезет в мой чемодан, только если я сама туда заберусь.

    Впрочем, глаза мне могли и показаться. Все-таки сегодня был очень сложный день.

    Железный саксофонист на выходе подмигнул, и по лестнице я уже скакала через ступеньку. Ночь была влажной и приятно-прохладной. Колол макушку острый серпик месяца.

    Только бы добраться до холла гостиницы, там ждут мои спасители.

    Я мчалась через площадь, спиной чувствуя, что за мной гонятся. Я врезалась в крутящиеся двери, заставляя их работать быстрее.

    Ну же! Ну!

    Шаг, еще. Красные диваны. Нелепая статуя по центру, завитушки в каменном панно на стене.

    С чего я взяла, что меня будут ждать? С чего я взяла, что они пришли спасать? Это же дети! Это же само непостоянство. Достаточно вспомнить, как они вчера сбежали из подвала!

    Я опустилась на диван. Сил не было. Здесь хотя бы появлялись люди, маячил администратор за стойкой регистрации. Если я поднимусь на свой десятый этаж, останусь одна.

    Стоило мне сесть, как глаза снова стали закрываться. В мозгах красным пятном вспыхнула музыка. Джаз разливался по крови, делал тяжелыми руки и ноги. Голова горела желанием сна. И только остатки разбитого гарнизона Воли подавали слабые сигналы: «Не спи! Сражайся!»

    Наверное, я все-таки уснула, потому что меня стали тормошить за плечо.

    – Намбер? – вопрошал худой парень в фирменной курточке и тюбетейке. – Намбер? Руум?

    Голос его уплывал, превращаясь в назойливый зуд комара.

    – Руум? – заглядывал мне в лицо парень и тут же отшатывался.

    Что-то щекотало шею, как будто стайка мушек выстроилась в цепочку и дружно побежала от скулы к ключице. Я мазнула рукой, прекращая эту вакханалию. Теплое, неприятное. Кровь.

    В голове все плыло. Это сон? Или я уже проснулась? Почему парень из отеля так спокойно смотрит? Ему все равно? Почему он не орет? Почему не зовет на помощь?

    Не зовет. Улыбается. Из-под белесых ресниц на меня смотрят красные глаза.

    – Хоум, – звал он меня.

    – Домой, – согласилась я, пытаясь подняться.

    Это оказалось тяжело. Я несколько раз падала обратно на диван. От неловкости хотелось смеяться. Холодные костлявые пальцы вцепились в локоть, сильная рука дернула вверх.

    – Домой, – выдохнули мне в шею.

    Его губы были тверды как лед и как лед же остры.

    В лифте я сразу же осела на пол и бессильно хихикнула. Глупо как-то все получается. Струйка крови бежала из нового укуса, было щекотно. Если кровь попадет на одежду, отстирывай ее потом. И если меня увидят с пятнами на сарафане – это же крику не оберешься. Особенно от Солидного Начальника. Он меня съест.

    Снова стало смешно. Какая разница, кто съест – Солидный Начальник или вурдалак. Или Великий Поэт своими рассуждениями кровь из меня выпьет.

    Вампир стоял ко мне спиной, задрав голову, смотрел на бегущую сверху лампочку, освещавшую цифры. Третий этаж, четвертый, пятый. Чем выше мы поднимались, тем в голове становилось яснее. Холодными укольчиками в шее проявлялась боль. Тело заломило. Я почувствовала, что сижу очень неудобно, что подвернутая нога ноет, что пульсирует локоть, на котором железные пальцы оставили синяки. И что вообще все это как-то глупо – не сопротивляться.

    Я завозилась, заставив вампира обернуться.

    У него были наполовину переломанные старые зубы, он их щерил в некрасивом оскале. Еще недавно серая кожа стала заметно белее, сквозь нее стали видны голубые жилки вен.

    Мгновенный взгляд – и вампир снова повернулся к линейке с номерами этажей.

    Он боялся. Это было видно. Замкнутое пространство! Еще бы! Память предков – гробы там всякие, склепы. То, откуда вампир самостоятельно выбраться не может.

    Лифт пискнул.

    – Идем!

    Вампир стремительно вышел в холл.

    ОН уходил, а мне с каждым его шагом становилось все страшнее. Вялость улетучивалась. По мозгам прошел ветерок, выдувая лишнее.

    Это ОН заставил меня из ресторана вернуться в гостиницу. ОН посадил меня на диваны. ЕМУ зачем-то понадобилось, чтобы теперь я пошла в номер. Может, он ждал, когда Пеппино с Луизой, утомленные ожиданием, отправятся восвояси? Наверняка, как только мы ушли, они поднялись на мой этаж, спрятались, ждали. И вот теперь они спускаются на первый этаж, а мы приехали наверх.

    Вампир исчез. Секунду назад он ковылял прочь от лифта по длинному холлу, а потом уже по нему не ковылял, а перемещался в другом пространстве другого времени.

    И снова все вокруг меня запульсировало. Как вчера, когда я спускалась к подвалу. Подстроившись под ритм сердца, действительность стала то приближаться, то удаляться. Это шел вампир.

    Я шарахнула ладонью по кнопкам лифта. Створки поехали навстречу друг другу. Мелькнула темная тень в коридоре… Но лифт оказался шустрее. Он понес меня наверх. Кровь быстро сворачивалась, оставляя после себя коричневые корочки. Как у Луизы. Вот ведь черт!

    Лифт крякнул, готовый высадить меня на пятнадцатом этаже. Я вдавила кнопку «закрыть двери» и нажала первый. Если ребята пошли пешком, то я успею их перехватить.

    Кабина проехала треть и остановилась. Двери на секунду зависли, размышляя, кто для них больший командир. Оказалось, что не я.

    Створки распахнулись. Две сильные руки схватили меня за плечи, выдергивая из лифта.

    Вампир был в ярости. Он готов был меня порвать прямо в холле, но зачем-то потащил к номерам. Тратить время на убаюкивание моего сознания он не стал. Поэтому я рвалась и орала, сколько хватило сил. Силы закончились быстро.

    Ударом ноги вампир распахнул дверь моего номера и швырнул меня внутрь.

    Каменный пол, деревянные углы кровати – я и не знала, что у меня в номере столько плоскостей, о которые можно удариться, по которым можно проехаться и за которые можно зацепиться.

    А еще здесь было несколько ваз с вонючими лилиями. Об одну из них я и затормозила. Вода приятно освежила голову, запульсировали болью ссадины. Упавшие на лицо цветы заставили задохнуться.

    Это было первое, что я метнула в приближающегося монстра.

    Такому приему он был не очень рад. Букет отбил, заставив нежные растения сломаться. Бросить вазу я не успела. Упырь схватил меня за руку, клацнув стертыми зубами, больно оттянул мою голову назад.

    И тут я увидела след.

    По какой уж грязи бегала моя буйная посылка, я не знаю, но, наступив в воду от цветов, он таки оставил след. Черный, пузырящийся нехорошими вспученностями.

    Я стала изворачиваться, понимая, что еще чуть-чуть, и оставлю свой скальп в руках противника.

    – Тьфу на тебя! – сухо плюнула я.

    Вампир дрогнул, ослабляя хватку.

    Это позволило мне набрать побольше слюны и наконец-то плюнуть в пузырящийся след по-настоящему.

    «Бомммм!» – пронеслось по комнате. Задрожали в вазах лилии, распространяя еще более удушающий запах.

    «Боооооом!» – вздохнула действительность.

    Показалось, что это моя несчастная голова гудит и взывает о помощи.

    Движения вампира стали дерганые. Я отступала к окну, он шел за мной. Но делал это неуверенно, словно обдумывал каждое движение.

    Подоконник!

    «Бом! Бом! Бом!»

    Звук шел из коридора, врывался в распахнутую дверь.

    Пальцы шарили по разбегающимся бусам и колечкам.

    «Там! Там! Там! Там!» – звал на помощь коридор.

    Вампир сжался. Губы его расползлись, обнажая гнилые зубы. Глаза зажмурены. Ему было больно. Очень-очень больно.

    Я схватила пузырек с духами, нащупала пульверизатор.

    Пшик, другой!

    Упырь распахнул глаза. Холодные, равнодушные глаза хищника. Шагнул назад, споткнулся. Упала на пол щетка.

    «Трам-там-там!» – радовался коридор, когда я трясущимися руками закрывала молнию. В мой небольшой чемодан вампир вошел целиком, удачно подогнув ноги.

    След все еще пузырился. Над ним сидела Луиза, тыча в шипящую массу моей зубной щеткой.

    – Натрий, – сообщила она. – С водой шипит. Положили на порог.

    Пеппино с огромным бубном в руках застыл в дверях.

    – Он – там? – показал барабанной палочкой на чемодан.

    Я кивнула – на большее была не способна.

    Пеппино сгрузил с себя бубен, пристроил рядом палочку. Послышался недовольный гул, словно инструмент и дальше был готов работать, выполняя завещанную предками миссию – чистить мир от упырей.

    – Ты была смешной, когда шла с ним, – довольно улыбнулся Пеппино.

    Я не стала спорить. Он победил, поэтому ему сейчас все было можно. Даже заново рассказать эту историю в красках и подробностях. Как он это сделал сегодня днем на моем выступлении.

    – Как скажешь, – развела я руками. – Вы где были?

    – Он пришел. Мы ушли. – Пеппино постоял над чемоданом, как будто сквозь его ткань рассматривал добычу. Чемодан не подавал признаков жизни – никто в нем не бился, не просился на свободу. – Он ушел за тобой. Мы пошли наверх. Лу сделала смесь. Я взял бубен. Деда.

    Сказав это, Пеппино посмотрел на меня, и я впервые разглядела, что в этом лице есть что-то неуловимое, отличающее его и от Марсии с ее испанской кровью, и от всех остальных. Какие здесь жили племена индейцев? Надо будет посмотреть в Интернете.

    На душе вдруг стало тепло. И почему я так плохо думала о моих спасителях? Вон они какие у меня замечательные!

    – Спасибо, – только и сказала я, падая на кровать. – Ловко вы их.

    Руки, сарафан – все в крови, но это было поправимым. Ссадины заживут, одежда высохнет.

    – Глупый, – отмахнулся Пеппино. – А с тобой ничего. Это хорошо.

    Луиза для верности плюнула в вяло пузырящийся след и поднялась. Они с братом обменялись взглядами.

    – Послезавтра будет чупакабра, – произнес Пеппино, подобрал бубен, выпустил вперед себя сестру и закрыл за собой дверь.

    Ушли и даже инструкцию не оставили, что делать с чемоданом. Со мной ничего… В каком смысле? Не соскучишься? Или ничего не случилось. Я посмотрела на руки. Сильно глубоких порезов не было. А те, что были, быстро затягивались пленочкой. Может, это и правда ничего?

    А чемодан молчал – насколько вообще может быть молчащей неодушевленная вещь. В голову полезли нехорошие идеи. Подойти, положить сверху ладонь, послушать, как бьется холодное сердце. Порезать палец, капнуть кровью. Приоткрыть молнию.

    Последняя мысль была самая дурацкая, и я пошла в ванную, чтобы больше не генерировать глупости.

    От созерцания себя в зеркале моя веселость улетучилась. Я была не то что покусанная, а какая-то вся исцарапанная, словно меня долго возили по густым кустам шиповника. Интересно, если меня укусили, я превращусь в вампира? Пока мой организм не подавал никаких знаков. Да и Пеппино сказал, что все в порядке.

    Но тут все тело мое словно перетряхнули, и я оказалась на полу. Дрожащими руками я уцепилась за край ванны, с трудом перетащила себя через бортик. Холодная вода немного привела в чувство.

    Я не верила, что все это происходило со мной. Веселая игра, начавшаяся в Москве, стала превращаться в настоящий кошмар. Неужели это и правда вампир? От него надо немедленно избавиться! Выпустить? Чтобы он вернулся и убил меня, а потом пошел по гостинице?

    Я направила ледяную струю воды в лицо. Стало немного полегче. Не надо никого выпускать. Вампир сидит в чемодане, что с ним делать, можно будет решить потом. Чемодан – надежная вещь.

    Чемодан!

    Неловко оскальзываясь на покатых боках ванны, я перевалилась обратно через бортик и выглянула в комнату.

    Чемодан все так и лежал на стуле. Крышка его была все так же слегка провалена.

    В дверь постучали.

    Я испуганно шарахнулась обратно в ванную, поскользнулась, больно ударилась рукой о раковину и замерла. Мой взгляд уперся в мое же отражение, советуясь с умным собеседником. Собеседник молчал.

    Снова стук.

    Это могли вернуться ребята! Они мне сейчас все объяснят!

    Я вылетела из ванной.

    Что-то изменилось. Я не могла сказать точно, но комната как будто стала выглядеть иначе.

    Чемодан? На месте. Все так же закрыт. Может, это запах лилий все меняет?

    Стук.

    – Кто там?

    Я не просто обошла стул с чемоданом, я пролезла через кровать, чтобы быть от чемодана подальше.

    – Елена Александровна!

    Начальство всегда приходит вовремя.

    С мокрого сарафана на пол капала вода. Я бросилась обратно в ванную, замерла около чемодана.

    – Елена Александровна, вы не спите?

    – Нннет, – неуверенно ответила я.

    Что мне делать в ванной? Мгновенно я не высохну.

    – Можно войти?

    Я взгромоздила кокос на крышку чемодана и распахнула дверь.

    Солидный Начальник был в светлом костюме и в благожелательном настроении.

    – Марсия предупредила, что вы пошли к себе, – начал он с порога. – У вас все хорошо?

    Не сказать, чтобы он был сильно изумлен. Кажется, он стал привыкать к моим странностям.

    – Мне кажется, да, – пробормотала я. – Секундочку!

    В ванной висел большой банный халат. Укутавшись в теплую ткань, я почувствовала, как меня начинает потихонечку отпускать, свернувшийся внутри тугой узел ослабевает.

    – У вас все хорошо? – осторожней повторил Солидный Начальник. Он стоял посреди номера и оглядывал погром: опрокинутую вазу, разбросанные вещи. Еще пролитый флакончик с духами очень кстати подвернулся.

    Под ботинком Солидного Начальника чавкнула лужа. Он ухитрился наступить в след вампира. Чудненько! Как там по приметам? Наступить в чужой след – значит перенять чужую судьбу. М-да… Вдвоем они в один чемодан не влезут.

    Я развела руками, мол, дела как дела – ничего нового.

    – Знаете, я завтра утром улетаю, – заговорил Начальник, озадаченно глядя себе под ноги.

    Вероятно, надо было предложить ему сесть. Но единственный стул был занят чемоданом, на кровати черт знает что. Не на подоконник же его сажать…

    – И я хотел бы извиниться, если вдруг нечаянно был с вами несколько резок…

    Интересно, что обычно следует за этими словами? Сообщение, что я тоже лечу с ним завтра утром? Что меня выдворяют из страны и больше уже никогда сюда не пустят. А как же чупакабра? Как же мое завтрашнее выступление в посольстве? Да и с вампиром еще ничего не решено.

    Солидный Начальник глянул на меня, как всегда, с удивлением, потому что я успела совершить массу бесполезных движений: шагнула туда-сюда, взъерошила волосы, затянула пояс, села на кровать. А потом он сделал невозможное – подхватил кокос, снял чемодан со стула и сел. Продолжая держать в одной руке кокос, а в другой чемодан.

    Мне показалось, я услышала, как старые кости вампира перекатились на дне.

    – Вы, наверное, разбирались…

    Солидный Начальник глянул вокруг.

    – У меня ваза упала… – попыталась оправдаться я.

    – Сколько у вас цветов! – как будто впервые заметил мою оранжерею Солидный Начальник. – Ах, ну да, у вас сегодня было удачное выступление… – И он поставил чемодан на пол.

    Я вздрогнула. Как-то он это легко сделал, словно в чемодане ничего не лежало.

    – Я, наверное, вас отвлекаю! – тут же вскочил Солидный Начальник. – Уже поздно. Я звонил Марсии, она сказала, что вы только-только пошли в гостиницу.

    Смысл слов до меня доходил с подозрительным опозданием. «Только-только»? А разве не прошло уже как минимум столетие?

    – В общем, не держите зла. До встречи в Москве.

    Я настороженно ждала. Что-то ведь еще должно быть сказано. Зачем-то он пришел. Отберет чемодан? Выбросит мой кокос? Скажет, чтобы я уезжала?

    Солидный Начальник похлопал меня по плечу и направился к выходу.

    Надо было встать и проводить человека до двери, как делают все приличные люди. Но я смотрела на чемодан. И чем больше я на него смотрела, тем яснее понимала, что спать с ним в одном номере не смогу. Есть там вампир или нет (а проверять я это не собиралась), но даже касаться сегодня этого вместилища страха я не буду.

    Ноги сами вынесли меня из номера подальше от опасности.

    – Да! Конечно! Хорошей дороги, – бормотала я уже в коридоре, провожая Солидного Начальника до его двери. – Приятно было познакомиться. Надеюсь, в Москве увидимся.

    Солидный Начальник, высокий, с внимательными добрыми глазами, смотрел на меня долго. Еще чуть-чуть, и он бы погладил меня по голове. Но он вздохнул и коротко спросил:

    – Вам сумка не нужна? Хорошая, кожаная. Сегодня на банкете подарили, а мне ее даже положить некуда.

    Я закивала. Конечно, мне нужна была сумка! Вряд ли вампир согласится подвинуться для моих вещей.

    Окрик Великого Поэта накрыл меня, когда я выходила из номера Солидного Начальника с трофеем под мышкой.

    – Лена! Вы не спите!

    Вот уж кого никогда не смущало, кто откуда выходил и почему. И главное, как удачно – я вышагивала в банном халате.

    – Пойдемте ко мне! Посидим! Поговорим!

    И я пошла.

    Потому что, уходя от себя, захлопнула дверь, забыв взять ключ. Потому что мне не хотелось провести ночь один на один с вампиром. Потому что мне необходимо было слышать человеческую речь и ни о чем не думать.

    Мы сидели долго, говорили обо всем: о политике, литературе, начальстве и методах правления. Я почти забыла, что в номере меня ждет НЕЧТО. Но тут зазвонил телефон. В кармане сарафана – халат-то был поверх него накинут.

    Очень интересно. Из номера я не взяла ничего. А телефон, оказывается, в кармане оставался. И даже промокнуть не успел.

    В определителе номера скакали цифры и латинские буквы.

    «У меня зазвонил телефон.

    – Кто говорит?

    – Слон!

    – Откуда?

    – От верблюда!»

    Набирать надо букву «в».

    – Не берите, – лениво посоветовал Великий Поэт. – С вас снимут уйму денег, а толком не поговорите.

    Но мне могли звонить по поводу завтрашней встречи, вдруг что-то переносится.

    – Алло! – крикнула я в трубку.

    В микрофон тяжело сопели. Слышалось, как будто кто-то бежит. Или что-то стучит.

    – Алло! – позвала я собеседника. – Кто это?

    Сопение стало тяжелее, захрипели.

    Я молчала.

    – У-у-у-у-й-й-ййййаааа, – пронзительно заверещала трубка.

    Писк разъединения прекратил эту муку.

    Я смотрела на гаснущий экран.

    – Не перезванивайте! – махнул рукой Великий Поэт. – Это специально звонят, чтобы деньги снять. У меня такое было. Позвонили среди ночи, я не успел ответить. Пока искал телефон, пока включал свет… Перезвонил. И что? Мне там налопотали на целую минуту. Пришлось потом деньги на телефон класть.

    Я послушно выключила сотовый. С потусторонним миром общаться никаких денег не хватит.

    Глава пятая
    Охотник и его добыча

    За несколько дней в Гаване я свыклась с мыслью, что это город – праздник. Но в голову еще закрадывались мысли о рабстве, пиратах, бедных кубинцах, низкой зарплате и очень дорогих машинах. Сегодня последние сомнения улетучились. Праздник. Один сплошной радостный день.

    За ночь город украсился алыми ленточками. Их вязали на белые чехлы стульев уличных кафе, на решетки балконов, на стойки зонтиков. Все вдруг влюбились друг в друга и стали дарить розочки с крошечными сердечками-валентинками. Набережную Малекон заполнили пары. А те, кто еще не встретил свою пару, шел с цветком, готовый к неожиданностям.

    День святого Валентина. 14 февраля. Когда-то давным-давно один монах, рискуя своей жизнью, венчал влюбленных, несмотря на запрет, и погиб, воспевая любовь. Сейчас в этот день любовь воспевает весь мир.

    Ресторан в нашей гостинице превратилась в бело-красный фейерверк – под потолком появились шары, все было в ленточках и наклейках, на столах в узких вазах томились одинокие розы.

    – Это – вам, – стукнул вилкой по вазочке Великий Поэт.

    Я согласно кивнула – мне так мне. И в таком виде все равно приятно.

    С недосыпу слегка гудела голова. Я уже третью ночь спала на лежаках около бассейна. Утренний уборщик больше не удивлялся, встретив меня там. В Великий вечер поимки вампира к себе в номер я не пошла. Распрощавшись с Великим Поэтом, сославшись на то, что забыла ключ, отправилась вниз, прошла мимо стойки регистрации прямиком к бассейну. От моря тянуло приятной прохладой, чуть слышно шипела волна.

    – Елена Александровна, чего вы боитесь? – спросил меня Солидный Начальник, усаживаясь на соседний лежак. Костюм, галстук, начищенные ботинки. Думаю, упырь не оценит такой экипировки.

    – Вас, – ответила я, приподнимаясь. – Вы хотите скормить меня вампиру.

    – Что за фантазия? – Солидный Начальник недовольно хмурился. Выглядел он устало. Сколько сейчас? Я глянула на темный горизонт. Два? Три?

    – Как вы нашли меня?

    – Вас видит с балкона половина гостиницы, чьи окна выходят на бассейн. Почему вы не спите в номере?

    – А почему вы ночью ходите в костюме?

    – Потому что в десять утра по Москве я по скайпу докладываю начальству обо всем, что произошло на ярмарке. В Гаване в это время два часа ночи. Не могу же я предстать перед начальством в пижаме.

    «Десять утра…» Я обреченно откинулась на лежак. Мне и в голову не могло прийти…

    – Я думала, вы оделись, чтобы встретить моего вампира.

    – Вам не надоело? – устало спросил Начальник.

    – Скоро все закончится, вампир уже сидит у меня в чемодане.

    – Чтобы я еще когда-нибудь связался с детскими писателями, – буркнул Солидный Начальник, на мгновение превращаясь в обыкновенного человека. – Эти дети просто запудрили вам мозги.

    – Нет. – Я устроилась удобней. – Завтра они мне покажут чупакабру.

    – Это будет чучело из коллекции писателя. Я был вчера в этом музее, нет там чупакабры. Я специально спросил у экскурсовода. Вы не представляете, какими глазами на меня посмотрели! Нет там никого!

    – Нет так нет, – легко согласилась я. – Для вас – нет, – уточнила на всякий случай. – Что-то есть только тогда, когда вам это нужно. Вам же не нужна чупакабра…

    – Елена Александровна! – взвыл Солидный Начальник.

    – Вот видите!

    – Вы меня в могилу сведете.

    – А я говорила, что вы знаетесь с вампиром, – поймала я Начальника на слове. – Ладно, шучу. Обещаю, что на таможне проблем не будет.

    – У меня будут проблемы на работе, – фыркнул собеседник. – Марсия уже всем рассказала, какую замечательную встречу вы провели с детьми и как изучили местный фольклор. Будете писать книгу?

    – Непременно!

    – Тогда, пожалуйста, без имен. Мне своих проблем хватает.

    – Как скажете, – улеглась я обратно на лежак.

    Если Солидного Начальника ждала Москва, где разгорался рабочий день, то меня убаюкивала в объятиях ночная Гавана. Три часа, можно еще спать и спать.

    Утром я выставила чемодан на балкон. Он оказался легок. И это было даже не подозрительно. Я знала, что так оно и будет. Собрала свои вещи в подаренную сумку, выкинула ненавистные лилии, все убрала и сложила, приведя номер в идеальный порядок. Смахнула последнюю соринку с подоконника. Никакие вампиры не должны нарушать привычный ход жизни. Жизнь – это жизнь. А их беспокойная смерть – это их беспокойная смерть.

    День прошел стремительно. Луиза с Пеппино не появлялись. Вот обормоты! Могли хотя бы поинтересоваться, как там поживает наша добыча. Я бы ответила, что хорошо поживает. Тихо.

    К вечеру номер не изменился – и это было приятно. Балконная дверь – надежная защита от вампиров. Но спать я все равно пошла к бассейну. Телефон не включала. Зачем его включать? С кем надо, я могла и так поговорить.

    И вот он – последний день в Гаване. Сегодня экскурсия в дом Хемингуэя, охота на чупакабру. Сегодня самолет…

    Розочка в вазе на столе в моих глазах сразу как-то померкла и потеряла свежесть.

