Оглавление

  • Василий Головачёв СОЛНЦЕ МЁРТВЫХ (из цикла «Приключения Дениса Молодцова»)
  • Александр Золотько ЯСНАЯ ПОЛЯНА. МЕСТЬ АННЫ
  • Антон Фарб РИМ
  • Владимир Аренев СВЕТОЧИ
  • Эдуард Байков ЭПИФЕНОМЕН (Рассказ-предупреждение)
  • Александр Бачило ПРИПРАВА
  • Людмила и Александр Белаш МУХА (Колониальный романс)
  • Игорь Береснев ГОСТИНЦЫ К РОЖДЕСТВУ
  • Евгений Гаркушев СЧЕТЧИК В СТАКАНЕ
  • Майк Гелприн КРУГОСЧЁТ
  • Андрей Дашков ОПТИМИЗАЦИЯ ОСТАНКОВ
  • Дарья Зарубина Игорь Минаков ИДУЩИЕ ЗА ТОБОЙ
  • Николай Калиниченко ВЬЯХРА
  • Владимир Аренев ЗАЛОГ СТАБИЛЬНОСТИ
  • Кристина Каримова ЛИЧНЫЕ ЖЕЛАНИЯ
  • Наталья Трубчанинова РОЗОВЫЙ И ПУШИСТЫЙ
  • К. А. Терина ОЛОВЯННЫЙ ЛЁТЧИК
  • Антон Первушин ВЫБОР ТВОРЦА
  • Владимир Марышев СУД
  • Игорь Минаков Максим Хорсун СТОЛПОТВОРЕНИЕ
  • Геннадий Тищенко ТОРЖЕСТВО ЖИЗНИ
  • Дарья Зарубина ЗОЛОТАЯ И АЛАЯ
  • Сергей Волков ПИКАПЕР
  • Юрий Иванович СОКРАЩЁННАЯ ОЛИМПИАДА Лучше представлять это себе как мультфильм
  • Дмитрий Казаков КРОВЬ НА СНЕГУ
  • Милослав Князев ПЯТАЯ МЕДАЛЬ
  • Алексей Корепанов ЧАСЫ ДЭВИСА
  • Джордж Локхар ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ЗЕМЛЮ
  • Тимур Алиев КАК ВСЕ
  • Андрей Фролов АВТОРСКАЯ КОРРЕКТУРА 45-ГО КАЛИБРА
  • Нина Цюрупа ОШЕЙНИК
  • Юлиана Лебединская ОНИ ИСПОЛНЯЮТСЯ!
  • Юлия Зонис Игорь Авильченко ЦВЕТЫ ЗЛА, ТЕРНИИ ДОБРА
  • Глеб Соколов КРАШ-ТЕСТ Короткий триллер
  • Олег Бондарев СУББОТНИМ ВЕЧЕРОМ В ПРЯМОМ ЭФИРЕ
  • Елена Первушина КОНТАКТ НЕВОЗМОЖЕН?
  • Валерий Окулов НА РАНДЕВУ С ФАНТАСТИКОЙ — ТРИ ЗНАМЕНИТЫХ ПОЭТА

    Русская фантастика 2014 (fb2)


    РУССКАЯ ФАНТАСТИКА

    2014


    Василий Головачёв

    СОЛНЦЕ МЁРТВЫХ

    (из цикла «Приключения Дениса Молодцова»)

    1

    Несмотря на то что вызов к министру обороны ничего хорошего не сулил, настроение у Зайцева было хорошее.

    Во-первых, впереди его ожидали приятные хлопоты — свадьба с первой красавицей ЦЭОК[1] Викторией Васильевой, долго взвешивающей разницу в возрасте — двадцать лет, но согласившейся наконец выйти замуж за генерала.

    Во-вторых, полковник Молодцов не подвёл, его «Амур» добрался до Рогов и даже смог выяснить, что за объект вторгся в просторы Солнечной системы.

    И в-третьих, год начался просто великолепно, не был сорван ни один старт, не потерян ни один космический аппарат, и Центр обошёлся без каких-либо серьёзных происшествий и финансовых потерь.

    Поэтому Андрей Петрович ехал в министерство, перебравшееся в только что сданное здание в Новой Москве, с лёгкой душой.

    Невысокое по современным меркам, всего в шесть этажей, здание Министерства обороны России располагалось в Щербинке, недалеко от военного аэродрома. Зайцев бывал здесь не раз и, подъезжая к нему, с каким-то внутренним злорадством, направленным против врагов государства, подумал, что, несмотря на внешнюю невзрачность, здание российского военного ведомства ни в чём не уступает американскому Пентагонгу.

    Машину проверили трижды — автоматически, дистанционно, с помощью телеметрии и спецаппаратуры, никто из служивого люда шлагбаумы не поднимал и ворота не открывал, — прежде чем она въехала на территорию подземного паркинга. Выходя из своего служебного «Руссобалта», генерал отметил, что машины Степчука и Матвейкина уже стоят здесь, и, не глядя на заместителя, торопившегося следом, прибавил шагу.

    Лифт вынес начальника ЦЭОК и его спутника на второй этаж здания.

    Коридор второго этажа был светел, тих и пустынен, и Зайцев снова подумал о нарочитой скромности интерьеров министерства, имевшего целых пять подземных уровней, оберегаемых всеми мыслимыми техническими наворотами.

    В приёмной стояли, сидели, приглушённо разговаривали приглашённые к министру: генерал-полковник Степчук, командующий РВКН — российскими войсками космического назначения, генерал Матвейкин, начальник службы безопасности РВКН, могучий бородатый Ферсман, советник президента по науке, два молодых полковника из службы информационного обеспечения и профессор Черников, главный технический специалист ЦЭОК.

    — Знакомые всё лица, — пробормотал худой и лысый Плугин, заместитель Зайцева. — За наградами явились?

    — Мы встречаемся только по экстремальным причинам, — пробормотал Зайцев, здороваясь со всеми за руку, кивнул на дверь в кабинет министра. — Чего ждём?

    — У Павла Леонтьевича зам, — пояснил осанистый, подтянутый секретарь-адъютант министра.

    Словно в ответ на его слова дверь открылась, выглянул краснолицый Рагозин, сделал приглашающий жест:

    — Заходите.

    Кто не знал Рагозина, мог бы цвет его лица списать на результат общения с министром, но это был естественный цвет, Рагозин никогда не выказывал своих чувств и был неизменно вежлив. Хотя и крут.

    Генералы и полковники по одному втянулись в кабинет, расселись вокруг стола совещаний, образованного двумя сходящимися к столу министра дугами.

    Павел Леонтьевич Гущин работал в ранге министра всего полгода. Коренной сибиряк, он командовал Дальневосточным военным округом, затем стал начальником космодрома «Восточный» и только после этого получил назначение в столицу. Кряжистый, медлительный с виду, основательный, как постамент для памятника, он, тем не менее, обладал хватким умом и проявил себя классным организатором, что уже начало положительно сказываться на оборонке.

    Когда приглашённые расселись, Павел Леонтьевич пригладил ладонью седоватый ёжик волос, оторвался от созерцания экрана компьютера и оглядел сидящих.

    — Товарищи офицеры, все вы знаете о ситуации с Рогами, поэтому вводить вас в курс дела не буду. Виктор Валерьевич, прошу.

    Рагозин кивнул.

    — И я не буду повторяться, товарищи офицеры. Рога вышли на орбиту вокруг Солнца внутри орбиты Меркурия, поэтому добраться до объекта будет непросто. Не вижу смысла держать у Меркурия наш экспериментальный «Амур». Корабль отозван и скоро вернётся на базу, так, Андрей Петрович?

    — Так точно, — подтвердил Зайцев. — Молодцов получил приказ и возвращается. Мы готовим посыл к Рогам автоматической станции.

    — Прекрасно. Однако опасность, угрожающая нам, всему человечеству в целом, признана экспертами научных институтов, с которыми мы сотрудничаем, абсолютно реальной. Заявление полковника Молодцова, командира «Амура», оценено как архисерьёзное. Солнечная система действительно вторглась в технологическую зону погибшей цивилизации и то и дело натыкается на уцелевшие артефакты, оставленные ею, причём артефакты опасные и непредсказуемые.

    — Да уж, — проворчал вечно угрюмый Матвейкин.

    Рагозин посмотрел на него, но не сбился.

    Речь шла о космических объектах, вторгающихся в Солнечную систему и нередко угрожающих земным сооружениям на других планетах.

    Первым был Ирод — объект, принятый сначала за астероид и едва не столкнувшийся с Землёй, впоследствии упавший на Венеру.

    Затем прилетел Окурок, вслед за ним — Великая Космическая Китайская Стена, Плутон начали заселять инопланетные организмы, и наконец появились Рога.

    — Ничего удивительного не случится, если нас с вами и в самом деле ждёт впереди чёрная дыра.

    Ферсман заёрзал на стуле.

    — Прошу прощения…

    — Слушаем вас, Борис Львович.

    — Вывод экспертов был сделан без учёта мнения многих учёных.

    — Это имеет значение?

    — Я не верю в подобные прогнозы. Сколько раз за последние двадцать лет мы переживали предсказанные «концы света»? На мой взгляд, речь идёт ещё об одном.

    — Это не предсказание индейцев майя и не предупреждение Нострадамуса, — веско сказал Черников. — Полковник Молодцов вместе с членами экипажа «Амура» наблюдал некую футурологическую модель грядущих событий, которые ожидают Солнечную систему, и даже записал показанный им фильм.

    — Во-первых, ещё неизвестно, существует ли чёрная дыра…

    — А вам надо убедиться в этом, падая в неё? — иронически заметил Рагозин.

    — По наблюдениям астрономов, в квадранте созвездия Ориона, куда направляется Солнце с планетами, не наблюдается ничего, похожего на чёрную дыру. Если бы она была, она линзировала бы свет звёзд Ориона, и этот эффект был бы давно обнаружен.

    — Это правда, — согласился Черников.

    — И всё-таки мы не имеем права отбросить такой вариант развития событий, — проворчал Матвейкин. — Все встреченные в Системе артефакты говорят о наличии высокоразвитой цивилизации, сотворившей их. Она вполне могла создать и чёрную дыру.

    — И погибнуть, свалившись в неё, — добавил Плугин, взглядом испросив у Зайцева разрешения высказаться.

    — Хорошо, допустим, феномен существует, — не сдавался Ферсман. — Что вы собираетесь делать? Вы хоть понимаете, что такое black houl, чёрная дыра?

    — Просветите, — хмыкнул Степчук.

    — Мы знаем, что такое чёрная дыра, — сказал Рагозин. — Сингулярность, невидимый сверхмалый объект колоссальной массы, захватывающий любые материальные поля и частицы, из него даже свет не может вырваться, так он массивен. Я правильно выражаюсь?

    — Правильно, но мы бессильны что-либо изменить! Если дыра где-то и есть, и Солнце с планетами к нему приблизится, оно упадёт в дыру, и планеты тоже!

    — Мне нравится это ваше «если», — сказал министр. — Однако положение таково, что мы должны выработать стратегию поведения на этот случай. У кого есть светлые мысли?

    — Чтобы узнать, что нас ждёт, и выработать стратегию, сначала нужно выяснить, существует ли дыра, — сказал Матвейкин.

    — Андрей Петрович, — сказал Гущин, — у нас есть такая возможность?

    Все посмотрели на Зайцева.

    Начальник ЦЭОК взглядом пресёк попытку заместителя заговорить, откашлялся.

    — Мы имеем «Амур»… с новым леоновским эграном он может вылететь за пределы Системы… но мы этого никогда не делали и не планировали.

    — Так запланируйте, — резко сказал Рагозин. — Речь идёт о спасении человечества, ни больше ни меньше! Экипаж готов?

    — Им надо отдохнуть… всё-таки два месяца в космосе…

    — Отдыхать будут потом.

    — Но мне никто не доказал, что дыра есть, — упрямо заявил Ферсман. — Как никто не объяснил и что мы будем делать, коли её обнаружим. А мне докладывать президенту.

    — Обнаружим, тогда и будем решать, — сказал Рагозин, посмотрел на министра. — Павел Леонтьевич, ваше мнение?

    — Разведка необходима, — веско сказал генерал. — Я сам доложу президенту о наших предложениях. Но я плохо знаю капитана «Амура», он справится?

    — Молодец… э-э, полковник Молодцов работал со всеми артефактами, — сказал Зайцев с некоторой обидой, — вторгшимися в Систему. Я летал с ним и могу утверждать: он единственный специалист в своём роде, способный долететь куда угодно и вернуться.

    На этот раз даже Черников не решился возразить начальнику ЦЭОК.

    — Надо предложить американцам совместную разведку, — сказал Матвейкин. — Двумя кораблями.

    — Соблюсти политес? — скривил губы Степчук.

    — Увеличить степень безопасности. Мало ли что встретится на пути «Амура», ещё до чёрной дыры… будь она неладна!

    — Тогда и китайцев надо подтянуть.

    — Ради бога, только не китайцев, уж очень ненадёжные товарищи. Вспомните поговорку: «Хотите проблем? Познакомьтесь с китайцем». Да и нет у них сейчас корабля, сто шестой «Шэнь Чжоу» так и не нашёлся.

    — Соображение правильное, — сказал Гущин, — вдвоём идти в разведку проще. Я свяжусь с американцами. Чёрная дыра действительно угрожает не только нам..

    — Если она существует, — проворчал Ферсман.

    2

    По объекту, названному российскими официальными лицами Рогами, или Головой Оленя, как его назвали американцы, удалось прогуляться раз двадцать, хотя ничего особо интересного эти прогулки не дали.

    После того как Денис проник в недра Рогов и увидел фильм, который ему показала автоматика гигантского инопланетного сооружения, российские космонавты и американские астронавты попытались пробиться и в другие отсеки Головы Оленя, однако им удалось лишь изучить петлистые коридоры объекта, да и то не полностью.

    Коридоры перед ними нередко сужались, лифты переставали работать, космонавты то и дело попадали в тупики, а то и в ловушки, и в конце концов Денис решил не испытывать судьбу и прекратил посылать членов экипажа в исследовательские рейды. То же самое, даже ещё раньше, сделали и американцы.

    Поэтому миссия Рогов так и осталась непонятной. Чудовищный пришелец из глубин Вселенной был слишком сложен и полифункционален, чтобы одним словом можно было определить его назначение.

    Лишь одна функция Рогов — прогноз будущих событий — не вызывала сомнений. Куда бы ни посмотрел зрачок «третьего глаза» «во лбу» Головы Оленя, компьютер объекта тут же выдавал картинку будущего. Правда, смотрел он в основном на Солнце, раз за разом показывая гибель земного светила в невидимой пасти чёрной дыры, но и в те редкие моменты, когда Рога поворачивались к планетам Солнечной системы, космонавты могли наблюдать, что с ними станется в скором будущем.

    Впрочем, картинки гибели планет в горниле чёрной дыры не сильно отличались от сценария гибели самого Солнца, просто процесс падения последнего был намного красочней, благодаря его размерам и гигантским внутренним температурам.

    В середине апреля, когда Рога вышли на орбиту вокруг Солнца внутри орбиты Меркурия, сопровождать их, пытаясь изучать артефакт, стало невозможно. Находиться долго под боком у светила ни «Амур», ни «Орион» не могли.

    Двадцатого апреля Денис получил приказ из ЦЭОК возвращаться домой.

    Двадцать шестого апреля «Амур» приземлился на космодроме Плесецка, где для него был построен отдельный стартовый комплекс.

    Сели прямо в центр ремонтно-испытательного ангара, так как новый генератор хода, названный эграном, позволял кораблю маневрировать в неограниченных режимах и в любых направлениях.

    Ракетная техника с появлением эгранов уходила в прошлое, становились ненужными ионные и ядерные двигатели. Земляне получили исключительную возможность космической экспансии, и в планах частных компаний, наподобие американских «SpaceX» и «Golden Spike», и нидерландской «Mars One», уже появились полёты к большим планетам Солнечной системы и к их спутникам. Государственные космические институты нередко проигрывали им в скорости осуществления задуманного.

    Карантин, обязательный для всех ракет и кораблей, возвращавшихся из космоса на Землю, ждал и «Амур», но длился недолго. Спустя четыре часа после приземления Денис, отпустив экипаж, предстал пред ясными очами начальника Центра экспериментального оперирования.

    — Товарищ генерал, полковник Молодцов выполнил задание и вернулся для дальнейшего прохождения службы.

    — Садись, полковник, — сказал Зайцев, листая планшетник на столе. Обычно он жал Денису руку, похлопывал по плечу и усаживал за стол, но в этот раз генерал был необычайно задумчив и даже расстроен, что было видно и по некоторой его суетливости.

    Денис сел, бросив взгляд на модели ракет и кораблей, усеявшие столы, специальные подставки и полки в стеклянных шкафах: Зайцеву кабинет достался в наследство от первого хозяина, ушедшего на пенсию, а тот собрал великолепную коллекцию моделей российской космической техники.

    За время экспедиции к Рогам коллекция пополнилась моделями лунной и венерианской станций и перспективным многоместным кораблём «Русь», который по планам должен был укрепить флотилию спасательных модулей, представленную пока двумя «Амурами».

    — Денис Андреевич, — вдруг вкрадчиво проговорил начальник Центра, как говорил не раз, — не подскажешь, где в данный момент находится твоя жена?

    Денис внутренне напрягся. Когда Зайцев спрашивал его про жену, всегда оказывалось, что она находится в космосе, выполняя задание руководства НАСА. Но он разговаривал с Кэтрин сутки назад, а она в тот момент находилась с детьми в родной Калифорнии, у своих родителей. Неужели вопрос генерал задал неспроста?

    — Вчера она была с детьми…

    — А сегодня второй американский «Орион» стартовал с мыса Канаверал в неизвестном направлении.

    Сердце ухнуло в пятки.

    — Этого не может быть… — Денис выпрямился под взглядом начальника Центра. — Я имею в виду — она не могла улететь… не сообщив мне об этом.

    — Звони.

    В душу закралось нехорошее предчувствие.

    — Что-то случилось?

    — Звони, потом поговорим. — Зайцев освободил кресло. — Садись, можешь запросить Калифорнию отсюда.

    Денис, пряча волнение, сел в «тронное» кожаное кресло генерала, набрал на клавиатуре компьютера код США и номер мобильного телефона Кэтрин.

    — Прошу связь.

    Компьютер высветил в объёме экрана звезду ожидания, заговорил писками и звоночками с аппаратами связи на всём протяжении линии от Плесецка до Америки, но потерпел неудачу.

    — Абонент не отвечает, — сказал он сухим, казённым голосом.

    Денис растерянно посмотрел на хозяина кабинета.

    — Звони её родителям, — подсказал Зайцев. — Номер помнишь?

    Денис кивнул, набрал номер телефона Артура Бью-ти-Джонса, отца Кэтрин.

    На этот раз дозвониться удалось.

    Звезда в глубине экрана мигнула и превратилась в морщинистое загорелое лицо фермера в неизменной ковбойской шляпе.

    — Дэн? — удивился он. — Хорошо, что вы меня застали. Я собирался уезжать, у нас вечер. Как поживаете? Вы дома?

    — Только что вернулся из командировки, — сказал Денис. — Не подскажете, где Кэт? Её телефон не отвечает.

    — Так она улетела, — хмыкнул Артур Бьюти-Джонс. — Ещё утром. За ней прислали вертолёт.

    — Куда улетела? — тупо спросил Денис, уже понимая, куда могла улететь жена.

    — Она не сказала, но поскольку за ней прислали военных, наверно, это связано с её работой.

    — Не звонила?

    — Нет ещё.

    — Как дети? — спохватился Денис.

    — Отлично, бабушка от них в полном восторге. Мы едем на ранчо, и они деятельно готовятся. Хотите поговорить с ними?

    — Да. — Денис посмотрел на Зайцева. — Н-нет… позвоню завтра, будьте здоровы.

    Компьютер отключил линию.

    — Всё понял? — поинтересовался Зайцев.

    — Не очень… мне она ничего… да и куда мог отправиться «Орион»?

    — Это второй их корабль, первый сел на Дуне, с которым ты сопровождал Рога. — Зайцев занял своё кресло. — Ну что ж, полковник, отсутствие твоей жены проясняет ситуацию. Вот почему американцы не дали согласие на совместный полёт. Они уже сорвались в космос. А твоя Кэт возглавила команду шаттла.

    — Куда они сорвались?!

    — По вектору Ориона. — Генерал прислушался к себе, хмыкнул. — Какой пассаж: «Орион» полетел к Ориону… М-да. К делу, полковник. Отдых отменяется. На самом верхнем верху решено послать тебя в разведку, проверить, ждёт ли Солнечную систему та самая чёрная дыра, которую показали вам Рога. Точно мы не знаем, куда полетел «Орион», но вероятность того, что он направился в разведку, велика. Хотя риск, конечно, огромный, спору нет. Может, откажешься? Я пойму.

    — Нет! Я полечу! — вскинул подбородок Денис, перед мысленным взором которого прорисовалось нежное лицо Кэтрин, способное становиться по-мужски решительным и твёрдым.

    — Я не сомневался, — пробурчал Зайцев, расслабляясь; не то чтобы он боялся отказа, но всё же любой на месте Молодцова потребовал бы отдых после долгих скитаний в космосе. — На борт корабля будет доставлен комплекс ЗС — «Зоркий сокол» для дальнего обнаружения тяготеющих масс и гравитационных полей. У тебя есть часов семь на релаксацию.

    Денис встрепенулся, и Зайцев добавил сухо:

    — Ни к детям, ни к своим родным слетать не успеешь. Дорога каждая минута.

    Денис сжал зубы, встал.

    — Разрешите поговорить с экипажем?

    — Да, конечно, — встал Зайцев, обошёл стол, протянул руку. — Если кто откажется — заменим. Всех, кроме Глинича, он незаменим, сам понимаешь.

    — Понимаю.

    — Вопросы, просьбы?

    — Нет. — Денис пожал протянутую руку. — Разрешите идти?

    — Материалы по заданию получишь через час.

    Денис повернулся через левое плечо и вышел.

    — Лети, Молодец, — проворчал генерал по-отечески, хотя сам был старше полковника не настолько, чтобы годиться ему в отцы. — И возвращайся живым…

    3

    Позвонить мужу Кэтрин не разрешили, и это обстоятельство занозой царапало душу, не давая чувствовать себя комфортно в родной стихии, в рубке корабля, на протяжении всего полёта.

    «Орион-3» стартовал с мыса Канаверал двадцать пятого апреля.

    Двадцать шестого корабль добрался до орбиты Марса, тестируя новый генератор хода — эгран.

    Через двое суток он пересёк орбиту Нептуна и вылетел за условную границу Солнечной системы, преодолев гигантское расстояние в четыре с половиной миллиарда километров.

    Конечно, скорости света он не достиг, но эгран позволял современным кораблям то, о чём пока мечтали только писатели-фантасты: предельно быстро достигать планет Солнечной системы, не отвлекаясь на манёвры, помогающие реактивным аппаратам, скорость которых не превышала тридцати километров в секунду, добираться до интересующих людей объектов в космосе.

    — КФС, — скомандовала Кэтрин, занимавшая центральный ложемент пилотской кабины.

    — Эгран, вспомогательные генераторы, компьютеры, системы жизнеобеспечения в норме, — доложили ей бортинженеры и пилоты «Ориона».

    То же самое командиру сообщил и основной компьютер корабля по имени Фаулз, но отвечали за работу всех систем люди, и традиционные доклады членов экипажа оставались неотъемлемой частью процедуры контроля.

    Из пяти членов экипажа лишь трое были знакомы Кэтрин, она с ними не летала, но встречалась в НАСА: пилот Джон Бойнтон, бортинженер Фил Кларенс и астронавт-исследователь Реми Макнаут. Остальные двое вошли в состав экспедиции по настоянию руководителя службы безопасности НАСА генерала Монтгомери: второй пилот Эрик Браун и специалист-медик Лиза Чижевски.

    Против женщин в экипаже Кэтрин ничего не имела, но директор по устранению кризисов в полётах Карл Шнеерман тихонько шепнул Кэтрин перед посадкой, что Лиза Чижевски имеет особые полномочия, и она поняла, что полёт будет контролироваться не только специалистами Национального управления по воздухоплаванию и исследованию космического пространства, но и департаментом безопасности военного министерства.

    — «Осьминог»? — спросила Кэтрин, опять-таки получив от Фаулза отчёт о работе исследовательского комплекса.

    — В рабочем состоянии, — доложил Фил Кларенс, флегматичный блондин с длинными волосами, которые он заплетал в косичку на время полёта. — Почти все показатели по нулям. Гравитационный градиент убывает в соответствии с теорией, гелиопауза ещё не пройдена, всплесков излучения не отмечено.

    — Фаулз, доклад в Центр, — бросила Кэтрин в микрофон костюма; все члены экипажа сидели в скафандрах, но с откинутыми шлемами. — Пересекли УГС, выходим в пустоту. Скорость ноль девяносто две.[2] Все показатели в пределах допустимых норм.

    — Депеша отправлена.

    — Обзор.

    Передняя полусфера кабины, представляющая собой экран видеосистемы, прозрела.

    «Орион» окружала сияющая звёздами бездна. При скорости в двести семьдесят шесть тысяч километров в час уже начинал сказывать эффект Доплера, и звёзды впереди «Ориона» поголубели, собираясь в более яркое облако, а за кормой корабля они должны были покраснеть.

    — Режим, командир? — спросил Эрик Браун.

    — Красный, — объявила Кэтрин, что означало соблюдение всех правил кодекса космоплавания, укладывающихся в формулу «сведение риска к абсолютному минимуму». Астронавты в этом режиме не имели права покидать свои рабочие места, кроме разве что процедур ухода за телом.

    Никто из них возражать не стал. Все понимали, зачем их послали так глубоко в космос. Опасность врезаться в какую-нибудь ледяную глыбу в поясе Койпера[3], а тем более — в артефакт, летящий навстречу, либо свалиться в чёрную дыру, была очень велика. И даже новый «Орион» не давал экипажу гарантий остаться в живых, случись что непредвиденное его конструкторами.

    Неизвестность — вот что мучило астронавтов, и потому в кабине управления редко звучали весёлые голоса.

    Кэтрин закрыла глаза, расслабляясь. В памяти соткались из света лица детей, потом к ним присоединился Денис, всматривающийся в неё с немым укором.

    «Прости, милый! — мысленно позвала она. — Я не могла тебе позвонить. Но ты ведь поймёшь и простишь?»

    Денис улыбнулся, он всё понимал…

    * * *

    Шестнадцать дней «Орион» продолжал мчаться к звёздам созвездия Ориона, удаляясь от Солнца почти со скоростью света.

    Ничего не происходило.

    «Осьминог» фиксировал только обычные пространственные «шумы» — ливни частиц, пронзающие космос во всех направлениях, порождённые взрывами сверхновых, потоки излучений и «негромкие» колебания электромагнитных полей.

    Аппаратура корабля не видела препятствий и не отмечала нарастание полей тяготения.

    В который раз Кэтрин подумала о том, что если чёрная дыра и существует, то очень далеко от Солнца, возможно, в десятках световых лет, и они просто не долетят до неё. Но вслух свои сомнения она не высказывала, чтобы не сбивать экипаж с концентрации и серьёзного настроя. Задание было сформулировано предельно чётко: идти вперёд, пока не отыщется чёрная дыра! Либо ещё какой-нибудь таинственный артефакт.

    На семнадцатые сутки она вскрыла ЧС-сейф, где должен был храниться отпечатанный на машинке кондуит специальных предписаний и инструкций на случай чрезвычайной ситуации, а при отсутствии таковой — план дальнейших действий.

    Компьютер проглотил программу, выдал текст: «Командору 1-го ранга Кэтрин Бьюти-Джонс, распоряжение президента НАСА Роджера Коуэлла. Заверено в канцелярии Президента Соединённых Штатов Америки. Пункт 1. При обнаружении объекта с условным названием «чёрная дыра» немедленно сообщить в Центр управления. Пункт 2. Если в течение трёх месяцев с момента старта объект не будет обнаружен, оставить бакен в месте разворота и вернуться на Землю. Подписи… печати».

    — Наши действия, командир? — послышался голос Лизы Чижевски.

    Кэтрин очнулась.

    — Продолжаем полёт. Режим тот же. Не расслабляться!

    «Орион» упёрся в пространство полем эграна, по-прежнему ничего не наблюдая впереди себя.

    Скорость упала до ста сорока тысяч километров в секунду, до ста тысяч, до пятидесяти, стала почти «черепашьей»… и внезапно начала расти, хотя корабль продолжал тормозить.

    — Нас захватила гравитация блэк хоул! — не сдержал эмоций Джон Бойнтон. — Мы в фокусе линзы!

    — Спокойно, Джонни, — отрезала Кэтрин. — Переходим на полный реверс. Фаулз, что видишь?

    — В световом диапазоне ничего, мэм.

    — Синтезируй картинку в остальных диапазонах.

    Компьютер высветил схематическое изображение «пустого» участка пространства впереди, синтезированное по показаниям датчиков полей и излучений.

    Стала видна сетчатая горловина гиперболоида, образованного гравитационным полем. Центр гиперболоида напоминал одновременно и зрачок жуткого глаза и дыру бездонного колодца.

    — Блэк хоул! — пробормотал кто-то.

    — Командир, депешу! — возбудилась Лиза Чижевски. — Депешу в Центр, немедленно!

    — Джон? — не обратила внимание Кэтрин на её крик.

    — Эгран на реверсе, но мы падаем!

    — Реми?!

    — Прекратите тормозить, надо идти направо, по перпендикуляру, может, сможем выйти на доприливную орбиту вокруг дыры!

    — А потом?

    — Потом будет потом, командир, главное — успеть не сорваться в пике.

    — Фаулз, поворот направо, эгран на полную тягу!

    — Я требую отправить депешу в Центр! — повторила Лиза Чижевски. — Сбросьте бакен!

    — Повернём — сбросим.

    — Я требую…

    Кэтрин перешла на личную волну связи, дала команду компьютеру отключить линию Лизы Чижевски.

    Голос специалиста-медика пропал.

    «Орион» начал поворот.

    Охнул Кларенс: на тела астронавтов упала тяжёлая плита перегрузки.

    В глазах потемнело…

    4

    Корабль неудержимо потянуло в глубь чёрного зрачка.

    С глазами что-то случилось: они стали видеть не только перед собой, но и с боков, и даже сзади! При этом перспектива исказилась, рубка управления вытянулась эллипсоидом и стала скручиваться, превращаясь в щупальце осьминога.

    Кресла и фигура космонавтов тоже поплыли, искажаясь, деформируясь, превращаясь в растянутые и скрученные «шланги».

    — Командир, нас сейчас разорвут приливные силы! — послышался тонкий голосок бортинженера.

    — Эгран на реверсе! — таким же писклявым голоском пробулькал пилот. — Но его не хватает…

    — Это вращающаяся дыра! — пропыхтел Феликс Глинич. — У неё две границы — горизонт событий и предел статичности.

    — Ну и что? — пропищал Миша Жуков.

    — Предел статичности — это граница области, внутри которой «Амур» не может находиться в состоянии покоя.

    — Мы и так не находимся в состоянии покоя, мы падаем!

    — Правильно, мы пересекли горизонт событий, но ещё не добрались до горизонта статичности. По сути, мы находимся во «времяподобном» пространстве.

    — Короче, Склифосовский!

    — У нас два варианта. Первый — выйти на орбиту вокруг сингулярного кольца…

    — Чего?!

    — У вращающейся чёрной дыры центр сингулярности не точка, а кольцо.

    — Быстрей говори, нас сейчас окончательно расплющит! Я уже не чувствую ни рук, ни ног!

    — Если выйдём на орбиту — выживем.

    — А дальше?

    — Будем вращаться, пока не кончится энергия.

    — Второй вариант хуже или лучше?

    — Второй — нырнуть в кольцо сингулярности.

    — И что будет?

    — Есть шанс выплыть из чёрной дыры.

    — Куда?

    — Этого никто не знает. Скорее всего мы пересечём оба горизонта и выпадем в нормальное пространство за пределами дыры. Но это может быть и пространство другой Вселенной.

    — Чёрт! Командир, нет сил терпеть, меня сдавило в сосиску!

    — Ум, ныряем в кольцо! — принял решение Денис, сознание которого начало пульсировать, то гаснуть, то разгораться.

    «Амур» нацелился на зрачок тьмы впереди.

    Стало трудно дышать.

    — А-а-а! — закричал кто-то плачущим голоском.

    Денис напрягся изо всех сил, пытаясь остановить процесс сплющивания… и проснулся.

    Вокруг царила привычная рабочая тишина, нарушаемая едва слышимыми скрипами и звоночками кабины управления. Космонавты сидели в своих креслах, не снимая скафандров, только откинув пузыри шлемов. Носовой экран впереди показывал звёздные россыпи, из которых выделялись три самые яркие звезды — Альнилам, Минтака и Альнитак, образующие так называемый пояс Ориона. Корабль мчался чуть в сторону от него с почти световой скоростью, но его целью пояс не был. Да и достичь звёзд пояса он не смог бы, потому что лететь к ним надо было больше тысячи лет[4].

    — Выспался, Андреевич? — спросил Слава Абдулов, заметив как пошевелился командир.

    — Выспался, — буркнул Денис, глянув на хронометр; поспать удалось всего три с половиной часа; несмотря на наличие кают, спали в кабине управления согласно инструкции. Выходили из кабины только по надобности, хотя скафандры имели устройства для утилизации физиологических отходов; «берегли» удобства.

    Корабль находился в пути уже почти три недели.

    Испытав новую программу и защитную систему, позволяющую ему набирать скорость невиданными темпами — шпугом, как обозвали эту программу создатели, «Амур» пересёк Солнечную систему за два дня и вышел в открытый космос, за пределы родной планетной семьи.

    Настроение у экипажа было будничное. Все понимали особенности разведрейда и на пустопорожние разговоры не отвлекались. Важно было вовремя заметить нарастание гравитационного поля, оценить его градиент и остановиться до того, как корабль затянет в чёрную дыру.

    Редко шутил даже неунывающий ни при каких обстоятельствах Слава Абдулов, прозванный за свою находчивость Артистом. Лишь один раз он затеял с бортинженером пикировку, откликнувшись на его сентенцию, что мир спасёт красота.

    — Красота спасёт мымр! — ответил он Михаилу. — А мы все ляпнемся в дыру!

    Бортинженер не сдержался, ему тоже было скучно, и он заметил, что Вячеслав дилетант в астрофизике, что ничего ещё неизвестно, что Рога могли дать вероятностный прогноз, а не реально осуществимый, и что его друг-физик не верит в наличие искусственно созданной чёрной дыры.

    На что Абдулов презрительно махнул рукой и ещё более презрительно объявил:

    — Как говорил великий юморист, не помню фамилии: скажи мне, кто твой друг, и идите оба на хрен!

    Хохотнул Глинич.

    Жуков угрожающе начал выбираться из кресла, и улыбнувшийся Денис осадил его властным голосом:

    — Отставить дурацкие споры! Не отвлекаться! Посажу на гауптвахту!

    Михаил успокоился. Обижался он картинно и абсолютно беззлобно.

    Прошло ещё трое суток.

    «Амур» по-прежнему мчался вперёд как снаряд, пущенный во тьму из жюльверновской пушки, но не слепо — как настоящий снаряд: все его системы работали в нормальном режиме, а исследовательский комплекс «Аргус», дополненный «Зорким соколом», ежеминутно сообщал о полевой обстановке.

    На двадцатый день не выдержал Глинич:

    — Не понимаю…

    — Ты о чём? — осведомился Жуков.

    — Технологическая зона погибшей цивилизации не должна тянуться бесконечно. Мы на протяжении года встречали всякие обломки, за это время Солнечная система, двигаясь со скоростью триста километров в секунду, преодолела около десяти миллиардов километров.

    — Ну и что?

    — Центр цивилизации, а это не что иное как его светило, уже давно было бы обнаружено. А раз оно не видно, значит, звезда эта ухнула в чёрную дыру, которая убегает от нас.

    — С чего ты взял?

    — Все артефакты, пересёкшие Систему, летели со скоростью от полусотни до двухсот километров в секунду — максимум, то есть мы постепенно нагоняем центр, вонзившись в хвост технологической зоны.

    — К чему ты клонишь?

    — Чёрная дыра уже должна была проявить себя.

    — Так близко от Солнца, всего в двадцати свето-днях? — с сомнением хмыкнул Абдулов. — Чего же мы тогда дёргаемся, ищем дыру? Она скоро сама нас найдёт. То есть Солнце.

    — Не так уж и скоро. Мы летим почти со скоростью света, а Солнечная система движется в пространстве со скоростью в тысячу раз меньшей. Значит, до встречи Системы с дырой по крайней мере двадцать тысяч дней, то есть около пяти-шести лет.

    Абдулов повернулся к Жукову:

    — Ну и что по этому поводу говорит твой друг-физик?

    — Сам дурак, — мрачно проворчал бортинженер.

    Абдулов захохотал.

    — Один — ноль в мою пользу! Командир, можно я отдохну в каютке? Надоело спать в этой смирительной рубахе.

    — Нет! — отрезал Денис.

    — Но ведь пока всё спокойно.

    — Майор!

    — Понял, товарищ полковник, — обидчиво вздохнул пилот.

    А через час «Аргус» доложил экипажу, что «чует» изменение гравитационных и электромагнитных полей.

    — Всем готовность «ноль»! — скомандовал Денис, ощущая, как мышцы наливаются силой; он всё ещё надеялся обнаружить американский «Орион» под управлением Кэтрин, опередивший русский корабль, и наличие впереди гравитационной аномалии могло превратить ожидание во встречу с любимой.

    — Снизить скорость до сотни!

    Компьютер послушно выполнил приказ.

    — Сосредоточиться на обзоре!

    Космонавты, зарастив скафандры, подсоединили информационные поля шлемов к общему видеокомплексу корабля.

    Первым обнаружил «муху в пещере» Умник:

    — Вижу искусственный объект. Расстояние три сорок.

    — Тормози! До десяти «Т».

    «Амур» ощутимо упёрся в пространство «выхлопом» эграна, за несколько секунд снизив скорость полёта со ста тысяч километров в секунду до десяти тысяч.

    «Муха» приблизилась, превращаясь в знакомую конструкцию. Судя по параметрам её движения, она двигалась по орбите вокруг гравитационной аномалии.

    Денис напрягся, ожидая оценки компьютера.

    — Бог ты мой! — озадаченно проговорил Абдулов. — Это же…

    — Китаец! — закончил Жуков.

    Система обзора действительно показала китайский космолёт, украшенный набалдашником защитного экрана. На его борту гордо просияли буквы китайского языка, складывающиеся в название «Шэнь Чжоу», и номер — 106.

    — Чёрт побери, как он здесь оказался?! Он же исчез…

    Денис молчал.

    В памяти ещё жило воспоминание о том, как китайский корабль «лопнул» в пустоте, как мыльный пузырь. Глинич тогда предположил, что лопнул не корабль, а его голографическое изображение, а сам космолёт был уничтожен защитными системами Рогов. Значит, на самом деле Рога его не уничтожали? Просто перебросили в пространстве? Зачем?

    — Я понял, — заговорил Глинич. — Рога — нечто вроде научно-исследовательского комплекса, имеющего связь с метрополией. Заметив искусственный объект, автоматика Рогов послала объект к себе домой, для изучения.

    — А фантом зачем оставили? — с сомнением спросил Жуков.

    — Это уже издержки их техники.

    — А нас они почему не послали в свой центр?

    — Возможно, механизм переброса поломался, но скорее всего комп Рогов решил, что корабли ничем не отличаются, для изучения достаточно и одного такого.

    — Притянуто за уши.

    — Предложи свой вариант.

    — Ум, попробуй связаться с китайцами, — сказал Денис.

    — Уже пытаюсь.

    Прошла минута, другая, третья.

    — Не отвечает.

    — Что будем делать, командир? — спросил Абдулов. — Дыра недалеко, это совершенно очевидно. Идём вперёд или пристыкуемся к китайцу?

    Ответить Денис не успел.

    Эфир сыпанул серией скрипов и свистов.

    — Поймал сигнал бакена! — объявил Умник. — Номер бакена US-2013, собственность Соединённых Штатов, приписан к шаттлу «Орион-3». Оставлен почти двое суток назад.

    — Командир!

    — Слышу.

    — Я думал — китаец заговорил, — признался Жуков.

    — Что сообщает бакен?

    — Пытаюсь наладить связь… большие помехи… да, поймал… Экипаж «Ориона» просит помощи. Он захвачен чёрной дырой, но не упал в неё, а смог выйти на доприливную орбиту. Бакен тоже попал в поле тяготения дыры и скоро перейдёт границу невозвращения.

    — Свяжись с «Орионом»!

    Умник помолчал.

    — Ничего не слышу.

    — Вызывай их непрерывно! Феликс, ищи «Орион», составь программу «Аргусу». Все ищем «Орион»! Дельные предложения есть?

    — Надо подойти к дыре поближе, — сказал Абдулов.

    — Миша?

    — Я тоже за сближение. Надо их увидеть. Китайцы торчат тут уже больше месяца, подождут ещё немного, а амеров надо срочно спасать.

    — Ум, вперёд малым ходом, на цыпочках!

    «Амур» тихо поплыл в чёрную пустоту без единого лучика света…

    5

    «Орион нашёлся через два с лишним часа.

    Он действительно крутился вокруг дыры по очень близкой орбите и выглядел в оптические усилители российского корабля полуразмазанным от скорости.

    Связаться с экипажем американского шаттла удалось только с полусотой попытки, когда «Амур» приблизился к самому экзотическому объекту в космосе на расстояние в полтора миллиона километров. Ближе подойти было нельзя, тяготение чёрной дыры и его превратило бы в спутник либо вообще затянуло бы в утробу сингулярной «ямы».

    Денис вспомнил свой сон, и ему стало зябко.

    Кэтрин находилась совсем рядом по космическим меркам, а он ничего не мог сделать для её спасения.

    Поговорить с женой, в общем, тоже не пришлось. Связь была неустойчивой, и космонавты слышали только обрывки фраз, произносимых экипажем «Ориона». Из этой невнятной звуковой каши было понятно одно: американские астронавты чувствовали себя отвратительно и тоже не видели выхода из создавшейся ситуации. Судя по всему, они готовились к смерти.

    Выход нашёл Глинич — экзотический, подобный тому, что приснился Денису.

    — Пусть ныряют в дыру, — предложил исследователь. — Пока ещё можно сориентировать корабль. Тогда у них будет шанс уцелеть.

    — Но ведь они выплывут в другой Вселенной, — разжал окаменевшие челюсти Денис. — Ты ведь сам говорил об этом.

    — Да, возможно, так оно и случится.

    — То есть мы их больше не увидим?

    — Командир, ты хочешь, чтобы она выжила, пусть и в иномире, или просто исчезла?

    Денис пожевал губами, ища возражения, но их не было. Глинич был прав.

    — Ум, передай им…

    — Слушаю, командир.

    — Передавай, пусть ныряют в дыру и попытаются найти сингулярное кольцо. Если проскочат в него — выберутся… в другой мир.

    — Передаю.

    На этот раз ответ пришёл быстро и был почти понятен.

    Говорила сама Кэтрин:

    — Мы… зировали… жение ка… фическое… генера… сбоит… начина… адать…

    — Они начали падать! — догадался Абдулов.

    Две головы в шлемах повернулись к Денису. Лишь Глинич не оглянулся на капитана «Амура», занятый какими-то вычислениями.

    — Может, подойдём ближе? — неуверенно сказал Жуков.

    — И присоединимся к американцам? — спросил Абдулов. — Мы и так загружаем эгран на семьдесят процентов, чтобы не приближаться.

    — Командир, есть ещё один вариант, — оторвался Глинич от своих манипуляций. — Но он рисковый.

    — Говори!

    — Можно разогнаться и догнать «Орион» на орбите. Американцы врубят эгран на полную мощность, и мы добавим.

    — Дальше.

    — Импульсы сложатся, и мы вместе вырвемся из объятий этой чёртовой дырки.

    — Ничего не выйдет, — возразил Абдулов. — Массы останутся теми же, импульса не хватит.

    — Выбросим всё мешающее и им предложим. Бакены, зонды, спасательный шлюп, жратву, в конце концов, воду.

    — Ага, чтобы загнуться потом от голода и жажды. Фил, ты же должен заботиться о нашей безопасности, а сам предлагаешь петлю на шею.

    — Предложи что-нибудь получше.

    В кабине стало тихо. Экипаж ждал решения командира.

    — Это наш последний шанс? — медленно проговорил Денис.

    — Боюсь, что нет, — кашлянул Глинич. — Можно ещё вернуться домой и доложить…

    — Что мы не стали помогать америкосам? — язвительно бросил Абдулов.

    — Ты против или за?

    — Я — как командир. Миха, ты чего молчишь?

    — Я тоже — как командир.

    — Благодарю, — глухо сказал Денис. — Пять минут на сброс балласта. Умник, связь с «Орионом»…

    6

    Американцы поняли.

    — Мы… гласны… начин… ать… руз, — просочился сквозь взбаламученное дырой пространство голос Кэтрин.

    — Нужна полная синхронизация энерговыхлопов, — забеспокоился Глинич, когда корабль освободился от «балласта», в который вошли дубль-системы, спасательный катер, ремонтные киберы и часть пищевого запаса.

    — Не паникуй, чекист, у них комп не хуже нашего» — весело сказал Абдулов, почуяв боевой азарт. — Приблизимся, связь наладится, и компы завяжут единую цепь управления. Я прав, товарищ полковник?

    — Вперёд! — скомандовал Денис, сжав зубы так, нто челюсти прострелила боль.

    «Амур» прыгнул чуть в сторону от дыры — Умник нарисовал её схематичное изображение в форме чернильной кляксы в авоське, — туда, где должен был появиться «Орион». Русскому космолёту понадобилось всего несколько секунд, чтобы достичь рассчитанной точки орбиты американского корабля. Система шпуга — двойного ускорения — давала ему дополнительные преимущества.

    Сознание Дениса поплыло: кабину управления начала изгибать и скручивать невидимая сила.

    — Их нет! — выкрикнул Жуков; голос бортинженера изменился до комариного писка.

    — Умник, правее! — послышался такой же писк Абдулова.

    «Амур» как в кошмарном сне превратился в гигантскую струю пластилина… и впереди наконец протаяла корма американского шаттла, едва проскочившего мимо.

    — Прыгай! — рявкнул-пискнул Денис, понимая, что его приказ компьютеру не нужен. Умник точно знал, когда надо включать форсаж.

    «Амур» пошёл «на абордаж»…

    — Что-нибудь придумаем, все вместе.

    Он имел в виду народы Земли.

    Но даже он не видел выхода из создавшейся ситуации.

    Земляне, способные свободно уничтожить родную планету, ещё не доросли до уровня богов, в чьих силах было отвернуть Солнце с планетами, изменить его орбиту вокруг ядра Галактики либо сместить в сторону саму чёрную дыру.

    — Если только… — рассеянно проговорил гарант безопасности «Амура» и он же — космонавт-исследователь.

    Денис, нетерпеливо дожидавшийся момента, когда выбравшиеся наружу пилот и бортинженер соорудят переход в американский корабль, заинтересовался фразой.

    — Что — «если»? Колись, озвучивай свою сумасшедшую идею.

    — Если только мы не используем Рога.

    Денис изумлённо воззрился на Глинича.

    — Каким образом?!

    — Рога перебросили китайский корабль сюда.

    — Вон он, недалеко уже, скоро пристыкуемся. Хотя живы ли тайконавты — неизвестно.

    — Что с ними сделается? Они саранчу едят, и ничего. Так вот, если Рога легко перебросили китайскую «волшебную лодку» сюда, за миллиарды километров от места встречи, почему бы им не перебросить Солнце? С планетами, разумеется?

    — Бред! Сравни себя и микроб, Солнце и корабль! Какую мощь надо иметь, чтобы перебросить Солнце Массой в триллионы триллионов тонн!

    — Какая разница? Важен способ, а не мощь. Время ещё есть, вернёмся к Рогам, разберёмся в механизме переброса. В крайнем случае скормим дыре какую-нибудь крайнюю планету Системы, пусть подавится.

    — Ну ты и сказочник!

    — Ты против?

    Денис не сразу нашёлся, что ответить.

    — Да ради бога, всё, что угодно, лишь бы сработало!

    — Командир, выходи, — послышался в шлемофоне голос Абдулова. — Переход готов, мы покараулим, проверь герметизацию.

    Денис вылез из ложемента, добрался до люка переходного отсека, перехватывая ручки на стенах коридора, открыл люк.

    Зашипело, но слабо, воздух из отсека просто вышел в стыковочный хобот, установленный космонавтами.

    В свете нашлемного фонаря стал виден люк американского корабля. Он отошёл на рычагах назад, показалась фигура в зеркально бликующем скафандре. Сердце подсказало, что это Кэтрин.

    Денис оттолкнулся ногой от края люка, пролетел в невесомости два метра и столкнулся с американским астронавтом.

    Со щелчком включилась рация:

    — Давление почти в норме, командир.

    Денис в два движения откинул шлем.

    Человек перед ним сделал то же самое.

    — Дэн?! — прошептала Кэтрин.

    — Я, — сказал жестяным голосом Денис, жадно вглядываясь в лицо женщины. — Почему не сообщила, что тебя послали в разведку?!

    — А что, это так важно? — сухо ответила она.

    — А если бы мы не успели?!

    — Но ведь успели же?

    Денис открыл рот, собираясь продолжать в том же духе, но вовремя вспомнил афоризм: перед ссорой с женой мужчина должен задать себе вопрос — чего он хочет больше: быть правым или быть счастливым?

    Губы сами собой сложились в улыбку.

    — Что смешного? — ещё суше спросила Кэтрин.

    — Ничего, — ответил он весело, — я просто хочу быть счастливым. Не будешь возражать? Я люблю тебя, Катя!

    А вы говорите — любовь зла…

    Александр Золотько

    ЯСНАЯ ПОЛЯНА. МЕСТЬ АННЫ

    Льва Николаевича во сне каждую ночь преследовал кто-то незнакомый: выпрыгивал из-за деревьев, выскакивал из кустов, находил и в шкафах, и на полатях крестьянских домов. Находил, вытаскивал, приставлял ко лбу или затылку ствол громадного револьвера, и только в самый последний момент что-то мешало этому неизвестному произвести выстрел.

    Граф и кричал, и звал на помощь — только никто не приходил, разве что какой-то господин лет сорока с бородкой и лысиной кричал с легкой картавинкой, чтоб не трогали писателя, и называл его отчего-то зеркалом. Да и не Толстого он вовсе защищал, как оказалось, а того самого неизвестного, который был вовсе не неизвестный, а неизвестная.

    Баба с револьвером терроризировала великого писателя, будто не достаточно того, что Софья Андреевна целыми днями выматывала его нервы по поводу собственности и авторских прав на все написанное за жизнь.

    Лев Толстой пытался спросить у бабы, кто она такая, отчего преследует его так жестоко, но не успевал, просыпался в холодном поту да слезах, маялся целый день только для того, чтобы мучиться ночью.

    Потом одновременно случилось два события. Вообще-то, событий было три, но о третьем граф не знал. А вот первые два случились с ним в один и тот же день. Вернее, одно случилось ночью, а второе — сразу после пробуждения, утром следующего дня.

    Значит, ночью к графу пришел покойный Антон Павлович. Пришел в своем обычном в летнюю пору светлом костюме, в пенсне своем знаменитом, присел в головах, как принято у врачей, взял Льва Николаевича за руку, посчитал пульс, покачал головой и сказал тихо, без насмешки:

    — А помнишь, Лева, я тебе говорил? Ведь говорил же про Анну Каренину, про дочку ее, что если она решит тебя убить, то сделает это непременно. Говорил?

    — Говорил? — переспросил великий писатель и тут же сам вспомнил, что действительно, как-то предупреждал его Антон Павлович. — Говорил…

    — Вот она и решила, — сказал Антон Павлович. — Ты только подожди немного, совсем чуть-чуть.

    Лев Николаевич проснулся, а тут как раз ему и письмо принесли. Большой такой конверт. И, как назло, накануне очередная размолвка вышла у графа с супругой — отказалась она мужниной почтой заниматься, а то никогда не пропустила бы к великому писателю столь страшной эпистолы.

    Ровным округлым почерком дама, подписавшаяся Анной Карениной, не то чтобы угрожала прямо, но подробно описывала, что, по ее мнению, стоило бы сотворить с великим русским писателем Львом Николаевичем Толстым. И описывала страшные и жестокие вещи не только легким слогом, свидетельствовавшим об образованности, а и со знанием дела. Указывала, кстати, что, казня преступников в Британии, палач обязательно взвесит висельника, чтобы выбрать нужную длину веревки. Ведь если человек толстый, то при падении в люк длинная веревка даст ему возможность разогнаться настолько, что шея может не выдержать и перерваться, а короткая человеку легкому дает шанс не умереть от сломанного позвоночника, а задохнуться в петле. Далее шли такие подробности, что графа стошнило тут же, в кабинете.

    Письма стали приходить каждую неделю. Неизменно подписанные Анной Карениной, со штемпелями разных городов на конвертах. Толстому стало казаться, что дочь героини его романа, словно волчица вокруг овчарни, кружит вокруг Ясной Поляны, то приближаясь, то удаляясь, ожидая удобного момента, чтобы настичь, наконец, выбранную жертву. И жертвой этой был, понятное дело, сам Лев Николаевич.

    Конечно, можно было бы обратиться в полицию. Можно было бы, но… Отношения с властями у графа не складывались. Хуже они были только с церковью. Какие бы письма ни предъявил Толстой полиции, идея, что он боится мести Анны Карениной, привела бы его вначале на страницы газет, а потом — Лев Николаевич был в этом полностью уверен — ив сумасшедший дом. И так его странности слишком долго воспринимались как причуды гения, а не доказательствами безумия. Последняя капля переполнила бы чашу.

    Этого граф допустить не мог.

    Благо еще, что труд доставлять Толстому эти письма взял на себя новый сосед графа, некий Сканаев-Побичевский, Теофил Феликсович.

    В первый раз он взял на почте письмо от Карениной, чтобы оказией завезти в Ясную Поляну, а потом, по просьбе графа, стал получать письма регулярно.

    С самого начала клетчатый костюм господина, его развязные манеры, пенсне с расколотым стеклом раздражали Льва Николаевича, а через неделю вызывали тошноту, но великий писатель терпел, раз уж Теофил Феликсович выполнял обязанности почтальона, не привлекая внимания домашних.

    Но терпение графу давалось нелегко. Явившись с письмом, господин Сканаев конверт отдавал не сразу, а принимался рассуждать о жизни да о высоких материях, пользуясь тем, что Лев Николаевич не мог вот так просто прервать его. Сканаев даже требовал, чтобы граф принимал участие в его рассуждениях, скажем, о природе отрыжки у человека.

    Больше всего сосед любил поговорить об исконной подлости человеческой натуры, да еще на примере содержания принесенных писем. Со второго или третьего письма повадился Сканаев-Побичевский конверты вскрывать да с письмом от Карениной знакомиться. И не стеснялся, подлец, этого, а даже заявлял иногда, забывшись, «наше письмо», «нам написала эта безумная баба».

    — Вы только представьте себе, граф! — голосом провинциального драматического актера провозглашал Сканаев, размахивая измятым листом бумаги и в волнении поправляя свое мерзкое пенсне. — Что пишет! Только человек бесчестный, позорящий звание дворянина, может так оболгать женщину. Пардон, она пишет — семейную женщину.