    Чупакабра. Странный зверь, которого то ли видели, то ли придумали. Смесь собаки с шакалом. Обитает в Пуэрто-Рико. Питается кровью коз и овец. Кривоногое тощее создание с длинной мордой и выступающими вперед зубами. Охотится в Латинской Америке и в Экваториальной Африке. Заглядывал в Украину. Может, с Украины его везти будет ближе?

    На выходе из гостиницы нас встретил старинный автомобиль, кругленький, с обтрескавшейся краской на покатых боках.

    – Это «Форд Префект» тысяча девятьсот пятьдесят второго года, – с гордостью произнес наш экскурсовод Фелипе, улыбчивый дядька лет сорока в мятом льняном костюме.

    – Мой ровесник, – похлопал машину по крылу Великий Поэт.

    Выглядели они одинаково потасканно. Светло-коричневый с отслаивающейся краской «Форд», глазастый, решетка радиатора сильно вытянута вверх. А рядом – Поэт, в светло-коричневых брюках, в тон им футболке и коричневой жилетке. Они улыбались друг другу.

    На ходу машинка оказалась резвой. Она лихо встроилась в поток и помчалась по узким улочкам.

    И вновь я заметила, какие невероятные здесь машины. Розовые, голубые, красные, сиреневые – яркие цвета яркого города.

    – Как известно, Хемингуэй много путешествовал, – рассказывал Фелипе. – Бывал в Африке, долго жил во Франции, воевал. На Кубу впервые приехал в конце двадцатых. Часто в Гаване останавливался в отеле «Амбос Мундос». И так ему понравилась Куба и кубинцы, что он купил себе участок земли с домом как раз в начале 1941 года. К нему многие приезжали в гости. Здесь он написал свои самые известные произведения… – И помолчав, вдруг добавил: – Кстати, Хемингуэй был очень беспокойным соседом. С местными мальчишками любил взрывать петарды под окнами соседей, разгуливал по участку с винтовкой. А еще у него было пятьдесят кошек и десяток собак. Вы только представьте, какой это был зверинец!

    Великий Поэт довольно кивал. Интересно, что его больше порадовало: взрывы петард или кошки с собаками?

    Мы миновали старые улочки, проскочили район небоскребов и углубились в бесконечную жилую Гавану с узкими мостовыми, с невысокими обваливающимися домиками, с бельем, вывешенным на балконах, с запыленными «ЗИЛами», припаркованными у гаражей. С собаками.

    К собакам я стала приглядываться особенно. Были они здесь тощие, лохматые, со свалявшейся шерстью. Языки свисают набок. Зубы… зубов разглядеть мне пока не удалось.

    – Хемингуэй много охотился, трофеи привозил с собой. В его музее вы увидите оленей, медведей, буйволов. Раньше в дом входили, но сейчас все законсервировано, в комнаты можно посмотреть через распахнутые окна и двери. Очень интересное ощущение, как будто подглядываешь чужую жизнь, которая еще продолжается там, за стеклом.

    – Наверняка был человек дрянь, – прошептал Великий Поэт. Почему-то он ухитрялся во всех видеть больше плохого, чем хорошего.

    – Хемингуэй был суеверен. В кармане всегда носил специальный камень, он его называл счастливым. Подобных камней много на Кубе. Местные такой камень называют «лысая галька». Еще Хемингуэй уважал число тринадцать, считая его для себя счастливым.

    Мне мистер Уэй начинал нравится все больше и больше.

    – Слушайте, а куда он девал всю эту свору собак и кошек? – поинтересовался Великий Поэт. – Они же дохли постоянно.

    – Ну, кто-то сам умирал, кому-то помогали, – с явным удовольствием ответил Фелипе. – Кошек Хемингуэй хоронил под порогом гостиной, а собак около бассейна. Некоторых котов Хемингуэй застрелил сам. Был такой кот, звали его Бойзи. Ему все позволялось. Он даже на обеденный стол залезал. И вот как-то этот Бойзи снюхался с местным рыжим бандитом, и вместе они убили любимую кошечку жены мистера Уэя. Хемингуэй убил его прямо в доме, чтобы больше кот не натворил дел. А других двух котов, Фатсо и Шопски, Хемингуэй убил за то, что те сами стали убивать из зависти или ревности. Он пристрелил их в саду. Вокруг дома очень хороший сад. А вот была у них еще одна кошечка…

    – А где жила вся эта гвардия? – перебила я нашего милого экскурсовода, понимая, что еще пара кровавых историй, и я тут же выйду и отправлюсь домой пешком.

    – В Башне. Мистер Уэй построил Башню, чтобы в ней работать, чтобы гостей принимать. И на первом этаже устроил всех своих любимцев. Очень он уважал своих котов, очень.

    Я проглотила неприятный комок. Так и виделось, как все эти праведно и неправедно убитые создания выходят ночью из небытия, бродят под манговыми деревьями, шуршат папоротниками, копают могилки собратьев около бассейна и под домом. И как хорошо среди них чупакабре.

    – А еще он был не дурак выпить, – радостно сообщил Великий Поэт. На что экскурсовод решил промолчать.

    Усадьба писателя – кусок склона. Вверх бежит дорожка, сквозь пальмы и миндальные деревья бьет нежаркое солнце.

    Фелипе повел Великого Поэта наверх, а я остановилась внизу. Хорошо устроился писатель. На участке можно было потеряться. Белоснежная вилла выступала среди зелени, как морской лайнер в океане пальм. Он плыл среди папоротников и манговых деревьев, флажком на Башне отдавая прощальный салют.

    Чупакабра, где ты? А главное – где мои помощники? Где этих обормотов носит?

    Шаг с дорожки, и под ногой шуршит палая листва и чешуя с пальм. Как бы Пеппино ни ходил бесшумно, я его все равно услышала.

    – Ну, где вы? – пригнувшись, нырнула я к ним в кусты. – Я думала, не придете!

    Луиза жизнерадостно улыбалась, с чавканьем перекидывая жвачку во рту.

    – Мы его выследили. – Пеппино, как всегда, сосредоточен.

    – Он здесь?

    Мгновенный страх заставил оглянуться, заподозрить в каждом покачивании листа приближающегося монстра.

    – Корабль. Там.

    Пеппино махнул рукой, показывая. Отлично! Главное, что пока он не здесь.

    – Как вампир? – спросил мальчишка, пробираясь под пальмами. Он не торопился выходить на дорожку. От кого-то прятался?

    – Чемодан ничего не весит, – пожаловалась я. – Может, он сбежал?

    – Он – там. Не может выйти сам.

    Пеппино напряженно вглядывался в листву. Солнце бросало бесконечные желтые пятна, ветер заставлял эти пятна плясать. Шуршали листья. Рядом переговаривались.

    – Как мы будем его ловить?

    – Как вампира, – дернула плечиком Луиза.

    На ней сегодня были желтые шорты с розовой майкой и сандалеты. Коленки и лодыжки полны старыми царапками и новыми, как будто у нее хобби каждое утро бегать сквозь колючки, царапая кожу.

    Луиза смело потопала через кусты, добавляя себе новые украшения на ноги. Пеппино ждал. Мне хотелось его расспросить – где он живет, чем занимается, почему так легко ловит нечисть. Но слова сейчас казались лишними, ненужными.

    – Лена! Лена! – придушенным шепотом позвал меня Поэт.

    Очень интересно, а этот-то от кого прячется?

    – Иди! – разрешил Пеппино. – Я скажу, когда надо.

    И я пошла. С каких это пор я слушаюсь мальчишек? Я даже своего сына не слушаюсь! А тут вдруг такая покорность!

    – Что вы там делали?

    Великий Поэт – это вам не Солидный Начальник, ему и правда было интересно, почему я вылезла из кустов, а не шла, как все приличные люди, по дорожке.

    – Это племянники Марсии. Мы ловим чупакабру.

    Есть один неписаный закон – говори правду, и тебе не поверят.

    – Здесь?

    – Его однажды случайно привез Хемингуэй с охоты, – сказала я как о само собой разумеющемся. – А где наш экскурсовод?

    – Да ну его, – сразу поскучнел Поэт. – Какой-то он… Все про коммунизм говорит и о том, как раньше было хорошо. Наверняка дипломатский сынок. Таким при любом режиме хорошо. Гляньте на дом старика Хэма. Всем бы так жить!

    – Ну что вы! Хемингуэй жил не всегда хорошо! – Фелипе нарисовался из воздуха, из шуршащих листьев миндальных деревьев. Стоял и улыбался, словно и не убегали от него подопечные. Он продолжил говорить, как будто отпустили кнопку паузы:

    – Купить он ее смог только после того, как получил солидный гонорар за экранизацию романа «По ком звонит колокол». Это уже потом он получил Нобелевскую премию, но потратил ее не на себя, а на благотворительность.

    Великий Поэт кривился. Ладно, поверим, что не всю премию, а часть он на что-то хорошее потратил.

    Белая одноэтажная вилла, зализанные дождем и ветром ступеньки вдоль широкого крыльца. Крошечный портик, поддерживаемый двумя колоннами. Квадратные окна с поднимающимися вверх рамами. Пронзительное кубинское солнце. Смотришь сквозь стекла на внутреннее убранство, и кажется, что из дальнего коридора вот-вот выйдет хозяин.

    Стол, накрытый на троих, рабочий кабинет с чучелами животных на стенах. Глаза испуганные, будто что-то видели, о чем-то знают. Приоткрытые рты. О чем кричат? Что хотят сказать?

    Уходи!

    За домом под навесом черный катер с красной полосой на днище. «Пилар». На нем Хемингуэй собирался воевать с фашистами. Поставил пулемет и выходил в открытое море, искал подводные лодки. Хорошо, не встретил, а то не видать бы мне сейчас чупакабры. Вряд ли подводные лодки стали бы церемониться с рыбацким суденышком.

    – Да, – завистливо тянул Великий Поэт. – Хорошо жил, зараза!

    Я приподнялась на мысочки и заглянула в катер. Внутри? Он такой маленький. Десятиметровая палуба, приплюснутая рубка капитана. Может, в трюме? Где-нибудь у самого днища, около мотора?

    Боязно было, что ступеньки подо мной проломятся: настолько все здесь выглядело ветхим.

    Он сидел в углу крошечной каюты. Застывшее чучело с оскаленной мордой. Глаз стеклянный.

    – Ага! – прошептали мне в шею. – Это он.

    Видимо, кровь местных жителей таино (я посмотрела в Интернете!) в мальчишке плохо влияла на нечисть. Чупакабра ожила. Шевельнула головой, и через секунду ее уже не было.

    – Держи! – вывалился из катера Пеппино.

    Мелькнула розовая футболка Луизы.

    – Хей, хей, хей, хей! – закричал ей вслед смотритель и громко захлопал в ладоши.

    Я спрыгнула, набрала в сандалии гравий, и, пока вычищала камешки, мои обормоты исчезли.

    Направо – туристы, налево – туристы. У бассейна – туристы. Около трехэтажной Башни – туристы. Никто не бежит. Никто с тревогой не высматривает скрывшегося монстра.

    – Лена! – позвал Поэт.

    Я выскочила из-под навеса, пробежала крытую галерею с мозаичным столиком для барбекю и остановилась. Отсюда склон резко уходил вниз. Протяни руку – и ты коснешься далекой пальмы. Маячком виднеется на горизонте покатая крыша Капитолия.

    Шорох.

    Я перепрыгнула узкую канавку, отделяющую туристическую зону от парка. Поскользнулась на сухой листве, кувырком пролетела по склону. Замерла.

    Снизу хорошо просматривался парк. Голые стволы пальм, гигантская сейба перед домом, как злой рок, нависла над крышей, тонкие силуэты миндальных деревьев. Розовая майка.

    Луиза летела, оскальзываясь на жухлых листьях, прямо навстречу мне. Глаза широко распахнуты. Перед ней – никого. За кем она гонится? Или… от кого?

    Пеппино широкими скачками поднимался снизу, от забора. Свободная футболка без рукавов болталась на его тощем теле. Он сбил сестру с ног, повалил на землю, придавил.

    Чупакабра появилась над застывшими на земле телами. Монстр перепрыгнул через них, коротко взвизгнул, крутясь на месте. Пеппино отпихнул подальше сестру, уселся, сложив ноги по-турецки, и уставился на упыря.

    Чупакабра заскулила, задергала башкой, стала тереться ею о передние лапы, словно ее кто стал кусать. Грохнулась всем телом о землю. Полежала так немного, запрокинув морду. И увидела меня.

    У нее были странные, ничего не выражающие глаза. Черные. Как будто бусинки вставили.

    В следующую секунду чупакабра кувыркнулась, вскочила на ноги и прыгнула на меня.

    Я успела только взмахнуть руками и обрушиться на шуршащий дерн. Чупакабра жестким лбом боднула меня в бок, заставив перевернуться. Плечо запульсировало болью. Кажется, я порезалась обо что-то на этой чертовой колючей земле. В ушах гудело, сердце колотилось в голове. Вокруг разлился неприятный запах, как будто на меня опрокинули контейнер помойки.

    Чупакабры рядом уже не было.

    – Где она? Ты видел? – крикнула я Пеппино, который успел встать и помочь подняться сестре.

    – Убежала, – тихо ответил парень, с сомнением глядя на свои сандалии.

    – Так давайте ловить! – звала я в азарте.

    Но для того, чтобы куда-то бежать, надо было встать. Сделать это не получалось. Земля не хотела отпускать меня. Я опиралась на руку, отталкивалась и снова оказывалась на колючках, больно тыкалась в них плечом и головой. В теле как будто поселился неправильный центр тяжести – металлический перекатывающийся шарик, который заставлял меня раз за разом падать. Я с усилием заставляла себя сесть, но непонятная инерция тут же уводила меня мимо вертикального положения, укладывая обратно на землю.

    – Не спеши!

    Пеппино подозрительно равнодушно смотрел на мои мучения. Просто стоял. На лице – ничего. Ни удивления, ни сочувствия, ни страха. Прямо как у чупакабры. Луиза, присев на корточки, изучала очередные царапки на ноге. Здорово ее братик приложил, стесал полколенки.

    Все это я видела, лежа на боку. Мир кренился, собираясь завалить мою ватерлинию на восток. Ничего не оставалось, как протянуть руку, прося помощи. Перепачканные в земле пальцы дрожали, руку водило. Что-то такое странное то появлялось, то исчезало в поле моего зрения. Солнце жгло ушибленное плечо.

    Плечо.

    – Полежи, – безразлично посоветовал Пеппино.

    Я подавила подкативший к горлу комок тошноты и попыталась сфокусироваться на собственной руке.

    От локтя вверх по плечу шла глубокая царапина с рваными краями. Кровь запеклась и вспенилась. От того, что я это увидела, в моей голове взорвалась шутиха, перед глазами запрыгали цветные зайчики.

    – Лееееена! – звал голос. – Ленааааа!

    Сквозь резные листья пальм пробивалось солнце. Оно скатывалось по зеленой спинке листа, дробясь, падало на землю. На земле лежала я и смотрела вверх.

    – Лена! – кричал Великий Поэт.

    Я села. Просто села, и все. Не упала, не закачалась. Голова была ясной и легкой, словно шальной сквозняк навел там порядок.

    Пеппино с Луизой не было. Рана? Плечо было перехвачено белой тряпкой и хорошо завязано.

    – Вам что, плохо? – спросил Великий Поэт.

    Мне было нормально, но как-то грустно.

    – Мы вас потеряли.

    Под его ногами шуршала трава.

    – Что с вами?

    – Ничего, – ответила я. Прислушалась сама к себе. Голос как голос. Не хриплый, не осипший, не испуганный. – Сколько времени?

    – Нам обратно пора, а то пообедать не успеем.

    Мой организм никак не отреагировал на предупреждение о скором обеде. Голоден он не был.

    – Что у вас с рукой?

    Говори правду – и не поверят.

    Я коснулась пальцами ткани. Меня укусила чупакабра. У меня очень кружилась голова. Теперь прошло. Я превращаюсь в монстра?

    – Поцарапалась о пальму. Скоро пройдет.

    – Тогда вставайте! Хватит загорать.

    Великий Поэт поддернул на плече свою коричневую сумку и довольно заулыбался. Прогулка по усадьбе пошла ему на пользу, теперь и он немного полюбил Кубу.

    Мы пошли. Я осторожно ступала по дорожке, ожидая, что ноги мне вот-вот откажут, что снова закружится голова, что в голове появится железный шарик, нарушающий положение горизонта.

    Нет. Все было хорошо. На выходе в киоске я успела купить несколько закладок с черно-белыми фотографиями Хемингуэя. Вот он ловит рыбу, вот стоит рядом со стариком, с которого списал героя для «Старика и моря», вот сидит за столом, вот его коллекция чучел.

    Солнце припекало. Фелипе ждал в машине.

    Краски вокруг потускнели, город уменьшился и запылился. Смотреть по сторонам не хотелось. Становилось скучно. Зачем все это? Какая-то выставка? Какие-то никому не нужные встречи. Кубинцы еще эти с цветами. Мы доехали до гостиницы, поднялись за вещами. Ни о чем больше не думая, я забрала чемодан с балкона, сумку и спустилась в холл.

    Пеппино сидел на красном диване, забросив ногу на ногу, и сосредоточенно играл в допотопную игру, где волк ловил на сковородку падающие яйца.

    Долгое время я стояла и смотрела на его беспристрастное лицо. Четырнадцатилетний мальчишка не мог так играть. Он должен был переживать, волноваться, радоваться. А здесь – ничего.

    Мимо прошел Поэт, сказал, что будет ждать меня в ресторане.

    Господи! Зачем испанцы приехали на эту землю? Они же здесь ничего не поняли. Эту землю нельзя завоевать. Даже уничтожив всех местных жителей, всех индейцев, они не уничтожили сам дух острова. Он остался здесь и потихонечку завоевывал обратно свою территорию. Кто мы такие – белые люди на прожженной солнцем земле?

    – Все получилось, – было первое, что сказал мне Пеппино.

    – Что получилось? – тихо спросила я.

    Где-то глубоко-глубоко, свернувшись калачиком, сидела моя ярость. Но выбраться она не могла. Потому что сверху ее придавило равнодушие. Я приеду в Москву и расскажу всем, как здесь было хорошо. Сюда приедут мои друзья. Им тоже понравится.

    – Чупакабра. Ты хотела.

    Я молчала. Каждое его слово вызывало вопросы. Он это знал.

    – Кровь чупакабры в тебе.

    Пеппино сидел, а я стояла. Ему это нисколько не мешало говорить.

    – Она укусила. Теперь ты сделаешь чупакабру дома.

    – Как?

    – Твоя кровь. Дай ее собаке. Или кошке. Они превратятся.

    – Это навсегда?

    Пеппино кивнул. Легко так.

    И я все поняла. Никакую чупакабру ловить они не собирались. Там, в усадьбе, они просто гнали монстра на меня, чтобы он укусил. Дальше я перевожу через границу зараженную кровь и могу создавать хоть полк монстров. Если очень постараться, то к концу моей жизни чупакабр будет столько, что они завоюют мир.

    Возмущения не было. Не было горечи. Ребята всего лишь выполняли то, о чем их попросили. А попросили их помочь поймать вампира и чупакабру. Метод ловли вампира был один – на живца. С чупакаброй были свои способы.

    Я, конечно, шутила. Но мир этих ребят не понимал моих шуток. Тем более они не обязаны были читать мои мысли. Я сама виновата, что не поговорила с ними, не спросила что и как. Дурацкая взрослая самоуверенность. Вечно мы считаем, что умнее и сильнее. А тут оказалось, что не умнее. По крайней мере кубинских детей.

    – Передавай привет Луизе, – пробормотала я. И бросила на диван шоколадку. Нашла на дне сумочки. Везла в подарок.

    Навстречу неслась жизнерадостная Марсия!

    – Лена! Как вы? Сергей Маркович сказал, что вы поцарапались в музее.

    – Ерунда, – дернула я плечом – рубашка с длинным рукавом спасала меня от лишних взглядов.

    – Вы идете обедать?

    – Нет.

    Почему-то не хотелось улыбаться, не хотелось радоваться. Как будто кто лампочку в голове выключил. В остальном все было как всегда.

    Дорогу домой, все одиннадцать часов в самолете я проспала как убитая. Великий Поэт пытался меня тормошить, вывести на разговор, но я угукала в ответ и засыпала вновь. В полудреме я размышляла, что по-хорошему мне должно быть страшно – жить с вирусом чупакабры. Но почему-то внутри сидело равнодушие. Все равно было – лежит или нет вампир в моем чемодане.

    На границе досмотр прошел без проблем.

    – Ну что вы как эти кубинские дети – спите или молчите! – возмутился Великий Поэт в середине полета.

    Засыпая в очередной раз, я подумала, что со стороны и правда выгляжу, как Пеппино. А кстати, откуда дети узнали такой способ распространения чупакабры? Уж не кусала ли их самих эта зверюга?

    В Москве шел снег. Трудолюбивые трактора сгребали его в огромные сугробы. А он все падал и падал. Бесконечный. Равнодушный.

    – Давай сразу в издательство, – попросила я, садясь в машину к Коле. – Кстати, вот тебе кокос. Прямо с пальмы.

    Я перекинула на заднее сиденье свою посылку. Коля довольно улыбался. Он всегда радуется подаркам – такой уж он счастливый человек. На щеках от улыбки загораются ямочки.

    – Лена? – удивилась моему появлению редактор Даша. – Вы сейчас похожи на Урия из «Приключения Электроника». Он тоже с чемоданом пытался пройти на хоккейный матч. Что у вас там? А почему вы в босоножках? Холодно ведь.

    Холодно не было. Я даже не заметила, что разница температур у нас с Кубой сорок градусов – там плюс двадцать, у нас тоже двадцать, но минус.

    Я посмотрела на свой красивенький бирюзовый чемоданчик. Не до переодеваний пока.

    – У меня там вампир из Гаваны. Вы, помнится, просили.

    И без того огромные Дашины глаза стали на пол-лица. Приподнялась со своего места редактор Инна, выглянула из-за компьютера начальница Татьяна.

    – Настоящий? – Даша не верила.

    Я кивнула. Что говорить? Это надо видеть.

    – Открывайте скорее! – торопила Инна.

    И я открыла.

    Чемодан был пуст. Он стал пуст к тому моменту, когда крышка с хлопком откинулась на пол. Но я успела заметить красные, ничего не выражающие глаза. На мгновение вампир задержался, чтобы посмотреть на меня. И тут же исчез.

    Я обещала привезти. Я не обещала охранять и содержать в тепле и довольстве после доставки.

    – Не видно, – задумчиво протянула Инна, садясь обратно.

    – Хорошая шутка, – отозвалась Татьяна. – Мы почти поверили!

    Даша молчала. Смотрела в чемодан. Она была ближе всех, могла заметить.

    – И что дальше? – спросила она.

    – Теперь он будет жить здесь.

    – Вам нас не жалко? – игриво спросила Инна.

    Я не ответила. Мой ответ им бы не понравился. С недавних пор я перестала замечать в себе такое качество, как жалость и любопытство.

    Я пожелала всем хорошего рабочего дня и ушла. Коля ждал меня внизу, чтобы отвезти домой.

    – Ты не знаешь, где мне взять собаку? – спросила я, усаживаясь рядом.

    – На Птичьем рынке, – ответил мне очень практичный Коля.

    – Съездим туда в выходные?

    Коля усмехнулся, выводя машину на трассу.

    Мой ребенок просил чупакабру. Судьбы мира меня не особо волновали.

    Эпилог

    Солидный Начальник позвонил на следующий день.

    – Хорошо долетели?

    – Отлично! – отозвалась я. – Вампира отвезла в издательство. Чупакабра растет.

    Минуту на том конце провода молчали.

    – Это все? – сухо спросил собеседник.

    – Нет. Хочу написать книгу о Кубе.

    – Это самое страшное, что вы могли придумать!

    – Обо всем, что произошло.

    – Надеюсь, без имен. – Голос Солидного Начальника звенел. – Если у меня на работе узнают…

    Щенок скулил и терся о мою ногу. Был он самой обыкновенной дворнягой, обещая вырасти в малорослое создание. Ел хорошо, играл хорошо, выгуливал своего мелкого хозяина тоже хорошо. Чупакабра в нем пока не проявлялась, хотя он с удовольствием вылакал миску молока с несколькими каплями моей крови.

    – Почему должны на работе узнать? – Мне были скучны его волнения. – Я выведу вас под псевдонимом.

    – Придумайте имя попроще, – попросил Солидный Начальник. – Вы же понимаете мое положение…

    – Понимаю, – вздохнула я. – Солидным Начальником будете?

    – Ну, какой же я солидный? – солидно хохотнул Солидный Начальник. – Вы уж меня попроще…

    Но проще было уже некуда.

    Великий Поэт долго сопел, глядя на фотографии, которые я ему принесла на встречу.

    – Хорош, хорош, – вывел он, откладывая себя на фоне «Форда Префект» тысяча девятьсот пятьдесят второго года. – А я статейку в журнал написал. Разбил этих наглых коммуняк.

    – Я тоже пишу книгу, – призналась я.

    – Ой, только не впутывайте меня в ваши детские игры, – поморщился Великий Поэт.

    – Неужели вы не хотите, чтобы об этом все узнали? – торопилась я. – Это же… это же…

    – Только без имен! – отрезал Великий Поэт. – Не хватало войти в историю по детской книжке.

    – Хорошо, – вновь пришлось согласиться мне. – Буду в книжке вас звать… звать… Великий Поэт!

    Великий Поэт пожевал губами, дернул себя за бороду.

    – Пафосно как-то… Ну да сойдет.

    «А Даше я ничего говорить не буду, – решила я. Придумывать другое имя редактору не хотелось. – Пусть будет просто Даша. Да она и не узнает».

    Так появилась эта книжка.

    Маяк мертвых

    Глава первая
    Утро

    * * *

    Прошлое – коварная штука. Что-то было – хорошее или плохое, – а теперь этого нет, но люди упорно об этом помнят. Ведут дневники. Пишут книги. Ставят памятники. Огораживают могилки. Одним словом, боятся забыть.

    Прошлое цепляет, прошлое утягивает к себе. Зачем? Чтобы убить. Прошлому будущее не нужно. Примешься думать о будущем – забудешь прошлое. Так вам и дали это сделать. Не дадут. Застрянете в своих воспоминаниях, ни одной мысли в будущем не останется. Кое-кто, конечно, вырывается, но об этих мы забудем.

    Воспоминания требуют пищи. Засушенный цветочек, билет в кино, куда ты ходила с ним, валентинка от нее, ворох записок («ах! подружки!») – все это держит, привязывает, оттягивает руки, сковывает шаг. Поставьте крест на своих мечтах! Вы обречены остаться в прошлом. Вы сами станете прошлым. Я вам это обещаю.

    Остров Хийумаа в Балтийском море – воспоминание. Раньше здесь жили шведы, потом пришли русские. Екатерина Вторая побоялась оставлять на своих северных границах обиженный Петром Великим народ и в 1781 году переселила их в Малороссию. А сюда привезла податливых эстонцев. Они вечно были под кем-то – немцы, шведы, русские, – не все ли равно? Так на острове появилось воспоминание о тех, кого здесь нет.

    Дорога шумит монотонным гулом. Выныривает из леса и в лес уходит. Широкая парковка зовет машины остановиться. Какая-нибудь нет-нет да и притормозит, съедет на шуршащий гравий, взревет последний раз мотором, выплюнет из себя вонючий газ и замолчит. Остывая, она будет потрескивать. Дорожка в сосновом лесу сухая, земля чуть пружинит под ногой, перекатываются сосновые иголки, скользит гладкая подошва. Желтые тропинки отчаяния среди зеленых холмиков черники и брусники. Мох мягкий. Положи на него ладонь, обопрись – провалишься по локоть. Золотые стволы сосен, темные внизу, светлые к макушке, стоят верными стражами, топорщатся сухими ветками. Куда дотягивается рука, все сучки обломаны.

    Для крестов.

    Веточка, на нее перекладинка, обмотать травинкой, завязать потуже, чувствуя, как рвутся зеленые ворсинки листика. Поискать глазами место.

    Вот кустик жимолости, а за ним стайка деревянных крестов. Один широкий, покрашенный в голубой цвет – пришедшие подготовились. Есть высокие, в человеческий рост, прочные, надежные, как сама память. Есть маленькие и хрупкие. Есть железные, с кружевными оконечниками.

    Тропинка натоптана, люди сюда приходят часто. Их манит любопытство – посмотреть на место, где что-то произошло. Ставят кресты. Тянут они потом свои корявые руки-перекладины вслед уходящим, сверлят спины глазами-сучками. Думаете, что ушли? Нет, вы остались.

    В этот раз крестик был маленький. В землю воткнешь – его и не видно будет. А должно быть заметно. Чтобы и другим память.

    Нашлось место. Поставила на развилку сосны, подперла шишкой. Лбом прислонилась к стволу. Оставила метку смолы на щеке. Не скоро отмоется. Да и зачем? Теперь-то?

    Кресты деревянные. Кресты железные. Кресты из камешков. Вот этот сложил маленький мальчик. Камешки в один размер, как узелки на позвоночнике. Эти узелки были хорошо видны сквозь футболку, когда мальчик наклонялся.

    Все побывают здесь. Каждый останется воспоминанием.

    Ветка треснула под ногой, шепнул неосторожное слово ветер. Что это было? Показалось… Тень мелькнула, прошелестело легкое дыхание, послышался незнакомый запах. А так ведь никого нет. Нет настоящего. Нет будущего. Есть только прошлое.

    Она шла и вспоминала, что было вчера. Она умерла для настоящего. А машина? Что машина? Постоит, постоит, ее и заберут. Машина не помнит прежних хозяев. Она знает только настоящих. Что ей помнить?

    Здесь кто-то прошел? Не видела. И не надо так топать. Земля сухая, гулкая. Она может отозваться, заставить вернуться, заставить умереть для настоящего.

    * * *

    Чайные ложки стащили домовые. Им было скучно. Вечером долго вздыхали, бродили по коридорам, постукивали по стенам, скрипели дверями. Самый шустрый залез в кран и гудел в трубу, с завываниями, неприятно. После хорошей работы позвали соседей и пили чай до утра. Звенели фарфоровые чашечки, скребли ложечки по донышку розеток, выбирая варенье. Домовые любят сахар, конфеты и сухари.

    Хрум, хрум, шырк, шырк.

    Попробуйте тихо съесть сухарь. Накройтесь одеялом, подлезьте под подушку, усыпьтесь крошками. Есть сухарь – дело очень громкое. Даже когда тебе удается разгрызть его тихо, в голове стоит такой грохот, что птицы снимаются с насиженных мест. А птиц на острове Хийумаа много. Очень. Целый птичий базар.

    – Чего застыла?

    Мама подкралась сзади, положила подбородок на плечо.

    Столько раз говорили: «Не надо так делать!» Взрослые, а памяти никакой.

    – Ложек нет, – шепотом сообщила Алена, опуская плечо, чтобы подбородок исчез.

    – Ушли?

    – Домовые разобрали.

    Мама выпрямилась, вопросительно глядя на пустой лоток. Вилок много, ножей ворох, большие ложки лежат. Кому нужны большие ложки на завтраке, если здесь нет каши? Они бы еще половник вынесли.

    Хлям-блям… Чаепитие под половицами. Так и уснули с чашками в руках. Привалились кто к чему – кто к печке, кто к стенке, кто к окну. Из чашек льется чай, капает на войлочные тапки. В войлоке шаг бесшумный. Подкрадись, к кому захочешь. Бери, на что глаз ляжет. Только бы ложки не звякали. Их много, они металлические. Шуму-то, шуму! Скрежета, позвякивания, шороха. Но сейчас ложечки лежат, утонув в чайных лужицах, ткнувшись носиками в крошки сухарей.

    – Аля, – жалобно прошептала мама, – ты не заметила, у тебя ничего не стащили?

    – Чего сразу у меня-то? – тут же забыла о ложках Алена.

    – Все знают, что домовые любят чай, сухари и яркие бусики.

    Когда мама сказала про сухари, Алена вздрогнула – надо же, какое совпадение, она тоже об этом думала, – а упоминание о бусиках заставило задержать дыхание.

    Так, так. Что было утром? Проснулись, потянулись, умылись, повисели на подоконнике, глядя на узкий колодец двора, где ничего не происходило, повалялись на кровати, задрав ноги. Мама собралась, пошли на завтрак. Украшения… Она их куда-то вчера положила. А утром? Нет, косметичку не проверяла. Лежала Алена на подоконнике, значит, они были не там. На тумбочку бросала книгу, читанную перед сном, – значит, не на тумбочке. Ой, мамочки! Она не помнит, видела ли косметичку утром. Точно – видела… Или нет, не видела. Не до косметички ей было!

    Алена схватила себя за запястье. Головы быков на браслете тяжело качнулись, зацепившись рогами за цветочки бус. Папин подарок из Испании – серебряная цепочка с прикрепленными к ней пятью плоскими фигурками круторогих быков, покрытых разноцветной смальтой.

    Пока отцепляла, смотрела на лоток со столовыми приборами. Где чайные ложки? Нет! Она за ними подошла. Чайных ложек нет, украшений тоже нет. Ее любимых, любимых и трижды любимых!

    Эти быки вечно все задевали, рвали шарфы и вязаные кофточки. Сколько раз зарекалась их носить. Нет, опять нацепила. Или это они за нее специально зацепились, чтобы не попасть в жадные руки домовых, как остальные.

    Пока разделяла упрямые сочленения, пока уговаривала быков вести себя прилично, добежала до номера: по лестнице вниз, коридор, направо, еще раз направо, снова вниз, пригнуть голову, чтобы не врезаться в арку свода, по гулкому подвалу до конца. Карточку в паз. Раз, другой…

    Номер узкий. Две кровати, между ними тумбочка. Высокое окно в глубокой нише забрано решеткой. За ним глухой колодец двора соседнего дома, трава лезет на стекло…

    Вот же она, косметичка! Лежит себе на месте, занимает всю нижнюю полку тумбочки, распахнула жадный зев.

    И тут же вспомнила, как доставала браслет, как распутывала цветочки. Как подумала – странное сочетание: быки и ромашки. Хотя…

    Мама!

    Коснулась своего сокровища, только чтобы убедиться, что все на месте, что ничего не показалось. А то мало ли как бывает… И помчалась обратно. По длинному подвалу, пригнуть голову, по лестнице, поворот, узкий коридор, мимо дверного проема, загороженного шторой.

    Мама сидела в углу столовой за длинным столом и лениво помешивала ложечкой в чашке с кофе. Алена проползла вдоль лавки к окну.

    – Ну, что домовые? – В глазах у мамы тридцать три чертика, на губах двадцать два блика от солнца.

    – За ложками пошли, – буркнула Алена, завершая свое бесконечное движение и утомленно падая на место. – Обещали, что скоро все принесут.

    – Уже принесли. – Мама покачала перед своим лицом ложечкой. – Извинялись, что задержали. Теперь, сказали, пошли твои сокровища пересчитывать.

    – Мама! – простонала Алена, картинно опуская лоб на сложенные руки.

    – Ты-то им счет не знаешь, – доверительно склонилась к Алене мама.

    За лето на лице у нее появились веснушки, загар сделал лицо тоньше и худее, волосы выгорели и закурчавились. Серые глаза как будто тоже набрали солнца и заискрились пятнышками, словно старую ириску раскрошили на множество осколков. Смотришь в эти глаза и ловишь себя на мысли, что не узнаешь. Может, это не мама?

    – А домовые до чужих сокровищ падки, – шептала мама. – Они несут их гномам и вместе прячут под корягами и камнями. Там колечко, здесь браслетик – так и набирается клад. А потом они зовут дракона, чтобы он охранял. И с тех пор каждый, кто к сокровищам прикоснется, сам станет драконом.

    – Мама! – подпрыгнула Алена и поползла по лавке обратно к выходу из-за стола. – Эти вечные твои сказки…

    – Возьми мне круассанчик, – бросила ей вслед мама.

    Алена повернулась, чтобы испепелить маму взглядом, чтобы пригвоздить ее к лавке, чтобы…

    Мама смотрела на нее, чуть опустив голову и склонив ее набок, быстро-быстро моргала, улыбалась одним краешком рта, так что только две морщинки появились на щеках. Алена прыснула. Мама заморгала еще быстрее.

    – Ну, мама! – простонала Алена, отходя к раздаточным столам.

    Мама – невозможный человек. У всех родители как родители, строгие, но справедливые, ведут себя по-взрослому, а у нее? Вечно хихикает, вечно что-то придумывает. Сейчас она ей такой круассанчик принесет. В сердцах дернула рукой, очередной бык очередными рогами зацепился за кофту, тарелка полетела на пол.

    В тихой столовой повисла гробовая тишина.

    – Извините, – пробормотала Алена, приседая на корточки и искоса глядя на маму.

    Она улыбалась, но смотрела мимо. Не на Алену. Проследить за взглядом некогда. Один круассан откатился под столик. Алене показалось… нет, она была уверена, к нему протянулись быстрые ручки, но тут же исчезли. Алена и сама не поняла, как это произошло – щелчком отправила круассан дальше под стол, пробормотав: «Не шали!»

    – Я все видела, – перегнулась через стол мама.

    – Что ты видела? – Алена спрятала глаза, с трудом сдерживая улыбку – надо же так попасть. Дожили, домовых стала кормить.

    Стол покрыт серой льняной скатертью. Толстые нити ткани неровные, то широкие, то узенькие, то с узелочками. Проводишь рукой – чувствуется шероховатость.

    – Ничего ты не видела! – хлопнула ладонью по столу Алена.

    – Ты взяла три круассана! В юбку не влезешь!

    Мама подхватила с тарелки рогалик. Алена открыла рот, чтобы закричать, чтобы выразить все свое возмущение, чтобы сказать, что она думает о сегодняшнем утре и о пропавших ложечках, о…

    – О! – прошептала мама, откладывая круассан. – Смотри, кто пришел… Ой, не могу.

    Алена обернулась.

    Да! Это был он! Высокий стройный парень с очень тонким худым лицом. А руки! Какие у него были руки! Длинные нервные пальцы с крупными узелками суставов, аккуратные красивые ногти, голубые венки на тыльной стороне ладони… Мама засопела, закрыв глаза и растянув губы в самой глупой улыбке, какую только могла изобразить.

    – Моя любовь, – прошептала мама.

    – И не только твоя, – проворчала Алена, досматривая спектакль до конца.

    Следом за парнем вошла пухленькая девушка с длинными темными волосами. Круглое румяное лицо и маленький вздернутый носик. Она довольно громко что-то говорила своему спутнику, поминутно взрываясь громким смехом. На что красавец скромно улыбался. Лицо его становилось еще прекрасней.

    На девушку Алена не смотрела. Хватит, насмотрелась уже. Ее больше интересовал парень. Так приятно было фантазировать на тему, что ему может нравиться или хотя бы воображать, как его зовут. Третий день, а его имя все еще загадка – ни мама, ни Алена не смогли с ним заговорить.

    – Ну и пожалуйста, – проворчала Алена, утыкаясь носом в чашку. – Не одна ты в него влюблена. Он всех здесь успел очаровать.

    Да, да, парень оказался общителен, почти с каждым обитателем гостиницы перебрасывался парой слов. И всем мило улыбался. Особенно женщинам.

    – Ой, подумаешь! – игриво дернула плечиком мама. – А вдруг это судьба?

    Алена хорошо знала подобные «судьбы» – мама обожала кокетничать с парнями. Что только на это скажет папа?

    Ничего не скажет, порадуется, что у мамы хорошее настроение. Ох уж эти ее родители… Все-то у них не как у нормальных людей.

    – Зато я сегодня видела Эдика! – мстительно произнесла Алена.

    – Он в желтой футболке? – тут же переключилась мама.

    Нет, она все-таки фантастический человек. Ее, случайно, инопланетяне не подменили? Вот и чайных ложек нет. Может, она чайными ложками питается? По ночам. Пока никто не видит.

    – Нет, в красной! – злорадно ответила Алена и стала запихивать в рот круассан, чтобы больше на вопросы не отвечать. Никакого Эдика она еще не успела увидеть, тем более не знает, какая на нем сегодня будет футболка.

    А во всем виновата проклятая мамина влюбчивость. Вечно она кем-то увлечена. Способна мгновенно потерять голову от мимолетного взгляда, брошенного случайным встречным, или очароваться человеком на фотографии. Она так искренне всеми вокруг восхищалась, что не заразиться от нее этим было никак нельзя.

    Алена крепилась. Она говорила: нет, нет, нет! Но этот парень с тонкими длинными пальцами был необычайно красив. А Эдик на рецепции – настоящий викинг с рыжими вихрами и широкими плечами. А старый смотритель маяка Кыпу похож на сказочного деда и рассказывает потрясающие истории. Они с мамой еще потом долго обсуждали его бороду, его манеру дергать кустистыми бровями, его постоянные причмокивания, покашливания.

    И всех их мама так описывала, что Алена тоже влюблялась, восхищалась, надевала на лицо самую глупую улыбку, какую только можно себе представить.

    Но сегодня – все. Никаких влюбленностей! После злого розыгрыша с украшением Алена не поведется на сказки. Пускай мама рассказывает их у себя в библиотеке.

    Алена вновь поползла вдоль лавки из-за стола. Вот как сейчас возьмет и уйдет отсюда далеко-далеко. На край света. Сядет там и будет болтать ножками, пока не приедет прекрасный принц на белом коне и не спасет ее. А те, кто останется здесь, будут вздыхать: какого хорошего человека в одночасье потеряли.

    Алена прошла мимо парня с девушкой, гордо подняв голову. Нет ей дела до чужих красавцев в чужой стране. Прошла через пустой холл, где обычно за стойкой сидит администратор. Но сегодня нет Эдика, поэтому и неважно, кто тут должен скучать.

    Раз так, то все неважно. Если жизнь катится в пропасть, то пускай она начнет это делать с гостиницы «Маяк» города Кярдлы острова Хийумаа страны Эстонии. Алена Курочкина пойдет вперед, не оглядываясь, пересечет Балтийское море, доберется до Северного полюса, где ее смогут оценить белые медведи и морские котики. Пережив сотню приключений, она найдет настоящую любовь, а не уже занятого толстой девчонкой парня с изящными руками.

    Вперед – навстречу приключениям!

    – А! Алена? Здорово!

    Футболка была оранжевая. Не красная. И волосы сегодня как-то по-особенному рыжи, и весь Эдик жизнерадостен, как солнышко.

    – Ой, привет!

    Только и смогла сказать Алена, расплываясь в глупой улыбке. Когда твои губы так тянет непонятная сила, ты уже ничего не можешь: ни говорить, ни делать, ни думать. Только смотреть. Только улыбаться.

    Эдик между тем закидал вопросами, поделился сведениями о погоде, рассказал новости. Когда в его словах всплыло имя мамы, Алена перестала улыбаться и немного пришла в себя.

    – Мама завтракает, – мстительно ответила Алена. – Там как раз этот, красавчик пришел. Ну, тот, что со всеми болтает.

    – А! Молодожены, – легко согласился Эдик, пропустив намек на то, что мама кем-то увлечена. – А вы куда собираетесь сегодня?

    Вот так… и никакой романтики. Они не родственники, не друзья и даже не парень с девушкой. Они уже муж и жена. Могли бы это и раньше у Эдика узнать.

    – Чего тут собираться? – буркнула Алена, заметно скучнея. – Мы едем на маяк. Тот, что ближайший. Нам сказали, что там лабиринт прикольный есть.

    – А! Тахкуна, – снова непонятно чему обрадовался Эдик. – Хорошее место. И лабиринт там есть. А еще есть памятник детям, погибшим на пароме «Эстония». Слышала про такой?

    Алена поджала губы. Ни про какие паромы она ничего не слышала. И говорит сейчас Эдик явно не о том, о чем хотелось бы Алене. А хотелось бы ей, чтобы он прямо сейчас сказал, что Алена красивая, что она гораздо красивее мамы, что тот молодожен дурак и что сейчас они вдвоем поедут на край света.

    Но Эдик не спешил читать ее мысли. Он говорил о своем, продолжая копаться в машине:

    – Лет двадцать назад в сентябре в сильный шторм перевернулся паром. Он назывался «Эстония». Чуть ли не тысячу человек погибло.

    – Как печально, – через силу выдавила Алена. Хотелось плакать. Ну, почему этот мир так несправедлив!

    Эдик выбрался из-под капота машины и внимательно посмотрел на Алену.

    – А по дороге можно заехать на Гору Крестов, Ристимяги. Потрясающее место.

    – Ага, – скривилась Алена.

    И зачем она встретила Эдика? Была бы уже на подходе к Северному полюсу.

    – Представляешь: лес, земля покрыта мхом, кустики черники, редкие лиственницы, сосны, и все-все вокруг в крестах.

    Алена все это хорошо представила. А представив, вздрогнула.

    – Почему в крестах?

    – Место такое! Легендарное. С любовью связанное.

    Алена фыркнула. Опять любовь. Как будто без нее жить нельзя.

    – Все легенды про любовь, – недовольно буркнула она.

    – Эта особенная. Рассказывать? – Эдик вытер руки тряпкой, присел на крыло, готовый рассказывать.

    Алена стрельнула глазами в сторону гостиницы. Мама вряд ли так быстро появится. Пока красавчик не уйдет из столовой, ее из-за стола не вытащишь.

    Алена опустилась на ступеньку крыльца. Делать решительно было нечего.

    – Давай рассказывай.

    Эдик бросил тряпку в салон и захлопнул капот.

    – Встретились на узкой дороге две свадебные процессии, и ни одна не хотела уступать дорогу. Ругались, ругались, пока не подрались. В драке убили жениха и невесту из разных свадеб. Испугавшиеся гости разбежались. С тех пор на этой горке каждый оставляет крестик.

    – Как на могиле? – Настроение у Алены не поднималось. – А чего они сразу убивать-то кинулись?

    – Легенда, – развел руками Эдик и покосился на свою машину. – Если вы сейчас соберетесь, могу подбросить до Тахкуна. Все равно мне в сторону Кыпу ехать.

    Заколдованное место этот остров Хийумаа: куда ни повернешься, все будет в сторону Кыпу.

    На Кыпу Алена уже была. Это самый старый маяк на острове. Огромный, белый, с красной шапочкой, он толстоногим монстром смотрится от прибрежных скал. Усеченный конус основания, четыре ребра, упирающиеся в бока для прочности. Кажется, что он так и вырос прямо из этой каменистой земли, уперся в нее лапами – ни упасть, ни отойти. Когда подъезжаешь к нему, дух захватывает – до того он красив. Бешеный ветер бьется лбом о его прочные стены, словно пытается сдвинуть с места, но он не дается. Бросает дальний свет кораблям, предупреждает об опасности. Белой громадой нависает над маленькими человечками, стоящими на земле. Что люди ему, когда он повелевает расстояниями и немножко временем.

    На северной точке острова тоже есть маяк. Тахкуна называется. Кыпский маяк самый старый, в Тахкуна самый высокий. Говорят, с него в хорошую погоду видна Финляндия. С финского берега Тахкуна заметен по ночам – светит-то ярко.

    А ведь такси можно и отменить. Ехать с Эдиком гораздо интересней.

    – Я сейчас сбегаю, спрошу! – подпрыгнула Алена, забыв о своей обиде, о своем желании никогда-никогда больше не общаться с мамой, о своем начавшемся походе к белым медведям.

    Поехать с Эдиком к неведомой Горе Крестов, это же… это же…

    Долго искать маму не пришлось. Стоило Алене оказаться в полутемной прихожей, как она услышала мамин смех. Она шла из столовой. Не одна. Вместе с красавцем. Держала его под руку. Рядом топала его жизнерадостная подруга. Они мило болтали по-английски. Красавец так же, как и до этого своей спутнице, скромно улыбался маме.

    Они не заметили Алену в темноте. Но даже если бы Алена вышла к ним навстречу, они бы все равно не заметили, потому что были слишком увлечены собой и беседой о прелестях жизни на островах. О том, что отсюда помимо парома можно еще и на катере уехать. Что до ближайших островов рукой подать. Что неплохо было бы съездить на Сааремаа или Муху, а то и до Вормси добраться. И хоть бы слово про Алену. Может, она не хочет ехать на продуваемом всеми ветрами катере через Балтику? Если у них тут тонут паромы, то что говорить о маленькой лодочке?

    Дверь открылась, впустив ветер, свет, шум улицы, и закрылась, забрав все это с собой.

    Алена выглянула в стеклянную вставку. Они свернули налево, к высокой деревянной башне с часами. Неужели они сейчас договорятся куда-нибудь съездить и Алену забудут? Ведь так они и уплыть без нее могут. Мама такая, мама может…

    Онемевшей рукой Алена открыла дверь, постояла на пороге, чувствуя приятную прохладу на лице, и шагнула к машине Эдика. Он в очередной раз вылез из-под капота, посмотрел вопросительно: ну, что решила?

    – Мама согласна, – прошептала Алена, осторожно садясь в машину. – Она меня потом подберет. На такси. – И чуть помедлив, добавила: – Я договорилась.

    Эдик оглядывался, словно чего-то ждал. Не верил?

    – Думаешь?

    И почему взрослым всегда все надо уточнять?

    – Конечно! – В Алене проснулась кипучая энергия. – Все дороги лежат в сторону Кыпу. К Тахкуна тоже в ту сторону. Ты едешь?

    – А мама?

    – Мама задержится… Я позвоню, она меня заберет.

    И они поехали. Первые пять минут Алена все ждала, что Эдик развернется или потребует позвонить маме. Но он был настоящий эстонец. Спокойный. Раз уж решил, мнения своего не менял.

    * * *

    Что самое сложное? Нет, не ждать. Для настоящего охотника ожидание – увлекательная игра. Кто кого пересидит, кто переиграет. Игра с человеком – это великое искусство. Человек самый наглый и хитрый хищник. Раньше таким был волк. Сейчас он стал другим. Пугливым. Вымирает. Остается человек. У него много слабых мест, но он все равно живет. А зачем? С таким набором проблем это бестолковое занятие. Но живет и не дает жить другим. Прыгает, суетится – а ведь все напрасно. Жизнь конечна, а потому бессмысленна. Жить так, как живут все взрослые, глупо. Жить по-другому никто не даст. Поэтому собирайтесь в стада и бредите следом за погонщиком.