    Толстой смущенно кряхтел и не отвечал, терпеливо дожидаясь, когда соседу надоест выступать перед ним, и письмо попадет, наконец, к адресату. Но Сканаев-Побичевский никогда не спешил.

    Вообще у Льва Николаевича иногда возникало ощущение, что сосед только прикидывается нормальным человеком, что в мозгу у него завелся червяк, безнадежно изъевший мозг дерганому человечку с путаной речью и нелепой внешностью. Но ровно через минуту начинало казаться, что стоящий перед графом человек, несмотря на свою странность, на самом деле — умен и злобен. Специально выбирает темы наиболее болезненные для писателя. И снова все менялось, и теперь Сканаев-Побичевский уже выглядел клоуном, цирковым паяцем, изгаляющимся не над уставшим гением, а над всем миром; человеком, приезжающий раз за разом в Ясную Поляну лишь затем, чтобы насмеяться с самым серьезным видом над высокими идеалами и смыслом всей жизни.

    А потом вдруг такой наивностью и детскостью веяло от почтальона-любителя, что умильные слезы наворачивались на глаза Льва Николаевича. Но опять-таки на минуту — две, не больше.

    В первую встречу оказалось… или показалось, что Теофил Феликсович даже и не представлял, с кем повстречался, что мужиковатого вида старик с вечно всклоченной бородой и нечесаными волосами — гений и мировая знаменитость.

    Вручив графу первое письмо, Сканаев-Побичевский развалился на стуле и принялся рассуждать о том, что все люди, себя нынче писателями именующие, прохвосты и больше никто, что последним стоящим писателем был Козьма Прутков, глубокого ума человек, патриот и философ. А сейчас… Сейчас и почитать нечего.

    Толстой смолчал на тот раз и на следующий, когда Теофил Феликсович стал извиняться за свою бестактность и умудрился объяснить, что книг уважаемого хозяина он не читал и читать не собирается, но раз Уж попы его отлучили, значит, граф — человек хороший. Ему бы еще привести в порядок растительность на голове, переодеться во что-нибудь приличное, и его вполне могут принять практически в любом порядочном доме. Во всяком случае, сам Сканаев-Побичевский пригласил бы обязательно, да еще руку бы пожал прилюдно, так как не любит священников.

    Сейчас Толстой не выдержал, отобрал нагло, крест-накрест разорванный конверт, достал из него захватанный жирными пальцами лист бумаги и углубился в чтение.

    — Вот сами убедитесь, — посоветовал доброжелательным тоном Сканаев. — Извольте — прямо не угрожает, но так и подводит, намекает, я бы сказал. Вот ведь подлость человеческая, нет, чтобы прямо заявить: так, мол, и так, приеду, убью. Застрелю или зарежу. Или даже бомбой взорву. А что? Сейчас бомбу достать — плевое дело. Знаете, сколько с девятьсот пятого осталось тайников? Не знаете? Куча. Сотни и тысячи бомб или револьверов. И окажись эта самая Анна Каренина анархисткой — точно бомбой бы ударила. Хотя я, пожалуй, стрелял бы из револьвера. «Смит-и-Вессон», знаете ли, очень убедительная штуковина. Мне приятель показывал. Да…

    Толстой поднял на Сканаева непонимающий взгляд, пожал плечами и снова попытался углубиться в чтение.

    — Мне один знакомый фельдшер рассказывал, — не унимался между тем Побичевский, — что научился события в пьесках предугадывать прямо в первом же акте. Если, говорит, висит на стене ружье — точно, обязательно пальнут из него в конце. Или, если кто с мечом придет, от меча, знаете ли… или мечом. Вон, в «Гамлете», в начале принц этот — имя запамятовал — с кинжалом выходит? В конце и сам убивает, и самого пырнули. В «Отелло», опять же в первой сцене у мавра — руки. Черные. И сам черный. Я чуть было с фельдшером не заспорил на спектакле. Говорю, может, все так и закончится хорошо. Детей нарожает, врага победит. Не поверите — рубль поставил и проиграл.

    Толстой помотал головой, пытаясь отогнать то ощущение безумия, которое распространял вокруг себя Теофил Феликсович. Строчки письма расплывались перед глазами, двоились и теряли смысл, превращаясь в пустой орнамент, вроде вышивки крестом.

    — Да замолчите же вы, в конце концов! — не выдержал Дев Николаевич. — Дайте же мне спокойно прочитать…

    — Спокойно? — удивился Сканаев. — Вы можете это читать спокойно? Уважаю. Такая сила воли, такая… такая…

    Сканаев, подбирая нужные слова, взмахнул рукой и разорвал письмо, которое граф держал в руках.

    — Прошу пардон! — запричитал Сканаев. — Не хотел. Видит бог — не хотел. Хотя для вас, конечно, бог не авторитет, я понимаю…

    Толстой задышал часто, с хрипом, приложил рваные края половинок друг к другу и снова попытался читать.

    — И снова уважаю, — с неподдельным восхищением произнес Сканаев, снял свое пенсне с треснувшим стеклом, протер и водрузил обратно на нос. — Вот любой другой на вашем месте уже давно бы бушевал, шумел, имея, между прочим, полное римское право. Но вы, вы совсем другое дело, граф! Я как вас увидел, так сразу и подумал — святой! Ну, почти святой, что бы там ни говорили священники. Даже соблазн возник, признаюсь, проверить, как вы насчет левой щеки поступите, если по правой врезать. Еле-еле совладал с собой, честное благородное слово! В жизни только одно-то такого, как вы, видел. В гимназии еще. Мальчик из крестьян к нам в класс каким-то чудом попал… Вот ведь настрадался, бедняга! И тычков ему, и варенья, извините, в ботинок, и мякиш в волосы… Чего только с ним не вытворяли мои однокашники… да и я, если честно. А Платоша Каратаев все молчал, не возражал, к учителям да инспектору не ходил, все, наверное, надеялся, что притерпится, что мы поймем да прекратим… Мы бы и поняли, да поздно. Почки ему отбили или еще что в седьмом классе. Не поверите, на похоронах вся гимназия плакала. Даже я прослезился, хотя в тот вечер его не бил — простудился и не мог принять участия.

    Толстой зарычал.

    — Вот и подумал, что вы — не Платоша, в вас, извините, зверь есть. Лев, можно сказать. Если бы не ваш, простите, затрапезный вид, так побожился бы я, что вы в армии служить изволили, не ниже поручика. Честное слово! Может, даже артиллеристом были. У вас нет родственников в армии? — Побичевский заглянул в налившиеся кровью глаза собеседника. — А сами?

    — Оставьте меня в покое! — выкрикнул Лев Николаевич. — Хотя бы на пять минут!

    — На пять минут? Отчего и не оставить? — Сканаев пожал плечами. — Что такое, в сущности, пять минут? Ерунда, вздор! Чушь! А с хорошим человеком пролетают и без того незаметно. Вот я с вами общаюсь, граф, так не то что минуты — часы пролетают словно секунды. А с кем другим… Тянутся минуты, что века. Вы, батюшка, словно книга госпожи Чарской… Читали? Нет? Напрасно. Вот бы у кого поучиться писать! И быстро, и легко… А то ведь нынешние писаки какую моду взяли? Пишут, извините, всякую ахинею, и нет, чтобы про чувства высокие или про приключения. Моду взяли — про жизнь свою писать. И названия выдумывают, одно оригинальнее другого! «Детство», «Отрочество» или еще пошлее — «Юность»! И кому они нужны, писакины детство и юность вместе с отрочеством? Вот «Кабардинка, умирающая на гробе своего мужа» — это да, это дело! Не оторвешься, и слезы прямо ручьями, честное слово!

    Толстой смял письмо в кулаках и бросился к дому.

    — До свидания, Дев Николаевич! — крикнул ему вдогонку Сканаев-Побичевский. — Я завтра снова приеду, в полдень.

    И приехал, так как письма от Карениной приходили ежедневно, с регулярностью газеты.

    — Так это вы «Анну Каренину» написали? — передавая вскрытый конверт Толстому и сияя радостной улыбкой, спросил Теофил Феликсович. — И «Воскресение»? А я все думаю, откуда мне ваша фамилия знакома. Вот понимаю, что слышал раньше, а вспомнить не могу. Какая оказия неприятная получилась. Вы уж меня простите, Лев Николаевич, я не нарочно, по необразованности своей. Я же вспомнил, что читал ваши произведения и раньше. Рассказы ваши опять же читал. «Упырь», «Знак вампира», что-то там про триста лет… Всем классом зачитывались, ночью, извиняюсь, в нужник выйти боялся, все вампиры мерещились…

    — Эти рассказы, — с трудом сдерживая дрожание губ, проговорил граф, — написал не я. Их написал Алексей Константинович Толстой.

    — Что, правда? — опешил Теофил Феликсович. — Не обманываете вы меня из ложной скромности? Точно не вы?

    — Не я! — отрезал граф и достал из конверта письмо.

    — Скажи пожалуйста… — Побичевский присел на пенек, поскольку разговор происходил на опушке леса и стульев поблизости не было. — Так опростоволоситься… Вы уж меня простите…

    Толстой отмахнулся небрежно, полностью поглощенный содержанием очередного письма.

    — «Упыря», значит, не вы написали, — чуть ли не с обидой в голосе протянул Теофил Феликсович. — А я еще и подумал, зачем автору таких шедевров начинать всякую ерунду про адюльтер да про гулящих женщин писать? И если бы хоть с подробностями какими, там, про белье нижнее, хотя бы… Мой приятель, пристав, показывал реквизированные открытки и книжицы забавные. Их в Киеве делают да по двадцать пять копеек продают. Так там, я вам скажу, есть что почитать и посмотреть. «Баню» читать не доводилось? Про то, как барин с крестьянками в баньке вроде как парился? Не читали?

    Толстой вздохнул.

    — А я вам завтра принесу, — пообещал Побичевский. — Привезу письмо и книжицу привезу. Только вы уж двадцать пять копеек мне приготовьте. Или даже двадцать — своему человеку мне никак невозможно за читанное, как за новое, деньги брать. Почитаете, может, чего потом сами напишете… Вот вам и денежка в карман. Реальный, я вам скажу, заработок.

    — У меня, боюсь, не получится, — процедил холодно Лев Николаевич. — Ни «Вампир», ни «Упырь», ни веселые ваши рассказики…

    — Наверное, что и так, — тут же согласился Теофил Феликсович. — Не получится, оно и понятно. Молния, она в одно место дважды не бьет. Если уж был среди Толстых один гениальный писатель, то откуда же второму взяться? Без обиды, Лев Николаевич. Я без умысла вам это говорю, а как чувствую и понимаю. Я человек прямой. Не то чтобы вы совсем бесталанны, но нет в вас эдакой, знаете, народности. Чтобы каждая кухарка прочитала да поняла. Ну и я, как человек, классическому образованию не чуждый — гимназию все-таки закончил, — вынужден вам заметить, что не все в романах ваших, так называемых, хорошо со стилем. Вот, в «Анне Карениной» обратил внимание, как вы изволили ошибочку по недосмотру допустить…

    — Какую ошибочку? — низким, рокочущим голосом спросил Лев Николаевич.

    — А вот какую. — Побичевский откашлялся. — Там у вас в первом томе, извиняюсь, когда господа в ресторации или в номерах — уж не помню точно — кушать изволят и выпивают…

    — И что?

    — У вас там певичка упоминается французская…

    — И?!

    — Так у вас написано, что у нее блондинистое лицо.

    — Ну, блондинистое и что такого?

    — Так ведь блондинистый — это цвет волос, извиняюсь. Это что ж выходит — все лицо у нее волосами белыми покрыто? Болонка она, что ли, или последняя из псоглавцев? — Интерес на лице Побичевского отразился неподдельный, словно он и вправду ожидал разъяснения подробностей внешнего облика блондинистой певички. — Нет, в цирке мне доводилось видеть бородатую женщину, ну, так вы бы и написали в романе, что не певичка, а бородатая баба из французского цирка. Тогда бы и претензий к вам не было…

    Толстой выронил письмо, наклонился за ним и долго, словно слепой, шарил рукой по траве.

    — Да вы не отчаивайтесь так, граф! — Теофил Феликсович даже позволил себе похлопать Толстого по плечу. — Это все от торопливости получается. Сейчас все торопятся. Вот и вы небось поскорее написать хотели. Шутка ли сказать — столько страниц исписать, Да чтоб благоглупостей не допустить и ошибок.

    Глаза Сканаева вдруг приобрели выражение, какое бывает у ученых, сделавших неожиданно для себя великое открытие.

    — А вы вот что сделайте, Лев Николаевич! — торжественно провозгласил Сканаев. — У вас жена ведь есть? Есть ведь супруга, я знаю. Я ее даже видел. Очень хорошее впечатление на меня произвела. Моложавая такая, серьезная. Умная, наверное, как для женщины. Так вы вот что сделайте, граф: вы заставьте ее ваши романы переписывать. Раз, другой, третий — сколько надо. Все равно у нее времени свободного много, не кухарка, чай, вот пусть и переписывает да перечитывает. А если и после шестого раза ошибка какая проскочит, так, значит, ленивая у вас супруга — вы ей, для начала, для острастки, ручкой приложите. Не сильно да не по лицу, боже упаси! Или вот ремень кожаный возьмите да по мягкому, простите, месту, и всыпьте, в количестве допущенных ошибок. Оно и лучше станет. Точно вам говорю — лучше, чище, грамотнее. И вам за свои произведения не стыдно будет, можно будет людям образованным показывать, не стесняясь.

    Толстой ушел, ничего не сказав, но на следующий день снова явился на условленное место за письмом. И снова терпеливо сносил то, что говорил ему Теофил Феликсович Сканаев-Побичевский. И снова. И снова.

    Прошло лето, началась осень.

    Двадцать шестого октября Сканаев-Побичевский явился на встречу всклоченный больше обычного и протянул — сам, без напоминаний — графу конверт дрожащей рукой.

    — Что там? — спросил граф неожиданно севшим голосом.

    — Это все! — тихо, трагически произнес Сканаев.

    — В каком смысле — все? — спросил дрогнувшим голосом великий русский писатель.

    — Вы помните, я вам про своего приятеля-фельдшера и про ружье рассказывал? — зачем-то шепотом, наклонившись к самому уху графа, спросил Сканаев.

    — П-помню…

    — Так вот, она уже ружье со стены сняла, почистила да зарядила, — прошептал Сканаев. — И крадется сюда, чтобы вас выделить, честное слово.

    — Бросьте, — сказал граф, письма однако же в руки не взяв. — Не может такого быть.

    «Может!» — голос покойного Антона Павловича прозвучал в голове у Льва Николаевича.

    — Как не может! — вскричал Теофил Феликсович. — Еще как может! Мужчина — существо наделенное разумом — может угрожать полгода, но убивать не станет, ибо сообразит, чем это для него обернуться может. Одно дело — убить в порыве страсти, так сказать, а вот так, загодя угрожать да запугивать, а потом взять на прицел и пустить в лоб пулю двенадцатого калибра — увольте, мужчинам это не свойственно. А женщина… Та будет угрожать до тех пор, пока сама себя и не убедит — обязательно убить надо. И приедет черт знает откуда, и убьет, смею вас заверить. Вот и эта написала — больше писем не будет, доживайте отпущенный вам век с мыслью о неизбежном наказании… Вот, сами извольте видеть.

    Толстой посмотрел туда, куда тыкал указательный палец Побичевского, окаймленный грязным полукругом под ногтем.

    — Видите?

    — Но, возможно, она имеет в виду, что больше не будет писать, переложив наказание на мою совесть… — неуверенно предположил граф. — Угроза, так сказать, морального свойства…

    — Совесть? Какая совесть! — провозгласил с сарказмом Сканаев. — Где вы сейчас видели совесть, спрошу я вас? Вот даже вы, извиняюсь, приличный человек, можно сказать — граф, а не посовестились стырить, простите, у проститутки роман. Так ведь Анна Каренина писала ранее…

    — Да не воровал я, — слабым голосом простонал граф, глядя на проклятые строчки. — Я использовал их как основу, как толчок, не более того. Вы бы почитали, что там было написано! Я ведь писал о ее страданиях, о страданиях ее обольстителя… А у нее — что он, куда и как ей… ее… в какой позе и за какую плату. Как он хрюкал над ней или ее переодевал в детское платье… Грязь одна.

    — Грязь? — изумился Сканаев. — Не грязь, а жизнь! Самое интересное-то вы и выбросили, бедный Лев Николаевич. Все-то вы умудряетесь мимо самого важного и проскочить. В «Отце Сергии», раз уж все равно у вас с церковью неладно, так и описали бы, как он купеческую дочь-то излечивал. В подробностях бы и описали. И дворяночку ту, из-за которой он пальца лишился, тоже бы подробнее — как она его соблазняла, ножкой там, попкой, извините за выражение. Вы ж все равно про это писали, только смелости вам не хватило. И в «Анне Карениной» ведь тоже было где разгуляться. Было же! И с певичкой блондинистой, и с Вронским. У вас там Левин все в лес ходил, то про веревочку думал, то про ружье. Брал бы с собой супругу в лес, и не пришлось бы про самоубийство размышлять. Или, если без жены, так по селянкам. Сами-то вы небось большой ходок по крестьянкам были? Ведь были же? Признайтесь!

    Толстой потупил взор.

    — Так чего стыдиться? Писали бы все, как есть. Я же вам давал «Баню» читать…

    Толстой покраснел и что-то еле слышно сказал.

    — Не расслышал я, извините. — Сканаев приложил руку к уху. — Ась?

    — Это я его написал, в молодости… — пробормотал Толстой.

    — Что вы говорите! — восхитился Побичевский. — Ведь можете, когда хотите! Такой талантище в землю зарыли! Там ведь все по правде описано? Как было?

    — Ну… — протянул Лев Николаевич.

    — А от церкви вас отлучили, между прочим, не за это! — сказал Теофил Феликсович. — И убьют теперь не за аморальность, а по желанию бабы, сошедшей с ума. Не обидно ли?

    — Но почему же непременно убьют? — Толстой побледнел. — Может, только путает? Или не найдет…

    — Как же — не найдет! Сами же как-то говорили, что письма из Америки приходят с адресом «Россия, Толстому». Если бы кто написал, к примеру, Сканаеву-Побичевскому, и не в Россию даже, а в Тульскую губернию — не дошло бы письмо. А тут ей каждый подскажет. Чтобы женщине помочь и писателю приятное сделать. Сюрприз, так сказать. Она, может, уже возле дома сидит, револьвер наладила и ждет. Или кинжал.

    Толстой посмотрел на свой дом, видневшийся вдалеке, зябко поежился.

    — Вы полагаете…

    — Бежать вам надо, вот что я полагаю, — твердо сказал Сканаев. — Все бросайте и бегите.

    — Прямо сейчас? — спросил совсем растерявшийся великий писатель.

    — Ну… Не прямо сейчас. Я, давайте, к дому подойду, гляну, если никого нет — я вам рукой махну. Так вы сразу в дом бегом, деньги там возьмите, оденьтесь потеплее. Ходите в чем попало, я смотрю, — простудитесь в один миг. Схватите воспаление легких — так дней в десять и сгорите.

    — Может, я с собой доктора Маковицкого возьму? — предложил Толстой.

    — Возьмите, — разрешил Теофил Феликсович. — Хуже все равно не будет. И вы особо не спешите — день-то у вас еще наверняка есть. Решите, куда поедете. На Юг, может, или еще куда. Справьтесь по поводу билетов. А потом, до рассвета, никого не предупреждая, хватайте своего доктора и… В дорогу, граф, в дорогу! У вас, кстати, чего-нибудь вроде «Бани» от талантливой юности не осталось?

    Двадцать восьмого октября в три часа ночи граф Толстой разбудил своего доктора, и они вместе ушли из Ясной Поляны. Толстой полагал, что ушел незаметно, но сосед его, Теофил Феликсович Сканаев-Побичевский, не пропустил этого драматического момента, стоял на опушке леса как раз напротив ворот и, скрестив на груди руки, наблюдал, как две фигуры бредут по раскисшей земле прочь от теплого дома в темноту.

    — С другой стороны, — пробормотал Сканаев, поправляя пенсне, — за убийство ее бы точно повесили. Хотя графа, конечно, жалко.

    Седьмого ноября граф Лев Николаевич Толстой скончался от воспаления легких на станции Астапово. В забытьи он все время бормотал что-то о том, что она его все равно убила бы. Доктор, зная тяжелую обстановку в доме, думал, что это граф о своей супруге.

    Антон Фарб

    РИМ

    1

    Третий Каледонийский вернулся в Рим в канун ноябрьских календ, или, по языческому обычаю, в ночь праздника Самайн. Легион изрядно потрепало за два года на Адриановом валу: выдержав три большие осады и бесчисленное множество мелких террористических атак, совершив полдюжины карательных рейдов на вересковые пустоши и потеряв половину личного состава, Третий Каледонийский вошел в Рим через Дубовые ворота на холме Целий.

    Накрапывал дождик. Было сыро и холодно. Над канализационными решетками вились столбики пара.

    Легион — или, вернее, его остатки: один турм бронетехники, четыре когорты пехоты, пять манипул десантников и центурия спецназа, — вернулись в Рим тихо и без всякой триумфальной помпы. Облезлые, в подпалинах и шрамах от бронебойных пуль, выкрашенные в серо-черный горный камуфляж БМП неспешно ползли по улицам Вечного Города, устрашающе порыкивая на редких прохожих и обдавая их сизым выхлопом дизелей. Несмотря на поздний час — что-то около половины одиннадцатого, улицы Рима были пугающе малолюдны.

    — Чума, что ли? — спросил центурион первого копья Приск, в недоумении повертев головой.

    Военный трибун Кассий Марциллиан, исполняющий обязанности безвременно погибшего (наступил на пиктскую мину) легата Дементия, в ответ только пожал плечами.

    Приск и Марциллиан сидели на броне штабной машины вместе с аквилифером и еще тремя офицерами, и мелкая морось противно барабанила по шлему, холодными струйками сбегая за ворот кирасы. Кассий смахнул с лица капли дождя, протер цевье карабина и сказал:

    — Ну что за мерзкая погода! Прям как в Каледонии. И воняет так же.

    И действительно, к вони солярной гари, машинного масла и вечного римского смога прибавились знакомые ароматы торфяного дыма и паленого мяса.

    — Ага, — кивнул Приск. — Точно. Это что, барабаны бьют?

    — Не может быть. В Риме? Откуда?

    Но это действительно били барабаны пиктов. Сразу за поворотом на Виа дель Корсо, ведущую к Капитолийскому холму, дорогу легиону преградила муниципальная гвардия — за заслоном пылал костер, на котором жарилась туша оленя.

    Вокруг огня слонялись полуголые люди с выкрашенными в синий цвет лицами.

    Рука Кассия скользнула на карабин. Щелкнул предохранитель.

    — Это еще что? — рявкнул Кассий на мордатого вигила, едва смолк рокот мотора БМП.

    — Распоряжение муниципалитета, — угрюмо ответил вигил, сцепив ладони на объемном брюхе. — Улица перекрыта для празднования Самайна пиктской общиной города.

    — С ума сдуреть, — пробормотал Приск, с неохотой выпуская рукоятки спаренного пулемета. — Митра Великий, куда катится этот мир?

    Картина, развернувшаяся перед ними, напоминала большой шабаш пиктов на фоне взорванного нефтепровода у Альт Клута… Только вместо оленей тогда жгли римлян из «Иска Петролеум».

    — Заворачивай! — махнул вигил. — В объезд!

    Третий Каледонийский легион свернул на Виа Триумфале, и была в этом мрачная ирония… Дождь усилился. Небо окончательно заволокло тучами, в них громыхало и посверкивали молнии. Рекламные щиты прикрывали облупившуюся штукатурку старых покосившихся зданий. В лужах на раздолбанной мостовой стояла грязь. Навстречу колонне бронетехники брели группки синелицых пиктов, постепенно собираясь в толпу. Косматых друидов с дубовыми посохами несли в паланкинах. Легионеры хранили мрачное молчание.

    Когда Капитолий остался позади, по левую руку, и машины легиона, пофыркивая и надсадно ревя, поднялись на холм Виминал, меньше стало рекламы вокруг, зато на серых от сырости стенах прибавилось граффити на сотне варварских языков и наречий. Преобладали кельтские руны, поверх которых то и дело встречалась грубо намалеванная красным волчья морда. Смуглые рабочие, судя по прическам — из секванов или гельветов, лениво замазывали граффити известью, несмотря на дождь, делавший их работу бессмысленной.

    Их коллеги в оранжевых жилетках дорожной службы — то ли гетты, то ли фракийцы — с тупым упрямством заделывали выбоины в мостовой, плюхая раствор прямо в лужи.

    — Бар-рдак! — прорычал Кассий, глядя на это безобразие. — Поворачивай к казармам!

    Казармы Легиона располагались на холме Квиринал. Тут, у самого КПП с дремлющим часовым, шумел палаточный лагерь каких-то леваков с транспарантами вроде «Свободу Северной Каледонии!» и «Остановим расправы над мирными деревнями!». Леваков было немного: видимо, в канун Самайна даже самые толерантные римляне не рисковали высовываться на улицы.

    — О, гляди! — обрадовался Приск и ткнул пальцем в портрет сенатора Фортуната, которым тряс один из леваков. — Ваш будущий тесть, трибун! — Приск скабрезно ухмыльнулся: шуточки о грядущей свадьбе командира скрашивали ему долгую дорогу от берегов Каледонии до Неаполя.

    — Отставить трепаться! — Кассий спрыгнул с брони, забросил карабин за спину и с наслаждением размял ноги, пнув литое колесо БМП. — Оружие сдать в Арсенал. Машины — в гараж. Легионеров разместить по казармам, накормить ужином. Увольнительных не давать! Я в штаб, доложиться.

    — А как же невеста?! — не унимался Приск.

    — А потом — к невесте. Всему свое время…

    Кассий снял шлем, пригладил слипшиеся от пота русые волосы и провел ладонью по щеке. Щетина его — светлая, с рыжиной, еще один предмет для шуточек Приска о кельтских кровях командира — уже утратила всякую жесткость и могла претендовать на звание бороды. Не буду бриться, решил Кассий, расстегивая кирасу бронежилета. Вот в баню бы сходить…

    — Парни взбунтуются, — доложил Приск. — Как это — в первую ночь и не давать увольнительных? А девочки мадам Алевтины? Они так ждут!

    — Перебьются, — отрезал Кассий. — Знаю я твоих парней. Их только выпусти в Самайн в город. Мигом начнут уши синелицым резать…


    * * *

    — Что это? — Косматые брови Деорда сползлись к кривой, многажды сломанной переносице. — Я тебя спрашиваю, что это?!

    Бран инстинктивно съежился в ожидании удара.

    — Это не мое! — выкрикнул он, и отец опустил занесенную было руку с кожаным рюкзаком, который он выудил из-под кровати Брана.

    — А чье? — прорычал Деорд. Клеймо на его лбу, наполовину скрытое шапкой седых волос, побелело, как всегда в минуты глубокого душевного волнения, а вот шрам на щеке, наоборот, побагровел, наливаясь кровью.

    — Не мое! Меня попросили! Отдали на хранение! Всего на пару дней! Сегодня заберут!

    Деорд в раздражении швырнул рюкзак на кровать сына. Рюкзак металлически брякнул, тяжело продавив ветхий матрас.

    — Идиот, — бросил старик, постепенно успокаиваясь. — Ты хоть понимаешь, что за это может быть?

    Бран предпочел промолчать. В свои семнадцать лет смуглый и жилистый Бран дважды становился чемпионом клана по кулачному бою, но попадать под единственную руку отца ему не хотелось. Вторую руку после ранения в битве за Дал Риаду старику ампутировали римские хирурги в лагере для военнопленных.

    — Тебя же распнут, — продолжал Деорд. — А меня лишат гражданства. И твою сестру. И брата. Вышлют обратно в солнечную Каледонию, комаров на болотах кормить!

    Троих старших сыновей Деорд потерял в битве за Дал Риаду. Брана, Улу и малютку Алпина старик любил больше всего на свете — даже слишком сильно, с точки зрения Брана. Как-то очень… по-римски.

    — Что, романтики захотелось? Борьбы за свободу Родины? Аромат вересковых полей будоражит твои ноздри? — издевался Деорд.

    Бран родился и вырос в Риме и вереск видел только в сушеном виде. Но тут Бран не выдержал. Кровь пиктов взыграла в его венах.

    — Да, захотелось! — выкрикнул он. — Лучше запах болот, чем вонь этой каморки!

    Деорд и трое детей (жена, вольноотпущенница из племени силуров, умерла родами Алпина) ютились в комнатушке под лестницей. Не самое просторное помещение в доме для прислуги сенатора Фортуната, У которого Деорд трудился садовником, Бран подрабатывал подметальщиком, а Ула прислуживала на пирах в качестве виночерпия. Комнатушка была крошечной, без окон, и из-за спертого затхлого воздуха Алпин все время кашлял.

    Как раз в этот момент кто-то из слуг ступил на лестницу, и скошенный потолок каморки привычно заскрипел. На голову Брана посыпалась труха, и он замолчал.

    — Дурак, — сказал Деорд с жалостью. — На болоте ты не протянешь и дня. Да и нет больше болот. Теперь там римские рудники… Когда за этой дрянью придут? — спросил он, кивнув на рюкзак.

    — Я сам отнесу. Вечером. В ресторан «Карфаген». Где твой сын моет посуду за жирными римлянами и собирает объедки после их пиршеств.

    — Лучше собирать объедки, чем подыхать от голода — и смотреть как подыхают твои дети. Так что заткнись, избавься от этой дряни, и передай тому, кто тебе это всучил, что больше ты в их играх не участвуешь. Понял?

    — Понял, — мрачно буркнул Бран, отправляя тяжелый рюкзак обратно под кровать. — Я давно уже все понял…

    * * *

    У самого Эсквилина такси пришлось отпустить, и дальше Кассий пошел пешком. Проехать там было невозможно: кельты, достаточно зажиточные, чтобы скупать недвижимость на Эсквилине у обедневших патрициев, двигались навстречу сплошной стеной. Все были в нарядных тартанах и беретах, друиды рядились не в рубища, а в парчу, и несли изящно позолоченные дубовые ветки.

    Идя сквозь морось и сгущающиеся сумерки навстречу потоку варваров, Кассий активно работал локтями и в недоумении вертел головой. Римских лиц вокруг почти не было; вместо латыни раздавалось гортанная кельтская речь, шипение пиктов и отрывистый лай германцев. Грохотали ритуальные барабаны, подвывали волынки. У небольшой, заливисто хохочущей кампании подростков-римлян лица оказались вымазаны синей краской. Из рук в руки переходили оплетенные лозой бутыли. Потрескивали и чадили факелы. Под ногами хрустело битое стекло.

    На камуфляж трибуна косились с опаской.

    Ближе к вершине холма стали попадаться небольшие группки мужчин с выбритыми, как у легионеров-новобранцев, висками и затылками. Эти якобы легионеры были одеты в шорты и белые, с изображением волчьей морды и надписью «Lupus est!», футболки.

    Лжелегионеры прятались от дождя под навесами автобусных остановок и маркизами закрытых на ночь забегаловок — и на насупленно-настороженных лицах читалось предвкушение большой драки.

    Не боязнь, а именно предвкушение. А если драки, упаси Митра, не случится, они сами ее и затеют, подумал Кассий.

    У самых ворот имения Фортуната дежурил отряд волкомордых под руководством здоровенного детины с татуировкой на бицепсе: кастет и подпись «Добро пожаловать в Рим!». При виде трибунских нашивок детина вытянулся во весь рост:

    — С кем имею честь?

    — Трибун Кассий Марциллиан к сенатору Форту-нату.

    — Прошу! Сенатор скоро будет, он просил вас обождать. К дому вас проводят.

    Провожатым оказался пожилой однорукий пикт. Взгляд у старика был тусклый, походка — рваная, прихрамывающая. На поясе висели садовые ножницы.

    Кассий прошел через полутемный парк — от мокрых деревьев умопомрачительно пахло хвоей и смолой, поднялся по ступенькам к колоннаде и, подождав, пока однорукий отворит тяжелую дубовую дверь, ступил в залитый светом холл.

    Пол тут был мраморный, надраенный до зеркального блеска. С рифленой подошвы легионерских ботинок Кассия тут же отвалились комья грязи, а с промокшей униформы натекла лужа. Пока трибун соображал, где можно вытереть ноги и обсохнуть, через весь вестибюль к нему метнулась девушка, то ли силурка, то ли фракийка, так с ходу и не разберешь, и принялась ползать вокруг Кассия на четвереньках, подтирая тряпкой.

    — Трибун! — зычно прогудел Фортунат, стремительно входя следом за Кассием. — Как же я рад тебя видеть, дружище!

    — Сенатор, — кивнул Кассий и щелкнул каблуками.

    — Как там Каледония, мой Кассий? Неужели до сих пор еще воюем?

    — Увы, — ответил трибун.

    Бенедикт Фортунат в шестьдесят с лишком выглядел от силы на сорок — сорок пять. Ухоженный, холеный, он зачесывал назад начинающие седеть волосы, подстригал густые брови и волосы в носу, брился дважды в день, регулярно посещал солярий и массажистов, умеренно наслаждался вином и женщинами — и вполне, если бы не объемистое брюхо и свисающие бульдожьи брыли сенатора, мог сойти за ровесника сорокалетнего, но весьма потрепанного жизнью, шершавого даже на вид трибуна Кассия.

    — Вина! Горячего, со специями! — приказал сенатор, на ходу сбрасывая прямо на пол бежевое пальто из верблюжьей шерсти. Служанка подхватила дорогую вещь на лету. — И протопить камин в библиотеке! — Пурпурный шарф, признак высокого положения Фортуната, отправился следом за пальто. — И пошевеливайся, дурища безъязыкая…

    Чуть позже, утонув в глубоких креслах и вытянув ноги к жарко полыхающему камину (от промокшей формы валил пар), Кассий отхлебнул подогретого вина и спросил:

    — Что случилось с Римом, сенатор? Куда подевались все римляне?

    Фортунат хохотнул.

    — Самайн, дружище Кассий, Самайн!

    — Я что-то пропустил за время своего отсутствия? — наморщил лоб трибун. — Рим завоевали варвары?

    — Напротив! Доблестные легионы Рима покорили так много варварских племен, что теперь не знают, куда девать пленных! На место одного дворника претендуют по два-три секвана, на стройках трудятся одни далматы, а гордые римские квириты жалуются на безработицу.

    — Так выслать их к бесам, обратно в горы, леса и болота!

    — А работать кто будет? — возразил Фортунат, раскуривая сигару. — Мой однорукий садовник-пикт вкалывает за двенадцать сестерциев в месяц — что в десять раз меньше минимального жалованья для квирита, и в десять раз больше, чем он заработал бы на рудниках родной Каледонии.

    Кассий вспомнил нищету и убожество пиктских деревень, хмыкнул и залпом допил вино.

    — И одной рукой он управляется лучше большинства наших криворуких и бездарных соотечественников, — продолжал сенатор, — которых на презренную работу садовника не заманишь, им всем подавай теплый кабинет и мягкое кресло под задницу. А кусты надо подстригать — так же, как надо класть кирпич и чинить дороги.

    — Ну и пусть подстригают, — сказал Кассий. — Зоопарк-то зачем на улицах устраивать? Звери должны жить в клетках.

    — Э, нет! — погрозил пальцем сенатор. — Опасно рассуждаешь, дорогой трибун. Прямо как «люпусы». За такие слова можно лишиться нашивок и должности. Чай, не в Средние века живем! Ныне мы чтим обычаи чужеплеменных общин. Римская Империя всегда прирастала покоренными народами. И сила наша, и богатство — это сотни варварских племен, трудящихся на благо Вечного города. И раз уж они после отмены рабства не вернулись в свои пещеры — значит, со временем научатся мыться, чистить зубы и говорить на латыни, и через пару поколений их не отличишь от римлян.

    — Ага, если не вырежут нас такой вот славной ночью.

    — Да полноте, трибун! — отмахнулся. — Это же Рим! Ему тысячи лет, он и не такое переваривал…

    Кассий подозвал девочку-виночерпия — из пиктов, судя по косичкам — и жестом потребовал еще вина.

    — А кто такие эти «люпусы»? — спросил он.

    — Молодые балбесы, которые не хотят служить в армии и называют себя общественной дружиной. Сила без мозгов, которую надо контролировать. Прекрасный клапан для стравливания пара в обществе.

    — Они охраняют ваше поместье.

    — Ну да, а что? — удивился Фортунат. — Не преторианцев же ставить в караул!

    — Мне казалось, что вы придерживаетесь более… либеральных взглядов, — осторожно подбирая слова заметил Кассий, вспомнив пикет леваков у казарм и портрет сенатора.

    — Это, брат трибун, и называется политика! — раскатисто захохотал сенатор. — Взгляды взглядами, а террористов в Риме хватает. Да и волчат этих тупоголовых лучше держать на коротком поводке, дабы не натворили безобразий. Еще вина! — скомандовал он и, когда девочка склонилась над его бокалом, по-хозяйски потрепал ее по круглой попке.

    Девочка вздрогнула, но не издала ни звука.

    — А не уединиться ли нам, трибун, в опочивальнях? Есть несколько новых гетер из Киликии и Мавритании. И отборный гашиш из Месопотамии. А, трибун? После службы на благо Империи не грех и расслабиться?

    Если бы Кассий не утратил способность смущаться, он бы, наверное, смутился.

    — Я, вообще-то, пришел к Виринее.

    — А ее нет! — развел руками Фортунат. — Моя своенравная дщерь отправилась в ресторан, праздновать Самайн…

    — Одна? — нахмурился Кассий.

    — Нет, ну что ты, с однокурсниками! — Кассий нахмурился еще сильнее, и Фортунат хлопнул его по колену: — Да не напрягайся ты, они же все, как один, педерасты! Очень модно среди римской молодежи в этом сезоне. Так что Виринея в полной безопасности во всех отношениях. Так как насчет гетер? — сенатор подгреб девочку-виночерпия и силой усадил к себе на колени. — И эту с собой возьмем, пусть приобщается к прекрасному!

    Кассий взглянул на дикарку — в глазах ее стояли слезы — и покачал головой.

    * * *

    На заднем дворе ресторана «Карфаген» — огороженном сеткой-рабицей клочке асфальта между парковкой и кирпичной стеной в потеках копоти — было холодно. После полуночи дождь прекратился, и в мутных лужах отражался свет единственного фонаря над черным ходом. Из мусорных баков воняло гнилью.

    Бран вынес корзину с отбросами, примостил ее на крылечке и, преодолев брезгливость, достал из кармана полиэтиленовый пакет. Сегодня Самайн, а значит, среди объедков могли попасться нетронутые деликатесы. В праздники римляне всегда много пили и мало ели; после Вакханалий Бран притащил домой целого поросенка.

    Сегодня добычу Брана составили десяток тарталеток с красной икрой, копченые свиные ребра и два стейка из оленины. Отнесу Уле, решил Бран, пакуя еду в пакет. Сестренка что-то совсем загрустила в последние месяцы. Если узнаю, что старый боров Фортунат распускает руки, убью. Перережу глотку.

    Бран опрокинул корзину в мусорный бак, спрятал пакет за пазуху и закурил.

    С улицы несло гарью: отсыревшие дрова праздничных костров сильно чадили, из-за чего пьяные друиды проклинали все на свете. У огня плясали римляне в масках — не настоящих, конечно, из ивовой коры, а дешевых гуннских, из пластмассы. Пикты и кельты к этому времени уже перепились.

    На парковке поблескивали глянцем «Феррари» и «Ламборджини» — ярко-желтые, ярко-красные, ярко-синие. Золотая молодежь Рима приехала развлекаться на Самайн. Из ресторана доносились древние ритмы пиктских барабанов в современной обработке.

    Зеленый кабриолет «Альфа Ромео» въехал на парковку на самых малых оборотах, тихонько урча могучим двигателем и шурша шинами по асфальту. Из машины, воровато озираясь, выбрался Фидах, на ходу натягивая форменную куртку парковщика и выуживая из-под сиденья кружевные трусики.

    — Доиграешься, Фидах, — заметил Бран. — Опять уволят.

    — Невелика потеря, — хмыкнул Фидах, вешая ключи от «Альфа Ромео» на стенд. — Все равно тут нет перспектив карьерного роста!

    Фидах, как и Бран, появился на свет и вырос в Риме. Родители его, зажиточные купцы-кельты, отдали сына в престижную частную гимназию в надежде сделать отпрыска полноправным квиритом. В первый же день Фидаха обозвали «синемордым», мальчишка полез в драку и был с позором изгнан из гимназии. В публичной школе для иммигрантов он и встретился с Браном. Вместе они ходили драться с римлянами, воровали яблоки из садов патрициев, писали руны на стенах Капитолия, ухаживали за девчонками, удирали от «люпусов», жгли костры на Бельтейн, играли в мяч, занимались кулачным боем и слушали бардов.

    Именно Фидах познакомил Брана с Тарлой.

    — Ну что, принес? — спросил Фидах нетерпеливо. — Они скоро подъедут.

    — Угу. Помоги отодвинуть…

    Вдвоем Бран с Фидахом, сморщив носы от вони, отодвинули мусорный бак, и Бран вытащил из-за него кожаный рюкзак.

    — Ну ты ловкач, — одобрительно кивнул Фидах. — Хитер, как римлянин. Ага, вот и они.

    Неприметный пикап зарулил на парковку, из него выбрались двое усатых мужчин в черно-красных тартанах. Длинные усы одного из мужчин были заплетены в косички. Тарла. Долговязому Брану он едва доставал до подбородка, но из-за широких плеч казался почти квадратным. Низкий лоб, массивная челюсть, колючие глазки, жесткий ежик черных с проседью волос.

    Спутник его отличался сломанным носом и расплющенными ушами бойца панкратиона. Усы боец носил соломенно-рыжие, взгляд телохранителя, как и подобает, рассеяно-цепко блуждал по сторонам.

    — Вечер добрый, пикты! Хорошего урожая! — проскрипел Тарла традиционное приветствие.

    — Спасибо, брат пикт. И тебе того же… — чуть смущенно ответил Бран.

    Как-никак, это был сам Тарла, за голову которого вигилы давали двести сестерциев. Тарла, герой сопротивления, вожак пиктского подполья, ветеран Битвы за Альт Клут, беглец из римского концлагеря, неформальный лидер кельтской диаспоры, террорист и борец за свободу Каледонии…

    — Ты сохранил наш груз? — спросил Тарла.

    — Да, — Бран протянул ему тяжелый рюкзак.

    — Молодец. Заглядывал внутрь?

    — Нет.

    — Это хорошо. Но ты ведь знаешь, что там? — хитро прищурился Тарла.

    Бран усмехнулся:

    — Догадываюсь.

    Их беседу прервал пьяный гомон, долетевший от парадного входа ресторана. Телохранитель Тарлы шустро перехватил рюкзак и отправил его в кузов пикапа, а сам Тарла как бы невзначай расстегнул куртку, освобождая кобуру.

    — Не надо, — сказал Бран. — Я схожу, посмотрю…

    Тарла кивнул.

    У входа в «Карфаген» назревала драка. Обычная пьяная свара между здоровенным вандалом и троицей римлян грозила перерасти в побоище, и перевес был на стороне вандала, так как из его противников — миниатюрной девицы, жеманного юноши в женском платье и его брата-близнеца в мужской одежде, но с румянами на щеках и лавровым венцом на голове, — на драчуна не походил никто.

    Неизвестно, чем эта троица задела вандала, но тот рассвирепел всерьез и уже закатывал рукава, готовясь отправить римлян к праотцам. А значит — приедут вигилы, устроят допрос, поднимут записи камер наблюдения, увидят встречу Брана и Тарлы… Вот ведь как некстати, подумал Бран, ускоряя шаг. Принес их Цернунн на мою голову.

    Расклад стал еще опаснее, Бран узнал девицу — это была Виринея, дочь сенатора Фортуната. Точно, без вигилов не обойдется, даже если вандал никого и не убьет.

    — Эй, ты! — заорал Бран, переходя на бег. — Бык безрогий! А ну оставь молодых господ в покое!

    Вандал изумленно повернулся к бегущему пикту.

    — Что, выслужиться захотел, крысеныш синемордый?! — прорычал он.

    Бран сунул руку за пазуху (пакет с объедками шлепнулся на асфальт) и выдернул кинжал — скин-оккл, единственный верный друг любого пикта.

    — Я сказал — проваливай! — рявкнул Бран.

    При виде холодной стали вандал поостыл. Одно дело — набить морду изнеженным римлянам, а другое — получить кинжал в брюхо от озверевшего пикта.

    — Ну?! — продолжал напирать Бран.

    Боевое безумие охватило его, но даже сквозь красную пелену и гул в ушах он отметил, как выехал с парковки пикап Тарлы.

    — Щенок! — бросил вандал, ретируясь. — Римский выблядок!

    Бран перевел дух и убрал кинжал в ножны.

    — А я тебя знаю, — объявила Виринея, крохотного роста блондинка с кукольным личиком. — Ты — сын нашего садовника. Да?

    — Юная госпожа. — Пикт согнулся в поклоне, чтобы скрыть торжествующую усмешку.

    — Проводи меня домой! — велела Виринея капризным тоном. — А вы, братья Гортензии, можете проваливать. Ни на какую оргию я с вами не пойду. Потому что вы — трусы и не муж-чи-ны, — по слогам выговорила она.

    Братья Гортензии не выказали особого расстройства, утешившись в объятиях друг друга. А Виринея — да она же пьяна в стельку, запоздало сообразил Бран — повисла у него на шее и прошептала:

    — Отведи меня домой, мой смелый пикт!

    Следовало вернуться на кухню, предупредить начальство о незапланированной отлучке, отпроситься под надуманным предлогом — но на кухне был жар и смрад горелого жира, а тут — стылый ночной воздух, звезды в прорехах облаков и мягкое женское тело.

    — Они же пе-де-рас-ты, — бормотала Виринея. Язык у нее заплетался, как и ноги, и Бран все время поддерживал ее за талию. — Долбят друг друга в жопу. Пидоры. И трусы. Даже драться не умеют. Плебейское, видите ли, занятие! А мне нужен муж-чи-на. Настоящий. Смелый. Воин. А то выдадут меня замуж за старого вояку-пердуна — и все. Кончилась юность Виринеи. Буду всю жизнь сидеть у очага и рожать маленьких три-бун-чи-ков.

    Что она плетет, думал Бран, ощущая сквозь тонкий шелк туники горячий и упругий бок. Каких еще трибунчиков?..

    — А ты смелый. И сильный. И… ой! — Виринея поскользнулась, и Бран едва успел подхватить девушку. Изящная римлянка почти ничего не весила, и пикт одной рукой приподнял ее и перенес через лужу.

    А когда собрался поставить обратно на землю, Виринея обхватила его обеими руками за шею и обвила ногами талию, повиснув на Бране, как обезьянка.

    — Люби меня, — выдохнула она. — Люби меня, мой сильный пикт!

    Это было глупостью. Смертельно опасной глупостью. Но влажные губы Виринеи приблизились к лицу семнадцатилетнего Брана, дыхание ее пахло вином и пряностями, и пикт забыл о разуме.

    Он поцеловал Виринею и потащил ее в ближайшую подворотню.


    * * *

    — Ваш будущий тесть в чем-то прав, — с наслаждением прокряхтел Приск, когда смуглая сарматка начала разминать мускулы на его спине. От постоянного ношения бронежилета центурион — как и все легионеры — страдал болями в пояснице. — Талантами варваров Рим крепнет. Взять хотя бы эту девку. Черта с два римлянка будет так стараться. Ляжет, корова, ноги раздвинет и постанывает. А эта… ух… откуда только силища у дикарок?

    Сарматка, не поняв ни слова из монолога Приска, белозубо захохотала и еще крепче впилась пальцами в каменные мускулы легионера. Тот застонал и предпринял безуспешную попытку выползти из-под сарматки. Тщетно: девица сжимала его лежащее на массажном столе тело обнаженными ляжками, будто коня в родных степях.

    — Ну-ну, — промычал Кассий, блаженно закрыв глаза. Он сидел в плетеном кресле, прикрыв бедра полотенцем, а миниатюрная фракийка разминала ему икры, постепенно поднимаясь все выше и выше. — Я по дороге в термы собирался перекусить. Оказывается, в Риме нынче проще купить кельтский хаггис, чем пиццу или моретум!

    — Ну и что? — хмыкнул Приск. — Хаггис — штука сытная. И вообще, трибун, у кельтов он всегда свежий и горячий. А пиццу наши братья-квириты могут и в микроволновке разогреть. И вино варвары не разбавляют. Помните, на Виа Таранто лузитанский подвальчик — пока сам хозяин наливал, с одной бутылки упиться можно было. А как наняли римского сопляка — мигом водицы плеснул, гаденыш. Ой, хорошо-то как… — простонал он, когда сарматка приступила к его ягодицам.

    Фракийка тем временем откупорила флакончик с ароматическим маслом и начала втирать в бедра Кассия.

    — А, — махнул рукой трибун, — разве в вине дело? У нас в легионе каждый второй верит в Митру, каждый пятый — в Юпитера и старых богов, а новобранцы и вовсе почитают кто Аримана, а кто Цернунна. Жрецов на них не напасешься. Скоро друидов будем в обозе таскать! Поэтому и воюем мы… так, как воюем. Каждый за своего бога. Каждый за свой Рим. Распад и гниение, вот как это называется.

    — Угу, — согласился Приск, переворачиваясь на спину. — А также моральное разложение и упадок нравственности. Да что тут говорить о простых легионерах, если сам трибун, образец для подражания, накануне помолвки отправляется в бордель мадам Алевтины…

    — Пошел ты, — беззлобно ругнулся Кассий. Ладошки фракийки нырнули под полотенце, и трибун потянулся за пачкой презервативов. — Рим загибается. Даже гондоны разучились делать. Гуннские покупаем, «сделано в Паннонии». Начнется война с гуннами — все помрем от сифилиса…

    — Думаете, все-таки начнется? — спросил Приск.

    — Третья танковая армия гуннов уже в Далмации, в одном дневном переходе от Рима… А император подписал с Аттилой Восьмым договор о расширении культурного обмена… Теперь студентов-гуннов ждут университеты Рима и Милана… В обмен на доступ к нефтяным полям Дакии… Но мне… если честно… плевать… Я… свое… отслужил… Буду… выращивать… виноград… на вилле… и сыновей… В глухой провинции… у моря… К черту… все… Уф-ф-ф!.. Хорошо-то как…

    Кассий оттолкнул скользкую от пота фракийку, отвалился на спинку кресла и хлебнул охлажденного вина.

    — Гм, — промычал Приск, придерживая за бедра скачущую на нем сарматку. — А я-то, грешным делом, думал, что вы ударитесь в политику. С таким-то тестем! Прямая дорога в Сенат. От простого трибуна — до консула, а?

    — К черту, — сказал Кассий, выбираясь из кресла. — Хватит с меня войн. А подковерные интриги — точно не мое.

    Он прошлепал босиком к двери, ведущей в термы. За спиной закричала сарматка, и утробно зарычал Приск.

    В термах из-за клубов серого пара царил полумрак. Мраморный пол приятно грел босые ступни. Из пасти золотого льва с журчанием лилась струйка ледяной воды — под нее трибун сунул голову, намочив волосы, а потом уселся на скамью и закрыл глаза, позволив мышцам расслабленно обмякнуть от жары. Время остановилось; пропали заботы о судьбе Рима, замыслах гуннов, культурном распаде, двуличном Фортунате и ветреной Виринее…

    Было только здесь и сейчас; так жил Рим. И Кассий стал частью его.

    …Дно бассейна украшала мозаика: орел, сжимающий в когтях буквы SPQR, в окружении обнаженных гетер, водящих хоровод с сатирами. С одной стороны на это взирал грозный Марс с мечом в руке, а с другой — веселый Вакх с виноградной гроздью.

    Кассий проплыл от Марса до Вакха под водой, задержав дыхание и мощными гребками посылая тело вперед. Плыть было удовольствием. Прохладная, чуть голубоватая вода омывала распаренное тело. Легкие жгло. Когда воздух закончился, трибун одним рывком выбросил себя из воды и, жадно вдыхая, вцепился в бортик бассейна.

    Он стоял у лесенки, ведущей в бассейн: молодой парень лет двадцати, со стрижкой легионера, но слишком тщедушный для службы, одетый в шорты и футболку, что выделяло его из толпы голых легионеров, — и смотрел на трибуна с восхищением, из-за чего Кассий мимо воли вспомнил слова Фортуната о нравах современной римской молодежи — но потом разглядел на плече юноши (там, где легионерам набивали герб легиона и группу крови) вытатуированную волчью морду, и сообразил, кто это мог быть.

    — Трибун Кассий Марциллиан? — вытянулся в струну юноша и попытался щелкнуть несуществующими каблуками.

    Кассий отбросил со лба налипшие волосы и вылез из бассейна по лесенке, молча разглядывая нежданного поклонника.

    — Меня зовут Ренат Стаберий, я кесарь римского отделения «Люпус Эст».

    У двадцатилетнего кесаря еще виднелись следы юношеских прыщей на узкой крысиной мордочке, а между передних зубов зиял внушительных размеров свистун. Но Стаберий был отнюдь не хилый — просто болезненно худой, и страшно жилистый при этом. На тонкой шее перекатывался острый кадык.

    — И что? — спросил Кассий, выпрямляясь в свой немалый рост рядом с «люпусом».

    — Сенатор Фортунат, — невольно попятившись, промямлил кесарь, — порекомендовал обратиться к вам…

    — По поводу?

    — Пригласить вас… — совсем сбился Ренат, — для проведения… Урока… военно-патриотического воспитания… Рассказать о службе в легионе… Сенатор просил передать вам, что этим вы окажете большую услугу ему лично! — выпалил он козырный аргумент.

    Кассий раздраженно передернул плечами. Начинается, подумал он. Помогаем будущей родне делать политическую карьеру. Или Приск прав, и Фортунат имеет виды на меня? Как-никак, ветеран, весь в наградах… К черту все. Вилла и виноградники.

    — Там будет дочь сенатора, госпожа Виринея! — добавил сникший было Ренат.

    — Хорошо, — сказал Кассий. — Я приду.

    * * *

    Фидах назначил встречу на половину одиннадцатого, под мостом Фабричо. Фонари на набережной горели через один, озаряя улицу грязновато-рыжим светом. Бран припарковал лимузин у обочины, выбрался наружу, закрыл за собой влажно чмокнувшую дверцу и огляделся.

    Вокруг не было ни души. Дыхание вырывалось изо рта облачком пара.

    Знакомый пикап уже ждал, втиснувшись между могучими быками моста. Бран не торопясь спустился по лестнице к каменистому берегу Тибра, еще раз огляделся. Бродячие собаки что-то грызли у основания набережной, и чуть дальше дремал бездомный, укрывшись картонными коробками. Все было спокойно, и Бран подошел к пикапу.

    — Ого! — сказал Фидах и одобрительно присвистнул. — Растем, да? Делаем карьеру?

    Он завистливо пощупал лацкан шоферской ливреи Брана и прищелкнул пальцами.

    — А то! — ответил Бран и поправил фуражку. — Не все же мусор подметать. Надо искать свое место в этом мире. С перспективой.

    Фидах гоготнул.

    — Это точно. Пошли, покажу кой-чего!