    А выход есть – не оставлять воспоминаний. Все должно быть коротко и быстро. Чтобы не запомнилось.

    Со мной не спорят – соглашаются. Я слишком давно здесь и все хорошо знаю. Чем больше воспоминаний, тем короче жизнь. Все, что висит на плечах, тянет ко дну. Чем тяжелее груз, тем меньше шансов всплыть. Но расставаться с грузом не хотят. Гребут под себя – дни рождения, обиды, мелкие радости, слепые надежды, бывшие дружбы, первую любовь, вторую, третью. Детский сад, школа, институтские дружки, коллеги по работе… Начальные классы топят особенно сильно.

    Жалости к ним нет. Есть любопытство: как долго это будет продолжаться. Сколько еще надо будет снести на моей Горе Крестов.

    * * *

    Камешек к камешку. Друг за другом. Чаще попадаются темно-серые, с зеленцой. Маленькие. Неровные. Вот этот похож на треугольничек с обломанным зазубренным краем. Пять, шестой темненький. Седьмой беленький, крепенький кругляшок-кулачок. Будет последним. Теперь нужна перекладинка. Первый камешек маленький светло-коричневый, недокормыш, с узловатой серединкой, словно его, прежде чем затвердить, долго замешивали. Следом бухнулся тяжелый гигант. Получилось некрасиво. Как капля. Камешки поменялись местами, но красоты от этого не прибавилось. Где же взять камешек?

    Вытоптанная широкая тропинки чиста, словно по ней прошли веником – ни палочки, ни камешка. Люди на Гору Крестов приезжают не всегда подготовленные, делают кресты из того, что найдут. И Алена за сегодняшний день не первая. На парковке, где ее высадил Эдик, стояла одинокая машина. Но в самом лесу никого. Словно человек пропал. Или он шел не на Гору Крестов? Или шел сюда, но не затем, чтобы полюбоваться красотами, а чтобы закопаться в мох? Или попрыгать по гладким стволам? Или искупаться в болоте? Очень удобно – разок нырнул, разок не вынырнул.

    Ристимяги начинается как самый обыкновенный лес. Сосна, лиственница, холмики, заросшие брусникой, между ними вьются тропинки.

    Ветер поскрипел соснами, пошуршал отстающими шелушинками коры, пошелестел листьями брусники. Словно кто-то прошел. Высокий, в светлом, задел длинным подолом кустики.

    Показалось.

    От долгого вглядывания все стало четким, кресты приблизились, резче обозначились контрастные цвета.

    «У-у-у-у», – пронеслось по лесу.

    «Иду!»

    На душе стало нестерпимо печально, слезы горячим угольком обожгли переносицу, защипало глаза.

    Зачем она сюда приехала? Зачем складывает крест? О чем хочет оставить память? О сегодняшней ссоре? О том, как убежала от матери, не взяв телефон.

    Тоска заставила выпрямиться, задышать глубже.

    Как все нестерпимо обидно и глупо. Вернуться? Извиниться? А толку? Все будет так же – ее умильные взоры, глупые улыбки, влюбчивость. Каникулы испорчены.

    Алена медленно встала. Все равно, что произойдет дальше. А если не произойдет – тем лучше.

    Окинула взглядом мрачную картину – деревья, пригорки с кустиками брусники, мох, желтую широкую тропинку и кресты, кресты, кресты.

    Жизнь тяжела… страдания вечны…

    Кто это говорит? Или это она сама так думает?

    Да, сама.

    Алена побежала, а кресты все не кончались. Они мелькали по сторонам, звали к себе. Забыть, забыть, скорее забыть…

    – Алеееена! – зовет знакомый голос, но он с трудом пробивается сквозь прочно поселившееся в душе отчаяние.

    Нет, нет, нет!

    Алена сжимает голову и бежит быстрее.

    – Аааааалён!

    В пропасть, с обрыва, в болото – куда угодно, только подальше.

    – Аля!

    Алена остановилась.

    – Ты куда?

    Эдик запыхался. От бега его шевелюра разметалась, к футболке пристали хвоинки, на плече желтое пятно смолы.

    – Еле догнал!

    От улыбки на щеках ямочки. С запозданием Алена заметила, что тоже улыбается. Самой глупой улыбкой… Вот ведь! Эдик! Пришел! За ней! Это любовь!

    – Так чесанула!

    Эдик еле переводит дыхание. Алена кашлянула, прогоняя мысли о судьбе и прочей маминой ерунде. И вдруг поняла, что сама она дышит ровно. Словно и не бежала. Словно кто нес.

    – Хотела посмотреть, где гора кончается, – пролепетала Алена, с ужасом прислушиваясь к себе. Что с ней было? Что? – Где нет крестов.

    Эдик ничего не заметил. На Алену не смотрел, вертел головой. Что-то ищет? Или кого?

    – Она в болото скатывается, – произнес он быстро. – Дожди были. Сейчас там топко.

    Болото… Перед глазами еще мелькают странные картинки, голова гудит от ярости… На кого? Из-за чего?

    Эдик все оглядывает и оглядывается. Кого еще потерял?

    – Ты тут не видела? – начал он вопрос, но замялся. – Девушка должна была быть. Худая, высокая, лет двадцать.

    – Не было никого.

    – Сюда пошла. Машина ее на стоянке. Серая такая. До сих пор стоит.

    Как-то все стало очевидно, а потому грустно.

    – Ты из-за нее вернулся?

    Черт! Лучше бы в болоте утонула. Никому Алена не нужна. Даже Эдику. Он уже кем-то увлечен. Не Аленой. У мамы тонкорукий красавец, у Эдика девушка из машины, а у Алены… у Алены домовые. Чудесная компания. От такого расклада опять захотелось плакать.

    Эдик всматривался в голые стволы, хмурился.

    – Странно, – пробормотал себе под нос. – Она не собиралась сюда ехать.

    Его взгляд скакал по частоколу крестов.

    – Может, не она? – вздохнула Алена, чувствуя, как слезы уходят из глаз – плакать расхотелось. – Мало ли кто приехал на такой же машине?

    – Ты забываешь, что это остров. Здесь новое появляется по большим праздникам.

    – И когда приходит паром. А приходит он четыре раза в день.

    – Нет, это ее машина. Там кошар на торпеде[11].

    Эдик постоял, вслушиваясь в звенящую тишину леса.

    – Что ты так переживаешь? – Алена отфутболила попавшуюся под ногу шишку. – Мало ли какие у нее дела. Захотела побыть одна, предаться воспоминаниям.

    Между деревьями как будто кто-то прошел. Или ветка качнулась? Порхнула птица?

    – А! Конечно. – Эдик тряхнул головой, отбрасывая сомнения. – Я чего вернулся? Уже почти до поворота на Кыпу доехал, а тут вдруг машину вспомнил и понял, чья это. Вот и рванул. Мать звонила?

    Алена не выдержала и отвела глаза. Не умела она врать легко и открыто, а говорить правду Эдику не хотелось – не было договоренности с матерью, не было даже с собой мобильного.

    – Нет еще.

    Все вокруг разом стало скучно и неинтересно.

    – Поехали тогда, я тебя до маяка подброшу.

    – Я здесь еще не все посмотрела, – неожиданно для себя уперлась Алена. Чего тут делать? Кресты и кресты. Тоска.

    – Поехали. Нехорошее место.

    Снова в воздухе что-то хлопнуло. В душе у Алены защемило. Больно-больно. Выбило слезу в уголок глаза. Вокруг стало пусто и тихо.

    – Что это? – дернулась Алена.

    – Птица, – вяло отозвался Эдик.

    Ветка. Кривой сучок. Шишка качается на ветру.

    – Нет птиц, – прошептала Алена, невольно хватая Эдика за локоть.

    – Болото близко. Может, какие газы выходят. Я же говорю, дурное место.

    – Почему? Покойники могут выйти?

    Стало страшно. Мурашки злыми ватагами носились по коже, холодили руки, делали бесчувственными ноги.

    – Покойники после двенадцати не ходят, – мрачно сообщил Эдик. – Не их время. А так здесь разное происходит. Прямо черная дыра какая-то.

    Мимо как будто что-то пронеслось. Но никак не черное. Скорее белое. Словно тополиный пух собрали в полупрозрачное полотно.

    Снова на душе стало тяжело. С чего вдруг? Алена уже двумя руками вцепилась в Эдика. Локоть у него был теплый. Эдик руку согнул, чтобы Алене было удобней держаться. Она бросила на него взгляд… Нет, не смотрит, думает о своем.

    – Не бойся, – назидательно, по-взрослому произнес Эдик и похлопал Алену по плечу.

    По плечу. Эдик… Алена словно в себя пришла и отодвинулась. Эдик согласно опустил руку – задерживать ее он не собирался, жалеть дальше тоже.

    – Есть такие места в космосе, – заговорил он бесцветным голосом. – Черные дыры называются. Что туда ни попадет, все пропадает.

    – Что пропадает? – шепотом спросила Алена, борясь с желанием снова взять Эдика под локоть.

    – Все. Есть черные дыры и на Земле.

    Эдик смотрел перед собой. Что видел? Какой след высматривал?

    – Там тоже пропадают? – В этом дурацком лесу стало совсем неуютно. Вот принесла их нелегкая в Эстонию. Все-то у них тут не слава богу.

    – Когда как. – Эдик равнодушно пожал плечами. – Но чаще всего кончают с собой. С мостов прыгают или с недостроенных домов. Знаешь, есть такой мост в Америке, Золотые Ворота называется. В Сан-Франциско. Там каждые две недели кто-нибудь кончает с собой. Думаешь почему? Потому что место такое. Туда тянет всяких ненормальных. А вот еще, я знаю, в Москве есть одно общежитие. Там тоже постоянно из окон падают. Ну, или с ума сходят.

    – Они просто психи! – Сил терпеть эти рассказы уже не было. Хотелось кричать. Хотелось бежать.

    Эдик смотрел очень серьезно.

    – Тяжело узнать – псих или не псих, если ты уже мертв. Идем отсюда.

    Знакомая машина все еще стояла на парковке. Длинная, серая. Символа на решетке радиатора не было, поэтому Алена не смогла определить марку. Из-за лобового окна смотрел грустными глазами небольшой плюшевый кот. Рыжий. В полоску. Смотрел и словно спрашивал: «Что же вы вернулись, а хозяйку не привели? Эх вы… люди…»

    Эдик дернул дверь. Заперто. Постоял, глядя в пыльное стекло.

    – У нас месяц назад тоже девчонка пропала, – заговорил он медленно. – Столько времени, а от нее ни слуху ни духу. Как в болото канула. Поначалу думали, что на материк подалась. Если сбежала, в розыск вроде объявлять глупо. И правда, что здесь делать? Смотреть, как ветер мельницы крутит?

    – Нашли?

    – Кого? – Эдик с трудом оторвал взгляд от игрушки.

    – Девчонку.

    – Нет. И дома она не появилась. И вещей никаких не взяла. Словно в воду канула. Знаешь, сколько таких пропавших по всему миру? Сотни тысяч. Чему ж удивляться, если и тут люди пропадают. Как в Бермудском треугольнике.

    – Почему треугольнике?

    Эдик развернулся, поискал глазами какие-то ориентиры и ткнул рукой в пространство.

    – Три маяка. Получается треугольник. А на этой Горе Крестов как будто свет клином сошелся. Все сюда едут. Все кресты ставят. Зачем?

    Алена не знала зачем. Оставалось только растерянно жать плечами:

    – Наверное, так принято. На память.

    – На чью память? – резко отвернулся от чужой машины Эдик. – Кресты ставят на могилах. А здесь… как будто каждый заживо себя хоронит.

    Замечание было неприятно своим откровением.

    – Но ведь не только на могилах, – заторопилась Алена. – Я видела кресты перед городами. Как защита от темных сил.

    – Сюда звали священника из Пюхалепа. Не поехал. Из Кайна – отказался.

    Эдик как-то вдруг скис. Стоял около машины, опустив свои могучие плечи.

    – Да что ты! – заволновалась Алена. – Вернется твоя девушка!

    – Вернется, – грустно согласился Эдик. – Поехали к маяку.

    * * *

    Уезжают. Нет! Стойте! Она не должна была уехать! Этот противный человек увозил добычу. А добыча – это не то, что так просто можно вырвать из рук.

    Шишка, подпиравшая крестик, свалилась. Крестик стал медленно заваливаться набок. Ударился о землю. Травинка порвалась. Теперь это были просто две палочки, больше ничего.

    Не о чем помнить.

    Глава вторая
    День

    Дорога шла через лес. Петляла между соснами, словно какой-то чудак специально прочертил на карте зигзаг, объезжая все деревья.

    Бесконечный лес. У поворота стволы сосен соединяются, словно запрещают ехать дальше. Хвоинки цепляются друг за друга, склеиваются смолой. Сильнее, сильнее, ниже, ниже. Не пропустят. Не надо туда ехать. Ничего хорошего там нет.

    Деревья с шелестом недовольства расступились, дорога сделала последний поворот. Маяк внезапно вырос на фоне мрачного неба. Белая махина с красной крышей. Стальные перетяжки, как ребра. Цепочка крошечных окошек.

    Лес придвинулся к берегу, но камни – серые холодные камни – встали грозной преградой.

    Ветер бил в лицо, шипел прибой.

    – Пока! – махнул рукой из окна машины Эдик. – Еще увидимся!

    Кивок у Алены получился неуверенный. Она и согласна была с этим, а вроде как и нет. Игра в обиду надоела. Хотелось домой. Здесь так сильно дул ветер и было так холодно, что тонкая кофта, в которой Алена выскочила из столовой, не спасала.

    Машина уехала, оставив дымный след. Его сдул колючий бриз. Он бил в лицо Алене, толкал в спины деревья. Все вокруг гнулось и скрипело. И только маяк стоял, не шелохнувшись. Сто пятьдесят лет простоял и еще простоит.

    Алена прошла мимо маяка к морю. Лабиринт, выложенный камешками, просто перешагнула. Настроения не было доказывать самой себе, что умная. Да и зрителей, способных это оценить, не было. За лабиринтом на каменной площадке странная конструкция. Наклоненный параллелепипед из железных брусьев. Через центральную плоскость проходит шест с закрепленным на нем колоколом. Все это висит отвесно мимо основания, словно тянется к морю. На колоколе… выпуклый рисунок. Издалека особенно видно не было. Что-то округлое. Алена подошла ближе, и ей вдруг стало страшно. Это были детские пухлощекие мордочки. Еще шаг, и она разглядела, что глаза у всех закрыты.

    «Паром «Эстония»… В сентябре перевернулся… Лет двадцать назад… Погибло много детей…»

    Алена отшатнулась. Ей показалось, что дети сейчас откроют глаза и с укором посмотрят на нее. И скажут: «Спаси нас. Отдай нам свою жизнь!»

    Спотыкаясь, Алена побежала обратно к маяку. Ветер бил в лицо, заставляя пригибаться.

    «Боммммм», – глухо раздалось за спиной. Никого у колокола не было. Это ветер гулко отзывался в его бронзовых боках, заставляя вспоминать, не давая забыть.

    Алена нырнула за маяк, прячась и от ветра, и от колокольного мерзкого звука. Купила билет и потянула на себя железную, тяжело скрипевшую дверь.

    Изнутри маяк был не таким интересным, как снаружи. Железная лестница бесконечными изломами вела наверх. Железные перекрытия с ребристой поверхностью. Квадратные дырки в полу и потолке. Узкие, забранные в двойной ряд стекол окошки. С каждым «этажом» из них открывался все новый и новый вид. Сначала были домики и сосны. Потом домики, сосны и макушки белых ветряков. Дальше домики превратились в крошечные кубики, сосны – в зеленый ковер, разрезанный темной полоской дороги, зато белые великаны-ветряки встали во весь свой гигантский рост. Справа наступало море. Оно шипело и пенилось у камней на берегу, холодно тянулось к горизонту. В море уходила длинная тонкая коса из камней. Она была полна птиц, кричащих, раздраженных морских жителей. Между маяком и морем сто метров берега – памятник и лабиринт.

    «Бомм», – напомнил о себе колокол. Алена зажала уши, зажмурилась, но гудение продолжалось, словно оно поселилось в мозгу.

    Открыла глаза и неожиданно для себя увидела, что по выложенному белыми камешками лабиринту кто-то шагает. Крошечная фигурка.

    Ну вот, и еще кому-то не холодно.

    Алена обошла смотровую площадку маяка, глянула на домики, на припаркованные около них машины. Новой не появилось – мама не приехала. Почему, когда мама нужна, ее нет. Стоит попросить, чтобы она не появлялась, – она тут как тут.

    Ей, наверное, все равно. Ей будет все равно, даже если Алена сейчас спрыгнет с площадки. Не вспомнит о том, что у нее была дочь, что они вместе приехали в Эстонию, что хотели попутешествовать, побывать на болотах и в старых усадьбах. А вот теперь они навечно застряли на этом острове с бермудским треугольником маяков.

    С наветренной стороны было море. Чайки скандалили, угрожающе взлетали, чтобы тут же опуститься, подпрыгивали, взмахивая крыльями. Им было мало места. Остров крошечный, все не помещаются – птицы, люди, маяки.

    Ветер с остервенением сдувал со смотровой площадки, но Алена не уходила. Пальцы, вцепившиеся в железные поручни, посинели, руки покрылись морозными цыпками. Замерзнуть и превратиться в очередной памятник. Чтобы все знали и помнили. А лучше являться в апрельское полнолуние праздным туристам, манить их за собой и исчезать. Как Хаапсальский призрак.

    От мыслей о вечном Алену отвлек кто-то, настойчиво штурмующий дорожки лабиринта. Лабиринт круглый, сверху кажется крошечным. Круг, еще круг, маленький разрыв. Фигурка бродит туда-сюда с постоянством робота. Человек останавливался бы, думал, бежал то быстрее, то медленнее. А этот идет и идет, без передышек, без остановок. Рядом скачет собака. Или это комок бумаги ветер носит?

    Ветер… Руки не чувствовались, ног уже давно не было, кожа превратилась в обледенелый панцирь. Начнешь двигаться – развалишься на мелкие кусочки, расколешься, как стекло…

    Было скучно и немного тревожно. Неинтересно убегать, когда тебя никто не ищет, не волнуется. Где эту маму носит, когда она нужна? Вот как пойдет Алена домой через лес, вот как заблудится… Поищут они ее тогда, попрыгают.

    Но прятаться одной тоскливо. Нужна компания. А хорошая компания…

    Снова пришлось сунуться на ветер, чтобы убедиться – лабиринт еще не пройден таинственным исследователем. А вдруг это парень? Вдруг – красивый? Вдруг «это судьба», как говорит мама. Плевать на маму! Сейчас Алена была готова общаться с кем угодно, лишь бы не томиться в ожидании.

    Железные ступени звенели под быстрыми ногами. Никто не шел навстречу, никому не был интересен этот маяк.

    Пока бежала вниз, пока продиралась сквозь кусты и ограду, успела решить, что все показалось, что в лабиринте не человек. Показалось ведь на Горе Крестов.

    Белый пудель меховым комком подкатился под ноги, запрыгал, затявкал. Чуть не тяпнул за лодыжку, а получив пинок под брюхо, с возмущенным лаем понесся обратно. К лабиринту. К девчонке, стоящей в его центре.

    Девчонка? Вот ведь…

    У незнакомки были длинные светлые волосы, беспощадно растрепанные ветром. Серая кофта. Серые брюки. Черные ботинки. Лицо… Обыкновенное. Бледное. Тонкий шелушащийся носик.

    Пудель неистовствовал. Бегал на границе лабиринта. Внутрь не совался.

    – Чего это он? – спросила Алена.

    Девчонка скривила губы. Не понимает, что ли? Ах, ну да! Они тут с русским не очень. Забывать стали.

    – Ты ему не нравишься, – по-русски ответила девчонка.

    Легкий акцент. Но ведь говорит! Очень приятно. Не надо напрягаться, не надо составлять эти бесконечные английские фразы.

    – Чего это я ему не нравлюсь? – проворчала Алена, но решила не обращать на глупую зверюгу внимания. Ее сейчас больше интересовала девчонка. Что она здесь делает? Почему говорит по-русски? Получится ли с ней задружиться или лучше этого не делать? – Ты прошла лабиринт?

    – Как видишь, – повела рукой девчонка, показывая на свои ноги.

    Черные ботинки. Летом. Что-то она не по сезону одета. И вообще, все это неказисто и немодно. О чем можно говорить с человеком, который так одевается?

    Пудель надрывался.

    – Ты чего тут делаешь?

    Девчонка улыбнулась. Улыбка была немного странная. Растянутые губы, демонстрирующие ровный прикус. Пудель хрипел.

    – Я здесь живу! – И без перехода: – Пойдем к морю.

    Она легко перешагнула ходы, по которым недавно так старательно кружила, и, не оглядываясь, направилась к заливу. Алена побежала следом, еще не понимая, что заставляет ее слушаться эту странную девочку. Ничего интересного в незнакомке нет. Какая из нее компания в далеком путешествии? Она ведь даже не парень. Разве только лабиринт. И собака. И улыбка. И вообще, куда она так почесала?

    – Красиво здесь, правда? Хочется жить и никуда не уезжать.

    Девчонка легко балансировала на острых камнях. Вода билась о подошву ботинок.

    Алена с трудом оторвала взгляд от странных башмаков и посмотрела на горизонт. Он был неласков. Пасмурное небо сливалось с морем – не поймешь, где начинается одно и заканчивается другое. Алена с трудом держалась на камнях. Острые грани резали тонкую подошву сандалий.

    Девчонка побрела вдоль кромки воды, свернула на уходящую в море косу. Заволновались, закричали чайки.

    – Ты куда? – вместе с чайками заволновалась Алена.

    – Пойдем, – поманила девчонка. – Там красиво. Будет потом что вспомнить!

    – Когда вспомнить?

    И тут же подумала: кто все это будет вспоминать, если они навернутся, если их смоет холодная балтийская волна.

    Идти не хотелось. Мокрые камни оказались покрыты скользким илом – Алена успела черпануть сандалетами, и теперь нога сползала из обувки, норовя порвать кожаные хлястики. Ветер продувал легкую кофту, звякал длинной цепочкой бус.

    – Ну… потом. Когда ты уйдешь отсюда.

    Девчонка прыгала по камням, а со стороны казалось, что она вышагивает прямо по морю – серые камни сливались с водой. Если бы не чайки, постоянно срывающиеся в короткий полет, границу земли было бы не определить. Крики птиц нарастали, некоторые уже кружились над непрошеными гостями, грозно разевая клюв. Пуделек забился в камнях, растеряв последнюю храбрость. Девчонка шагала к краю мира. Казалось, что она сейчас дойдет до последнего камешка, сядет там и примется болтать ножками. А Балтийское море так и польется вниз, с обрыва. Это, должно быть, красиво. Жалко маяк. Если вся вода выльется, кому он будет светить?

    Алена вспомнила, что это она собиралась сидеть на краю земли, только не здесь, а на Северном полюсе, и заторопилась, чтобы у нее не украли осуществление мечты.

    Чайка пролетела над самой головой. Ветер от крыльев взъерошил волосы. Алена остановилась. Ноги промокли, идти в сандалиях стало невозможно, стоять на острых камнях больно. Алена вспомнила ботинки незнакомки, они бы ей сейчас не помешали. Ветер назойливо вбуравливался в плечи, бил в грудь. Чайки орали все громче.

    Надо позвать девчонку! Как ее имя? Они даже не познакомились.

    – Эй! – крикнула неуверенно. – Возвращайся! Ты навернешься.

    Девчонка махнула рукой. Отсюда уже не очень хорошо было видно: она идет или стоит. Кажется, все-таки идет – чайки голосят, стая над головой незнакомки множится. Как бы они ее не заклевали – птиц уже было столько, что они загораживали тонкую серую фигурку.

    – Стой! – звала Алена. – Ты куда?

    Жалобно подвякнул пуделек. Птицы одновременно замолчали и упали на камни.

    Девчонка шла обратно. Смотрела под ноги. Спотыкалась. И все это среди полной тишины. Как будто уши заложило.

    Зачем-то вспомнились чайные ложки, домовые, лешие в лесу. Там болото, а тут море. Значит, должен быть Кракен. Сейчас он выставит из воды щупальце и схватит. Подойдет еще русалка, внезапно вынырнувшая на камешки. Или гигантская волна.

    – Сумасшедшая! – взвизгнула Алена, стирая из воображения ужасы. – Ты зачем туда пошла?

    – Зато ты меня теперь не забудешь. – Девчонка снова растянула губы, демонстрируя хороший оскал.

    – Чего ты уперлась в это «забудешь – не забудешь»?

    – Так просто.