    Гравий поскрипывал под ногами, и тихо плескались воды Тибра. От реки несло помоями и мочой. Фидах перегнулся через борт пикапа и откинул брезентовый полог.

    — Вот, — кивнул Фидах. — Три кило.

    У Брана пробежал холодок по спине. Пятнадцать серых брикетов, похожих на куски хозяйственного мыла, были уложены аккуратной пирамидкой на дне кузова. Рядом лежал пакет с торчащими из него проводами и детонаторами.

    — На пару дней, — попросил Фидах. — Потом Бедвир заберет. Или сам Тарла. Ему, кстати, понравилось, как ты тогда у ресторана конфликт разрулил. Ты ему вообще понравился, только это между нами, хорошо?

    Бран промолчал. Одно дело — рюкзак. Там все понятно. Оружие есть оружие, без оружия — ты раб, с оружием — свободный человек. Но это…

    — И с лимузином ты классно придумал, — продолжал трещать Фидах. — Просто отлично. Кто же остановит лимузин с номерами Сената? Никто. Ни один вигил не посмеет! Соображаешь, братишка пикт!

    — В прошлом году, — покачал головой Бран, — после взрывов в метро… Забыл, да? Про волну погромов? Когда две недели ни один пикт нос на улицу не мог высунуть? Про то, как «люпусы» наши лавки жгли и капища оскверняли? Улу тогда отец даже в школу не отпускал.

    — Да не трясись ты! В этот раз все будет по-другому! Ты что, думаешь, Тарла дурак? Он все наперед просчитал!

    В этот момент лимузин сенатора Фортуната помигал фарами и раздраженно прогудел клаксоном.

    — Это кто? — не на шутку перепугался Фидах. — Кто там, в машине? Ты кого с собой притащил?!

    — Это Виринея, — поморщился Бран. — Дочка сенатора.

    — Кто-о? — округлил глаза Фидах.

    — Я ее трахаю. А она за мной таскается, как собачка. Нравится, наверное… А что? А как, по-твоему, я водителем стал?!

    Фидах изумленно покачал головой:

    — Ну ты идиот… Да она же с «люпусами» заодно! С кесарем ихним, Стаберием за одной партой сидела! Она же нас всех сдаст!!!

    От этих слов Брана бросило сначала в жар, а потом в холод. Он почувствовал, что стремительно и неудержимо краснеет. Кровь прилила к голове, загудело в ушах. Виринея. И Ренат Стаберий, малолетний кесарь этих стриженых тварей. Гадина. Шлюха. А что, если… Он испуганно оборвал мысль на полуслове, но слишком поздно: ледяные пальцы пробежали по позвоночнику, обхватили затылок — и Бран закончил: что, если все это было обманом? Подставой, чтобы вывести «люпусов» на Тарлу?

    Ну уж нет. Этому — не бывать.

    Бран прищурился, плотно сжав губы, и процедил:

    — Не сдаст. Давай сюда груз. Все будет нормально.

    Упаковав серые брикеты в спортивную сумку под взволнованным взглядом Фидаха, Бран поднялся по лестнице, отправил сумку в багажник лимузина, а сам уселся за руль.

    Виринея, опять пьяная, успела перебраться на соседнее сиденье и свернуться в клубочек, обхватив ноги руками. Трусиков на ней не было. Под сиденьем валялась пустая бутылка из-под шампанского.

    — Ну почему ты так долго? — надула губки Виринея. — Мне же ску-у-чно!

    — Пошла вон, — процедил Бран.

    — Что-о?!

    — Я сказал — пошла вон! — рявкнул пикт. — Подстилка «люпусовская»!

    Виринея распахнула глазищи.

    — Совсем сдурел, чурбан синемордый? — прошипела она, мигом протрезвев.

    Вместо ответа Бран распахнул дверцу и вытолкал девчонку на мокрый асфальт.

    — Да мой отец тебе яйца отрежет, дикарь! — завопила Виринея.

    Бран захлопнул дверцу и рванул лимузин с места так, что шины завизжали.

    * * *

    Спортзал «люпусов» находился на Авентине, в престижном районе среди вилл патрициев и государственных учреждений вроде штаб-квартиры муниципальных вигилов. Странное место для спортзала, подумал по дороге Кассий, ведь куда проще арендовать помещение в подвалах Колизея. Но, видимо, вигилы в качестве соседей устраивали «люпусов» больше, чем варвары-гладиаторы.

    Сам спортзал располагался в старом и заброшенном храме Юпитера. Могучие стены толщиной в руку, дорическая колоннада, тонкой работы барельефы и превосходная акустика. Но вместо алтаря — ринг пути-листов, рядом борцовский ковер и сетчатая клетка панкратиона. Вдоль стен висели мешки, и стояли изрубленные манекены для ножевого боя.

    На почетном месте высилась статуя Волчицы, вскармливающей Ромула и Рема.

    В зале пахло потом, кровью, старыми носками и адреналином. Было жарко, узкие окна запотели и почти не пропускали свет.

    К приезду Кассия и Рената «люпусов» в зале набралось уже с полсотни, и они продолжали прибывать. Все как один с легионерской стрижкой (которую носили, конечно же, только салаги первого года службы), с татуировками волчьих морд на плечах и в белых футболках с уже знакомыми трибуну изображением кастета и надписью «Добро пожаловать в Рим!».

    Судя по внешнему виду, «люпусы» вербовали рекрутов из самых разных слоев общества. Были тут и подкачанные, с мощными шеями и перебитыми носами спортсмены; среди них толкались худые, с голодными и злыми взглядами люмпены из трущоб Квиринала; пребывали в меньшинстве отпрыски патрицианских родов — этакие пухлощекие румяные увальни, которых легко узнавали по ухоженно-холеному виду и брезгливо оттирали в сторонку; и галдело великое множество детей и подростков с грязноватыми цыплячьими шеями и рвано-дергаными движениями. На костлявых плечах волчьи морды напоминали шакальи.

    При появлении кесаря Рената «люпусы» засуетились, притихли и быстренько распределились по залу, сымитировав классическое построение когорт легиона в шахматном порядке.

    — Слава Риму! — нестройно гаркнули они.

    — Смерть врагам его! — ответил Ренат, стукнув себя кулаком в грудь.

    Кассий молча кивнул. Что-то было не так в этой картине. Что-то ему не нравилось. За годы службы трибун тысячи раз стоял перед строем, приветствуя таких вот малолетних оболтусов, которым предстояло проливать кровь — свою или чужую — за величие Рима. Но эти… С этими трибун Кассий Марциллиан в бой идти не хотел. Такие скорее ударят в спину, чем прикроют. Да у половины из них взгляд мародеров, идущих на разграбление взятого города, сообразил трибун. А у другой половины — стеклянные глаза фанатиков. Не знаю, что хуже…

    — Волки! — выкрикнул Ренат. — Я рад видеть вас! Сегодня! У нас особый гость! Даже два! Первый — отец-тавроктоний Силантий из капитолийского митреума! А второй — трибун Третьего Каледонийского легиона Кассий Марциллиан!

    В ответ «люпусы» возбужденно загудели.

    Из-за спины Кассий выплыла громоздкая туша отца-тавроктония. Отец Силантий, облаченный в сиреневую хламиду, отличался пышной седой бородой и монументальной фигурой с брюхом столь выдающимся, что массивная золотая голова быка на толстой цепи не столько висела, сколько лежала на оном брюхе. Толстые пальцы-сардельки, украшенные рубиновыми перстнями, перебирали нефритовые четки.

    Так вот чей лимузин был припаркован у входа в спортзал, сообразил Кассий.

    — Дети мои! Дети волчицы! — Голос жреца Митры, хорошо поставленный, слегка отдавал сипотцой любителя заложить за воротник. — Рим болен. Рим умирает. Язычники справляют варварские обряды на наших улицах. Капищ стало больше, чем митреумов. Костры друидов горят ярче жертвенников Митры. Еще чуть-чуть, и Победителя Быка постигнет участь старых богов. Будут заброшены храмы. Погаснут жертвенники. Римляне отвернутся от единого бога. И тогда Рим умрет. Потому что без веры, без духовности, без бога нет Рима! И воцарится разврат и тлен, и скверна войдет в ваши дома! Ваши сестры будут спать с грязными германцами! Вонючие вандалы изнасилуют ваших матерей! Ваши дети и внуки будут красить лица в синий цвет и молиться деревьям! Рогатые боги придут!!!

    Перейдя на крик, Силантий побагровел лицом и начал задыхаться. Пока жреца не хватил апоплексический удар, Ренат выступил вперед и подхватил пламенную речь:

    — Рим болен! Но мы — лекарство! Мы, дети волчицы, спасем Рим! Мы очистим его от скверны! От синемордых! От варваров! От дикарей! Мы не позволим им утянуть нас в пучину язычества! Мы отвергнем их обычаи! Мы вышвырнем их из нашего города! Из Империи! Рим — для римлян! Слава Империи!

    — Слава Империи!!! — заорала взбудораженные «люпусы», и раскаты этого рева эхом отразились от стен бывшего храма Громовержца.

    Ренат, сделав шаг назад, легонько толкнул Кассия в спину. Мол, трибун, давай, твоя очередь — я их разогрел, а ты займись военно-патриотических воспитанием.

    Кассий, прищурившись, обвел взглядом беснующихся «люпусов» и молча ткнул пальцем в ближайшего.

    — Ты, — сказал трибун, дождавшись тишины. — Подойди.

    Хлипковатого вида парнишка заозирался растерянно, а потом просиял и гордо приблизился, выкатив впалую грудь. На футболке у него был вышит орел Пятого Мавританского легиона.

    Брат Кассия Климент Марциллиан служил центурионом в Пятом Мавританском. Шесть лет назад, в Девятую Пуническую кампанию Пятый Мавританский полностью уничтожили нумидийцы.

    — Ты служил в легионе? — спросил Кассий.

    Парнишка помотал головой, продолжая радостно улыбаться.

    Трибун протянул руку, ухватил футболку за ворот и резко дернул. Затрещала тонкая ткань.

    — Этот орел… — начал Кассий. — Парни куда смелее тебя отдали свои жизни за право его носить. Они умерли во славу Империи. Без патриотических воплей и речевок. Скорее всего, матерясь себе под нос. Они не называли себя детьми волчицы, патриотами Рима, сынами Империи. Они просто дрались за Рим. За Империю. И не для того чтобы такие сопляки таскали футболки с орлом их легиона!

    Парнишка смотрел на трибуна с обидой и горечью. Нижняя губа сопляка задрожала. Кассий швырнул ему в лицо обрывки футболки и обернулся к притихшим «люпусам».

    Те смахивали на стаю шавок, напоровшихся на матерого волчару. Прижатые уши, поджатые хвосты, смесь страха и восхищения во взглядах. Щенки почуяли силу. Щенки испугались, но захотели стать такими же… Краем глаза Кассий заметил, как светится от счастья Ренат и одобрительно качает бородой Силантий.

    Выступление трибуна, видимо, идеально вписалось в их планы.

    Ах, так. Лекарство, подумал Кассий, играя желваками. Вы считаете себя лекарством от болезней Рима… Такое лекарство хуже любой болезни. Глупые вы сопляки. Ну, сейчас я вам выдам!

    Но выдать не получилось.

    В задних рядах «люпусов» началась какая-то непонятная возня, по толпе прокатился ошеломленно-испуганный вздох — и перед трибуном вдруг очутилась помятая девица хрупкого телосложения, одетая в короткое серебристое платье и почему-то только в одну туфельку. Девица посинела от холода, и лишь благодаря гриве белоснежных волос Кассий (с трудом, правда) узнал в ней Виринею — дочь сенатора Фортуната и свою невесту, виденную трибуном один раз в жизни три года тому назад.

    — Ренат, — жалобно пропищала Виринея. — Меня… Меня изнасиловали!

    Мир вокруг Кассия опрокинулся.

    2

    Ночью ударили первые в этом году заморозки — прихватили тонким хрустким ледком лужи и вскрыли инеем оконные стекла, а утром пошел снег. Мелкие белые крупинки сыпались с тяжелого серого неба, оседая ноздреватыми горками на клумбах и асфальте.

    Рим в одно мгновение стал серым и угрюмым. Высотки Виминала, будто кельтские менгиры, подпирали провисшее небо. На улицах не было ни души.

    Приск остановил армейский внедорожник, заглушил мотор и сверился с картой.

    — Вроде здесь, — буркнул он.

    Кассий молча выбрался из джипа, поежился и поднял воротник пальто.

    — Если, конечно, стукач не наврал… — задумчиво пробормотал Приск, выбираясь следом и вытаскивая с заднего сиденья кувалду.

    — Скоро мы это выясним, — процедил Кассий.

    Шестнадцатиэтажную высотку построили совсем недавно — два года назад, когда Третий Каледонийский отправлялся на место несения службы, на Вими-нале еще орудовали бульдозеры, снося трущобы и освобождая место под дома. А сейчас тут вырос целый район одинаковых зданий с аккуратными двориками и детскими площадками. Песочницу, качели и горку (все яркое: красное, желтое, оранжевое) присыпало снегом, точно мелкой солью.

    Во дворе этой конкретной высотки копошилось, убирая снег, с полдюжины дворников-секванов в оранжевых жилетках. Фанерные лопаты скребли по асфальту. На Приска с кувалдой в руках и Кассия варвары покосились с ужасом.

    Легионеры поднялись на крыльцо, и центурион нажал на кнопку домофона.

    — Точно здесь? — скептически уточнил Кассий. — Элитное вроде жилье.

    В ответ центурион пожал плечами. Кувалду он держал легко, словно игрушечную.

    Дверь подъезда отворил пожилой мужчина, и Кассий сразу же признал в нем бывшего легионера. Военная выправка, седой ежик, шрам от ожога через все лицо. Поверх форменной ливреи консьерж накинул старый бушлат, из-под которого виднелись орденские планки. Манипуларий, морская пехота. Осада Каффы, Пятая Македонская, Второй Парфянский поход и что-то еще, Кассий не разглядел.

    — Вы к кому? — спросил консьерж-ветеран.

    Вместо ответа Кассий сверкнул своей трибунской бляхой, и консьерж посторонился, пропустив легионеров в дом. Они миновали лифт и свернули налево, к двери в подвал. За дверью тянулись бесконечные ряды стиральных машин. Где-то рядом гудела и клокотала котельная. Было жарко и влажно, как в термах.

    — Сюда, — махнул рукой Приск, указывая на неприметную дверь в уголке.

    — Не понимаю, — заявил Кассий, дергая ручку. Заперто. — Если тут есть консьерж, откуда взяться варварам в подвале?

    — Эх, трибун, — усмехнулся Приск и вскинул кувалду, ухватив ее двумя руками. — Не знаете вы солдатской жизни. У этого консьержа пенсия — пятьдесят сестерциев, ну, может, за выслугу лет еще десятку накинут. Прожить на это в Риме невозможно. А так — с каждого синемордого по сестерцию, глядишь, и ветерану хватит на бутылочку фалернского… Опять же, улицы ведь кому-то подметать надо… Посторонись!

    Центурион замахнулся и с хаканьем двинул кувалдой в дверь. Та выдержала, засов — тоже. Косяк разлетелся на куски, явив трухлявое нутро.

    — Все прогнило, — сказал Кассий, вышибая ногой створку.

    В лицо пахнуло казармой — спертым воздухом, немытыми телами, прокисшим вином. За дверью был узкий и темный коридор. Под ржавыми трубами парового отопления и силовыми кабелями вдоль стен стояли двухъярусные армейские койки, на которых испуганно жались к другу дружке грязные, чумазые пикты.

    Кассия и Приска они, видимо, приняли за вигилов из иммиграционной службы и потому терпеливо сносили лучи фонарей, направленные им в лицо, и совали какие-то бумажки с цветными печатями, наверное, разрешения на работу.

    — Деорд, — сказал Приск и на ломаном кельтском добавил: — Нам нужен однорукий.

    Пикты в ужасе качали головами.

    — Ну что, трибун, — весело и зло сверкнул глазами центурион. — Как в Альт Клуте?

    Кассий вытащил из кармана «парабеллум» и передернул затвор.

    — Я буду убивать каждого пятого, пока вы не отдадите мне однорукого, — сказал трибун. — Первый. Второй. Третий…

    — Не надо! — раздался хриплый голос.

    Из темноты выступила широкая согбенная фигура. Правый рукав был завязан узлом, на лбу, под гривой седых волос, виднелось клеймо раба. Щеку пересекал извилистый шрам.

    Кассий направил луч фонаря на единственную руку пикта. Там, между большим и указательным пальцем, был выбит номер концлагеря на острове Тиберин, где содержали пленных после битвы за Дал Риаду. Все сходится.

    — Что тебе надо, римлянин? — спросил пикт.

    — Твой сын.

    — Ты его не получишь, — угрюмо покачал головой Деорд.

    — Тогда я убью тебя, — пожал плечами Кассий и вскинул пистолет.

    — Валяй.

    — Папа! — Щуплая девочка с косичками метнулась наперерез выстрелу, обхватила отца руками. — Нет!

    Где-то я ее уже видел, подумал Кассий. Ах да. Виночерпий Фортуната. Похотливый сатир еще лапал ее в тот вечер… Плевать.

    — Или, — сказал Кассий, — мне начать с нее?

    Ствол «парабеллума» качнулся в сторону девочки, и старый пикт сделал глупость. Он оттолкнул дочь и бросился на трибуна, схватившись за пистолет.

    Кассий ударил Деорда ладонью в нос. Старик рухнул на колени, но пистолет не выпустил. Тогда трибун ударил пикта ногой — Деорд, падая на спину, дернул за ствол, и грянул выстрел.

    В узком подвальном коридоре он прозвучал как взрыв гранаты. В ушах раздался тонкий свист. Резко запахло пороховым дымом и свежей, горячей кровью.

    Деорд вздрогнул и упал. На лбу его, точно посредине клейма, появилась маленькая черная дырочка.

    Пронзительно закричала девочка.

    3

    — …масштабные танковые маневры в Далмации, — гундосил старый черно-белый телевизор, — на самой границе Римской Империи. Царь гуннов Аттила Восьмой опроверг обвинения в мобилизации населения Паннонии и стягивании войск в Рецию. По его словам, целью учений является подготовка гуннской национальной гвардии к ликвидации последствий возможного стихийного бедствия…

    Гостиничный номер был обставлен скудно. Кровать, больше смахивающая на солдатскую койку, платяной шкаф, два стула, тумбочка под телевизор. Отсыревшие обои и вылинявший ковролин дополняли картину унылого прибежища дальнобойщиков и командировочных на окраине Рима. Кассий сидел на койке и смотрел телевизор.

    — Теперь к новостям Рима. После взрыва на станции метро «Колизей», предположительно устроенного известным кельтским террористом Тарлой, были ужесточены меры безопасности Вечного Города. В районах компактного проживания кельтской диаспоры с целью предотвращения возможных погромов усилены патрули вигилов. Верховный друид пиктской общины отказался комментировать версию о возмездии за убийство Деорда как возможном мотиве теракта…

    Кассий встал, открыл шкаф. Вытащил и повесил на спинку стула парадный китель. Заправил футболку в брюки, надел сорочку и начал застегивать пуговицы.

    — …тем временем у стен Капитолия продолжается пикет общественной организации «Люпус Эст». Главными лозунгами «люпусов» остаются «Рим для римлян!» и «Синелицые, убирайтесь домой!». Бенедикт Фортунат, возглавляющий умеренную фракцию в Сенате, заявил, что понимает гнев римской молодежи, но призывает сохранять спокойствие и не допустить разжигания межнациональной розни…

    Закончив с сорочкой, Кассий надел темно-синий китель. Тот оказался на удивление тяжелым: золотой галун на рукавах и стоячем воротнике, серебристые аксельбанты, пять рядов орденских планок и две медали — бронзовая фалера за Каледонию и «дубовый венок» за Аквитанский рейд. Кассий поддернул манжеты сорочки, поправил шнур аксельбанта.

    — …сегодня состоится суд над военным трибуном Кассием Марциллианом, известным также как Палач Каледонии. Напомним, в вину трибуну вменяют умышленное убийство пиктского иммигранта Деорда, которое послужило толчком к массовым беспорядкам в последние три дня Самайна…

    Перед тем как надеть белую лакированную портупею, трибун снял с нее кобуру. Идти с пустой было глупо, идти без ремня — позорно. Потом настал черед белых же, тончайшего шелка, перчаток и фуражки с высокой тульей и золотым орлом на кокарде.

    — …Рим же готовится к празднованию Сатурналий. Никакие социальные потрясения не помешают римлянам весело встретить Новый год…

    Кассий взял пульт и резко, будто выстрелив в экран, выключил телевизор. В эту же секунду в дверь робко поскреблись.

    — Да, — сказал трибун. — Я готов.

    Дверь приоткрылась, и в комнату просунул голову Ренат Стаберий, облаченный в черный берет с волчьей головой:

    — Трибун! К вам сенатор Фортунат.

    * * *

    Фидах опаздывал. Бран подышал на озябшие ладони, поправил шарф, замотанный вокруг нижней половины лица, и поглубже сунул руки в карманы, бросив мимолетный взгляд на циферблат наручных часов.

    Фидах опаздывал на пятнадцать минут. Еще пять — и операцию можно смело считать сорванной, бросать все и уходить. И пускай Тарла сам отрывает Фидаху голову, яйца и все остальное!

    Замерзли ноги в модных туфлях из тонкой телячьей кожи. Бран уже и пританцовывал, и прохаживался, и даже прыгал на месте — ничего не помогало, пальцы ног практически не чувствовались. Будь прокляты эти римляне с их дурацкой обувкой, думал Бран, настороженно озираясь.

    Город готовился к Сатурналиям. В каждой витрине мерцали праздничные гирлянды, на каждом углу продавали горячее вино со специями, и каждый римлянин тащил подарок, упакованный в непременную коробку с ярким бантом.

    Бран забыл про подарок, и только это выделяло его из толпы. Всем остальным — туфли, пестрые брюки, дутый пуховик и ярко-красный шарф, обмотанный вокруг лица — пикт не отличался от любого представителя римской молодежи. По крайней мере, Бран очень на это рассчитывал: местом встречи тупица Фидах выбрал вход на станцию метро «Площадь Республики», ближайшую к центральному вокзалу «Термини», а после взрыва на «Колизее» по всему метро дежурили усиленные патрули вигилов и преторианцев.

    В двух шагах от приплясывающего Брана торчали двое верзил с автоматами, дубинками и «оливковыми веточками» в петлицах. Рядом с ними, за сверкающим стеклом кондитерской, под нежную мелодию крутились на подставках шоколадные торты, нарезанные ломтиками, и парили воздушные, взбитым кремом увенчанные пирожные.

    Бран сглотнул слюну, и тут его хлопнули по плечу:

    — Здорово, дружище! С праздником!

    По части маскировки Фидах переплюнул даже Брана. Он напялил на себя немыслимо яркую хламиду, а на голову нацепил плюшевые оленьи рога.

    — Рога-то тут при чем? — спросил Бран, скептически оглядев приятеля.

    — Это же римляне, брат! Им что Сатурн, что Цернунн — все едино, лишь бы весело было! — взмахнул металлической фляжкой пикт.

    Ко всему прочему, Фидах успел изрядно надраться. Замечательно, подумал Бран.

    — Хочешь? — предложил ему Фидах фляжку.

    — Нет.

    — Это тебе не какое-то разбавленное римское вино! — обиделся Фидах. — Это, между прочим, настоящая каледонийская «аква вита»!

    — Тише ты, — одернул его Бран, указав на вигилов. Отобрав у товарища фляжку, Бран сделал глоток (виски обжег горло, сразу согрев внутренности), после чего схватил Фидаха за руку и потащил за собой. Фидах попытался было запеть праздничный гимн, но после тычка под ребра заткнулся.

    Они свернули с Виа Национале в какой-то переулок, где Фидах моментально протрезвел.

    — А здорово, правда? — весело подмигнул он. — Первый раз идем на дело с пустыми руками. Непривычно даже.

    Последние полтора месяца Бран и Фидах выполняли вспомогательные функции в отлаженном механизме террора. Задания сводились к простейшим действиям: взять сумку, отнести, оставить под скамьей или в мусорном баке. Бросить записку в почтовый ящик. Вымыть пол с хлоркой в вестибюле патрицианской виллы. Отвезти за город и закопать в лесу два мешка…

    Но сегодня молодым пиктам была уготована главная роль в грядущей акции. И какой акции!

    Акции возмездия.

    Даже само слово приятно щекотало язык.

    Фидах привел Брана к старому, черному от копоти зданию уныло-имперской архитектуры — доходному дому, построенному из каменных блоков настолько массивных, что выдержал бы даже землетрясение, случись таковое в Риме. Но экономика оказалась посильнее природных катаклизмов — окна в доме кое-где были выбиты и заделаны фанерой, а с фасада осыпалась штукатурка.

    Лифт, как ни странно, еще работал. Фидах крутанул никелированную рукоятку — и ржавая клеть, скрипя и дребезжа, поползла вверх, увозя обоих пиктов. Люк на чердак был открыт, слуховое окно — тоже.

    На крыше дул пронизывающий ледяной ветер, гоняя снежную крупу по рыжей черепице.

    Тарла, в длинном кожаном плаще, ждал у парапета в полном одиночестве, даже без верного телохранителя Бедвира. У ног Тарлы лежала брезентовая армейская сумка вроде тех, что Бран и Фидах отвозили и оставляли для кого-то.

    Сегодня сумку оставили для них.

    — Молодцы, — похвалил их Тарла вместо приветствия. — Чисто пришли. Я смотрел.

    Фидах просиял, а Бран спросил, кивнув на сумку:

    — Это оно?

    — Да, — качнул усами Тарла. — Не торопись, у нас еще полчаса… Взгляни лучше сюда.

    Он обвел могучей рукой панораму Рима. Купола Пантеона и Капитолия, гигантская чаша Колизея, Испанская лестница, небоскребы Форума, триумфальные арки и колоннады храмов, приземистые портики терм и острые шпили египетских обелисков, бесчисленные фонтаны и скульптуры Вечного Города — все это было заметено серым, грязным от смога снегом и придавлено хмурым зимним небом.

    Закат был красным, как кровь.

    — Вечный Город, — задумчиво проговорил Тарла. — Вечный! Ха! Еще чего! Развратный. Мягкотелый. Дряхлый. Обреченный… Какой угодно, но не вечный. И римляне сами в этом повинны. Они забыли лица предков. Отринули старых богов. Прокутили Империю в пьяном угаре… Римляне сами продают нам оружие, из которого мы их убиваем! — Тарла пнул армейскую сумку. — Да они мать родную продадут ради золота, вина и девок… Они забыли слово «долг». Забыли слово «месть». Но мы — пикты! — мы помним!

    Да, Бран? Поэтому мы останемся. А римляне сгинут во тьме истории…

    Полтора месяца назад Бран стоял бы, разинув рот, и внимал пафосным речам Тарлы. Но сегодня он просто опустился на одно колено и деловито расстегнул сумку.

    Внутри лежала оливко-зеленая труба противотанкового гранатомета «Пилум». Рядом валялись две мины «Клеймор».

    — Это еще зачем? — спросил Бран.

    — Это для него. — Тарла показал на Фидаха. — Установишь их одним кварталом ниже по улице. На случай, если Бран промахнется…

    — Я не промахнусь, — сказал Бран, заряжая гранатомет.


    * * *

    Едва выйдя из дверей гостиницы, люпусы во главе с Ренатом Стаберием напялили темные очки, подцепили за уши витые шнурки гарнитур и стали играть в крутых телохранителей. Внешне получилось даже похоже: камуфляжные куртки, начищенные берцы, черные береты, суровые лица, деловитое бормотание в поднесенный к лицу манжет, текучая суета вокруг Кассия и Фортуната… Но Кассий знал, что огнестрельного оружия у люпусов нет — по статусу не положено, и охрану они обеспечивали скорее декоративную; люпусы тоже это понимали и были слегка взвинчены.