    Девчонка спрыгнула с валуна – за рядом больших камней шел мелкий галечник. Пуделек тут же пристроился к ее ноге, стал заискивающе смотреть вверх, словно оправдывался, что вот, хозяйка, такая незадача получилась, охранял я тебя, охранял, а тут отвлекся, не справился с обстоятельствами.

    – Тебя как зовут?

    Она опередила с вопросом. И еще посмотрела так… пристально. В глазах колючки.

    Алена неловко представилась и, не удержавшись, спросила:

    – Ты местная? Хорошо говоришь по-русски.

    – Местная. Я видела тебя на Ристимяги. Быстро ушла. Тебе не понравилось?

    Ристимяги… Мяге что?

    – Ну, Горе Крестов. Ты же там сегодня была?

    Ах, ну да… Свадьба, шведы…

    – А чего там долго делать? – Алена передернула плечами, прогоняя озноб от воспоминания – вот где она ни за что не хотела бы оказаться ночью. – Кресты и кресты. Нет больше ничего.

    – Здесь много что есть. – Девчонка выразительно посмотрела на красную шапочку маяка. – Остров большой. Есть о чем вспомнить. Видишь, памятник? – ткнула пальцем в сторону. – Знаешь, как называется?

    – Детям, погибшим… – забормотала Алена.

    – «Колокол душ». Кто в него позвонит, тот оставит здесь свою душу.

    Девчонка козой поскакала в сторону памятника.

    – Стой! – крикнула Алена, заранее поднимая руки к ушам. Снова слышать этот звук…

    «Боммм», – казалось, сам воздух задрожал.

    А девчонка уже стояла рядом, смотрела задорно.

    – Надолго здесь? – В ее лице появилась озабоченность, словно от ответа зависело, успеют они сделать все, что запланировали.

    – Неделю, потом поедем в Хаапсалу. На полнолуние.

    – Призрак Белой Девы[12]… – презрительно бросила девчонка. – Чушь! Обыкновенная игра света.

    – Интересно же посмотреть.

    Ответы девчонки были слишком категоричные. С чего она решила, что может командовать?

    – Ничего интересного! Свет луны падает через окно на зеркало и отражается на другое окно – вот тебе и призрак. Форма окна похожа на стоящую женщину. Какой в этом фокус?

    Алена во все глаза смотрела на новую знакомую. У нее были тонкие черты лица, бледная кожа и бесцветные глаза. От ветра кончик носа слегка покраснел. Волосы постоянно взлетали вокруг головы, как будто это были не отдельные прядки, а живые змеи. Губы шелушились и от того же ветра, вероятно, были слегка голубоваты. И ни одного украшения – ни на пальцах, ни на шее, ни в ушах. Дикая какая-то.

    От осознания своего превосходства Алена выпрямилась, привычно подцепила длинную нитку бусиков и стала перебирать цветы.

    – Ну и что? Мы все равно поедем, – глупо, по-детски ответила Алена.

    – Езжайте! – с непонятной обидой отозвалась девчонка и пошла прочь. Мимо лабиринта, к маяку. Топала с таким напором, словно собиралась чесать так до другого конца острова. Собака путалась под ногами.

    – Если тебе надо в Кярдлу, то скоро приедет моя мама, – сделала несколько шагов следом Алена. – Она тебя отвезет.

    Почему Алена все это говорит? Почему вообще отчитывается перед незнакомкой?

    Девчонка резко остановилась, секунду постояла, о чем-то думая, и пошла обратно.

    – Я живу не в Кярдлу. Я живу около Ристимяги. Там у нас… – Она окинула взглядом макушки далеких сосен, как будто вспоминала слово. – У нас дом. Мыза. Надо пройти через Горку, и в лесу увидишь… – Она снова запнулась. Но теперь уже смотрела в ноги. – Я приглашаю тебя в гости.

    Говорила девчонка с непонятным напором. Не приглашала – требовала.

    – Эдик предупреждал, что там болото, – пролепетала Алена.

    – Врет твой Эдик.

    Повисла пауза. Надо было что-то сказать, как-то поддержать разговор, возразить, в конце концов. Но Алена молчала. Странно как-то все получалось.

    – Придешь? – Девчонка приблизилась, чуть не затоптав своего пуделька. – Посидим, поболтаем, будет что вспомнить.

    – Не знаю… Как мама… Я уже была на этой Горе…

    Девчонка ждала нужного ей ответа. Смотрела исподлобья. Взгляд тяжелый, нехороший.

    – Меня зовут Эбба, – произнесла она наконец. – Я буду ждать.

    И снова это прозвучало как приказ.

    – Я… постараюсь. Только зачем тебе?.. Чтобы я пришла?..

    Еще никто никогда Алену так не звал в гости. Было и интересно, и боязно. Странная она, эта Эбба.

    Улыбка! Опять! И этот взгляд. Шевельнулся на камнях пуделек.

    – Это Ули. Он первый тебя увидел. И он тоже будет ждать. А в гости ходят, чтобы потом было что вспомнить.

    Пуделек вяло помел хвостом. Возможно, и будет. Возможно, и ждать.

    – Я постараюсь, – неубедительно поддакнула Алена, начиная искать причины, чтобы никуда не пойти.

    – Придешь – не пожалеешь, – с угрозой добавила Эбба.

    – Конечно, конечно. – Алена попятилась. Этот взгляд. Эта странная улыбка. Этот ветер, что все трепал и трепал светлые волосы.

    Взвизгнув шинами, на парковку въехала серая машина Эдика.

    Он вернулся? За ней?

    – А ты оставь нам что-нибудь… – крикнула Эбба, не давая Алене уйти. – На память.

    А может, это и не Эдик. Мало ли на острове серых машин? И если не местных, то приезжих – паром четыре раза ходит на Большую землю и обратно…

    Эбба просто стояла и просто смотрела. Ветер рвал волосы, бросал ей в лицо, но она не убирала их, хотя сквозь такую завесу смотреть наверняка было неудобно.

    – Что оставить? Зачем?

    Она ответила быстро. Словно ждала этого вопроса:

    – Мне будет приятно тебя вспомнить. Даже если ты не придешь.

    – Приду я, чего ты…

    Алена снова перебрала цветочки на бусиках. Взгляд Эббы сполз с ее лица на руки. Алена сбросила пару звеньев, понимая, что Эбба смотрит не просто так. Она выбрала.

    – Ну… я не знаю.

    – Что-нибудь!

    У Алены, как назло, ничего не было. Только браслет с мадридскими быками, бусики и колечко с бирюзой.

    – Такое подойдет? – Она протянула руку, показывая быков. Ах, как было жалко с ними расставаться. Они еще цеплялись за рукав кофты. Сами не хотели уходить. А вдруг? – Но тогда ты тоже должна будешь мне что-то подарить! – нашелся спасительный выход. – Чтобы было по-честному!

    У девчонки ничего не было! Она не сможет отдариться. Быки останутся у Алены.

    Замочек раскрылся. Быки прощально звякнули.

    Ухмыляясь, Эбба рассматривала цепочку, повесив ее на указательный палец.

    – Хороший подарок…

    Она пошла мимо, словно браслет тянул ее прочь от моря, от маяка, от новой знакомой.

    – А ты мне что дашь? – заволновалась Алена. Ведь уйдет! Ведь унесет!

    Эбба словно в себя пришла. Резко обернулась. Глаза бегали в растерянности.

    – Держи! – Она запустила руку в карман кофты. Показалось, что ничего не достала, ладонь пуста. – На память.

    Не пуста. Между пальцами перекладинки креста из тонких веточек. Серединка перевязана былинкой.

    На секунду Алена обиделась – неравный получился обмен. Мелькнула идея отобрать, вернуть обратно. Но как? Кинуться и вырвать? А повод? Малейший повод… Его не было.

    Знакомый сигнал, знакомая рыжая шевелюра в окне. Эдик машет рукой – это все-таки он.

    – А ты на машине или пешком?

    За спиной шумело море, гудел ветер, ударяясь о стены маяка. Кричали чайки. Шуршал гравий.

    – Где же ты?

    Эббы не было. Пуделек исчез.

    На секунду стало страшно. Потому что люди не умеют так быстро уходить. Только если они не бегут в мягких кроссовках по удобной дорожке. Но здесь таких дорожек не было. Гравий немилосердно проваливается и шумит. Камни бросаются под ноги, заставляют спотыкаться. Ветер дует в лицо, заставляет вернуться. Негде спрятаться.

    И все же Эббы не было.

    – Чего потеряла?

    Эдик идет от машины, жмурится на ветер. За ним скачет Андрей, гонит рваным кедом камешек.

    – Ничего не потеряла, – пробормотала Алена, сразу обидевшись за Андрея.

    Всем Эдик хорош кроме своего племянника. Андрей это вообще не человек, а чистый вурдалак. И зубы у него, вон, выступают. И смотрит исподлобья. И бледен как смерть. И руки у него в вечных царапинах с траурной каемкой под ногтями. Крайне неприятный субъект.

    Алена бы отвернулась и ушла, но куда уйдешь, когда здесь Эдик?

    – Глюк словила, да? – обрадовался Андрей. – Перезагрузись!

    Андрей злой. Щербато улыбается. Конопушки на носу скачут. Одним словом, вурдалак.

    – А ты сходи и умойся, – ответила Алена.

    Что за день? Сначала ложки пропали, теперь чертовщина вокруг творится. Если ничего не было, то куда делся браслет? И откуда у нее в руке крестик?

    Алене захотелось нажать «Delete», чтобы все стереть. Чтобы вернуться на прежний уровень игры. Чтобы опять было утро и круассаны. И домовые звенели чашечками.

    Она сжала кулак, ломая крестик.

    * * *

    Пуделек завыл, заволновался от этого хруста, с тоской посмотрел на хозяйку. Ветер дыбил ему шерсть. Но хозяйка не повернулась к нему. На ее пальце все так же покачивалась цепочка с быками.

    Почему люди не могут уйти от своих воспоминаний? Зачем им это вечное мучение: вспоминать, переигрывать давно прошедшие события. Не проще ли все забывать, стереть из памяти, чтобы там оставалось только самое нужное? Люди так цепляются за мелочи, за ерунду. Эта ерунда их и губит.

    Яркие головки быков жаркими пятнами выступали среди серых стволов лиственницы и желтых сосен. Ветер поигрывал цепочкой, прислушивался к легкому звону. Больше никого на Горе Крестов не было.

    Глава третья
    Вечер

    Эдик опять умотал. По делам. В гостинице и правда пропали все чайные ложки. У домовых оказался недельный загул – пьют чай без передышки. Скоро исчезнут стаканы, заварка и сахар в кубиках. А потом дороги занесет снегом, и уже никто не сможет отсюда выбраться. Так они и сгинут здесь все, на острове Хийумаа.

    Алена вздохнула, устраиваясь удобней на подоконнике. В номере сидеть скучно. Мама все еще не вернулась. Обедом Алену накормил Эдик за компанию с Андреем. И теперь они вместе с вурдалаком болтались на рецепции, потому что делать решительно было нечего. Эдик вернется часа через два. Купит все, что нужно – в первую очередь чайные ложки, – и вернется к своей смене. То есть к девяти. Вурдалак останется на ночь в гостинице (вот ведь радость-то!), и только завтра дневным паромом его отправят к матери в Таллин. До девяти еще масса времени, и смотреть фильмы на эстонском или финском сил больше нет.

    – К маме в Таллллллиииин, – вредничала Алена, но теперь уже не столько, чтобы задеть, сколько по инерции. Ругаться надоело, сидеть здесь надоело, видеть перед собой вурдалака тем более надоело.

    – Сама дура, – лениво парировал Андрей.

    Алена попыталась вложить в свой взгляд побольше презрения. Но на вурдалака это не действовало. Сидит, качает ногой, разглядывает в упор. Нет чтобы посмотреть в другую сторону или вообще уйти – не приклеен же он. А может, и приклеен, поэтому презрительно кривит губу. Демонстрирует независимость. Что он себе воображает?

    – Маменькин сынок… – не унималась Алена.

    – Вали отсюда! – дернул ногой вурдалак.

    – Сам вали! Я здесь живу. – Как же было лень произносить слова.

    – А я везде живу. – Вурдалак щербато улыбался. С места не сходил. Все-таки приклеился.

    День какой-то дурацкий. Мамы нет. Быков зачем-то отдала.

    Алена коснулась запястья. Браслета не было. Обмен произошел. Но почему тогда кажется, что все это она придумала?

    Пойти, проверить? Заглянуть на Гору Крестов? Ой, нет, спасибо, она сегодня там уже набегалась. Не сунется больше в это страшное место. Да и нет там ничего, обманула девчонка. Наговорила с три короба, чтобы выманить подарок.

    – Далеко собралась?

    Вопрос догнал в дверях. Алена обернулась, подбирая слова для колкого ответа. Во-первых, не его дело. Во-вторых, сам дурак. В-третьих, чего он тут уселся и пялится, шел бы уже куда-нибудь.

    Ничего не сказала. Прожгла взглядом. В ответ получила ухмылку. От бессилия вернулась от порога в холл.

    Андрей все так же сидел на подоконнике, болтал ногами. Торопиться ему было некуда. Кеды пыльные, тощие коленки, желтые волоски на худых лодыжках. Как же он надоел!

    – Чего вылупилась? Нравлюсь? – нагло спросил он и разулыбался.

    На секунду Алена задохнулась от возмущения.

    – Что в тебе может нравиться? – ахнула она. – Вурдалак он и в Африке вурдалак.

    Андрей довольно гоготнул. Черт! Так бы и прибила.

    Алена отвернулась, посмотрела в окно. Ничего, даже люди не ходят. Захотелось чаю. Горячего, крепкого. С тортиком. Сладкие вафли чтобы таяли во рту, а потом все это смывал терпкий чай. Чай… его сейчас можно только в гостях получить. На болоте. Чтобы не видеть эту наглую улыбку, Алена уже готова была и на болото отправиться.

    А вурдалак словно специально злил – запрокинув голову, смотрел из-под прикрытых век. Картинка выходила препротивная.

    – Эд сказал, что ты была в Ристимяги, – скрипуче протянул он. – Дурное местечко.

    – Я уже слышала это, – вспылила Алена. Какое ему вообще дело, где она была и почему. – И к твоему сведению, Эд меня сам туда отвез.

    – Жалко, меня с вами не было, я бы тебя местному привидению скормил.

    – А тебя двум привидениям!

    Алена раздраженно уставилась в окно. На улице ничего интересного: сосны, дорожки, кусты ежевики. А здесь вурдалак. А за конторкой рецепции улыбчивая Наташа. А в номере тишина и пустота. Вот ведь жизнь-то удалась!

    – Там и правда живет привидение. – Вурдалак расширил глаза. – Утаскивает к себе в болото всяких девчонок.

    – А пацанов оставляет, да?

    Вурдалак глядел долго. Задрал подбородок и буравил сквозь щелочки век.

    – С пацанами она не справится!

    – Ну, конечно! Кому вы на фиг нужны?

    Вурдалак словно и не замечал этих подколок. Все так же тянул сухие потрескавшиеся губы в ухмылке.

    – Ты же призрака видела! У маяка. Ясное дело!

    От таких слов по плечам пробежал озноб. Спорить с этим задавалой не хотелось. Пускай говорит что хочет.

    – Сама сказала, что девчонка исчезла. Чистый призрак. А еще собака.

    – Собака-то чем тебе не угодила?

    – Собаки – дурные вестники.

    – Ты их ни с кем не путаешь? С кошками, например?

    Вурдалак помолчал, загадочно поиграл реденькими бровями.

    – Верняк. Призрак, – вынес он свой приговор.

    – Что-то у вас много призраков на одну Эстонию, – скривилась Алена. – И здесь, и в Хаапсалу.

    – Нормально. Нам хватает.

    Сидит вальяжно, улыбается нагло. Тоска-то какая! И мамы, как назло, нет. А за окном одно и то же – сосны, дорожки, кусты ежевики. Да еще наглое лицо в конопушках отражается.

    – Врешь ты все, – протянула Алена лениво.

    Посмотрела на запястье. Там теперь новый браслетик. Тонкая цепочка, а на ней висит розовый ботиночек. Не быки, конечно, но тоже красиво. Съездить, что ли, в гости, обменять на что-нибудь быков? Да хоть на того же самого вурдалака. Сказать: «Вот, бери на долгую память».

    – Чего мне врать?

    – Потому что дурак!

    Алена медленно оттолкнулась от стены, около которой стояла, и медленно пошла в коридор. Желание уехать в гости становилось все сильнее. Терпеть наглого Андрюшеньку сил больше не было. Она не нанималась развлекать его весь вечер.

    Администратор Наташа оторвала взгляд от листка бумаги. Что-то она там вычерчивала, что-то высчитывала. Тоже ложки ищет?

    – Я возьму велосипед? – повисла на столе Алена. – Пятый.

    – Внесу в счет, – жизнерадостно улыбнулась Наташа. – И возвращайся до одиннадцати.

    А это уже как получится.

    Алена провела рукой по юбке, придавая себе больше решимости – и одета неважно, и время уже позднее.

    – Ты чего? На Ристимяги? – налетел сзади вурдалак. – Не езди! Она тебя утащит.

    – Это тебя утащит! – прошипела Алена в конопатое лицо. – А меня в гости позвали!

    Велосипеды стояли справа от входа за железным заборчиком. «Пятый» с удобным широким сиденьем и корзинкой сзади. У остальных корзина прикреплена спереди, колесо не видно, можно и в ямину навернуться. А этот очень удобный. Красненький.

    – Какие гости? У тебя крыша уехала?

    Он стоял перед велосипедом, не давая выехать из решетки.

    – Слушай! – отпихнула его Алена. – Если тебя никуда не зовут, это не значит, что никто другой в гости не ходит! И вообще, что ты стоишь на дороге?

    – Ага, в гости на кладбище? Как смешно!

    Упырю было плевать, что она проехала по его ногам. Теперь еще и за руль стал хватать.

    – Посмейся без меня! – рявкнула ему в лицо Алена.

    – На похоронах обычно не смеются!

    Он все-таки вывернул у нее руль. Велосипед накренился.

    Это был страшный позор: Алена взвизгнула и оказалась в объятиях Андрея. Велосипед грохнулся на асфальт.

    – Что ты ко мне привязался! – Алена стукнула кулаками по его тощей груди. – Тебе делать нечего? Иди поспи, время и пройдет.

    – Ищи тебя потом, дуру, – как-то очень по-будничному, по-мужицки произнес вурдалак.

    Это взбесило. Как он смеет так с ней говорить! Кто он? Ее парень? Пускай слюни сначала подберет и цветочек подарит, а потом будет из себя невесть что строить!

    Алена вырвалась из рук Андрея, одернула на себе кофточку, смахнула с кедиков воображаемую пыль.

    – Покойники после двенадцати не принимают! – прошипела она, ставя велосипед на колеса. – Сейчас на болоте остались только живые.

    – У нас каждый младенец знает, что туда нельзя соваться. Особенно ночью.

    – Да пошел ты! – бросила через плечо Алена.

    Назло поедет. В самую чащу на велосипеде заберется. В болото провалится. Лишь бы вурдалака позлить.

    – Ты еще не видела Марту! Она единственная, кто оттуда выбрался живой.

    Чтобы сделать круг, пришлось резко завернуть руль, рискуя снова упасть.

    – Что за Марта?

    – Разрушенную мызу у поворота помнишь?

    – Что еще за мызу? – передернула ударение у чужого слова Алена.

    Вурдалак растерялся. Дернул подбородком. В глазах удивление.

    – Мыза… Ну, это дом такой. Стоит отдельно. Хозяйство. Ферма.

    – Дом?

    В первую секунду представилось что-то деревянное, сильно покосившееся.

    – Большой каменный дом, – как молотком вдалбливал слова вурдалак. – Заброшенный.

    Ах да… Эти полуразвалившиеся каменные стены не заметить трудно. Они тяжелым проклятием выступают из кустов, когда выезжаешь на дорогу от гостиницы.

    – Там нет никого.

    А перед глазами уже всплыла картинка. Двухэтажный обгоревший дом, с голыми просветами окон, горки битого кирпича, просевшая крыша. Если там кто и мог быть – так только привидения.

    – Марта – дурочка, – как-то очень искренне переживал вурдалак.

    – Врешь ты все.

    – Ну и поезжай на свое болото. Пропадешь – плакать никто не будет!

    И еще камешек наподдал. Тот резво запрыгал по асфальту, чиркнул по ободу колеса.

    Это стало последней каплей. Алена дернула велосипед, выравнивая, а он все заваливался и заваливался, заставляя некрасиво балансировать на одной ноге. Алена прокляла все на свете и уже готова была бросить этот чертов драндулет, который оказался заодно с этим чертовым вурдалаком. Но в последний момент велосипед выровнялся, уверенно брякнул звонком. И тут Алена опять чуть не навернулась, потому что велосипед поехал, а она все смотрела на вурдалака. И взгляд у него был нехороший. Глаза его как будто потемнели, да и сам он весь стал немного другим. Алена вдруг представила, что этот взгляд будет последним, что она вспомнит перед смертью, и чуть снова не упала. При чем здесь смерть?

    Алена сильнее надавила на педали. Ветер ударил в лицо, разглаживая морщины на лице.

    Плевать, плевать, на все плевать! Надоел! Смертельно! Если что-то и произойдет, виноват будет вурдалак.

    Движение прогнало лишние мысли. Внимание к дороге не давало отвлекаться. О чем ей там говорили? Ничего не помнит. Надо только объехать эту трещинку, не попасть в ямину, спрыгнуть с бордюра.

    Машины сновали туда-сюда, от постоянного сквозняка надувалась юбка, оголяя колени. Гигантский грузовик своей махиной спихнул с дороги на обочину. Колесо вильнуло.

    Алена подняла глаза и чуть не вскрикнула. Темная громада каменных стен выступила из-за кустов, посмотрела с укоризной. Казалось, что дом не стоит на месте, а двигается. Что вот-вот под тяжелой стопой затрещат кусты, и дом попрет на непрошеного гостя, перемелет его, выплюнет и потопает дальше.

    Пронеслась по дороге вереница машин, возвращая чувство реальности. Никуда дом не шел, стоял на месте. Это облака бежали, да кусты с каждой минутой наливались темнотой. Чтобы окончательно избавиться от наваждения, Алена пошла через зеленые ограждения, намеренно громко треща ими.

    Если какая-то Марта и живет здесь, то она действительно чокнутая. В этом доме жить невозможно. Конечно, если ты не прикидываешься летучей мышью. Многовато их здесь что-то.

    Алена почти победила кусты, когда на нее налетела огромная серая тень. Она спикировала с дерева и умчалась за развалины.

    Сердце заколотилось, рождая невольное желание бежать. Бежать как можно быстрее. Бежать, чтобы встретиться с вурдалаком и послушать его мерзкий хохот.

    Когда-то эта мыза принадлежала богатым людям. До сих пор лужайка сохранила аккуратный вид, сквозь камешки дорожки почти не пробивалась трава. Даже кусты вокруг палисадника еще хранили былую подстриженность.

    Предположим, что в доме кто-то живет. Но где? С фасада дом выглядит заброшенным. А если обойти по дорожке и заглянуть сзади?

    Четыре ступеньки крыльца, трапецией выступает вперед эркер входа. Кирпич еще сохранил красную краску, белые наличники подернулись серой гнилью. Дом горел много-много лет назад – почерневший камень успел вымыться дождями и снегом. В голое окно виден деревянный проломанный пол, горки кирпича. Осколки в траве.

    Осколки… Почему-то представилось, как тонкая белая рука касается этих осколков, как на них остаются следы крови. Глубокий порез. Красная струйка бежит по пальцу, в ладонь, по запястью.

    Шаркнула под ногой галька.

    Алена остановилась, посмотрела на свои руки. Что за бред? Она не резала руки о стекло!

    Ладошки вспотели. Зачем она сюда пришла? Кто-то словно под локоть толкнул – иди, смотри. А что смотреть? Старый горелый дом. Кто тут может жить?

    Но для очистки совести стоило обойти мызу кругом. Чтобы потом никакие вурдалаки не могли над ней смеяться. Может, удастся внутрь войти, залезть в четырехугольную башенку?

    Ну вот, пожалуйста! Ничего здесь нет. Ничего и никого. Пристройка, правда, каменная есть, полукруглая. Окна забраны досками. За пристройкой открытая галерея с аркадой – несколько арок, опирающихся на колонны, за ней башенка, в верхних окнах еще сохранились стекла. Вроде и правда никого. Дверь в пристройку перекосилась. На гнилых перильцах висит тряпка. С нее капает вода.

    Капает вода.

    Капелька. Еще.

    Откуда здесь вода?

    Ветер есть, а дождя не было. Только ветер. И облака. Густые. Тревожные. А дождя нет. Значит, тряпку кто-то намочил. Кто-то здесь только что был.

    Алена успела отпрыгнуть. Тот, кто хотел ее схватить, промахнулся. Тощая женщина в сером плаще. У нее были светлые, сильно спутанные волосы. Очень бледное, до бескровности лицо, тонкие синие губы и огромные темные распахнутые глаза. Вокруг глаз густая сеть морщинок, темные мешки под ними. Марта тяжело дышала, глядя на свои изрезанные стеклом руки. Она с трудом выдавила из себя несколько хриплых фраз.

    – Я уже ухожу, – пролепетала Алена, в ужасе глядя на перекошенное страданием лицо.

    В руках Марта сжимала серую тряпку, пытаясь сама у себя ее перетянуть. То одна рука, то другая побеждала. Тряпка трещала.

    – Память. Память, – по-русски пролаяла Марта, резко дергая головой.

    Она шла вперед, мучительно переставляя ноги – по двадцать килограмм на каждой, не меньше. Трещала разрываемая тряпка. Но вот Марта остановилась и быстро-быстро заговорила по-эстонски, проводя перед собой рукой, будто гладила кого-то по головке. Лицо ее исказилось ужасной гримасой.

    Алена попятилась, тут же запуталась в каких-то ветках. Они немилосердно затрещали. Марта с удивлением повернулась на звук.

    – Не надо! – беспомощно подняла руку Алена.

    Эта сумасшедшая сейчас кинется, сейчас начнет бить.

    – Нельзя! Так нельзя! – тоненько всхлипнула Марта. – Это не забыть!

    Она согнулась, закрывая лицо, и забормотала, забормотала свою бесконечную неразборчивую присказку. Алена оглянулась. Никто рядом не стоял, не держал. Что же она медлит?

    Марта выпрямилась. В ее словах появилась ярость. С губ летели брызги слюны. Алена замотала головой. Что бы ни говорила эта сумасшедшая, Алена все равно ничего не понимает, ни с кем не соглашается.

    Секунду Марта смотрела жалостливо, словно просила о чем, что-то хотела сказать. Но тут ее глаза налились темнотой, скулы напряглись, дрогнули крылышки тонкого носа. Бросив короткую фразу, Марта прыгнула к крыльцу, подхватила бак с водой – без сомнения тяжелый, на руках и шее напряглись жилы, выступили вены – и опрокинула его содержимое себе на голову. С потоками воды из бака вывалилась какая-то трава. Она застряла в волосах, повисла на ухе, прилипла кривой дорожкой ко лбу.

    Бак с грохотом полетел в сторону. Алена успела испуганно втянуть голову в плечи. Скрипнуло под мокрыми ногами крыльцо, дверь закрылась.

    Ничего себе представленьице… Алена сглотнула, осторожно втянула в себя воздух, проверяя, жива ли она еще.

    В ноги стрельнула запоздалая тяжесть, колени дрогнули. Сердце заколотилось часто-часто и стихло, словно испугалось, что его могут услышать.

    Надо было бежать отсюда – ноги не слушались, колени все норовили согнуться в другую сторону. Руки дрожали, и никак не удавалось подцепить кончики воротника кофты, чтобы по привычке одернуть его.

    Вот ведь, а? Вот ведь…

    Она стала медленно отступать, не совсем понимая, куда идет и зачем. Как будто со скрипом повернулась голова. Словно кто подсказал: смотри!

    Марта медленно шла по первому этажу мызы. Задумчиво останавливалась, поднимала то камешек, то дощечку и, тут же забыв о поднятом, роняла. Шлеп… падали либо камешек, либо дощечка.

    Шлеп… Как в воду. Как в болото. Как в омут. И ни следа, ни памяти.

    Прыжок был стремителен. Алена неслась вдоль дома, боясь, что за ней начнется погоня, что ее настигнут, что заставят снова и снова смотреть, как медленно поднимается тонкая рука, как падает из безвольных пальцев камешек. Или дощечка. В болото. Чтобы никакой памяти.

    Продралась сквозь кусты. На секунду испугалась, что велосипед пропал. Что она обречена остаться здесь.

    Нет! Вот он. Красненький. В корзину сзади опустилась ветка.

    Алена дернула велосипед, забыв снять его с подножки. Железная приступка тут же запуталась в траве. Алена споткнулась, ударилась ногой.

    Черт! Черт! Черт!

    Удар по железке. Подножка плавно ушла в свой паз.

    – Алена!

    Паника стукнула в затылок. Ее отсюда не выпустят. Ее уже заколдовали.

    Велосипед вилял, не желая вставать ровно. Рывок, еще рывок!

    – Алёоооона!

    Педали крутились через силу, словно кто-то уцепился за корзину.

    – Стой!

    – Не дождетесь! – бросила, не поворачиваясь.

    – Дура!

    Уже что-то знакомое. Но потом, потом!

    Гравий под колесом брызнул, заставил пройти юзом. Но вот велосипед вырулил на асфальт, и дело пошло веселее.

    Стучало сердце, в такт ему поднимались и опускались колени. Свобода! Ветер в лицо! Дыхание сбивается от скорости.

    Она так разогналась, что чуть не пролетела поворот на Ристимяги. Немного постояла, приходя в себя. Заодно пропуская машины. Что-то грузовики разошлись. Куда им тут ехать-то? Неужели здесь, на острове, нужно столько товаров?

    Теперь ей Эбба должна не один подарок, а двадцать пять. Столько всего пережить. Это же мрак какой-то. Так вообще ни в какие гости идти не захочется.

    В потоке машин появился просвет, Алена нырнула в него, пересекая дорогу. Серая машина все так и стояла на парковке. Показалось, что с утра она немного запылилась. Колесо заскользило на хвое. Зашуршала пересохшая земля.

    Первые же деревья отрезали от дорожного шума. Сразу стало тише.

    Под соснами уже поселились сумерки. От серого мрака повеяло сыростью. Она обхватила голые лодыжки, коснулась открытой шеи, щелкнула по носу.

    «Трррр», – запоздало донесся звук мотора. И все снова стихло. Кресты безмолвно выступили из-за деревьев. Звякнул на кочке велосипед. Надо было, конечно, давно слезть с него и идти пешком – Алене все казалось, что она что-то пропускает, несясь на всех парах, что она не заметит нужный поворот.

    Велосипед сам решил остановиться. Колесо налетело на торчащий корень, жестко спружинило, подбросив в седле.

    Когда все отзвенело и отгремело, гору снова накрыла тишина. Но тишина не абсолютная. Были в ней легкие шорохи, скользящие топотки, перешептывания. Алена глянула вперед, назад, и на секунду в голове у нее все перемешалось, потому что ей показалось, что в обе стороны дорога одинаковая. Абсолютно. С такими же голыми лиственницами, таким же изгибом дорожки, таким же большим белым крестом на взгорке. Она даже попятилась, потому что все это рождало непонятную тревогу. Не стоило сюда идти одной. Надо было кого-нибудь взять. С тем же самым вурдалаком было бы не так страшно. Хотя он сюда вряд ли сунулся бы. Трус. Как все мальчишки. Вон Эбба, живет где-то здесь, каждый раз ходит по этим дорожкам мимо крестов, и ничего.

    Конечно, ничего! А что такого может произойти? Еще светло. Спокойно пересечет гору. Где-то же эти кресты заканчиваются. А за ними лужайка и мыза. Веселенький красивенький домик с палисадником. Будет лаять Ули. Эбба очень удивится, увидев Алену. В гости, конечно, звала, но чтобы вот так, сразу. Ай да Алена, ай да молодец!

    «Молодец, молодец», – приговаривала Алена, подгоняя себя вперед. А велосипед, как нарочно, ехать не хотел. Все за что-то цеплялся, руль выворачивался, железная рама била по ногам, задевало колючее колесо цепи. И уже когда Алена подумывала бросить непослушного железного коня под ближайшим холмиком, она снова уперлась взглядом в знакомый поворот тропинки, в белый крест, в облезлую лиственницу.

    – А! – дрожащим эхо пронеслось по лесу.

    – У! – отозвалось.

    Нет, это было не то же самое место. Что-то яркое болталось на ветке. Алена еще не успела подойти, как фантазия услужливо бросила в нее видение браслета с быками – красная круторогая головка, синяя, зеленая. От накрывшего волнения споткнулась, а когда подняла голову, ничего на ветке не висело.

    – Спокойно, спокойно, – бормотала Алена, вытирая вспотевшие руки.

    – А! – дрогнул воздух.

    – Эх, – вздохнули рядом.

    – Кто здесь? – Алена крутанулась на пятках, скользкая подошва кед проехала вперед, и Алена шмякнулась, растянув руку в попытке удержаться за что-нибудь.

    И снова вокруг была тишина. С шорохами, с шепотком, с пришаркиванием.

    Некстати в голову полезли все эти истории про нехорошие места, куда ходить не надо, но все идут, как будто им там медом намазано. А она чего пошла? Она пошла в гости. Нет, не так. Она сбежала от вурдалака.

    Не успела о нем подумать, как вурдалак явился во всей своей красе. Выехал на велосипеде и чуть Алену не задавил.

    – Ты чего тут расселась? – сразу накинулся он.

    – Тебя жду.

    Место сразу потеряло свою таинственность, превратившись в самый обыкновенный лес.

    – Дождалась! Поехали отсюда.

    – Чего это я буду с тобой ехать, если я в гости иду!

    – Тоже мне, Красная Шапочка нашлась. – Андрей пнул красный велосипед ногой. – Тебя сейчас волк съест. Домой пора!

    Он даже попытался ухватить ее за руку. Вот так прямо Алена и далась. Она подпрыгнула, отпихивая от себя велосипед, который уже несколько раз ее сегодня предал.

    – Отвали от меня! Куда хочу, туда и иду! – крикнула, а сама успела подумать, что сегодня ее мечты слишком быстро сбываются. Захотела компанию – встретила Эббу, захотела оказаться на Горе Крестов с вурдалаком – получите и распишитесь.

    – Ну и катись! – вдруг закричал Андрей. – Больно надо мне было за тобой таскаться. Чтобы я еще когда-нибудь девчонкам помогал.

    – Нужна твоя помощь!

    – Еще как нужна! Ты сейчас заблудишься!

    – Сам не заблудись! Здесь идти-то некуда! Напоминаю для тех, кто туповат: это остров.

    – Посмотрю я, как ты кругами ходить начнешь!

    – А вот и не начну!

    – А вот и начнешь.

    Алена набрала в грудь побольше воздуха, чтобы закричать, чтобы уничтожить, но тут словно сам лес вздохнул, а на ветке качнулась знакомая цепочка. Или незнакомая?

    – Дура, – зло бросил Андрей, разворачивая велосипед. – Чтобы я еще раз слушал Эда!

    Цепочка покачивалась, шептались голоса:

    – На память…

    – На память…

    Вурдалак укатил в сторону дороги. Алена смотрела ему вслед, и ей снова казалось, что тропинка назад такая же, как и та, что ждала ее впереди. Цепочка опять исчезла.

    Алена прокашлялась, прогоняя комок в горле. Бояться было нечего. Она просто будет идти вперед, пока не выберется к дому Эббы. А шумы всякие… Чего их пугаться? Это лес. Мало ли кто тут вздыхает. А вурдалак хорош! Защитник выискался. Эд ему сказал. А прыгнуть с пятого этажа Эд ему не сказал?

    Алена толкнула велосипед. Забряцали, зазвенели железяки. Звук получился глухой. Он и не улетал никуда. Так и падал около колес, закапывался в хвою. Алена покосилась на знакомый белый крест. Вот ведь фантазии кому-то не хватило! Лепят одинаковые кресты. Как будто их продают на въезде.

    Звякнул впереди звонок. С насупленным лицом, приосанившись из-за поворота вырулил Андрей.

    Из-за поворота, куда Алена собиралась идти.

    Вурдалак не удивился. Остановился, спустил ногу на землю и тяжело оперся локтями о руль.

    – Началось, – вздохнул он.

    Это была Аленина победа. Великая и единовластная.

    – Дорогой ошибся? – с приторной ухмылочкой спросила она. – Заблудился?

    – Дура! Мы оба здесь заблудились!

    Глава четвертая
    Ночь

    Сумерки плотно обступили каждое дерево, прикрыли кресты. Алена упрямо толкала перед собой велосипед: «Пятый» номер – на удачу». Но удача сегодня села в седло другой техники. И вообще, это был не пятый номер, а какой-то двадцать шестой.

    Андрей с упорством вурдалака катил вперед. Его рыжая шевелюра в сумерках стала угольно-черной. Тропинка петляла среди холмиков брусники и черники. То тут, то там из кустиков выглядывали лукавые крестики, манили перекладинками, вздыхали. Обещанный светлый домик с лужайкой не появлялся.

    Алена прошла очередной поворот с очередной облезлой лиственницей за белым крестом и остановилась.

    Он сидел на земле около вздыбившего колесо велосипеда. Колесо вяло крутилось. Хорошо не поскрипывало. Было бы совсем зловеще.

    – Что на этот раз? – спросила Алена.

    – Камеру проколол.

    Вурдалак головы не поднимал, постукивал палочкой по багажнику.

    – Поздравляю!

    Красный велосипед под номером «пять» с грохотом полетел на дорожку. Жаль, что переднее колесо не стало крутиться, а то были бы два близнеца-брата. Если уж терять, то оба, если находить… Алена посмотрела вперед, назад, посчитала лиственницы и утомленно присела на корточки. Хотелось есть. Когда в этом гостеприимном лесу ужин?

    – Ты ведь говорил, что парней здесь не трогают.

    – Меня и не тронут, – мотнул башкой вурдалак и улыбнулся. Своей мрачной вурдалачьей ухмылкой. – Они хотят, чтобы ты одна шла.

    – Бегу и падаю. – Алена упала в мох, стала вытирать вспотевшие ладошки о юбку. – От тебя хотят, ты и беги.

    – Мне и тут хорошо, – еле слышно отозвался Андрей. Тоже стал утомляться. Ругались они больше часа. А то и все два. Любой нормальный человек устанет.

    – Ладно, Эббы здесь нет, – миролюбиво начала Алена, – но Эдик говорил, что за горой идет болото. Его тоже нет?

    – А чего ты такая спокойная?

    – А чего мне плакать? Идем, гуляем, время хорошо проводим. Так бы сидели дома, скучали.

    – Ага, здесь весело, конечно, – и стукнул по колесу. Оно только успокоилось, а тут опять принялось вертеться. В глазах зарябило.

    – Чего ты дергаешься? Всему можно найти свое объяснение. Может, нас гномы водят? Не понравились мы им. А скорее всего ты. Если тебя утопить, я выйду к Эббе.

    – Да пошла ты! – не слишком галантно отозвался Андрей и уже собрался снова стукнуть по колесу, но передумал. – Сто раз здесь был, никогда не блудил. С чего вдруг?

    И уставился на Алену. Нехорошо так. Как змея, гипнотизирующая кроликов.

    – И не утопишь ведь тебя, – задумчиво произнесла Алена, смахивая с коленки соринку. – Болото не нашли. Значит, надо что-то оставить. Если леших задобрить, они дорогу укажут.

    – Велосипеды, – щедро предложил вурдалак.

    – Нужно ценное. Ухо. Или глаз.

    Алена окинула себя взглядом. Браслет, пара колечек, подвеска с хризопластом. В ушах еще сережки. Вот сейчас она все бросит и начнет оставлять свои украшения. Легче вурдалака потерять, чем с нее очередную цепочку снять.

    А вурдалак сидит, ничего не придумывает. Нашел веточку и щепит ее, стружку бросает на дорожку.

    – В гостинице как-то мужик рассказывал, – произнес лениво вурдалак. – У него знакомая в этих местах пропала. И вот как-то снится она ему. Приходит вся такая белая и говорит, что холодно ей. Свитер нужен. А как ей свитер-то передать? Только если с покойником. Вот он и пошел на кладбище, видит, покойника хоронят. Он к людям. Объясняет, что надо свитер передать, положить в гроб с запиской, что для нее. Они его чуть не побили. Месяц так ходил, пока не нашлись люди, что согласились помочь. И сразу же ему сон снится, приходит его знакомая, а на ней свитер. Спасибо, говорит, теперь все хорошо.

    И за новую веточку принялся. Алена чуть не подпрыгнула от возмущения:

    – А ты почему не пугаешься? – ехидно поинтересовалась она. – Мы же заблудились! Мы не можем найти дорогу домой!

    – Подумаешь, – устало отозвался вурдалак, – давно я призраков не видел.

    – Нет здесь никакого призрака! Все это ваши сказки!

    – И телефоны почему-то не работают.

    – Это твой не работает, потому что его хозяин дупло!

    «Шшшшш», – пронеслось над головами.

    – Эбба! – испуганно вскрикнула Алена.

    Шуршание стихло.

    – Знаешь, как это имя переводится с древнеэстонского? – тихо спросил Андрей.

    Алена отвернулась. Ей уже ничего не было интересно. Удивляло только, что мама до сих пор не хватилась, не приехала спасать. Неужели ей все равно, где единственная дочь пропадает? Целый день уже все равно.

    – «Дикая». А знаешь, кто приехал сюда на машине, которая все еще стоит на парковке?

    Алене показалось, что на ветке мелькнул знакомый браслетик. Как будто кто-то дразнит, играет с ней. Может, и правда гномы? Булкой на завтраке подавились, пришли сюда болотной водицей запить.

    – Маринка, девушка Эда. Я ей посоветовал сюда съездить, посмотреть. Вот она и пропала. Потому что я так захотел. Здесь девчонки в болоте постоянно тонут.

    От таких слов Алена взвилась:

    – Слушай! А я и не знала, что рядом со мной такой мощный колдун! Что же ты не захочешь сейчас оказаться дома у мамочки в Таллине?

    – Если ты тоже пропадешь, Эд догадается про Маринку. Поэтому мне тебя лучше вернуть.

    Алена фыркнула, с трудом поднялась на ноги. Как все просто объясняется. Как все всегда просто объясняется. А она-то успела представить, что вурдалак почесал за ней из-за большой любви. А вышло, что он самый обыкновенный тетерев. Теперь она от него нарочно спрячется. Пускай побесится, спасатель.

    – Значит, здесь ничего нет?

    – Говорю же – есть. Люди пропадают.

    – Как ваша Марта?

    – Она чуть в болоте не утонула. Ее вытащили. А Марта взяла да хозяйский дом спалила.

    – Это мызу-то?

    – Мызу, мызу. Она Крузенштерну принадлежала.

    – Тому самому? – утомленно удивилась Алена. Ну и горазд же был Андрюха завирать. То у него демоны кругом, то мореплаватели на острове обосновались.

    – Внуку его, – не моргнув глазом исправился Андрюха. – Потом при русских там детский дом был. После войны. А совсем недавно ее купили.

    – Тоже внуки?

    Вурдалак вопрос пропустил мимо ушей.

    – Марта служила в этом доме. А пять лет назад у нее крыша поехала, потому что на Ристимяги сходила.

    – Как трогательно, – скривилась Алена. – Прямо Джейн Эйр. И она сожгла неверного мужа прямо в постели с любовницей.

    – Дура! Ты не представляешь, как полыхало. Хотели всех из Кярдлу эвакуировать.

    – При чем здесь Ристимяги? Психи есть везде.

    – Она все время твердила, что на болоте встретила призрак девочки с собакой. Девочка попросила что-нибудь на память, Марта не дала, убежала. А потом чуть не утонула.

    Вурдалак изобразил испуг. Реальный испуг. Глаза его забегали, руками он стал обрывать траву вокруг себя. Вот так экологические катастрофы и случаются, от испуга.

    – Если это был призрак, от него не убежишь, – с удовольствием поддакнула Алена. Пускай вурдалак еще попугается. Это у него хорошо выходит. – Чего я, призраков не знаю?

    – Что ты можешь знать?

    Алена победно усмехнулась. Ну что же, вы сами просили.

    – Призраки никогда свою жертву не отпускают, – произнесла она как можно более зловеще. И еще посмотрела на Андрея исподлобья, чтобы его проняло до костей. – Они ходят, они шепчут на ухо слова. Вот и тебя призрак запомнил. И это уже на всю жизнь!

    Андрей мало что не подпрыгнул. Качнулся назад, врезался в велосипед, заставив переднее колесо вращаться.

    – Да иди ты!

    Алена оправила юбку, топнула кедиками, смахивая травинки.

    – Я-то пойду. У меня здесь дело. А ты сиди, жди призрака! Ты же Маринку убил. Теперь она будет тебе по ночам являться, цепями звенеть, зубами клацать. Свитер просить.

    Лицо вурдалака вытянулось, он даже рот открыл. Как будто речь собирался произнести. Алена презрительно махнула ладошкой.

    – Ладно, не плачь! Не утонула твоя Марина, а просто сбежала от Эдика. Он ей надоел. Это у вас семейное – занудство.

    – Эд поехал в полицию, – взволнованно воскликнул Андрей.

    – Пускай заодно и ложки найдут! Их домовые под кроватями прячут. Чтобы по ночам чай пить.

    Вурдалак скривился, отворачиваясь.

    Сотовый у него не работает! Вот ведь врун!

    – А ты все сидишь? – склонилась над вурдалаком Алена. – Ну и сиди! Скучно с тобой! И холодно.

    – Я не знаю, куда идти. – Андрей сломал ветку и долго мял ее в руке, пока она не превратилась в древесную крошку. – Мы заблудились. Лучше сидеть на месте, нас тогда найдут. Девять уже было, Эд вернулся в гостиницу, он ищет меня.

    Ищет он… Алена постояла, разглядывая разные стороны тропинки с лиственницей, взгорком, крестом, и шагнула в кусты брусники. Если по дороге не получается, надо идти поперек. Если Марте на болоте встретилась Эбба, то это хорошо. Непонятно только, с чего она Эббу приняла за призрака, да и Ули не так уж и страшен. А попросить Эбба могла, это да. Не даром, а в обмен. Надо будет порасспрашивать, что тогда произошло. С чего вдруг человек умом повредился? Хотя… проведи здесь ночку – и не только в поджигатели подашься. Алене вот прибить кое-кого хочется. Но она держит себя в руках. Пока держит.

    Веточки больно кололи голые лодыжки, кеды скользили по мху. Сам мох под ногой все больше и больше пружинил. Кедики промокли. Последний раз Алена с чавканьем вытащила ногу и поняла, что проваливается. Она пыталась перекинуть тело вперед, чтобы шагнуть, чтобы вытащить себя. Нога уходила вниз, и надо было держать равновесие, чтобы не упасть. Потому что если упадешь…

    – Эй! Куда! Эй!

    Алена взмахнула руками и плюхнулась на попу. Трусы сразу промокли, неприятный холод вбуравился в поясницу.

    – Держись!

    Андрей вывалился из кустов, плашмя брякнулся на пузо, протянул растопыренную пятерню.

    – Ой, мамочки! – Алена извернулась, чтобы ухватиться за маячившую перед ней руку, но от резкого движения только сильнее погрузилась в болото.

    – Какого! – заорал Андрей, рывками приближая себя к Алене. Вокруг него бурлила вода – он тоже начинал проваливаться.

    Грязные пальцы скользили, не в силах уцепиться за что-нибудь. В какой-то момент Алене показалось, что ее схватили, что держат, что сейчас потянут вниз. Алена дернулась. Запястье резануло, что-то холодное прокатилось по предплечью. Браслетик! Тонкая цепочка с розовым ботиночком оборвалась и упала. Забыв о том, что тонет, Алена двумя руками погрузилась в грязь, надеясь нащупать, надеясь найти…

    – Мой браслет!

    – Какой браслет? – задохнулся Андрей, последний раз бросая себя вперед и наконец хватаясь за Аленины плечи. Больно выдирая волосы, он потянул ее на себя. И болото вдруг легко отпустило. Чавкнула последний раз жижа, выплевывая из себя застрявшую ногу.

    Кедики как будто подменили. Были оранжевые, стали грязно-зеленые.

    – Дура, – коротко бросил Андрей, отползая.

    Алена не сводила глаз с того места, где остался браслет. Ей показалось, что кто-то мелькнул под кочкой. Протянулась быстрая рука. Алена задергалась, заставляя себя отползти подальше.

    – Да подавись ты! – заорала она истерично. Сорвала с пальчика колечко с бирюзой, бросила с остервенением в еще колышущуюся жижу. – На, на, жри! – рванула сережки, чуть не раскровянив уши. – Не захлебнись.

    – Ты чего? – испуганно приподнялся Андрей.

    – Ничего! – Алена ползком выбралась из низинки, села, чувствуя, как неприятная прохлада прокатилась по спине, как потекла грязь по плечами. Вот ведь гадство какое! – Надоело все. Домой хочу. И ты мне надоел.

    Мокрые кеды еще больше скользили, чем раньше. Она встала, чтобы уйти отсюда как можно дальше, но тут же забуксовала, теряя равновесие. Падая, Алена успела подставить плечо, чтобы не удариться голыми коленками, перекатилась на спину, долгую минуту смотрела в темное пасмурное небо. А потом села, понимая, что уже никогда никуда не побежит. Здесь либо болото, либо вечные лысые лиственницы.

    На другой стороне низинки, за елочками, виднелся домик. Серенький, аккуратненький, с темной крышей. От неожиданности Алена икнула.

    – Вышли, – пробормотала она. – Смотри! Вышли!