    На улице стоял мороз. Сенатор Фортунат застегнул бежевое пальто, обмотал шею пурпурным шарфом и сказал:

    — Не волнуйся, друг трибун. Все будет нормально.

    Сенатор заметно похудел за время процесса, холеное лицо его осунулось и приобрело мужественные черты. Истинный римлянин, готовый возглавить нацию в тяжелый час испытаний… Кассий сунул руки в карманы шинели:

    — Я и не волнуюсь.

    — Узнаю легионерский стоицизм! — расцвел в профессиональной улыбке Фортунат.

    Трибун предпочел промолчать.

    В окружении «люпусов» они пересекли узкую улочку и остановились возле кортежа, состоявшего из трех мотоциклов, лимузина и армейского джипа центуриона Приска. Центурион сидел за рулем и, кажется, дремал.

    — А он что тут делает? — удивился Кассий. — Я думал, легион вы вмешивать не станете.

    — Личная инициатива старого боевого товарища! — воздел палец к небу Фортунат. — На мотоциклах поедут «люпусы». А мы с тобой, мой Кассий, сядем в мой лимузин. Получится очень символично: народ, сенат и армия поддерживают героя — защитника Рима.

    Кассий фыркнул.

    — А ваши левые дружки, что пикетируют суд и называют меня Палачом Каледонии, тоже нас поддержат? — осведомился он.

    — Нет, — скривился сенатор. — Полудурки как с цепи сорвались… Но это, впрочем, не играет совершенно никакой роли. В конце концов, я дал судье взятку в пять тысяч сестерциев не для того, чтобы он прислушивался к мнению каких-то оборванцев.

    Для трибуна упоминание о взятке стало сюрпризом.

    — Подождите, сенатор, — нахмурился он. — Если суд куплен — то зачем это все? Поддержка народа, полемика в прессе? Неужели нельзя было просто замять дело?

    — Увы, мой Кассий, увы! — развел руками Фортунат. — Это Рим, здесь нельзя иначе. Даже покупая судей, надо поддерживать видимость твердого порядка!

    — А может, это все — лишь элемент вашей предвыборной кампании?

    — Нашей, друг трибун, — обнял его сенатор. — Нашей предвыборной кампании. Но об этом мы поговорим позже.

    Кассий стряхнул его руку.

    — Я поеду с Приском, — сказал он.

    Сенатор смерил его долгим взглядом, после чего опять расплылся в улыбке и заявил:

    — Прекрасная идея, дружище! Так будет даже лучше!

    Первыми выехали Ренат и «люпусы» на мотоциклах; за ними плавно и величественно покатил лимузин Фортуната; и лишь через пару секунд отчаянно зевающий Приск тронул с места внедорожник.

    — Не выспался? — спросил Кассий, сидя рядом с центурионом.

    — Выспишься тут, — пробурчал Приск. — Как вас арестовали, трибун, так весь Третий Каледонийский дрючат в полный рост и днем, и ночью. Моих десантников поставили Арсенал охранять, виданное ли дело — парашютисты в карауле стоят!

    — Так, — сказал Кассий. — Это еще зачем?

    — У них там ревизия, в Арсенале… — скривился центурион. — Воруют все, до последнего интенданта. Приехала комиссия. И не обычные военные вигилы, а преторианцы. Нет, мол, доверия легиону. А нас поставили в караул, дескать, вы, боевые части, вне подозрений. Ох, чует мое сердце, попытаются нас крайними сделать, сволочи преторианские…

    — Что пропало-то?

    — Да по мелочи… Одежда зимняя со складов. Сухие пайки солдатские, пару ящиков. Палатки походные.

    Кортеж остановился на светофоре. Ренат с мотоциклистами успели проскочить на зеленый, а лимузин — нет, и теперь «люпусы» не знали, что им делать — ехать дальше, останавливаться или возвращаться. «Балбесы», — подумал Кассий. Они как раз приближались к Виа Национале, дальше начиналась площадь Республики, где, несмотря на ранний вечер выходного дня, царило оживленное движение, усугубленное предпраздничной суетой. Там «люпусы» могли и вовсе потеряться.

    — И что, из-за каких-то шмоток и жратвы преторианцы пожаловали? — не поверил трибун.

    — Ну… — замялся Приск. — Не только. Оружие пропало. Карабинов десятка два. Пистолеты. Патроны.

    — Да, гнилое дельце…

    «Люпусы» все-таки вернулись к лимузину, нагло проехав по улочке с односторонним движением навстречу потоку машин, и опять пристроились во главе кортежа. Стаберий, понимая все минусы езды через центр, свернул в какой-то переулок, и лимузин последовал за ним. Приск скептически хмыкнул, но отрываться не стал, направив джип за лимузином.

    — Что еще пропало? — спросил Кассий.

    — «Пилумы», — ответил центурион. — Десять штук.

    Кассий присвистнул:

    — Ого! Кому же это в городе понадобились противотанковые гранатометы?

    И словно в ответ на его вопрос вертикальная белая полоса расчертила вечернее небо и уперлась в лимузин, тут же вспучившийся оранжевым облаком с черными прожилками.

    Ахнуло глухо, и лобовое стекло джипа — все в паутине трещин — ударной волной вогнуло внутрь.

    — Жми! — заорал Кассий, но Приск и без команды трибуна врубил заднюю и выжал из джипа все возможное.

    Надсадно взвыл мотор, и по бронированной крыше знакомо застучали пули.

    * * *

    В качестве транспорта для отхода Тарла оставил для Брана крошечный мотороллер ядовито-сиреневого цвета, и это было здорово придумано: на таких вот тарахтелках по всему Риму сновали курьеры, доставляя пиццу и другую ерунду, заказанную по телефону. В канун Сатурналий количество курьеров зашкаливало, и затеряться среди них не составляло особого труда. На тарахтелки никто не обращал внимания, как на привычную деталь городского пейзажа.

    Особой скорости, конечно, мотороллер с его слабеньким движком выдать не мог, зато маневренностью обладал изумительной, легко запрыгивая на тротуары, протискиваясь сквозь заторы и бодро проскакивая между столбиками, ограждающими пешеходные улицы.

    Чего Тарла не учел, так это слаженности и оперативности римского механизма по отлову преступников и террористов. Все-таки стрельба из гранатомета по сенаторскому лимузину в центре Рима являлась настолько незаурядным событием, что на ноги подняли всех, и практически мгновенно.

    Бран еще только натягивал шлем, когда издалека донеслись первые завывания вигильских сирен. Горожане, наученные предыдущим опытом терактов и повальных облав, быстренько убирались с улиц, отчего Рим стремительно пустел; когда Бран вырулил на площадь Республики, там почти никого не было, и ветер гонял по брусчатке пустые бумажные стаканчики. Навстречу пикту пронеслась темно-зеленая «Альфа Ромео» с мигалками на крыше, за которой колонной ехали тяжелые патрульные мотоциклы вигилов.

    Улицы перекрывали быстрее, чем Бран успевал сориентироваться. Несколько раз он сворачивал буквально за пару секунд до того, как на его пути вырастал заслон муниципальной гвардии или патруль вигилов. Сирены выли все ближе и настойчивее.

    А хуже всего, что кроме вигилов по улицам Рима проносились черные фургоны с огромной надписью «Антитеррор» на борту. Преторианцы. А уж им в руки, как советовал Тарла, живым лучше не попадать.

    Вылетев прямо на такой фургон, Бран наклонил мотороллер почти параллельно земле, оттолкнулся от бордюра, еле вписался в поворот, но столкновения избежал и юркнул в узкий — еще чуть-чуть, и коленями стены заденешь — переулок.

    Переулок закончился древней, будто оплывшей, лестницей.

    Мотороллер легко, точно козлик, заскакал по ступеньках, вытряхивая из Брана внутренности. Верный скин-оккл в ножнах под мышкой заколотил по ребрам, и тут Бран, совершенно неожиданно для себя, впервые по-настоящему испугался.

    Ему не было страшно, пока он стоял на крыше и ждал кортеж. Не было страшно, когда он выцеливал лимузин и нажимал на спуск. Юноша хранил абсолютное, ледяное спокойствие, пробираясь через проходные дворы к мотороллеру. Веселый азарт погони владел Браном, пока он играл в кошки-мышки с вигилами и преторианцами.

    А сейчас, вспомнив о кинжале, Бран похолодел, кровь отхлынула от лица, и руки задрожали.

    Любой вигил. Любой патрульный. Любая римская сволочь, остановив Брана, сдаст его преторианцам просто за то, что пиктам в Риме носить оружие запрещено.

    И из-за какого-то дурацкого ножика…

    Бран остановил мотороллер, снял шлем и глубоко вдохнул морозный воздух. Слипшиеся от пота волосы мокрой шапкой облепили голову, как холодный компресс.

    Спокойно, пикт, сказал себе Бран. Спокойно. Это страх из тебя выходит. Бедвир рассказывал, что так бывает. Это надо просто переждать.

    Переждать не получилось. На верху лестницы, по которой только что съехал Бран, раздался хищно-веселый гомон, и нарисовалась компания «люпусов» с короткими дубинками в руках. Почуяли кровь, твари!

    Бран нахлобучил шлем и рванул мотороллер. Слишком резко рванул, слишком лихо срезал на повороте — и молоденький, еще не успевший отрастить брюхо вигил махнул ему жезлом, приказывая остановиться.

    Удирать было некуда, и Бран остановился.

    — Права! — пролаял вигил. Глаза у него были жадные и голодные.

    Бран протянул ему права — те самые, что сделала Виринея, когда устраивала на должность водителя лимузина. Того самого лимузина, который Бран превратил в груду пылающих обломков полчаса назад.

    Бран исправил только имя: теперь его звали Вран, а мало ли пиктов носит это славное имя? А еще, по рекомендации Виринеи (будь ты проклята, сука!), он всегда держал в правах сложенные вчетверо двадцать сестерциев.

    Вигил взял права, раскрыл их и пожевал губами. Ну вот и все, обреченно подумал Бран. Сейчас он меня арестует. Я, конечно, попытаюсь его пырнуть и удрать, но «люпусы» меня догонят. А если не «люпусы», то вигилы. Или муниципальная гвардия. Или преторианцы.

    Это же машина, подумал пикт с тоской. Весь Рим — огромный механизм. А я — всего лишь песчинка, угодившая между шестеренок. И чего я хотел добиться? Сломать машину, которой столько веков?

    — Проезжай! — козырнул вигил, возвращая Брану права уже без денег.

    И Бран поехал дальше, на деле убедившись в правоте Тарлы: Рим сгнил. Рим должен умереть. Туда ему и дорога.

    И только подъехав к Пьяцца дель Пополо, где его должен был ждать Фидах, и увидев, как толпа «люпусов» избивает Фидаха ногами, а потом, набросив ему на голову мешок и скрутив руки за спиной, заталкивает в фургон без номеров, Бран понял: радоваться рано.

    Борьба только начинается.

    * * *

    Ренат Стаберий блевал уже пять минут. Сначала его рвало полупереваренной едой, потом желчью. Теперь кончилась даже она, но юного кесаря «люпусов» продолжало выворачивать наизнанку.

    — Ну что, долго он там еще? — потерял терпение Приск.

    — Спокойно, центурион, — одернул его Кассий. — Мальчишка познакомился со смертью. Это бывает.

    Ренат и двое его товарищей, изображавших эскорт телохранителей на мотоциклах, подорвались на минах в одном квартале от того места, где расстреляли лимузин Фортуната. И не на каком-то самодельном фугасе, а — как мрачно сообщил Приск, повертев в руках обугленный осколок — на фабричной мине «Клеймор» стандартного армейского образца. Родом мины были наверняка из злополучного Арсенала. Видимо, масштабы хищений оказались значительнее, чем думали.

    Потом был допрос у-преторианцев. Два с половиной часа. Лампа в лицо, жесткий стул, зеркало во всю стену, нарочито выключенная камера и бесконечно тупой следователь, раз за разом повторяющий одно и то же.

    Рената, Приска и Кассия допрашивали по отдельности и вместе, зачем-то брали отпечатки пальцев, фотографировали, опять допрашивали и — наконец! — отпустили.

    Тут-то Стаберий и не выдержал. Прямо возле участка вигилов, где преторианцы развернули мобильный штаб операции «Варвар», кесарь «люпусов» согнулся в три погибели и сблеванул.

    И все никак не мог остановиться.

    — Слушай, Ренат, — спросил Кассий, чтобы хоть как-то отвлечь парня от этого увлекательного занятия. — А кем ты работаешь? Ну, в свободное от кеса-рения над «люпусами» время.

    — Я… продавец… — ответил Ренат, вытирая рот ладонью. — Модной одежды… в бутике… на Виа дель Корсо…

    Приск хрюкнул.

    — Эк тебя в «люпусы»-то занесло, родимый? — насмешливо осведомился центурион.

    Ренат гордо выпрямился:

    — Я патриот Рима! И мне не все равно!

    — Садись в машину, патриот, — скомандовал Кассий. — И так много времени потеряли.

    Рим будто вымер. Преторианцы после убийства сенатора ввели чрезвычайное положение и комендантский час; над городом барражировали вертолеты, порыкивали, распугивая случайных прохожих, громкоговорители на фонарных столбах, и на каждом углу бдили патрули вигилов. Стрелки часов приближались к двенадцати. Операция «Варвар» была в самом разгаре. Толку от нее, конечно, не будет — боевики Тарлы, или кто там на самом деле обстрелял лимузин, уже давно скрылись, попрятались по норам и сидят себе тихонько, а муниципальная гвардия в ходе героических облав заметет сотни две безобидных дворников-фракийцев да таврийских проституток, помаринует денек-другой и отпустит, отрапортовав о масштабных оперативно-розыскных мероприятиях…

    Еще и мзду соберут доблестные вигилы из иммиграционной службы с варваров-нелегалов. Это ведь проще, чем ловить настоящих террористов, да и безопаснее.

    — Поехали в спортзал, — сказал трибун. — К «люпусам».

    Армейский джип Приска никто остановить не посмел.

    Несмотря на поздний час, в старом храме Юпитера было шумно и многолюдно. «Люпусы» готовились к большой драке. Накачанные парни с помятыми физиономиями уличных бойцов вытащили на центр зала, прямо к статуе Ромула и Рема, окованный железом сундук и деловито вытаскивали из него, и сразу же раздавали, будто подарки на Сатурналии, короткие дубинки с шипами, велосипедные цепи, монтировки, кастеты, ножи, самодельные кистени, обрезки железных труб и прочие дробящие и колюще-режу-щие инструменты.

    Появление Рената и Кассия «люпусы» встретили восторженным ревом, воздев к потолку бывшего храма оружие.

    — Кесарь Ренат! — выкрикнул щуплый парнишка, отделившись от толпы, и Кассий его узнал: тот самый сопляк, с которого трибун сорвал футболку с орлом Пятого Мавританского. — У нас есть кое-что… Кое-что важное!

    Парнишка весь лучился от гордости.

    — Показывай, — велел Стаберий.

    Тщедушный «люпус» повел их мимо ринга в какую-то провонявшую потом подсобку, где отворил люк в полу и, взяв в руки фонарь, осветил лестницу в подвал.

    — Там, — сказал он возбужденно. — Он там.

    «Там» было неожиданно жарко и душно. С потолка капало. От труб отопления веяло жаром.

    В центре подвала стоял деревянный стул с гнутыми ножками. К стулу был привязан человек с мешком на голове. Руки пленника прикрутили к бедрам, и пальцы левой руки торчали под странным, неестественным утлом.

    Вокруг стояли трое мускулистых «люпусов» в промокших от пота футболках. Сбитые костяшки и довольные туповатые лица ясно давали понять, что здесь происходило последние пару часов.

    — Он все рассказал, — доложил один из здоровяков.

    — Пускай повторит, — велел Ренат.

    Щуплый «люпус» сдернул с головы связанного мешок. Лицо пленника превратилось в один сплошной кровоподтек. Один глаз ему выбили, второй заплыл. Сломанный нос, расквашенные губы, осколки зубов торчат изо рта.

    — Повтори! — визгливо выкрикнул щуплый. — Повтори, что ты им сказал!

    — Мфмнм… — промычал пленник, и щуплый юнец тут же отвесил ему оплеуху. Брызнула кровь.

    — Говори, мразь! — пустив петуха в конце вопля, потребовал щуплый.

    А парнишка-то амбициозен, отметил про себя трибун. Никак, метит в помощники Ренату. Хочет стать правой рукой кесаря. Далеко пойдет. Ишь, какое рвение…

    — Как тебя зовут? — поинтересовался Ренат у пленного.

    — Ф-фидах… — выдохнул пикт.

    — Если ты сейчас не расскажешь все, тебя опять будут бить, — ласково пообещал Ренат.

    — Н-н-не… н-н-е н-надо… — с трудом проговорил Фидах. — На… Сатухналии… митинг… «люпусов»… Мы… планиховали… хасстхелять… вас… всех…

    — Какой еще митинг? — спросил Кассий.

    — Завтра, — мрачно ответил Ренат. — Завтра мы собирались выйти к Сенату. И потребовать очистить Рим от варваров. Раз и навсегда. А они задумали затеять драку… Ну и хорошо. Вот и славно. Будет им драка.

    Кассий вспомнил сундук с холодным оружием наверху и слова Приска о пропавших из Арсенала карабинах, пистолетах и Митра знает чем еще. Это будет не драка, подумал трибун. Это будет бойня.

    — Не торопись, кесарь, — сказал он. — Пойдем-ка, побеседуем с Приском…

    Центурион ждал на улице, возле машины. Рядом с ним стояла девушка маленького роста, облаченная в камуфляжные штаны, высокие ботинки на шнуровке, черную нейлоновую курточку и черный же берет, из-под которого торчал хвост белоснежных волос.

    — Виринея? — удивился Кассий. — Ты что здесь делаешь?

    У Приска глаза полезли на лоб.

    — Значит, не наврала, — пробормотал он себе под нос. — Так это ваша невеста, трибун?

    — Бывшая, — холодно поправила его Виринея. — Я пришла к Ренату.

    — Виринея, — сказал Ренат. — Твой отец…

    — Я знаю, — ответила девушка. — Я хочу отомстить. Ты поможешь мне?

    Кассий отвел Приска в сторону, подальше от трогательной сцены, где двое молодых римлян клялись друг дружке отомстить проклятым варварам, и спросил:

    — Кто сегодня дежурит в Арсенале?

    — Моя центурия, а что?

    — Завтра будет большая драка. С пиктами. Прямо в Риме. Нужны бойцы. Или хотя бы оружие.

    — Людей я не дам, — мрачно покачал головой центурион. — Разве что кто сам захочет пойти. Но это — трибунал. А оружие…

    Он вытащил из кармана железное кольцо, на котором висело десятка два длинных ключей разной формы.

    — Полчаса без присмотра я вам организую, трибун. Но не больше.

    — Спасибо, Приск, — Кассий пожал центуриону руку, и тот добавил:

    — Надеюсь, вы знаете, что делаете!

    * * *

    Бран высыпал в глиняную плошку порошок вайды, залил водой и помешал, пока не образовалась густая синяя кашица. Зачерпнул ее пальцами, размял комочки и провел по лбу. Кожа приобрела мертвенно-голубоватый оттенок. Пикт взял еще вайды, добавил в раствор и начал втирать в лицо.

    Первый раз Бран и Фидах раскрасили лица в синий цвет еще в школе, в третьем классе, обычной акварелью. Деорд тогда выпорол Брана. Ты в Риме, бушевал отец, живи по-римски! Забудь обычаи холмов и болот! Это Рим! Лучше быть рабом в Риме, чем бегать по горам с синей мордой!

    Прости, отец, подумал Бран, но римлянина из меня не вышло. Покончив со лбом, Бран принялся за правую щеку и челюсть. Лоб и правая половина лица — этой раскраске его научил Бедвир. Воин, идущий мстить за убитого члена клана.

    Теперь известь. Втереть в волосы. Нанести на брови. Посмотреть в зеркало.

    Призрак загробного мира глядел на Брана из мутного Зазеркалья.

    Дух Самайна.

    Пикт.

    Бран сунул короткий автомат в рюкзак, туда же отправил запасные магазины и пару гранат. Надел куртку, надвинул капюшон на брови, закинул рюкзак за спину и вышел из квартиры.

    На улице его подхватила толпа. Со стороны могло показаться, что это беспечные римляне спешат на Форум, чтобы как следует повеселиться на Сатурналиях. Но краем глаза Бран видел друидов в длинных балахонах, несущих дубовые посохи; сигнальщиков с их жуткими, человеческой кожей обтянутыми барабанами; боевиков Тарлы с тяжелыми, металлически побрякивающими сумками; просто молодых кельтов с дубинками и ножами под клетчатыми тартанами…

    Их было много. Их было больше, чем Брану доставало смелости даже вообразить.

    Варвары шагали по Риму.

    А с Капитолийского холма доносилось ритмичное скандирование «люпусов»:

    — Рим для римлян! Синемордые, пошли вон!!!

    Ненависть, чистая и неразбавленная, плескалась перед Капитолием. Гордый Рим, изъеденный проказой, восстал против варваров. Озверелые от запаха крови «люпусы» накручивали себя перед очередной волной погромов. Туповатые молодчики, науськанные трусливыми жрецами Митры и хитрыми политиканами вроде Фортуната, собирались снова жечь, грабить и убивать варваров.

    Но сегодня все будет по-другому. Варвары устали терпеть.

    Варваров было много. «Люпусы», сами не сознавая того, оказались жалким родником пресной воды — а вокруг них плескалось море. Море голов, море рук, море стволов. Океан варваров. У «люпусов» не было шансов.

    Среди бесчисленного множества кельтов Бран заметил квадратную фигуру Тарлы. Уже ни от кого не прячась, легендарный террорист забрался на крышу пикапа и обливал фонарный столб бензином из канистры. К столбу цепью примотали перекладину.

    Тарла щелкнул зажигалкой — и огромный крест запылал над Форумом.

    Кранн тара.

    Древний сигнал к началу войны.

    Тут же забили барабаны, и Бран, на ходу выдергивая из рюкзака автомат, побежал вперед вместе со всеми.

    За отца! За Фидаха! За Каледонию!

    Сквозь стучащую в ушах кровь Бран с трудом расслышал, как прогремели первые выстрелы, похожие на хлопушки и фейерверки Сатурналий. Началось. Бран прижал приклад к плечу, передернул затвор и приготовился убивать римлян — но тут случилось неожиданное.

    Проклятые «люпусы», вместо того чтобы в ужасе рассеяться перед синелицей толпой, открыли стрельбу в ответ.

    Дальнейшее Бран помнил фрагментами.

    Падают под кинжальным огнем «люпусов» сигнальщики пиктов, барабаны катятся по мостовой.

    По длинной дуге летит граната со слезоточивым газом, оставляя после себя белый перистый след.

    Пикты опрокидывают легковушки, наспех сооружая баррикады, и занимают оборону.

    Взрывается мотоцикл, и объятый пламенем патрульный вигил, бредет, пошатываясь и смердя горелым мясом, по улице, падает и продолжает гореть.

    Пули с визгом рикошетят от стен домов, сыплется штукатурка и битое стекло.

    Бран сжимает раскаленный ствол автомата и давит на спусковой крючок, но автомат не стреляет, пикт лезет в рюкзак за запасным магазином и вдруг понимает, что сжег все патроны.

    Убитый Бедвир лежит посреди улицы в луже собственной крови. Бран подбирает его карабин, но патронов все равно нет.

    Бегство через темные переулки, мимо мусорных баков, воняющих кошачьей мочой, под улюлюканье «люпусов».

    Трое «люпусов» вздергивают на фонарный столб друида и вспарывают ему живот.

    Горящий дом похож на игрушечную шкатулку, языки огня вырываются из окон.

    Вертолеты кружат над головами, лучи прожекторов несут смерть.

    Ула… Ула несет Алпина на руках среди сотен других пиктов, спасающихся бегством от начавшейся резни!

    При виде перепуганной сестры Бран пришел в себя. Пробив локтями и плечами путь к Уле, он схватил ее за руку и проорал:

    — За мной! — увлекая девушку с ребенком в сторону от основного потока.

    «Люпусы», невесть кем предупрежденные и непонятно почему вооруженные, отбросили пиктов с Капитолия обратно к трущобам Квиринала; перепутанные варвары — не только кельты, но и фракийцы, даки, сарматы, гельветы, вандалы и прочие — бежали в ужасе от озверелых молодчиков, несущих смерть и разрушение, но бежали варвары в сторону Вими-нала, а там, Бран точно знал (видел? слышал? догадывался?) их ждали преторианцы, стена алых щитов, резиновые пули и пушки-водометы, и Бран потащил сестру к многоэтажной парковке.

    Они поднырнули под шлагбаум, миновали будку с выбитыми стеклами и по темной эстакаде устремились на самый верх. Потревоженные автомобили вразнобой подвывали сигнализацией. Неоновые лампы тревожно мигали.

    На крыше Бран остановился и перевел дух.

    — Ты цела? — спросил он у Улы.

    Сестра закивала, продолжая стискивать двухлетнего Алпина. Тот в ужасе смотрел на Брана, а потом, признав в синелицем и беловолосом призраке старшего брата, довольно заулыбался.

    — Отсидимся здесь, — сказал Бран. — Потом я выведу тебя из города.

    — Это вряд ли, — раздался голос за спиной пикта.

    Бран резко обернулся. На фоне пылающего Рима стояли двое. Парень и девушка, оба в камуфляже и черных беретах. «Люпусы».

    — Вот мы и нашли тебя, Бран, — довольно произнесла девица голосом Виринеи. — Я же говорила тебе, Ренат, что он придет за своей сестрой и братиком.

    Стаберий — а это был именно он! — сделал шаг вперед.

    — Сейчас ты умрешь, пикт, — сказал кесарь «люпусов», сбрасывая куртку и вытаскивая клинок.

    Пехотный гладий, на два пальца длиннее скин-оккла. Но Брану было все равно. Он заслонил собой Улу и Алпина и выдернул из ножен кинжал.

    Стаберий начал двигаться, чуть пританцовывая и забирая влево. Бран стоял, выставив скин-оккл и прикрыв свободной рукой шею. «Люпус» сделал ложный выпад в голову и присел, пытаясь подрезать Брану ногу. Пикт полоснул противника по руке, прыгнул вперед и вогнал кинжал в живот Стаберия.

    Кесарь «люпусов» захрипел, рухнул на колени, выронил гладий и умер, уткнувшись лицом в гудрон.

    Бран повернулся к Виринее, сжимая в руке окровавленный скин-оккл.

    — Ты убил его, — потрясенно выдохнула Виринея. — Какой ты быстрый! Ты… ты настоящий воин. Ты увезешь меня с собой? В горы?!

    Бран недоверчиво покачал головой. Неужели она и в самом деле на что-то надеется?

    — Убей эту тварь, — прошипела Ула. — Убей ее. Это все из-за нее! Папа погиб из-за нее!

    Виринея попятилась — и наткнулась на Тарлу, безмолвно возникшего у нее за спиной. Взвизгнув, римлянка бросилась наутек.

    — Пускай бежит, — равнодушно проронил Тарла. — Внизу ее встретят. Ага, — сказал он при виде мертвого Стаберия. — Я все-таки опоздал. Хотел сам убить мерзавца. С таким трудом выследил и — опоздал… А ты молодец, Бран. Настоящий воин.

    — Что теперь будет? — спросил Бран. — Мы проиграли?

    Тарла широко ухмыльнулся:

    — Напротив! Мы победили! Погляди! — Он обвел рукой панораму горящего Рима. — Разве это не прекрасно? Разве не об этом мы мечтали?

    С улиц доносились крики и выстрелы. Где-то вдалеке шипели водяные пушки и взрывались газовые гранаты. Над городом кружили вертолеты, на улицах горели машины.

    — И что теперь? — спросил Бран, одной рукой обнимая Улу и Алпина.

    — Теперь бы будем воевать, — хищно улыбнулся Тарла. — Грабить и убивать. Теперь — наше время. Время варваров.

    Брану вдруг стало страшно. Семнадцать лет он прожил в этом городе. Семнадцать лет Рим был его домом. Теперь дом сгорел. Ула тихонько всхлипывала, прижавшись к плечу Брана. На личике Алпина был испуг.

    — Нет, — сказал Бран. — Мне надо позаботиться о семье. Увезти их из города.

    — Неужели Рим сделал тебя таким мягкотелым? — не поверил Тарла. — Ты же пикт!

    Вместо ответа Бран молча повел сестру и брата к выходу с парковки.

    — Ты еще вернешься! — крикнул Тарла им вслед.

    — Вряд ли, — ответил Бран.

    Они вышли на улицу — ив эту секунду Рим погрузился во тьму. Погасли все фонари и прожектора, сгинули вертолеты, и лишь пламя пожаров освещало ночное небо.


    * * *

    Когда погас свет, Кассий находился под аркой Тита, в самом начале Виа Сакра, ведущей к Форуму. В паре шагов от него трое люпусов насиловали верещащую от ужаса и боли секванку: двое держали ноги, а один пыхтел над девушкой, пытаясь зажать ей рот и одновременно расстегивая потрепанное пальто варварки.

    Двоих Кассий схватил за шкирки и свел лбами. Звук был — как от деревяшек. Третий успел обернуться и вцепиться в полу шинели, его трибун пнул ногой. Обезумевшая секванка перевернулась на живот и попыталась уползти. Трибун перешагнул через нее и окинул взглядом Форум.

    Там шел бой, плавно переходящий в грабеж. У колонны Траяна горел грузовик вигилов, между колоннадой храма Сатурна кто-то вел ожесточенно перестрелку, под Регией кипело рукопашное побоище, Дом Весталок пылал, из взорванных ворот Мамертинской тюрьмы бежали заключенные.

    А с Капитолия надвигалась стена алых щитов — когорта преторианцев, построившись «черепахой» и отбивая ритм дубинками, медленно, но неумолимо выдавливала бунтовщиков с Форума. Из-за «черепахи» по широкой параболе вылетали, запущенные аркбаллистой, канистры со слезоточивым газом, и виднелись водяные пушки на самоходных платформах.

    По расчетам трибуна бунту оставалось бурлить около пяти минут. Преторианцы свое ремесло знали отлично и массовые волнения давили быстро, эффективно и беспощадно.

    И именно в этот момент немногочисленные уцелевшие фонари на Форуме, равно как и прожектора, подсвечивавшие фасад храма Юпитера Статора и базилику Порция, погасли.

    Форум накрыло мраком — как и весь Рим. А преторианцы, перегруппировавшись, двинулись обратно к Капитолию.

    Ничего не понимая, Кассий вышел из-под триумфальной арки. Шальная пуля на излете прожужжала мимо и выбила кусок барельефа у Кассия за спиной. Под ногами хрустело битое стекло. Пахло гарью, бензином, порохом и дерьмом — канализационные люки бунтовщики пустили на баррикады.

    Из разбитой витрины ювелирного магазина выскочили четверо «люпусов», с ног до головы увешанные золотыми цепочками. Один из мародеров наставил на трибуна армейский «парабеллум» — вполне возможно, из числа тех, что пару часов назад Кассий лично раздавал со складов Арсенала молодым патриотам Рима…

    Твари, подумал Кассий, глядя в дуло пистолета. Рука «люпуса» — совсем еще мальчишки, лет пятнадцать, не больше — изрядно дрожала.

    Неизвестно, выстрелил бы «люпус» или нет — но знакомый трибуну рев дизелей заглушил звуки уличных боев и спугнул мародеров. Мальчишки бросились бежать, унося добычу, а Кассий обернулся и нахмурился.

    На Виа Сакра выезжала колонна бронетехники. Два турма БМП, четыре когорты пехоты, пять манипул десантников и центурия спецназа. Третий Каледонийский легион уходил из Рима, направляясь к Ратумен-новым воротам.

    При виде трибуна в расстегнутой форменной шинели и парадном кителе головная машина колонны притормозила, и из нее вылез Приск — в шлеме, кирасе и разгрузочном жилете. В руках у центуриона был короткий десантный карабин.

    — Что случилось, Приск? — спросил Кассий.

    — Война, трибун, — ответил Приск. — Нас подняли по тревоге полчаса назад.

    — Война?!

    — Гунны. Гунны перешли границу Империи.

    Кассий потрясенно выдохнул. Это многое объясняло: и затемнение города, и отзыв преторианцев… Но как же это было не вовремя!

    — Пусти, — сказал трибун, ставя ногу на подножку БМП.

    — Нет, трибун, — покачал головой центурион. — Вас отстранили от командования, помните?

    — Что-о?!

    Приск спрыгнул с брони и схватил Кассия за отвороты шинели.

    — По вашей милости, трибун, — прошипел центурион, — у меня треть машин идет в бой с половинным боекомплектом! А еще треть — вообще без снарядов, исключительно для устрашения! У десантников по два магазина к винтовке, у пехоты — по одному! Ваши малолетние ублюдки разграбили Арсенал подчистую! Чем нам воевать, трибун? А?! Матом?!!

    Кассий сорвал с себя руки Приска:

    — Спокойно, центурион. Справимся. Не впервой.

    — Мы-то справимся… Но без вас. Предателей нам не надо.

    Кассий побелел.

    И тут откуда ни возьмись нарисовался пузатый жрец Митры — тот самый отец-тавроктоний из спортзала «люпусов», Силантий его звали, с трудом припомнил Кассий.

    — Благословляю вас, — пророкотал митраист, помахивая ведерком с бычьей кровью и пытаясь что-то намалевать на броне БМП, — сыны Империи, опора и надежда ее, щит и меч в руках ее…

    — Пошел вон!!! — хором рявкнули на него Кассий и Приск, и жрец испуганно отпрянул.

    Приск запрыгнул обратно в машину и молча захлопнул за собой люк. БМП взревел, обдав трибуна сизым выхлопом, и тронулся с места. Третий Каледонийский двинулся следом. Трибун — теперь уже бывший военный трибун Кассий Марциллиан — остался стоять на обочине, провожая взглядом своих подчиненных, идущих на верную смерть.

    Легионеры отдавали ему честь.

    Когда проехала последняя гаубица, Кассий опустил руку и обернулся. Руины Рима предстали перед ним.

    Из-за Сервиевой стены донеслись первые разрывы снарядов.

    * * *

    На третий вечер декабрьских ид, в первую ночь праздника Сатурналии, танки гуннов вошли в Рим.

    Владимир Аренев

    СВЕТОЧИ

    «Мамонты» пёрли плотной, фыркающей колонной, из-под колёс летели брызги. Косачёв отошёл в сторону и ждал.

    Возле ворот колонна притормозила, двое охранников в хамелеонках и фасеточных шлемах подошли к водителю первого грузовика, тот перекинулся с ними парой слов через приспущенное стекло, кивнул и поехал дальше. Сразу за воротами «мамонт» свернул налево. На мгновение брезентовый полог покачнулся и сдвинулся, Косачёв заметил хмурого бойца, державшего на коленях «Осу-3». Рядом сидел священник, его бледное лицо напоминало посмертную маску.

    Фонари на улицах уже погасли, но Солнце едва пробивалось сквозь низкие, обложные тучи. А вот массивный силуэт Юлы был виден чётко: корабль висел прямо над центральным корпусом библиотеки, над острым её шпилем.

    Косачёв прищурился, глядя, как на перевёрнутом конусе Юлы мельтешат огоньки. Системы в их перемигивании не было — или, по крайней мере, он за все эти годы так и не уловил.

    Последний грузовик тем временем уже въехал на территорию, и створки с гулким лязгом сошлись.

    Охранники закурили, один что-то негромко сказал, другой хохотнул, но рассеянно, скорее из вежливости.

    Косачёва оба заметили издалека, узнали сразу — видимо, по трости и шаркающей походке. Приблизившись, он откинул капюшон ветровки:

    — Привет. Я смотрю, Тоболин уломал-таки кого-то из церковников. Будет нам чем себя развлечь.

    — От радости уже прыгаем до небес, — сказал тот, что постарше, ровесник Косачёва. Приподнял фасетки, сплюнул, разгладил рыжие усы. — И Степан Ильич, как назло, слёг. Сезонка, хуже гриппа, какой-то новый штамм. Говорит, три простыни ис-сморкал.

    — А что, поддержку вам не пришлют?

    — Ты, Глебыч, как будто их не знаешь. Если и пришлют — десяток пацанов, и нам тут с Курилко не только за вордолаками надо будет приглядывать, а ещё и за молодняком. — Он снова сплюнул, прищурился. — Чего-то ты сегодня совсем скверно выглядишь. Нога?

    — На погоду, — кивнул Косачёв. — Ну давайте, ребята, держите тут рубежи. Если что — зовите.

    Он зашагал через внутренний двор, по пустой бетонной дорожке. Подумал, что вот эти же парни, если всё сорвётся, пустят ему пулю в спину и даже не задумаются. Ну, может, старший на полсекунды промедлит — всё-таки воевали на одной войне, вместе защищали этот город.

    Ерунда, сказал он себе, ничего не сорвётся. С какой бы стати. Наоборот, всё складывается как нельзя удачней.

    То, что Тоболин ведёт переговоры с патриархом, знали давно. Церковь не хотела отдавать книги библиотеке, точнее — готова была каждые четыре месяца присылать взносы в виде довоенных ещё Библий, часословов, пытались даже всучить номера «Благодатного огня» и «Отрока», — но всё это, конечно, никуда не годилось.

    В конце концов министр выдвинул ультиматум — в исключительно мягкой форме, но тем не менее. Косачёву говорили, что Тоболин действительно готов идти до конца и в случае чего прекратить поставки новых буктареек. Сорохтина, из бибколлектора, с неожиданной злобой хмыкала: «Ну а что, пусть возвращаются к истокам. Пустынь, лампада, огородики там, грибы-ягоды. На хрена патриарху кабельные каналы? А вместо холодильников — погреба пусть роют. Здоровее будут».

    Косачёв её озлобленности не разделял, он помнил, как пятнадцать лет назад, в тридцать пятом, многие священники шли против Первой волны наравне с обычными солдатами. Не морочили людям голову ни цитатами из Апокалипсиса, ни призывами покаяться. Сражались с тварями, которые явились на планету; ухаживали за ранеными, пытались укрепить дух умирающих…

    Но здесь и сейчас всё обстояло иначе — и Косачёв был рад, что Тоболин добился своего.

    Массивная дверь скользнула в сторону, в лицо пахнуло тёплым воздухом. В предбаннике сегодня дежурил Бурундук — старый долговязый ветеран, любитель потрепаться. Лицо у него было исчёркано бурыми полосами — заразился какой-то инопланетной дрянью, к счастью, безобидной. Вывели из организма быстро, только эти вот следы и остались.

    — Привет, Глебыч. Слышал уже про Остромирово евангелие?

    — Так это его привезли? Ну Тоболин!.. Лет на пять работы, не меньше.

    — Больше, я думаю. Мне парни говорили, что проверили по каталогам — ни одного факсимильного издания не осталось. Это десятка, Глебыч. Минимум.

    Косачёв усмехнулся:

    — И пусть теперь вордолаки что-нибудь попробуют вякнуть.

    Бурундук кашлянул и отвёл глаза.

    — А что, — спросил, — как там в деревне? Их вообще нет, вордолаков-то? Шурин твой об этом чего-то говорил?

    — Удивился, когда узнал, что такие бывают. Мол, кто в здравом уме требовал бы… — Косачёв махнул рукой. — Конечно, оно и неудивительно: там у них, в глубинке, всё выглядит совсем по-другому.

    — Это точно, — протянул Бурундук. — Хотя вот я…

    Косачёв глянул на циферблат, висевший над стойкой, нахмурился:

    — Извини, время. Сегодня лучше не опаздывать, сам понимаешь.

    Бурундук закивал, проходи, мол. Когда Косачёв потянулся снять с плеча сумку, только фыркнул:

    — Да ладно, Глебыч, можно подумать, ты там бомбу тащишь. Если рамка не запищит…

    Рамка, разумеется, не запищала. В сумке у Косачёва лежали только бутерброды, всё чисто.

    Он прошёл через гулкое фойе, здороваясь со знакомыми работниками, но больше уже не останавливался. Совещание у Тоболина начиналось ровно в семь, а сейчас было без двух минут — как раз чтобы дойти до лифта, опуститься на минус второй и войти в конференц-зал.

    — А, Косачёв. Ну наконец-то, соизволил. Можем начинать?

    — Простите, Иван Игнатьевич. В воротах как раз пропускал «мамонтов» с грузом. Поздравляю!

    — Не с чем пока, — отмахнулся министр. Выглядел он неважно: глаза покраснели, щёки и подбородок обвисли, левый мизинец то и дело рефлекторно подрагивал. Тоболину давно пора было устроить «чистку», да вот некем было заменить. — Так, ввожу всех в курс дела — вкратце, поскольку времени нет. Мне сообщили, что вордолаки откуда-то узнали про Евангелие и сейчас спешным порядком готовятся к демонстрации. Мы должны сделать всё максимально оперативно и чисто, я уже дал распоряжения. В целом план такой…

    За столом начали перешёптываться. Из девяти присутствовавших только трое были напрямую связаны с тем, что предстояло сделать. У остальных были другие хлопоты, всё-таки первый день триместра, очереди наверняка уже от ворот и до проспекта. Конечно, в первые годы после Содружества принимать литературу было одновременно проще и сложней: ещё не составили толком каталоги, многое делалось наобум — но и регистрацию никто не вёл, ориентировались на некие усреднённые баллы. Сейчас же к приёму относились внимательнее, из-за этого процесс затягивался, то и дело случались скандалы.

    Обычно выездные приёмные комиссии заканчивали свою работу до триместра, но переговоры с патриархом… да и дороги, которые за эти годы удалось восстановить далеко не везде… в общем, всё совпало, наложилось, — и Косачёв был этому только рад.

    Тем более, нынешний раритет — это не его головная боль, а вон Сорохтиной и прочих. Он здесь находится исключительно для проформы, у него — другие задачи.

    — …уложиться в пару часов. Максимум — два с половиной. Нам обещали подкрепление на случай беспорядков, но лучше, если беспорядков не будет. Вопросы есть?

    — Остальные отделы работают в обычном режиме?

    — Все отделы работают в обычном режиме! — рявкнул Тоболин. — И чтобы без сучка, без задоринки. Учтите: там, — ткнул он пальцем наверх, — мою инициативу поддержали. Помогли надавить на патриарха, но в случае чего — на меня же всё и свалят. И я не про высоких друзей, этим-то наплевать, да вы и сами… что я буду вам… не маленькие. — Он досадливо поморщился, оттянул пальцем воротничок рубашки. — В общем. Давайте всё сделаем как следует — так, как мы умеем. Позаботимся о людях и стране.

    Косачёв терпеливо дождался, пока поток министрова красноречия иссякнет, и вместе с остальными покинул зал.

    Перед дверьми лифта перекинулся парой пустых слов с Аштуевым из связей с общественностью. Тот был мрачней обычного, рассеянно кивал, отвечал невпопад. Общественность, конечно, следовало подготовить, и Аштуев, видимо, уже мысленно оттачивал фразы и парировал выпады.

    У себя в кабинете Косачёв бросил сумку на кресло для гостей и, сдёргивая ветровку, выглянул в зарешёченное окно. С третьего этажа видно было, как очередь тянется вдоль забора, как, изогнувшись пару раз, теряется в тумане, в направлении проспекта. Вдоль неё сновали на велосипедах продавцы горячего кофе, пирожков, бутербродов.

    — Самая читающая страна в мире, — сказал Косачёв. — От многих знаний…

    Он оборвал себя, скривился, как будто раскусил горошину чёрного перца, — задёрнул шторы и вернулся к столу. Кабинет был узким, маленьким, — коморка, а не кабинет. Отчего-то здесь постоянно пахло тухлой капустой — то ли за стеной проходила вытяжка из столовки, то ли… Косачёв старался здесь надолго не задерживаться, сегодня — тем более.

    Но перед тем, как уходить, выдвинул средний ящик стола, приподнял пачку амбарных книг — пожелтевших, никому сто лет не нужных, — и убедился, что пакет лежит на месте.

    В дверь постучали — Косачёв шаркнул ящиком, поднялся, но успел произнести только: «Вхо…», — когда на пороге нарисовался бледный паренёк. Глаза навыкате, уши врастопырку, на подбородке свежий порез, хотя что там ему брить, в этом-то возрасте.

    — Борис Глебович, у нас проблемы.

    Косачёв его не знал, видимо, взяли недавно. Или знал, но забыл; после пятидесяти он вдруг обнаружил, что многое вымывается из памяти, причём без какой-либо системы, важные вещи и ерунда всякая, имена, лица, события… К врачам он с этим даже не ходил — толку? Многие из его сверстников страдали тем же: то ли возрастное, но скорей поколенческое; скажем, у родителей Косачёва такого и в помине не было. А может, это побочный результат первых «чисток», кто сейчас признается.

    — Какие ещё проблемы? — Он уже вышел из-за стола и шагнул к двери — паренёк попятился.

    — Там старик один… вас требует, говорит, это срочно и очень важно.

    — Требует — и что? — Косачёв жестом велел пареньку выйти, сам последовал за ним и запер дверь на ключ. — Ты как будто в первый раз… хотя, может, и в первый… неважно. Они постоянно требуют: считают, что нашли редкое издание, придумали уникальный способ сохранения существующих, пререкаются из-за каждого балла, скандалят… Нельзя идти у них в поводу.

    Паренёк моргнул:

    — Так вы?., что ему сказать?

    — Пошли, пошли, я всё равно собирался спуститься в зал. Там разберёмся. Если Лапина сама не смогла и тебя ко мне послала, значит, есть причины.

    Приёмный зал оборудовали в бывшем фойе центрального корпуса. Горожане проходили контроль в узком предбаннике, похожем на тот, в котором дежурил Бурундук. Затем распорядители направляли их к одному из свободных окошек за длинной стойкой. Сперва стойку соорудили из обычных фанерных листов, на алюминиевом каркасе, но через полтора года, после некоего инцидента, заменили на стальную, с узкими окошками из пуленепробиваемого стекла. Сам Косачёв комиссовался и стал работать в министерстве позже, так что о подробностях инцидента знал с чужих слов. Якобы прошёл слух, будто приёмщики занижают баллы — и толпа кинулась на штурм. Стойку буквально смяли, изломали в хлам, а уж о том, что случилось с приёмщиками, вспоминать вообще никто не хотел.

    С тех пор в зале всегда дежурили вооружённые охранники, а всех, кто пытался скандалить, вежливо и решительно уводили в переговорную комнату. Никаких обсуждений на людях, никаких дискуссий. Как правило, всё решалось без вмешательства Косачёва. Люди бывают очень сговорчивы, когда речь заходит о возможности лишиться буктареек.

    Косачёв вместе с пареньком прошли вдоль дальней стены, на которой ещё с советских времён красовалось панно: учёные расщепляли атом, покоряли космос и проникали в океанские глубины. Один — изображённый выше прочих — держал в ладонях, словно светоч, распахутый том. Сияние, исходившее от книги, озаряло лучами лица атомщика, космонавта и подводника…

    Иногда Косачёв думал, что судьба всё же существует — как некий сюжет, предначертанный высшими силами или непостижимыми законами природы, — причём сюжет предельно ироничный.

    — Борис Глебыч, ну наконец-то!..

    — Так говорите, словно я неделю сюда добирался. Что тут у вас, Лапина?

    — Герой войны, полный кавалер «Двуглавого орла». Требует вас к себе, с другими говорить не желает. Знает вас по имени. — Она нахмурилась, потянулась к виску, но сделала вид, что поправляет причёску. Лапину Косачёв ценил, хотя спуску ей не давал: молодая, под тридцать, с невероятными энергией и хваткой, умеет управлять людьми и понимать их. Слишком самоуверенная — ну так с её-то способностями как не быть? — Я сказала, что вас нет, но он настаивал. И, сами знаете, у нас директива…

    — Всё нормально, я разберусь.

    Он постучал и вошёл в переговорную — ещё одну крохотную комнатку — пустую, с пластиковым столом и двумя неудобными стульями. На одном сидел охранник, которому положено было находиться рядом с посетителем до появления Косачёва; охранник вскочил, кашлянул смущённо.

    — Ждите за дверью, — сказал ему Косачёв. — Спасибо.

    На втором стуле сидел старик лет восьмидесяти, явно не злоупотребляющий «чистками» — если вообще когда-либо им подвергавшийся. Пятна на коже, чуть подрагивающие пальцы, даже — гляди-ка, очки!.. Косачёв знал, что в глубинке многие боятся использовать наноботов, тем более — принимать внутрь, — и никакие убеждения не действуют. Но чтобы кто-нибудь до сих пор носил очки, — о таком он сто лет не слышал!

    Одет старик был в допотопный костюм, и на груди действительно висели три «орла»: золотой, позолоченный и серебряный. На стол перед собой он положил увесистый том, завёрнутый в старую газету. На Косачёва смотрел пристально, с некоторым отстранённым, почти обидным любопытством.

    — Могу вам чем-нибудь помочь? — спросил тот.

    Старик прищурил левый глаз:

    — Похоже, я отрываю вас от чего-то сверхважного, да? Не сердитесь, Борис… э-э-э… Глебович. Я ненадолго.

    — Мы знакомы?

    — Вы садитесь. — Старик указал рукой на стул по другую сторону стола. — Набегаетесь ещё.

    Он не был похож на самозванца — да, в конце концов, наверняка им и не был; охрана проверила документы, иначе бы не пропустили.

    Но тогда чего он хочет и в какую игру играет? Воевали вместе? Вряд ли, Косачёв бы помнил, такое он, слава богу, ещё не забывает.

    Тогда — кто? Один из вордолаков? Теоретически — как раз подходящий тип: исповедует довоенную систему ценностей, достаточно умён, терять ему нечего, в таком-то возрасте и без «чисток»…

    Но даже если из этих — раз охрана пропустила, значит, безобидный.

    — Слушаю вас. — Он сел, прислонив трость к стене. Случись что, вскочить со стула будет непросто, но… К чёрту, ничего не случится. Не сегодня.

    — А ты сильно изменился, Косачёв. Раньше таким терпеливым не был, на месте усидеть не мог. Всё крутился, вертелся, трещал как сорока. И литературу любил, вот что странно…

    Старик покачал головой — и Косачёв вдруг узнал этот жест, хотя времени-то прошло… больше сорока лет!..

    — Мирон Венедиктович?!

    — Значит, помнишь.

    — Обижаете!..

    Старый учитель Мирон Венедиктович Лыч поджал сухие губы, глянул холодно:

    — Ещё даже не начинал. Давно здесь работаешь?

    — Семь лет. Как комиссовался в сорок третьем — сразу сюда пошёл. Сперва обычным приёмщиком, потом повысили. Хорошо справляюсь с нестандартными заданиями, а здесь их хватает. — Косачёв пожал плечами: — Вроде бы и с процедурой, и с баллами определились, и люди как-то попривыкли, — и всё равно… А в первые годы, пока восстанавливали систему… Да вы и сами наверняка помните, каково было без электричества, без всего вообще, когда практически с нуля…

    — Вот именно, — оборвал его Лыч. — «С нуля», а не «восстанавливали». И что, за все эти годы тебя ни разу ничего не смутило? Ты же был умным мальчиком, Косачёв. Работаешь в министерстве энергетики, не понаслышке знаешь, как тут всё устроено. Каждые четыре месяца наблюдаешь за вот этим вот… — Он махнул рукой в сторону двери. — Я никогда не был высокого мнения о правительстве — что прежнем, что послевоенном. Но это ведь так просто! Не ахти какая загадка! Ладно, у них там мозгов не хватило, у тебя глаз замылился — но я же писал письма! Неужели ты ни одного не получил?!

    Косачёв хотел было ответить, но старик дёрнул подбородком:

    — Да, сам вижу, что не получил. Вот ведь мерзавцы! Трижды платил по балльной буктарейке; божились, мол, всё дойдёт в кратчайшие сроки, не больше месяца!

    — Куда вы писали, Мирон Венедиктович?

    — «Куда»! В министерство, этому вашему Тобо-лину! Я уж было решил… — Он раздражённо прихлопнул ладонью по столу. — В общем, скажи спасибо Андрею, своему шурину, — кстати, тоже шалопай в детстве был… а сейчас остепенился: семья, хозяйство… выборный глава в деревне — практически только благодаря ему и выжили.

    — Я знаю, — осторожно сказал Косачёв. — Знаю. После войны мы как-то потеряли друг друга, время было такое, Света с детьми жила у моих родителей, под Питером, там хоть как-то могли прокормиться, я работал, когда стало можно — они вернулись ко мне. Потом мы писали Андрею, но, сами знаете, почта работала совсем скверно… он говорит, недавно ему сразу все письма принесли, за несколько лет. Он как раз сейчас у нас гостит.

    — Вот он мне и сообщил. — Мирон Венедиктович снова посмотрел на Косачёва этим своим любопытствующим взглядом. — Ты хоть представляешь, что творится в деревнях? Вообще — в стране? Вы кое-как подняли города, но в сёлах по-прежнему живут на дровах и угле. По дороге сюда я насмотрелся, уж поверь…

    — А я насмотрелся во время войны, — сухо ответил Косачёв. — Как и вы, кстати. Такое за девять лет не исправишь. И мне странно, что вы, Мирон Венедиктович, этого не понимаете. После того как крабауки разрушили все существующие электростанции и сбили спутники с орбиты Кларка, после самой войны, после появления пандотов и Прижигания, — что же вы хотите? По-моему, уж вы-то лучше других должны понимать: без помощи пандотов мы бы вообще не выкарабкались. А даже и с ней — всё само по себе заново не отстроится, земля в месте Прижиганий не восстановится ещё минимум лет пять, всю инфраструктуру создаём с нуля, и это ещё повезло, что за прошлый век столько книг издали. «Самая читающая страна в мире» — теперь вот есть, чем платить. Но это, — повторил он, — вы и сами наверняка знаете. И приехали сюда явно для чего-то другого.

    Старый учитель откинулся на спинку стула и продолжал следить за Косачёвым, постукивая пальцами по столешнице.

    — Значит, — сказал, — всё-таки не безнадёжны. Всё-таки «платить». Ну и как же, Борис, ты оцениваешь происходящее? Начиная с Первой волны и по сей день — что это всё было, по-твоему?

    Косачёв посмотрел на часы.

    — Простите, Мирон Венедиктович, скоро девять, а у меня ещё полно дел. Вы где остановились? Может, приедете к нам домой? Познакомлю с Пашкой и Юлей, поговорим… А если не спешите, можете вместе с Андреем обратно поехать… странно, что вы сюда поодиночке добирались.

    Он потянулся за тростью, но старик опередил его — ухватился за набалдашник и покачал головой:

    — Сядь. За Андреем мне было не угнаться, вдобавок — следовало закончить кое-какую срочную работу. Десять минут, Косачёв. Найдётся у тебя десять минут на старика? Ответь на мои вопросы, и я всё объясню, быстро и наглядно.

    — Я понимаю, — сказал, помолчав, Косачёв. — Со стороны, наверное, так всё и выглядит, как вы заявили: мы тут в столице ни черта не делаем. Но…

    — Просто ответь на вопросы, ладно? Что, по-твоему, произошло за последние пятнадцать лет?

    Косачёв снова помолчал: не собирался с мыслями — сдерживал растущее раздражение.