    Первым ее желанием было, конечно, бежать через топь, но она вовремя сообразила: бежать надо кругом.

    Кричал Андрей. Его бестолковые «Стой! Вернись! Потонешь!» пролетали мимо. Алене было все равно.

    Деревья скрыли домик от глаз, родив тревогу. Еще два шага… Еще три… а там ничего не будет. Но вот деревья расступились.

    Лужайки не было. Около крыльца росла густая елка. У палисадника был покосившийся заборчик, охранявший заросли папоротника. Где же огород? Где же белые овечки и зеленая травка?

    – Эбба! – крикнула Алена, ожидая, что на ее голос отзовется хотя бы Ули.

    Тишина.

    А домик выглядит неказистенько. Под стать хозяйке в серых брюках. Теперь и неудивительно, что она так нелепо одевается. Откуда здесь взяться ювелирному магазину? Или захудалой парфюмерии?

    Алена попыталась одернуть на себе юбку, но она была такая грязная и мокрая, что отказывалась отлипать от ног. Кедики бессовестно чавкали на голой ступне. Видок у нее сейчас тоже не очень. Сережки зачем-то сорвала. Нервные все стали последнее время. Где этот малахольный?

    Вурдалака не было. Вроде бы сидел вон там, на пригорке, через низинку, а теперь пропал. Обиду пошел копить. Еще бы! Он же не верил в то, что здесь кто-то может быть, кроме прозрачных призраков в балахонах, гремящих цепями.

    – Эбба! – позвала громче.

    Показалось: где-то что-то шаркает. Или гавкает. Скрипят макушки сосен и лиственниц.

    Вообще-то холодно. Можно было уже давно на чай пригласить. Хорошо бы и высушиться.

    – Эбба!

    Ули гавкнул до того неожиданно, что Алена подпрыгнула. Тут же забылся и холод и голод. Пудель рычал, изображая из себя грозного сторожевого пса.

    – Ули! – присела на корточки Алена. – Ты не узнаешь меня? А где хозяйка? Где Эбба?

    Собака внимательно выслушала все, что ей сказали, и снова звонко залаяла, заставив Алену подняться.

    – Дурак, что ли? – удивилась она такому неласковому приему. – Эббу зови.

    Звать пес никого не спешил. Он прыгал на месте мячиком, клацал зубами, норовя укусить гостью за коленку. Не кусал лишь оттого, что была эта коленка страшно грязная и исцарапанная.

    – Ну и пошел отсюда. – Алена отпихнула псину, направляясь к крыльцу. В конце концов, ее звали в гости или нет? Будут тут всякие на нее гавкать.

    От крыльца шаркающий звук стал особенно слышен. Никакое это было не гавканье. Это копали. Причем совсем близко. Алена сделала шаг за крыльцо, и перед ней тут же появилась Эбба. С лопатой в руке. Комки земли на полотне жирно лоснились.

    – Ой, привет! – по-настоящему обрадовалась Алена. – А я кричу, кричу.

    В лице Эббы ни радости, ни удивления. Она смотрела чуть исподлобья, поджав тонкие сухие губы. Как будто и не ждала. Как будто и не рада.

    – Ты меня не узнаешь? – заволновалась Алена. – Это же я! Мы на маяке сегодня встретились.

    – Пойдем! – сухо произнесла Эбба, легко вогнала лопату в землю и шагнула к крыльцу. Прямо как заправский землекопатель. А внешне не скажешь, что она занимается перемещением земли в пространстве. Хотя… Серые штаны. Серая кофта. Черные ботинки. Когда опустила руку, звякнул браслет.

    – Ой, ты носишь! – восхитилась Алена. – А я, представляешь, чуть не утонула, браслет потеряла. И как ты ходишь по этим тропинкам? Потеряться же можно! Или вы другой дорогой ходите? А родители твои уже дома? Мне бы переодеться во что-нибудь. И маме надо позвонить. А то я тут уже давно брожу. Представляешь, хожу, хожу, все повороты одинаковые. Кресты еще эти. Ты не боишься?

    – Нет.

    Алена почти и не услышала ответа, потому что произнесла его Эбба себе под нос, переступая порог дома по скрипучему деревянному настилу.

    – А я, представляешь, на одну мызу заезжала, так там сумасшедшая живет. Вылила на себя целое ведро воды. Говорят, кого-то у вас здесь встретила. Не тебя, случайно?

    – Не было никого, – хрипло отозвалась Эбба, тяжело поднимаясь по ступенькам крыльца, как будто вдруг постарела лет на двести, а то и триста.

    – А вы здесь давно живете? Марта лет пять назад, говорят, в болоте купалась, а потом побежала хозяйский дом поджигать.

    – Всю жизнь живем. Никого не было.

    – А я так и подумала, что вурдалак врет…

    Алена запнулась – ее не слушали. Эбба скрылась за дверью.

    Что-то там хлопнуло. Алена заспешила следом, успела заметить в дверном проеме окно большой комнаты, длинный стол, лавку. От всего этого повеяло как будто бы теплом и летом, настоящим южным летом. Алена сделала последний шаг. В нос ударил запах старого гниющего дерева, в углу как будто пискнули.

    – А я, представляешь, вся промокла, – пробормотала Алена, теряясь, – не знаю даже, как домой идти. И велосипед в лесу оставила. Там еще Андрюха.

    Все представлялось не так. Где белый уютный домик? Где столы с кружевными скатертями? Где угощения? Где родители Эббы, которые должны говорить, как они рады, как им нравится новая знакомая их дочери.

    Эбба дошла до угла комнаты и остановилась, уставившись там на что-то.

    Алена пошарила взглядом по пустым стенам, по одинокому чайнику на плите, по вешалке, полной темных бесформенных вещей.

    – Я не вовремя, да? Ты вроде не сказала, когда приходить… Я и решила, вечером. Думала, ждешь, скучаешь. А ты не скучаешь, да?

    И замолчала, теребя тонкую цепочку на груди. Эбба медленно повернулась. Взгляд ее ожил. Она смотрела на нервные движения Алены.

    «Сейчас попросит», – испуганно подумала Алена и заторопилась:

    – У тебя нет во что переодеться, пока эта высохнет?

    Эбба на мгновение закрыла глаза, а когда открыла их, лицо у нее опять было пустым и равнодушным.

    – Есть одно платье. Тебе подойдет.

    – А еще чаю бы, – неслась вперед Алена. – Холодно очень. Ты покажешь, как от тебя выйти, хорошо? Тут, наверное, другая дорога есть. Короче. А то через болото идти опять. Я в темноте в него упаду. А вурдалака рядом и не будет.

    И неожиданно для себя глупо хихикнула.

    – Есть другая дорога, – согласилась Эбба и застыла с чем-то невзрачно-серым в руках. Сейчас она была неспешная. Совсем не такая, как утром. Около маяка она прыгала по камням, гоняла чаек и рассуждала о скуке жизни на острове. А сейчас она словно постоянно забывала, кто она и где находится.

    Вот и сейчас протянула серую шерстяную кофту и стоит, ждет, что будет дальше. Взгляд пустой. Наверное, Алена не вовремя пришла. Может, Эбба, как ящерица, в сумерках от холода перестает двигаться?

    Это был длинный свитер со свалявшейся шерстью. Ворот хомутом свисал на грудь. Рукавов не было. Зато были глубокие оттопыренные карманы, в которые так приятно было спрятать руки. И хоть кулаки все еще были в грязи, зато стали потихоньку отогреваться. Алена села на лавку – сквозь мягкий свитер она не казалась такой уж жесткой, – вытянула ноги, пошевелила голыми пальцами. С них посыпалась болотная труха. Жизнь с каждой минутой становилась все лучше.

    А дом, видимо, очень старый. Сухое дерево стен, между бревен торчат ворсинки мха, который проложили для тепла. Ни зеркала, ни картиночки, ни кусочка обоев – дом как построили, так он и стоял. Темные доски потолка рассохлись и зияли щелями. Окно было врезано в стену и не имело даже подоконника. Штор оно тоже не знало. Зато около этого окна стояла настоящая плита, газовая. Неожиданно белая и как будто новая – ее поверхности блестели. А вот чайник на ней был не первой молодости. Он как будто побывал под обвалом: здорово помят, некогда горделивый носик смотрит в сторону. Были еще стол и лавка, но не было кровати. Может, кровать за другой дверью? В отдельной комнате? На улице под навесом? А что? Здесь все возможно. Люди закаленные.

    – Слушай, а чем ты тут занимаешься? – спросила Алена, наконец поняв, что нет в комнате и телевизора. Даже радио и того не видно. – У тебя же ничего нет. По вечерам в окно, что ли, смотришь? И как можно жить без Интернета? Чего делать-то?

    Эбба стояла около плиты, покачивая в руке чайник. Вода в нем плескалась, рождая воспоминание о болоте. Вновь послышался запах гнили, кислятины. Алене показалось, что она все еще в болоте, что продолжает барахтаться. Что сквозь мутную пелену воды и полуобморочного страха видит, как вверх по склону бежит Андрей. Не спасал он ее, а мчался прочь. Как заяц.

    – Сейчас лето. Людей много, – ответила Эбба, возвращая Алену в комнату.

    – А зимой? – заерзала Алена на лавке, обрадовавшись ответу. – Ну, после школы. Куда податься?

    Эбба не ответила. Или не успела ответить. Потому что за дверью, не той, через которую они вошли, а в противоположной стене, где, по Алениным представлениям, должна была распологаться спальня, что-то грохнуло, покатилось с глухим керамическим звуком, врезалось в стену и недовольно зашипело.

    – Чего это? – подобрала ноги Алена.

    Почему-то представилась крыса. Огромная толстая крыса, как она переваливается с лапки на лапку и жалуется на свою жизнь.

    Эбба продолжала смотреть. И от этого ее неспешного поведения в комнате вдруг резко потемнело. Или это в окно кто заглянул, загородил последний свет.

    Заволновался, затявкал на улице пудель и тут же замолчал, словно признал проходящего мимо за своего.

    Теперь Эбба смотрела в окно. И опять не шевелилась.

    Черт! Да что с ней происходит?

    – А чего мы все в темноте сидим? – не выдержала Алена и, легко спрыгнув с лавки, щелкнула выключателем. Как все выключатели, этот жил около входной двери, был допотопен – черная, захватанная сотней пальцев поворотная пластина.

    – Нет!

    Свет вспыхнул и тут же погас. Но в эту секунду Алена успела разглядеть на стенах сотню фотографий. Люди, люди, люди. Разных возрастов, в разных одеждах. По одному и группами, взявшись за руки и чинно сидящие на стульях. Они были разные, но с одинаковым взглядом безысходной тоски. И все эти люди как будто шагнули с фотографий в комнату. Пол дрогнул от этого тяжелого шага.

    А потом все исчезло. Прошло еще несколько тактов, прежде чем глаза снова привыкли к темноте и смогли разглядеть, что никого в комнате нет. Стены пусты.

    – Ты чего орешь? – буркнула Алена, и испуганные мурашки волной скатились к пяткам. – Я уж подумала…

    Эбба медленно поставила чайник на плиту и, не оборачиваясь, пошла вдоль стены к выходу.

    – Пробки выбило, – пробормотала она. – Хотела предупредить, что надо сначала маленький свет включить, а потом большой. Если сразу большой, пробки выбивает. Здесь проводка плохая, слабая. Мы даже электрический чайник поставить не можем. Его вырубает все время.

    Это была очень длинная речь для Эббы. Алена не нашла что ответить.

    Дверь закрылась. Огонь под чайником загорелся.

    Алена почти дошла до плиты, чтобы разглядеть тот фокус, что зажег огонь, но тут снова в чулане что-то грохнуло, кулак ударил в стену (или голова, или коленка?), так что чайник на плите недовольно булькнул.

    – Эй! Кто там?

    Видимо, Алена очень долго смотрела на огонь. После этого комната показалась особенно темной, в углах поселились вздыхающие призраки, а прямо перед глазами запрыгали веселые огонечки. Они нагло хихикнули. Смех звоном отдался в стекле.

    Чайник засипел, и вдогонку ему в закрытой комнате послышалось что-то, похожее на топоток. Алена глянула в окно – веселые огоньки были уже на улице. Ули недовольно подтявкнул на их появление. Но досмотреть это представление не получилось, потому что в соседней комнате снова что-то опрокинулось, дверь на секунду распахнулась. Алене в ноги полетела деревянная плошка, больно ударила по голой ступне и запрыгала по полу.

    – Кис-кис-кис, – позвала Алена, заглядывая внутрь. Кто еще может так топать и орать? Конечно, кошка. – Иди сюда, чего дам.

    Комнатка оказалась тесной коморкой, заваленной досками и еще чем-то деревянным. Все это радостно загремело, словно невидимая рука с дурной силой. Эхом на улице залаял Ули.

    Вспыхнул свет.

    Эбба стояла на пороге и тяжело смотрела исподлобья.

    – Ой, – вдруг смутилась Алена, словно ее застали за чем-то неприличным. – А тут что-то гремело, я и решила посмотреть.

    – Поздно пришла.

    – Так ведь… заблудилась…

    – Я думала, ты не скоро придешь. Куда было так торопиться?

    Алена не нашла что ответить на такой уж совсем неласковый прием. Стояла, открыв рот. И тут вдруг поняла, что чайник перестал сипеть.

    – Э… а куда?

    Перестал сипеть, потому что исчез. И огонь погас. Рука, которой Алена показывала на плиту, подрагивала.

    – Забрали, – грустно произнесла Эбба, садясь на лавку. – Пришла, значит, время наступило. Поздно уже. Спать пора.

    Вот уж чего точно Алена не собиралась делать, так оставаться здесь на ночь. Хватит, нагостились!

    – А я не могу спать, – резко ответила Алена. – Мне домой надо. Мама будет волноваться. Еще и Эдик искать примется. Андрюха потерялся. Слушай, от тебя позвонить можно? Родители твои когда придут?

    Эбба равнодушно мазнула взглядом по голым стенам, словно ответ про звонок и родителей находился где-то там.

    А дом у нее совсем дряхлый. Пропитался временем и гнилью. Такие дома не разваливаются, они уходят в землю по самую крышу, становятся частью леса, болота, елок.

    – Ладно, подождем, – согласилась Эбба и из-под стола достала две чашки. Белые, керамические. Почти такие же были в гостинице. Чайник вновь запел на плите, и Алене пришлось задержать дыхание, чтобы не вскрикнуть – до того все это было неправильно и немного страшно. Что за место такое, где из ниоткуда в никуда пропадают, а потом появляются чайники? Может, Эбба фокусник, из семьи потомственных чародеев? Задавать вопросы не хотелось, потому что было страшно услышать ответ.

    Чайник закипел. Эбба из горсти сыпанула в чашки чай, налила кипятка.

    От заварки шел пряный аромат трав с ноткой чего-то кисленького.

    – А чайник где был? – запрыгала по лавке ближе к чашкам Алена. – Его же не было.

    – Вернули, – без всякой эмоции отозвалась Эбба.

    – Извини, я без угощения, – запоздало предупредила Алена. – Понимаешь, я так быстро собиралась. Даже не собиралась вовсе. Если бы не вурдалак… ну, этот, Андрюха, я бы нормально собралась. Оделась бы поприличней, купила бы тортик. А из-за этого Андрюхи пришлось срываться и бежать. Он такой приставучий. Ты, кстати, тут Маринку не видела? Это девушка Эдика. Она сюда утром приехала и потерялась. Ах, ну да! Тебя же утром здесь не было. Ну, потом, вечером?.. Ее уже с полицией ищут.

    – Я никого не видела, – холодно ответила Эбба. – Сюда… – выделила она слово, сделав паузу, – никто не приходил.

    – Ну да… – Чай был невероятно вкусный. – Это Андрюха все пугал, что сюда ходить нельзя, что здесь одни утопленницы.

    Эбба смотрела. Тяжело. Неприятно.

    – А чего ты там копала, когда я пришла? Сажаешь чего?

    Заскулил Ули. Эбба медленно повернулась к окну.

    – У меня кое-что есть для тебя, – медленно произнесла она, встала и вернулась к столу с тарелкой круассанов.

    Маленьких, туго закрученных.

    – Угощайся!

    А сама смотрит… Неприятно так. Долгий взгляд. Протягивает тарелку и смотрит. Быки на запястье качаются. Эбба перехватила Аленин взгляд, и пришлось срочно смотреть в окно. Там набухали последние сумерки, ничего не было видно. Лишь угадывались близкие деревья. А за ними, вероятно, еще деревья. И еще. Алена представила, как идет среди этих деревьев, и ей стало знобко. Даже в теплом свитере с такими уютными карманами.

    – А ты чего все одна и одна? – пробормотала Алена, беря круассан. – Родители придут?

    Эбба ответила, хотя до этого многие вопросы пропускала:

    – Придут, но позже. После двенадцати. Мы уже спать будем.

    Алена отхлебнула чаю, откусила от круассана. Вкус такой же, как у них в гостинице. Стало грустно, захотелось домой. Чего она тут сидит? Давно бы пошла. Снова представила себя между деревьев, и грусть по дому слегка уменьшилась. Далеко она по такой темени не уйдет. Надо ждать родителей Эббы, они выведут. Или дадут телефон позвонить. И как она ухитрилась целый день прожить без мобильного? Там, наверное, неотвеченных звонков набралось, сообщений…

    – Они не всегда приходят, – вдруг заговорила Эбба. – Надо спать лечь, они тогда и придут.

    – А на чем они придут? Пешком?

    Вдруг у них машина и они смогут ее довезти! Вот это было бы совсем здорово!

    – Здесь только пешком ходят, – отрезала Эбба и стала медленно тянуть свой чай.

    Алена откусила еще кусочек булки, и вдруг ей вспомнилось утро, как она загоняла под стол угощение для домовых. Пальцы дрогнули, хвостик круассана упал. Все было не так, как представлялось, и от этого хотелось плакать.

    Алена опустила нос в чашку. В гости звали, а неприветливые. Ночь кругом, никто Алену не ищет. И вообще, чай вкусный.

    – Это у тебя на травках? – спросила Алена, чтобы разбить гнетущую тишину, и взяла новый круассан. Есть не хотелось. Хотелось спать. А еще плакать.

    – У меня другой заварки нет, – ворчливо отозвалась Эбба.

    Кривая дверь в чуланчик распахнулась, на пороге мелькнула мешковатая тень. Алена почувствовала, как по ноге ее мазнуло что-то щекотное и теплое. Эбба плеснула перед собой чай. Вода не долетела до пола. Выкатившееся из чулана нечто распахнуло свою гигантскую пасть, став похожим на большой пыльный мешок. Чай исчез в пасти. Нечто еще больше потемнело и довольно булькнуло. Алена выронила круассан, он успел прокатиться по полу, а потом сверху его накрыла жадная пасть.

    – Ули! – тихо произнесла Эбба.

    Белый пудель возник посреди комнаты, словно на него вылили проявитель. Шерсть на загривке вздыбленная, зубы оскалил. Он рычал вполне себе убедительно. Пыльный мешок потянулся к чуланчику, по дороге опрокинув стул и сдернув пальто с вешалки.

    Ули залаял, подгоняя его.

    – И дверь закрой!

    Дверь закрылась, брякнула дужка замка, защелкивая ушедшего в его конуре.

    Алена икнула и осторожно поставила чашку. Ей не хотелось, чтобы вновь появлялся этот черный, если она что-то прольет.

    – Молодец, – сухо похвалила пса Эбба и тоже поставила чашку. Ули смотрел вопросительно, словно ждал новых указаний.

    – Что? Нет больше никого?

    Ули мотнул мордой и даже чихнул, подтверждая, что нет. Кого?

    – А это кто был? – осторожно спросила Алена, прерывая странную пантомиму между псом и хозяйкой.

    – Боггарт, – равнодушно ответила Алена. – Он местный. Всегда здесь был. Ладно, спать давай.

    Боггарт, боггарт, что-то знакомое. Как будто из Гарри Поттера. Домовой? Или эльф?

    Эбба стала сдергивать с вешалки оставшуюся одежду и бросать на пол.

    Мысли о домовых вылетели у Алены из головы – перспектива спать на полу была ужасней всех призраков, вместе взятых. Когда это она говорила, что у них в гостинице плохо? Да у них рай земной. Она хочет туда, на свою кровать.

    – А мы разве не будем ждать твоих родителей? – пискнула Алена.

    В душе зрела паника. Спать на полу! Вот ведь попала! Домой, домой! Скорее домой! Где у них тут кнопка «Reset»? Где «Escape»? Ей требуется срочная перезагрузка и возвращение на прежний уровень!

    – Их не надо ждать. Придут, когда надо будет. Если дел никаких не будет, не придут.

    «После двенадцати покойники не принимают», – вспомнилась присказка Эдика, и на душе стало как-то нехорошо. Это после двенадцати дня, а после двенадцати ночи самые приемные часы.

    – Ты им позвонить не можешь? – засуетилась Алена. – Позвать. Вы же как-то друг с другом договариваетесь?

    – Это живых позвать можно. Позвонить. А мертвых чего звать? Только если надо вести. А так их месяцами не видно.

    – Кого?

    На секунду Алене показалось, что она исчезла. Что нет этой пустой комнаты, нет лавки, на которой она сидит, нет горы пыльных вещей на полу, нет говорящей страшные слова Эббы. Что все это сон. Страшный сон, который вот-вот закончится. Ах, и почему снова запахло чем-то гнилым?

    По рукам и ногам промаршировал холод, возвращая чувство реальности. Выгоняя из головы неприятный запах.

    – У тебя родители умерли? – прошептала одними губами.

    – Умерли.

    От последнего брошенного на пол халата вверх взвилось облачко пыли.

    За окном завыл Ули.

    – Зачем они тогда придут? – спросила Алена, чувствуя, как от жалости к самой себе у нее задрожал голос.

    – Ты же хотела их видеть.

    Алена заерзала на лавке, не понимая, то ли хочет встать, то ли хочет вцепиться в нее, чтобы не оторвать.

    – Ой, знаешь, – забормотала она онемевшими губами. – Я передумала. Обойдемся без родителей. Что их напрягать? Мы сейчас тут с тобой поспим…

    Эбба уставилась на сброшенные тряпки, потом медленно перевела взгляд на Алену.

    – Может, и поспим, – тихо произнесла она, к чему-то прислушиваясь.

    В голове было холодно и пусто, удавалось удержать только последние слова, но понять, к чему они произносятся, уже не получалось.

    – Поспим, это хорошо, – бормотала Алена, пытаясь запахнуть себя в свитер. – Сон жизнь продлевает. Я отдохну и пойду. А хочешь, мы вместе пойдем? У меня мама добрая, она тебя примет. А если не хочешь отсюда уезжать, то оставайся, мы тебе станем деньги присылать…

    – Зачем деньги? – с тревогой спросила Эбба. – Не нужно, чтобы сюда ходили!

    – А как же ты будешь жить?

    Ули захлебнулся воем, подумал и взвыл по новой, заставив Алену вздрогнуть. Эбба растянула губы в своей сумасшедшей улыбке, глаза налились холодом.

    – А я не живу, – еле слышно произнесла она.

    И замолчала. Она что-то не договаривала. Что-то было еще. Что-то важное. Родители умерли. А она? Как умерли ее родители?

    Захотелось уйти. Выбежать на улицу и шагать, шагать, шагать через эти проклятые елки. Когда-нибудь они кончатся. Когда-нибудь начнется нормальная жизнь с машинами, со светом фонарей, с шумом и музыкой.

    Ули поперхнулся, но наступившая тишина была страшнее воя.

    – Ты, наверное, уже давно одна, – быстро заговорила Алена, отползая на край лавки, чтобы убежать. – Ты, наверное, уже привыкла.

    – Привыкла. – Эбба медленно склонила голову на правое плечо, улыбка ее как будто тоже съехала направо. – Триста лет уже так.

    – Сколько?

    Не ожидавшая такого ответа Алена грохнулась с лавки. Снова вернулось ощущение болота. В волосы вплелась тина, ноги закоченели, к щеке присосалась пиявка. Алена глубоко вдохнула, прогоняя наваждение.

    Психи! Кругом одни психи. Одна воду себе на голову льет, другой девушек в болото спроваживает, третья про покойников рассказывает. Ничего себе островок!

    – А вот и родители, – радостно сообщила Эбба. – Ты спрашивала.

    Алена замотала головой, выставила вперед руку, словно это могло защитить от того ужаса, что на нее надвигался.

    Шарахнула дверь каморки, пыльный мешок перевалился через порог. Уличная дверь в комнату стала приоткрываться.

    – Не надо! – икая, ловя ртом воздух, булькнула Алена. – Они же мертвые!

    – Тут все мертвые.

    – Как это все? Где все? Живые мы!

    – И ты тоже.

    – Неправда! – не чувствуя, как говорит, выкрикнула Алена.

    И вновь была награждена улыбкой. Глаза у Эббы расширились. Она была рада тому, что говорила.

    – Правда. Ты утонула в болоте.

    Глава пятая
    Утро

    Родители сидели на лавке и мило улыбались. Они даже были чем-то похожи друг на друга.

    Мать высокая, ширококостная, с длинными распущенными, тщательно вычесанными волосами, заведенными за уши. От этого лицо ее выглядело доверчиво-округлым, открытым. У отца волосы тоже были аккуратно расчесаны на идеально ровный пробор и чем-то намазаны – держались они волосок к волоску. Родители были одеты в рубахи и штаны из грубой серой ткани, с красивой вышивкой по воротникам и манжетам рубах. На румяных щеках от улыбок обозначились ямочки.

    И все равно это были не люди. Потому что ни один человек не сможет просидеть без движения столько времени. И улыбаться так долго тоже не сможет.

    Эбба сидела напротив и мрачно смотрела в их довольные лица. Они уже давно не шевелились. Несколько часов. За окном как будто начиналась заря.

    – Я их ненавижу, – тихо говорила Эбба. – Ненавижу. Память им подавай! Решили, что самые умные, что всех перехитрили. А все уехали, уехали! Одни вы тут со своей памятью. Проводники!

    Алене очень хотелось сбежать, но стоило ей шевельнуться, как мать или отец поворачивались к ней, и от этого взгляда все внутри холодело, ноги переставали слушаться, а сердце колотилось так, что закладывало уши.

    – Это же из-за них! – шипела Эбба. – Все из-за них! Кресты эти! Люди бегают, в болоте тонут. Новые кресты появляются. На память! Эта память не отпускает. Держит. И так триста лет. А потом еще триста! И еще!

    Она ударилась обеими руками о стол, чуть не приложившись к краю лбом.

    – Уходите! Уходите отсюда все! Я вас ненавижу!

    Алена икнула и тут же получила тяжелый взгляд отца.

    – А чего он так смотрит? – жалобно спросила она.

    – Тебя ждет, – глухо произнесла Эбба.

    – Я с ним не пойду, – замотала головой Алена.

    – Солнце встает. Пора. По первой зорьке дорогу найдете. Они проводят.

    Эбба устало ссутулилась, согнула плечи, спрятав голову под столешницей.

    – Ик, – ответила Алена.

    Пальцами она намертво вцепилась в лавку, от напряжения их свело судорогой. Каждая мышца звенела, крича о жизни.

    Мертва, говорите? Вранье! Мертвые не могут так себя чувствовать, она-то знала.

    – Иди. – Эбба на нее не смотрела.

    – Нет! – сквозь сжатые зубы процедила Алена. – Меня мама ждет. Меня Эдик найдет.

    – Тебя уже искали, – холодно возразила Эбба. – Мимо прошли. Всю ночь по горе бродили. Твой друг сбежал, как только ты провалилась. Поехал к своим и рассказал, что ты попала в болото, а он не успел тебя вытащить.

    Алена отлично помнила болото. Помнила, как холодная жижа затягивала в себя, помнила, как Андрюха тянул ее, выдирая волосы. Помнила потерянный браслет. Если она утонула, то откуда это полное убеждение, что ее вытащили? Или это всего-навсего ее желание. Несбывшееся желание, чтобы ее Андрюха спас.

    – Я за кочку зацепилась, – показала она пустую руку. – Браслет сорвался. А потом еще сережки бросала. Это было после того, как меня вытащили.

    – Пикси балуются. – Эбба все еще не поднимала голову, словно ей было неловко за гостью. – Они любят снимать вещи с утопленников.

    Алена глянула на запястье. Рука как рука, чуть загорела за лето, усыпана солнечными конопушками, под ногтями грязь. Костяшки сбиты, но уже успели зарасти корочками. Серый свитер… уже не свитер, а просто мешок. Висит на шее ворот хомутом. По телу прокатилась дрожь, жаром растеклась по голове, пересчитав все волоски. В глазах помутилось, но тут же стало все очень четким. Она видела мертвецов на лавке, видела комнату, видела склонившуюся Эббу. Она чувствовала себя. Чувствовала, как ставший жестким свитер корябает плечо, как тело под ним чешется после купания в болоте.

    Темнота за окном набухла, в ней появился багряный отсвет – предвестник скорого рассвета.

    – Пора! А то так и до полудня досидеть можно.

    Родители вяло шевельнулись.

    – Нет! – сжала кулак Алена. – Я не утонула ни в каком болоте. Я в гости шла. И пришла. Ты сама меня позвала! Так бы я даже близко к этим крестам не сунулась бы. Значит, ты это сделала нарочно? А если бы я тебя не заметила там, на маяке? А если бы прошла мимо?

    – Это Ули. Он породы Гримов, вестников смерти. Это он тебя нашел, предсказал смерть, поэтому я и позвала. Ты бы в любом случае умерла. Я не думала, что это так быстро произойдет. Всегда есть два-три дня. А ты вдруг взяла и… пришла.

    – А браслет зачем взяла? Сама говорила, подарок. На память!

    Слова вылетали, но в голове все так же было пусто. Слова ткались из холода и пустоты. Алена успела испугаться, что сейчас скажет что-то не то. Согласится, например.

    Эбба встала. Родители все еще улыбались, но теперь уже около двери. В каморке ворочался боггарт, злой домовой, любящий пошалить.

    – Тут кругом одна сплошная память. Больше о себе памяти оставишь, дольше будешь мучиться. Обычно уходят быстрее. Ты что-то задержалась.

    Встать на ноги Алена не могла. Ноги задеревенели. Так и представлялось, что, если их сейчас выпрямить, сломаются.

    – А что ты копала, когда я пришла? Что это было?

    – Я закапывала воспоминания о тебе. Крест готовила. Теперь ты тоже будешь жить здесь памятью.

    Эбба говорила спокойно. В голосе не было ни торжества, ни ехидства. Она просто делала то, что делала всегда. Ничего особенного сегодня не происходило.

    – Выведи меня отсюда, – тихо попросила Алена. – Ну, пожалуйста.

    Слезы побежали по щекам. Алена пыталась их удержать, но они текли и текли, щекотали в носу, собирались на кончике тяжелой каплей.

    Алена всхлипнула, и вдруг с этим звуком в ней словно что-то изменилось. Жалость к себе ушла. Пришла злость. Как они смеют так с ней обращаться? Кто они такие? Она жива! Она выбралась из болота!

    В комнате словно что-то появилось. Алена одновременно и сидела на лавке, и тонула в болоте, и ехала на велосипеде к гостинице, и поднималась по лестнице к своей квартире. Она знала, что вернется домой. Что ее ждет мама. Знала, что впереди у нее еще много-много лет жизни. А поэтому никакая она сейчас не мертвая.

    Родители мигнули и перестали улыбаться. Глаза Эббы стали огромными. В них отражались все болота мира. Вся их тухлая память.

    – Хочешь, я тебе отдам цепочку? – твердо предложила Алена, касаясь кулона на груди. – Просто так. Без обмена.

    Пальцы на удивление быстро открыли замочек – они больше не дрожали. Кулон скользнул в ладонь. Ни пожалеть, ни попрощаться в голову не пришло.

    Эбба потянула губы в улыбке. Холодной, равнодушной улыбке.

    – Что ты готова отдать за жизнь? – спросила она.

    – Все, что угодно! Любые украшения. Приходи! Забирай!

    – Не приду. – Эбба отвернулась, и у Алены захолонуло сердце. Неужели она ошиблась? Неужели это не подействует? – Два раза не умирают.

    По телу снова прокатилась волна, но теперь уже горячей решимости. Ноги сами собой выпрямились.

    – Беги! – коротко приказала Эбба.

    Алена шагнула к входной двери. Родители стояли на пороге непреодолимой преградой.

    – Не туда! – взмахнула руками Эбба. – Через боггарта. Он сытый. Он пропустит.

    Боггарт лежал тряпкой через порог и не был похож на добродушного хозяина, готового всех пропускать туда и обратно. Алена прыгнула прямо в доски. Вокруг загремело и посыпалось. Она готова была к тому, что сейчас врежется, что разобьется о стену. В лицо ударила утренняя прохлада.

    Мимо трусил Ули. Морду задрал, хвостом помахивает. Уши домиком. Подтявкивает. Чем-то недоволен.

    Грим, страшная собака, предвещающая смерть… Ошибся! В первый раз ошибся!

    Ули плюхнулся на хвост и стал чесать задней лапой за ухом. Пискнул, брякнулся на спину, принялся кататься по земле, блаженно повизгивая.

    Алена вдруг поняла, что пес ее не видел. Он лаял только на тех, на ком была печать. На Алене такой печати больше не было. Помогла цепочка? Помогла Эбба?

    Вспомнила, что не попрощалась, не поблагодарила. Обернулась. Эбба стояла на крыльце своего дома. Серые брюки, серая кофта, невозможные черные ботинки.

    «Не оглядывайся! Не вспоминай! – раздалось у Алены в голове. – Не возвращайся».

    – А Марина? Марина здесь была? Девушка. Она на серой машине приехала.

    – Она заблудилась и вышла на дорогу в другом месте. Торопись! У тебя осталось мало воздуха. Теперь только ты сможешь себя спасти. Только ты!

    – Я успею! – заорала, чувствуя, что воздуха вокруг и правда мало, что в нем слишком много воды. Она забивает горло, занимает нос, мешает вдохнуть. Закашлялась, чуть не упала. – Успею, – зло прорычала мху под ногами. – Успею…

    Лес вокруг был темен. Он стоял тяжелой стеной воды. Кроны колыхались, как тина в болоте. Алена бежала по кочкам. Воздуха становилось все меньше. Голова кружилась. От этого по телу прокатывались мурашки, отключая ноги и руки. Их Алена уже не чувствовала. Видела только, что еще не падает, что еще бежит.

    Не бежит. Катится кувырком к болоту. Позвоночник встретился со всеми кочками, которые здесь были. Лицом утонула в вонючем мху. Приподнялась на руках, по локоть уходя в трясину.

    Болото! Где-то здесь она и утонула! Но где, если ее вытащили? Андрей! Вот почему его не было. Он остался там, в настоящем, а она пошла на дно…

    Под босыми ногами зачавкало, затоптанный мох выжимал из себя воду, но держал крепко. Она заметила кочку, на которой еще висела цепочка браслета. Это было здесь.

    Следующий шаг утопил по колено. Трясина обхватила ногу, попробовала силы. Но утащить к себе пока еще не могла. И тогда Алена увидела! Темные волосы! Они распластались по грязи, запутались в тине.

    Голову! Надо поднять голову, чтобы удалось вдохнуть.

    Водила рукой, не попадая. Сил не было. Воздуха тоже.

    Но тут пальцы нащупали волосы, и Алена потянула за них, удивляясь, как легко они подались вверх.

    Перед глазами мелькнуло что-то белое и страшное. Вместо глаз черные провалы, пиявки на скуле и брови, полный рот тины.

    Алена заорала без звука и без воздуха и, потеряв равновесие, полетела головой в трясину.

    * * *

    Это случилось неожиданно. Родители пришли и сказали, что мы уезжаем. Навсегда. Что нас всех отсюда прогоняют. Что российская императрица Екатерина[13] решила переселить местных шведов в Малороссию. Там солнце и тепло, там много земли, там нет болот. Мужчины поговаривали, что императрица боится бунтов, что без сильной власти шведы могут потребовать свои земли назад. Говорили, что в Хаапсалу уже разместили гарнизон, нас поведут с солдатами.

    Родители много спорили. Мать торопила с отъездом, отец отказывался. А потом он вдруг позвал меня и сказал, что поведет прощаться, что надо последний раз поклониться земле предков. Велел ничего не брать с собой.

    Отец все сделал один. А потом сам же шагнул в трясину.

    Нас долго искали, я видела. Но мы не оставили никаких знаков. Поэтому нас не нашли. Тогда появились первые три креста. Два невысоких и один белый большой под лысой лиственницей. Для меня. Чтобы земля помнила. Эти кресты приковали нас к этому месту. Мы теперь не можем ни уйти, ни забыться.

    Память – самое страшное, что есть у людей. Прошлое выжигает настоящее, не дает идти вперед.

    Я ненавижу воспоминания, стараюсь ничего не помнить. Иначе мне придется постоянно видеть перед собой лицо отца, держащего меня под водой, пока я не захлебнулась.

    Я смотрю на браслет с разноцветными головами быков. Они мне что-то пытаются рассказать. Что? Но я ничего не помню.

    * * *

    Алену выворачивало наизнанку. В желудке ничего не осталось, а ее все тошнило, скручивая желудок узлами спазмов. Эдик на корточках сидел поблизости с бутылкой воды наготове и ждал, когда Алена перестанет дергаться. С каждым судорожным всхлипом Алене казалось, что она обратно проваливается в болото. Что опять пропадет воздух. Что вернется вода.

    – Ну, ну, все прошло.

    Эдик медленно лил воду ей на лицо. Алена фыркала, отворачиваясь, и все хватала Эдика за руку. Чтобы не утонуть. За его спиной двигались, говорили люди. Слышался смех. Кто-то все время заглядывал через его плечо.

    – Спокойно, спокойно, – шептал Эдик. – Все закончилось.

    Алена подставила губы под воду. В ее голове что-то вяло вспомнилось, какая-то картинка. Кто-то пил точно так же, подставив под выплеснутый чай рот. Нет, не вспомнилось. Обрывок сна быстро таял.

    – Марина не здесь, – хрипло произнесла Алена, снова находя локоть Эдика. – Она заблудилась. Вышла с другой стороны. Она жива.

    – Я знаю, – тихо отозвался Эдик. – Она уже уехала с острова.

    Глаза отводит.

    – Почему уехала?

    Эдик отворачивался.

    – Мы расстались.

    Вспомнила, как накаркала это расставание, и снова закашлялась. Прохрипела:

    – Прости.

    – Ты-то тут при чем? – грустно усмехнулся Эдик. – Это наши дела. Как ты? – И он стал поправлять на ее плечах плед. Он не грел, только еще больше прижимал к телу холодную липкую грязь. – Почти ночь в болоте просидела.

    – Ночь? – эхом повторила Алена, подхватывая убегающие концы одеяла. А у самой в голове билось: «Ночь… покойники… шведы… вырвалась…»

    – Ты попала в воздушный пузырь, поэтому и не задохнулась. Воздуха хватило в самый раз. Как подгадала.

    Обмен?

    Алена схватила себя за шею, за запястье, коснулась ушей. Украшений не было.

    – А как вы?..

    Горло скрутило болью. Алена подавилась воздухом, падая руками на землю.

    – Ну, ну, ну… – похлопал ее по спине Эдик.

    Алена больше не кашляла. Только сейчас она заметила, что между ней и Эдиком лежит большой белый крест.

    – Что это? – спросила хрипло, попыталась отодвинуться.

    – А! Крест, – просто ответил Эдик. – Мы уже почти уходили, как вдруг услышали тебя. Побежали сюда, и надо было что-то бросить в трясину, чтобы добраться. Дернули крест, он из земли вышел. Его и бросили. Мы его потом обратно поставим.

    Алена смотрела на него непонимающе. Белый крест на краю болота. Все закончилось. Шведы уехали. Память стерлась. И вдруг – как молния:

    – А где вурдалак? То есть Андрей. Где велосипеды?

    – В гостинице. Это он приехал и сообщил, что ты в болото попала. Скажи ему спасибо.

    – Не скажу, – буркнула Алена, поднимаясь на ноги. – Я сама себя спасла, без всяких помощников. Сама! Захотела и спаслась! А твой Андрей!..

    – Странное место, – устало пробормотал Эдик. – Мы всю ночь искали, но ничего не нашли. А потом здесь стала лаять собака. Белая собака на болоте. Мы вернулись. И вдруг из трясины поднимаешься ты. Как с того света. Тебя там мать в машине ждет. Сходи к ней…

    Все сразу забылось и стало неважным.

    – Мама! – заорала Алена, делая два неверных шага в темноту, к людям. – Мама!

    – Аля! Алечка!

    Мама неслась с пригорка с такой скоростью, словно собиралась пробежать мимо, перескочить болото и мчаться дальше.

    – Аля!

    Она налетела на Алену стремительно, бурно, обдала знакомым запахом духов, звоном бус, защекотала волосами.

    – Дорогая моя! Солнышко! Что же ты натворила?! Что же мы натворили?!

    И тогда пришел черед слезам. Алена плакала тихо и утомленно, слезы сами выпадали из глаз и крупными каплями стекали по щекам, промывая чистые дорожки.

    – Мамочка, – торопилась Алена. – Прости, пожалуйста, мне было скучно.

    – И ты меня прости, Алечка! Мне тоже было скучно, и поэтому…

    Мама замолчала, глядя в лицо Алены. А потом стала целовать, целовать, глотая слезы и произнося непонятные слова. В этом была очередная недосказанность. Словно от Алены опять хотели что-то скрыть.

    Она стала вырываться.

    – Что? Произошло? – резко спросила она.

    Мама спрятала лицо в ладони. Плечи дрожали. Сейчас она была похожа на скомканный в плотный шар газетный лист. Мелькали знакомые буквы, но слов прочесть было невозможно.

    – Не переживайте, – произнес Эдик. Он уже свернул веревки, сложил железные, с наконечниками палки, собрал разбросанные одеяла. Вдалеке тарахтели машины, вяло взблескивала синяя полицейская мигалка. – Его еще, может быть, найдут.

    Мама выпрямилась, бросила взгляд на Эдика и заговорила быстро-быстро:

    – Алечка, ты же не будешь на меня сердиться? Это получилось очень глупо. Я и сама не могла представить. Совершенно случайно. Не сердись. Я тебе новое куплю.

    – Что новое? – Алена не понимала ничего из того, что говорила мама.

    – Этот парень. Ну, такой красавчик. Ну, еще с девушкой.

    – Эго зовут Адам, – с ударением на первый слог произнес Эдик. – Профессиональный вор на доверии. Он ограбил почти всех в гостинице.

    – Я его всего на минутку пригласила к нам в номер. Просто на секундочку мы сели на кровать. Я не успела и моргнуть, как он уже ушел. А я и не сразу хватилась. Но… потом поняла, что ничего нет. Ни денег, ни моих драгоценностей, ни твоих украшений.

    «Что ты готова отдать за жизнь?» – эхом колыхнулось в мозгу.

    «Не вспоминай! – вторил другой голос. – Не привязывай себя ничем».

    – Так ложки – это не домовые? – разочарованно протянула Алена.

    Внутри словно спустили пружинку. Напряжение уходило, все становилось неинтересным, серым, скучным. Веки отяжелели.

    – Я не знаю, зачем ему ложки. – Эдик стал взбираться наверх, показывая, что пора идти. Хватит уже топтать мох болот. – Когда мы отправились тебя искать, он прошелся по всем номерам. А потом исчез. Паромы еще не ходят. Далеко он не уйдет. Если только на моторке в сторону Сааремаа подался. Но это уже дело полиции.

    – А можно мою шкатулку не возвращать? – попросила Алена. – Она мне больше не нужна. – А поймав удивленный мамин взгляд, добавила: – И покупать мне больше ничего не надо.

    Глава шестая
    День

    Велосипед под номером «пять» стоял в своем загончике. Его отчистили, отмыли, и теперь он блестел подозрительной аккуратностью.

    Смена Эдика давно закончилась, но вурдалак так и не уехал к маме. Он сидел на перилах перед велосипедами и скучающе качал ногой.

    – Я думал, ты до вечера не проснешься, – сказал он, увидев на пороге Алену.

    – Я думала, ты уже на дороге к Таллину, – отозвалась она, крутанув на пальце ключ от «пятого» велосипеда.

    – Опять на Ристимяги?

    Вурдалак был невозмутим. Шевелюра его все так же пламенела, веснушки были все такими же вызывающими. Ухмылка сохраняла свою щербатость. Все при нем.

    Что с ним разговаривать? Противно. Некогда. Надоел. Произошедшее ночью вспоминалось злой сказкой, рассказанной перед сном. Как будто ничего не было. Все показалось. Приснилось.

    Алена отстегнула велосипед и вывела его на дорожку.

    – А ты ведь соврал про Марту? – спросила, не поворачиваясь. – Она обыкновенная дурочка.

    – Подумаешь, соврал, – равнодушно пожал плечами Андрей. – Зато ты поверила.

    – Если встретил Грима, от смерти не уйти. А она увидела всего лишь белого пуделя.

    Больше говорить с Андреем было не о чем, и Алена покатила прочь.

    – Эй, погоди! Ты куда? – с запозданием спросил Андрей.

    Дело. У Алены было чрезвычайно важное дело. Она и проснулась с мыслью, что история не завершена.

    Парковка у Горы Крестов была пуста. Серую машину забрали. Алена оставила велосипед – не хотелось снова тащить его по кочкам. Кресты выступали вперед, нагло выставляли свои перекладины. Алена прошла мимо, не обращая на них внимания. За горой начиналось болото. То самое, о котором говорил Эдик. На краю болота стояло три креста. Два небольших и один высокий, белый, под облезлой лиственницей. Его и правда поставили на место. Обстоятельные эстонцы вернули месту прежний вид. Но Алену не зря спасали именно этим крестом. Он больше не должен стоять.

    Два меленьких креста повалились легко и быстро. Обглоданные временем основания выскользнули из земли. Просыпала свои хвоинки близкая сосна. Белый крест стоял прочнее. Алена налетела на него, уперлась руками в омытый дождями и ветрами остов. Старое дерево застонало, жалуясь на непростую жизнь.

    – Давай же! – разозлилась Алена. – Ну!

    Она вдохнула в себя как можно больше воздуха, с радостью ощущая, как он входит в легкие. Ударила в крест плечом.

    Он очень старался. Он держался до последнего. Он даже жалобно скрипел, падая в топь.

    – Вот так! – победно выкрикнула Алена, останавливаясь, чтобы не полететь следом за крестом.

    Два других креста она тоже бросила в болото, и они нехотя стали погружаться в жадную жижу. Когда среди осоки уже невозможно было рассмотреть остатки дерева, Алена оглянулась. На взгорке как будто мелькнула серая фигура с белым пушистым комком около ног.

    Но это Алене могло и показаться.

    «Бомммм», – отозвался далекий «Колокол души».

    * * *

    День катился скучный и неинтересный. Ничего не происходило. Дневник, что ли, завести, чтобы туда записывать разные события? Чтобы хоть какую-то память о прошлом оставить.

    Примечания

    1

    Добрый день. Как поживаете? (яп.)

    (обратно)

    2

    Да (яп.).

    (обратно)

    3

    Только после вас (яп.)

    (обратно)

    4

    Одна из вершин Большого Кавказа.

    (обратно)

    5

    Суп с растворенной в нем пастой из бобовых, риса, ячменя, пшеницы.

    (обратно)

    6

    Суп со свининой и овощами, заправленный мисосиру.

    (обратно)

    7

    Густой суп, рагу с картофелем, мясом, овощами.

    (обратно)

    8

    В составе супа вареные яйца, дайкон, рыбные котлеты.

    (обратно)

    9

    Часть города Нью-Йорка (США), населенная в основном неграми, расположена на северо-востоке Манхэттена.

    (обратно)

    10

    Аргентинец Че Гевара был мастером устраивать революции везде, где только можно. Латинская Америка не скоро его забудет. Он даже в Конго пытался поднять революцию, это в самом центре Африки. Кажется, что непобедимый Че был из рода саламандр – в огне он возрождался, тянулся к нему, как к родному дому. На Кубе его очень любят и почитают как человека, доказавшего, что все можно изменить.

    (обратно)

    11

    Приборная панель в автомобиле.

    (обратно)

    12

    В Эстонском городе Хаапсалу живет легенда о Белой Деве. Она появляется в окне местной церкви в августовское полнолуние. Есть легенда, что в этом монастыре погибли двое – монах и его возлюбленная. Ради любимого девушка, переодевшись в мужское платье, поселилась в монастыре. Но обман был открыт. Девушку замуровали в стену, а монаха бросили в келью, откуда были слышны крики страдающей возлюбленной. С тех пор призрак погибшей девушки бродит по монастырю.

    (обратно)

    13

    Екатерина Вторая действительно распорядилась переселить шведов с острова Хийумаа в Малороссию. Выехало несколько тысяч человек, только половина добралась до места. После революции потомки тех переселенцев вернулись домой.

    (обратно)

    Оглавление

  • Призраки приходят в дождь
  •   Глава первая Сезон Цую
  •   Глава вторая Воин Каннай
  •   Глава третья Четыре свечи
  •   Глава четвертая Тот, кто стоит за стеклом
  •   Глава пятая Парк Уэно
  •   Глава шестая Выбор
  •   Глава седьмая Пропажа
  •   Глава восьмая Ясли не танцуют
  •   Глава девятая Закон извинений
  •   Объяснение
  • Остров кошмаров
  •   Глава первая Честное купеческое слово
  •   Глава вторая Беспокойная ночь
  •   Глава третья Второе желание
  •   Глава четвертая Чемодан
  •   Глава пятая Охотник и его добыча
  •   Эпилог
  • Маяк мертвых
  •   Глава первая Утро
  •   Глава вторая День
  •   Глава третья Вечер
  •   Глава четвертая Ночь
  •   Глава пятая Утро
  •   Глава шестая День

  • создание сайтов