    — В тридцать пятом на Землю прилетел корабль крабауков, — начал он, подчёркнуто медленно и разборчиво. — Выглядел странно, сперва решили, что это астероид, но когда приблизился, поняли, что — искусственного происхождения. На сигналы не отвечал и был полностью экранирован от каких-либо излучений, так что внутрь заглянуть учёные не смогли. Когда корабль оказался на орбите Луны, от него отделился рой мелких посадочных шлюпок — или «семян», как тогда говорили. Одни немедленно атаковали спутники на геостационарной орбите. Другие ударили по ракетным комплексам и электростанциям… Системы ПВО сбили несколько, но выяснилось, что урона почти не нанесли. А вот шлюпки стреляли не в пример удачней. Также, — продолжал он суховатым тоном, словно читая лекцию, — другие «семена» упали в пустынных районах — и вызвали стремительные изменения в местных биогеоценозах. Попросту говоря, создали иные экологические условия — предположительно, условия материнской планеты крабауков. В эти очаги направились «семена» несколько иного типа — с уже оплодотворёнными матками, или «царицами»; приземлившись, те начинали активно продуцировать яйца, из которых в течение получаса вылуплялись личинки… Исходный корабль между тем продолжал отправлять на Землю новые и новые шлюпки, и, в общем, через пару дней у крабауков уже был здесь надёжный плацдарм для дальнейших действий.

    Косачёв замолчал и прислушался: показалось, что за дверью, в зале, раздался какой-то шум. Но нет, сейчас всё было тихо.

    — В общем-то, нам повезло. К моменту приближения корабля войска были готовы… к разному. Когда началось, ответные удары нанесли оперативно. Нескольких маток уничтожили, нескольких серьёзно контузили… Ну а потом началась война — в которой у нас, Мирон Венедиктович, не было ни шанса, если уж начистоту.

    — По-твоему, крабауки уничтожили бы человечество?

    — Да нет, — пожал плечами Косачёв, — мы бы их в конце концов истребили. Но на это ушли бы десятилетия, может, даже век — и то, что осталось бы от нас самих, — это были бы уже совсем другие люди и совсем другая цивилизация.

    — Значит, пандоты нас спасли?

    — Выходит, что так. Без Прижигания мы бы не справились с крабауками так быстро. А без буктареек — восстанавливали бы энергетику годы… да и восстановили бы?

    — Даже странно, отчего это появление пандотов называют Второй волной! — хмыкнул Лыч. — Вот они явились, внезапно и так вовремя, выжгли к чёртовой матери все гнёзда крабауков, взорвали их корабль — и совершенно ничего не потребовали взамен! А потом ещё предложили такие выгодные условия сотрудничества! Образовали с нами Содружество! Приглядывают за братьями своими меньшими, охраняют от возможного появления других крабауков! И сами при этом даже не пытаются поселиться на Земле.

    — Похоже, наша экология им не очень подходит. Но в целом всё, конечно, сложнее. Вот хотя бы потому, что мы общаемся с ними посредством их же автопереводчиков, а насколько корректно те передают информацию, неизвестно. И история с буктарейками, конечно, тоже не так проста. Но у нас не было выхода. Не было и пока нет. — Косачёв вскинул руку прежде, чем Мирон Венедиктович успел возразить. — Знаю, знаю, слышал тысячу раз — и от вордолаков, и от простых людей. Бумажная книга — основа нашей культуры… собственно, электронные-то сейчас, при нынешних условиях, могут себе позволить единицы. «Мы уничтожаем собственную цивилизацию, добровольно отказываемся от того, что делает нас людьми». Только на самом деле, Мирон Венедиктович, рассуждать об этом хорошо, когда ты сыт, живёшь в тепле и не боишься в любой момент получить порцию кра-баучьего яда. А на войне всё видится чуть в ином свете, вам ли не…

    — Я знаю, — оборвал его старик. — Этот орден — да, второй степени — я его получил за спасение «Ленинки». Теперь выходит, благодаря мне вон какие ресурсы удалось сохранить. Тысячи, миллионы книг. От которых можно избавиться по сходной цене.

    — Зря иронизируете — вы сохранили не только ресурсы, но и жизни. Я понимаю, к чему вы клоните, — повторю, слышал такое сотни раз. До войны сам бы считал точно так же. Но после Первой волны всё изменилось. Говорю вам как бывший биолог: мы уже не венец эволюции, Мирон Венедиктович. Мы один из многих видов с повышенными адаптативными способностями. Другие прошли по этой дорожке дальше и оказались более успешными. Теперь они появились в пределах нашего ареала — и нам необходимо это учитывать. То, что случилось, — это не просто война. Это борьба за выживание вида. Изменения неизбежны, без них мы попросту вымрем.

    — И мы избавляемся от части своей культуры, как… — старик раздражённо фыркнул, — как высшие обезьяны — от хвоста! Мы несём книги в библиотеки, сдаём их, сами, своими руками, складываем в контейнеры, получаем буктарейки эти чёртовы — и что?!

    — В том-то и дело, что ничего: мы не разучились читать или писать, просто тратим меньше времени на… — Косачёв помедлил, не хотел обижать бывшего учителя. — Ну, в общем, на вещи не первой необходимости.

    — Да вы все разучились думать! — Мирон Венедиктович вскочил, тяжело опираясь на трость. — Думать, думать! Ясно же, что пришельцы не просто «конвертируют» книги в энергию. Это противоречит законам природы и банальной логике. Энергией они расплачиваются за то, что мы книги уничтожаем, — и эта их система с баллами, которую в конце концов ввели, — она ведь появилась не просто так! Как-то они учитывают тираж, давность книги, её содержание; почему-то не принимают послевоенные издания. И вот вы в итоге вводите информацию в свои светочи и получаете данные — цену в баллах… Кстати, пандоты не поленились, переработали полностью модель светочей — и переработали быстро. Раньше-то всё делалось на глазок: вложил и пользуешься, а теперь можешь узнать заранее, прикинуть, посчитать… Ну так зачем им это? Хоть кто-нибудь из вас, больших министерских шишек… да не кривись, не отнекивайся, — ты тоже, да, — задумывался об этом?! К чему такие сложности? И почему, — тихо добавил старик, — вы ни разу не попытались их обойти?

    Косачёв тоже поднялся. Недолгий, в общем-то, разговор вымотал его, выжал досуха.

    — И об этом вы хотели мне сказать? Об этом писали письма?

    — Какой же ты болван, Борис… Глебович. Я слышал, твой министр ведёт переговоры с патриархом насчёт Остромирова евангелия. Это правда?

    Косачёв снова взглянул на часы. Если ничего не сорвалось, то с минуты на минуту должны начать процедуру.

    — Простите, но на этом мы попрощаемся. Мне правда нужно спешить, но предложение остаётся в силе: приходите к нам, адрес я вам сейчас…

    Старик посмотрел на него с презрением:

    — И ты даже не спросишь, откуда мне известно о Евангелии?

    — Что ж тут сложного? Года с двадцатого оно из Российской национальной переехало в Синодальную библиотеку, оттуда во время войны его эвакуировали в Псков, из которого до нашей Дубновки рукой подать. А вы всегда интересовались древними рукописями, даже когда-то для себя переписы… — Косачёв замолчал и с изумлением уставился на свёрток, который принёс с собой Мирон Венедиктович. — Монахи позволили вам снять копию?

    — Монахи попросили меня сделать им копию. Ещё одну я снял без их ведома — и состарил. И если ты договоришься с этим своим Тоболиным, мы успеем спасти книгу и заодно кое-что проверить.

    — Твою мать… — прошептал Косачёв. Снова посмотрел на часы.

    Старик всё понял без слов и уже протягивал ему палочку. Сам подхватил завёрнутый в газеты фолиант и распахнул дверь.

    Переговорные были устроены так, чтобы глушить все звуки, — причём в обе стороны. Поэтому в первый момент Косачёв и сам обалдел.

    В зале было пусто, посетители толпились у дверей и не решались войти. Приёмщики закрыли окна — Косачёв подозревал, что и вовсе ушли из зала. Сбежали.

    Охранники выносили тела, кто-то уже пытался смыть с мраморного пола кровь.

    На старика и Косачёва все посмотрели так, будто те были привидениями.

    — Что здесь происходит?! — рявкнул Косачёв. — Почему не доложили?!

    Подбежал бледный паренёк — тот самый, с порезом на подбородке. Теперь ещё и со ссадиной, вот ведь…

    — Вордолаки, — сообщил, дёргая кадыком. — Пробрались под видом обычных граждан. Хотели приковать себя к стойкам, скандировали; когда мы попытались их вывести, один разбил свои очки и попытался перерезать горло… себе… — Мальчик опасливо покосился на старика.

    — Наведите здесь порядок и продолжайте приём литературы! Если что — я в операционном зале. — Он кивнул на Мирона Венедиктовича: — Это со мной.

    За рекордные семь минут они добрались до лифта, поднялись на девятый и буквально вломились в операционный.

    Тоболин при виде постороннего посетителя выпучил глаза и побагровел.

    — Иван Игнатьевич — на пару слов. Это действительно важно и срочно.

    Министр помедлил, потом вздохнул:

    — Отойдём-ка.

    Они вошли в пультовую и встали у окна, выходившего на задний двор библиотеки. Отсюда было видно, как у забора ворочается толпа вордолаков, потрясает в воздухе транспарантами: «Верните Евангелие человечеству!» — «Руки прочь от Божьей книги!» — «Наше наследие — нашим потомкам!».

    — Аккуратные, ровные буквы, — заметил вполголоса Косачёв. — Эти ревнители печатного слова всё знали заранее — и готовились.

    Он посмотрел на старого учителя, но отчего-то именно Тоболин побагровел ещё больше.

    — Ты кой хрен ко мне припёрся, Косачёв?! О транспарантах здесь рассуждать?!

    Мирон Венедиктович Лыч молча шагнул к министру. Был на голову ниже Тоболина, однако тот моргнул и даже попятился.

    Ещё никогда Косачёв не видел старого учителя в такой ярости.

    — Остановите процесс, — сухо велел Мирон Венедиктович. — Хватить плясать под пандотскую дудку. Девять лет подряд нас подсаживают на наркотик, без которого потом мы уже не сможем жить. Вместо того чтобы отстраивать после войны собственную энергосистему, восстанавливать электростанции, поднимать добычу полезных ископаемых, мы подсели на это дерьмо. А если завтра высокие друзья передумают? Им даже не нужно отбирать у нас светочи — достаточно перекрыть подачу энергии.

    В зале между тем всё было готово для подключения. Собственно, мелкие светочи проходили инициацию беспрерывно. По узким конвейерам ехали цилиндры с прозрачными стенками и чёрным дном толщиной в три пальца. Одни операторы наливали в светочи мутноватую жидкость, другие вкладывали книги, завинчивали крышки, активировали пульты и, сверяясь с данными, вводили код. После чего щёлкали рычажком на крышке, и книга в светоче занималась бледным зеленоватым пламенем. Не горела — скорее светилась.

    Светочи могли работать от нескольких часов до нескольких дней — это зависело от количества баллов, которыми оценивалась книга. Но отчего именно одни ценились больше других, никто наверняка не знал. Версии выдвигались самые разные, некоторые очень убедительные… однако рано или поздно все они опровергались на практике.

    Или же в системе оценивания существовала ошибка. Или пандоты нарочно сбивали людей с толку.

    Так или иначе, а светочи-буктарейки стали основным источником энергии в городах: достаточно было подсоединить их к нужному устройству — да хоть к движку.

    — Вы по-прежнему верите, будто пандоты таким образом изучают нашу культуру? Будто, пока книга горит, они способны её читать? — Старик презрительно хмыкнул. — Кажется, даже те, кто исповедует культ Пандота-Страстотерпца, в этом уже сомневаются! Задумайтесь, почему крабауки, атакуя, не взорвали ни одну атомную электростанцию? Почему так вовремя явились сюда пандоты — и это при том, что по крайней мере десятки тысяч лет ни один инопланетный вид до Земли не добирался. Косачёв мне тут говорил о выживании человечества, но речь давно уже идёт о другом. Выжить — мало. До начала двадцать первого века мы как социальный вид стремительно эволюционировали. После войны наше развитие пошло совсем в другом направлении. И, в общем-то, плевать, какие именно мотивы руководят пришельцами: желание сделать нас зависимыми, вызвать деградацию, провести некий эксперимент… — так или иначе, нам это идёт во вред. Даже если закрыть на всё это глаза, подумайте вот о чём: сейчас мы издаём очень мало книг, новых почти никто не пишет, старых — почти никто не читает. Рано или поздно запасы исчерпаются — и что тогда?

    — Что вы предлагаете? — сухо спросил Тоболин. — Только быстро, нам пора запускаться, а то вон… — Он кивнул на толпу вордолаков.

    — Для начала — проверить наших высоких друзей на вшивость. — Мирон Венедиктович развернул газеты и протянул министру древний том. — Замените Евангелие, и посмотрим, обнаружат ли они подделку.

    — А если в их понимании она равноценна оригиналу? — вмешался Косачёв.

    — Тем лучше. Стало быть, за пару-тройку лет даже я один смогу обеспечить страну энергией на годы вперёд.

    — Иван Игнатьевич, а ведь в этом что-то есть!

    — Нет! — отрезал Тоболин. С удивлением взглянул на собственный мизинец, который вдруг задёргался сильнее обычного. — Нет. Никакой самодеятельности.

    Он обернулся к отдельному столу, вокруг которого собрались сразу несколько экспертов. Рядом стояли монахи и охранники, и те, и другие — с «осами» в руках.

    Министр нажал на кнопку громкой связи:

    — Начинайте!

    Один из монахов аккуратно вынул из кожаной сумки свёрток, развернул его — и все увидели точь-в-точь такую же книгу, какая была у старого учителя. Операторы в голубой униформе и белых перчатках пододвинули светоч увеличенных размеров; на дне плескалась жидкость. Книгу опустили туда, сверху приладили крышку и запустили процесс активации.

    Аыч подошёл к двери из пультовой и замер — смотрел, затаив дыхание, пальцем растерянно поддел съехавшие очки.

    И вот монах с бледным лицом передвинул рычажок. Несколько секунд ничего не происходило, только Тоболин громко дышал, сам этого, похоже, не замечая. Потом зеленоватое пламя вспыхнуло — разом, мощно, как будто книга была пропитана бензином.

    — Ну всё, — выдохнул министр. Наклонился к пульту связи: — Грузите на вертолёт и отправляйте в Новгород, нынешний светоч у них вот-вот накроется. А вы двое, — повернулся он к Косачёву и Мирону Венедиктовичу, — давайте-ка за мной.

    Он на ходу двумя пальцами ухватил и вытащил пузырёк с таблетками, стряхнул одну на ладонь, проглотил. И дальше шёл, не оглядываясь, не отвечая на вопросы и реплики подчинённых.

    Когда шагали по коридору, старый учитель вдруг откашлялся и сдавленно произнёс:

    — Пожалуй, я должен извиниться.

    Выглядел Мирон Венедиктович так, будто только что у него выбили почву из-под ног и после этого он должен был упасть, да вот — вопреки собственным ожиданиям — не упал.

    Тоболин искоса глянул на него, но шага не замедлил.

    — Мне следовало догадаться раньше, конечно, — сказал старый учитель. — Ещё когда меня попросили сделать копию… ту, первую…

    — Вам следует гордиться, — хрипло бросил Тоболин. — Никто до последнего момента не был уверен, что это сработает.

    — И давно вы начали готовиться?

    — Ещё даже до Содружества. Вы умный человек, Мирон Венедиктович, — но вы не один такой. Разумеется, мы понимали, чем грозит человечеству то, что предложили наши высокие друзья. И подозревали, что отказываться слишком опасно… да и бессмысленно. А то, что случилось сегодня, — добавил он, — далеко не первый шаг, как вы понимаете. Даже не сотый.

    — Ты знал, Борис?

    Косачёв вспомнил о транспарантах над толпой — грамотно, заранее написанных транспарантах.

    Посмотрел на Тоболина.

    — Видимо, — произнёс, взвешивая каждое слово, — я знал лишь о том, что мне следовало знать — верно, Иван Игнатьевич? Одного не пойму: зачем было доводить в зале до смертоубийства? Чтобы те, кто сидит в Юле, поверили? Думаете, митингующих им недостаточно?

    Министр нахмурился:

    — Мы сливали вордолакам информацию, но не подкупали их. История в зале — чистейшей воды самодеятельность, мой человек, к сожалению, был о ней не в курсе. Вордолаки слишком непредсказуемы, чтобы сотрудничать с ними напрямую.

    Он распахнул дверь в свой кабинет:

    — Прошу. Здесь нам никто не помешает и, — Тоболин со значением поднял глаза к потолку, — никто нас не услышит. Поговорить нам есть о чём — и существуют темы, которые я предпочитаю обсуждать в очень узком кругу…

    * * *

    — Ничего денёк, а? — спросил Бурундук. Зевнул, хрустнул челюстью. Махнул рукой: — Проходи, Глебыч, проходи, что ты…

    Косачёв шагнул под рамку — и прошёл, и рамка не запищала.

    — Лица на тебе нет, — сказал Бурундук. — Опять нога?

    — Да разнылась что-то, на погоду, наверное… — Он повернулся, чтобы попрощаться, и тут трость ушла в сторону, чёртово колено прострелило болью — и, чтобы не грохнуться, пришлось ухватиться за стол.

    Сумка упала, из неё выскользнули и с шорохом поехали по мраморному полу несколько книг.

    «Ну всё, — с холодной отрешённостью подумал Косачёв, — сейчас Бурундук вызовет охрану, и если сразу меня не пристрелят… ну, лучше бы пристрелили».

    За расхищение государственных энергоресурсов дадут не меньше пяти лет — и никакие боевые заслуги не спасут. А Тоболин вряд ли станет прикрывать, ему сейчас высовываться не резон.

    — Ого! — сказал Бурундук. — Ты там как, не ушибся? Чего молчишь, Глебыч?

    Он подошёл вплотную: с книгами в руке и странным выражением на лице.

    — «Солярис», «Пикник» и «Улитка», ишь. Уважаю! Не читал ещё? Ну, как прочтёшь — заглядывай, обсудим, ага? — Бурундук хлопнул Косачёва по плечу, подмигнул: — Эй, Глебыч, ты чего? Решил, что я тебя заложу?! Ну ты даёшь! Свой своего!.. Но ты только заходи, не забудь, а то мне и поговорить не с кем. Их сейчас мало кто читает, почти все — на светочи пустили, это ж от пяти до семи баллов, ну и, сам понимаешь… Не всем дано оценить.

    «Мне уж точно, — думал Косачёв, выходя из библиотеки и двигаясь к воротам. — Андрей, конечно, посмеётся, когда узнает. Вот кому дано оценить: с одного такого тома он деревню год будет обогревать и освещать. Чёрт, теперь только бы не забыть и прочесть прежде, чем он уедет, — а то Бурундук проходу не даст. И ведь к бабке не ходи — пустая трата времени, какая-нибудь выдумка малахольная, старьё. Увлекаться таким — всё равно что сезонку подхватить; одни переболели, у других, как у Бурундука, перешло в хроническое. Ну, — сказал он себе, — я уж точно не заражусь, столько лет не читал — и ничего; у меня есть задачи поважней, а это всё — бесполезное занятие, атавизм. У нас тут, чёрт побери, — борьба за выживание, эволюция в полный рост!., не до пикников!..»

    Он глянул на висевшую над городом безмолвную Юлу, зло усмехнулся и зачем-то постарался идти ровнее.

    Эдуард Байков

    ЭПИФЕНОМЕН

    (Рассказ-предупреждение)

    Человек — венец Творения или всего лишь побочный результат неудачного эксперимента? Что произойдет, если Творцы окончательно разочаруются в своем детище?

    Из сообщений мировых информационных агентств:

    «Группа исследователей в составе международной экспедиции обнаружила в тропических лесах горного района Центральной Африки «затерянный мир». Место, которое ученые назвали «Эдемским садом», населяют ранее неизвестные человеку виды животных и растений. Ученые обнаружили в «Эдемском саду» свыше 30 неизвестных ранее видов лягушек, шесть новых видов бабочек, семь неизвестных науке видов пальм и множество растений, которые еще предстоит классифицировать».


    Франсуа Перье сидел на складном стульчике и с затаенной усмешкой наблюдал за царящей вокруг суетой. Его коллеги по экспедиции — все эти зоологи, орнитологи, энтомологи, ботаники — вызывали сейчас ассоциацию с броуновским движением частиц. Они носились со своими банками, клетками, герметичными пакетами и прочей транспортабельной тарой по всему лагерю, при этом голося на нескольких европейских языках, в общий гвалт которых затесался один китайский диалект.

    У него, микробиолога, ноша совсем не тянула — водяной термостат да с десяток пробирок, в которых покоились пробы почвы, воды, кусочки растений…

    Одно слово — международная экспедиция. На самом деле все придумали и организовали американцы, чьи ученые в составе их группы преобладали как численно, так и организационно-управленчески.

    Чертовы америкосы — Перье их на дух не выносил с их вызывающей нагловатостью, нарочитым жизнелюбием и путающей расчетливостью. Но факт остается фактом — именно они платили денежки, и денежки немалые. За месяц работы в этой экспедиции Франсуа заработал столько же, сколько за год в родном Пастеровском институте в Париже.

    Да, а еще его звали поработать к себе — а может, и остаться навсегда? — серьезные дяди, спонсирующие многие программы микробиологии в Штатах. Потому и в экспедицию пригласили, что знали — парижанин Франсуа Перье не какой-то там зачуханый профессоришка из третьеразрядного института. Его уже пытались сманить в Лондон попечители Дженнеровского института — да только что с них взять, с жителей Туманного Альбиона?..

    Решено, после возвращения он соберет манатки, скажет «адью» своему институтскому начальству и рванет в Америку, сначала в Гарвардский центр, затем кой-куда покруче. Оборонка, сэр! Тут вам такие «гранды» и гранты посыплются — и черт с ними, с толстозадыми америкашками! Баксы все компенсируют. И потом, они ведь такие же люди: у них по две конечности, пара глаз, тридцать два зуба в ротовой полости. А бабы ихние…

    Перье довольно хохотнул, вызвав косой взгляд орнитолога-китайца, и хлопнул себя по тощим коленкам — пора в путь-дорогу. Впереди его ждет слава и обеспеченность до конца жизни.

    * * *

    Джон Линдгрем еще раз проверил все расчеты — сомнений не оставалось. Оставалось другое — дни и часы жизни. Жизни всех землян.

    Он связался с директором-распорядителем их научно-исследовательского центра в штате Аризона, скрытого глубоко под землей. Администратор незамедлительно явился — Линдгрем был вторым (если не первым) после него человеком в тысячном коллективе Центра.

    — Присаживайтесь, — указал на кресло хозяин кабинета. — Я сообщу вам нечто такое, что заставит вас позабыть обо всем на свете, да и о самом свете тоже. — Выждав, когда гость усядется, он продолжил: — Месяц назад к нам в институт поступили образцы новых микроорганизмов — из числа тех, что были добыты в ходе последней экспедиции в Центральную Африку, ну, вы в курсе…

    Собеседник утвердительно кивнул.

    — Так вот, как вам известно, эти мельчайшие собратья по жизни оказались совершено новыми видами, ранее никогда нигде не встречавшимися. Вообще само по себе это не ново, необычно другое. Среди них нам удалось выделить разновидность вируса, который по своим морфологическим и физиологическим особенностям — если вообще эти термины применимы в данном случае — значительно, если не сказать, принципиально отличается от всех остальных представителей царства Вира.

    — В чем состоит это отличие — вам удалось выяснить?

    — О да, я сразу же занялся только им одним — и не напрасно. Хотя теперь уже все равно…

    Микробиолог испытующе посмотрел на своего собеседника. Он знал, что, несмотря на то что директор всегда ходил в цивильном, на самом деле на его плечах красовались генеральские звездочки. Администратор — человек армейской закалки, значит, должен выдержать то, что он ему сейчас поведает.

    — Так вот, — продолжил Линдгрем, — вирус этот является самым страшным антропофагом — убийцей человека, из всех, когда-либо существовавших на Земле. Возбудители оспы, чумы, пандемии которых унесли миллионы жизней, как и вирус СПИДа — жалкие дистрофики в сравнении с нашим вирусом. Но не это самое главное. Дело в том, что этот вирус поражает любые ткани человеческого организма и размножается с потрясающей скоростью, отравляя все живое вокруг себя — где-то за несколько часов все клетки человеческого организма оказываются поражены вирионами. Естественно, индивид погибает раньше, будучи отравлен токсинами. То есть зараженные клетки вскорости становятся мертвыми.

    Он умолк, о чем-то задумался, глянул на портрет нынешнего Президента. Покачал головой и вновь заговорил:

    — Мои ближайшие сотрудники, работавшие со штаммом, тщательно скрывали от всего остального персонала факт заражения ими этим вирусом…

    — Но разве вы не использовали, как обычно, все меры предосторожности?! — с негодованием воскликнул администратор.

    — Конечно, сэр, все, как обычно — только на сей раз возбудитель не обычный. Этот вирус проникает сквозь любые преграды, если «почует» появление человека в радиусе километра — мы все это уже проверили. Стекло, бетон, металлы, полимерные волокна и пленки — ничто не в состоянии оградить от убийцы.

    — Но как же тогда та экспедиция?..

    — Я связывался со всеми участниками, точнее, пытался связаться, ибо все они к тому моменту были мертвы.

    — Вот дерьмо! Никто не сообщал ничего подобного.

    — Правильно, власти тех стран, откуда они родом, скрывают правду, так как не знают в чем дело: вирус после гибели организма-носителя немедленно покидает тело и «испаряется», точнее, превращается в мельчайшую псевдоспору, которую невозможно обнаружить, то есть выделить, не зная о самом вирусе. Но он уже начал свое смертоносное шествие по планете.

    — Но большинство участников были американцами, и у нас, в Пентагоне, уже знали бы об этом и первым проинформировали бы меня…

    — Все эти люди работают не на правительство, а в частных научных центрах, там также ни о чем таком не догадываются. Никто из них, кроме нас, не имел доступ к культуре выделенного возбудителя. Слушайте дальше, ибо времени у нас в обрез. Все наши, кто входил в контакт со штаммом, — уже либо мертвы, либо погибнут в скором времени, в том числе и я, а теперь и вы тоже. Да и весь наш Центр. И ничего нельзя поделать — вакцина не разработана, противоядия нет.

    — Как вам удалось скрыть факт смерти ваших сотрудников?

    — Вы подразумеваете службу внутреннего наблюдения? Чепуха! Мы уже давно засекли ваши миникамеры и прочие жучки, так что обмануть не составило особого труда. Наблюдатели полагали, что видят и слышат текущую картинку, а мы уже с год пудрим им мозги… Но это все технические и к тому же теперь уже несущественные подробности. Главное в другом: вирус уничтожит все человечество. Тот ученый, Перье, ведь провез образцы через много стран и даже континентов, прежде чем они попали к нам. Само собой все, кто присутствовал в радиусе километра, уже заражены, многие умерли.

    — Нет, не могу поверить. Что-то не сходится. Каким образом тогда, скажите на милость, этот треклятый вирус никого не трогал столько лет? Там что, никто не бывал ни разу — туземцы какие-нибудь?

    — Примерно за тридцать километров в радиусе от этого затерянного места существуют поселения аборигенов — местных автохтонных племен. Но не ближе. Подобраться в силу особых географических причин к затерянному миру невозможно. Экспедиция преодолела этот путь на вертолетах. Если бы они там не появились, вирус дремал бы еще энное количество лет, а может, и веков с тысячелетиями. А сейчас он вырвался наружу и нашел себе пищу.

    Собеседник ученого сжал кулаки, выпрямился в кресле:

    — Если все так, то наш отрезанный от всего мира Центр — не единственный очаг распространения глобальной, как вы утверждаете, пандемии. Если вирус способен проникать даже сквозь герметичные материалы, то ничто его не остановит. Но откуда такая способность? Что это за существо такое?!..

    — Вирусы вообще загадочные существа, да и организмы ли они вообще? До сих пор ученые спорят о природе вирусов — жизнь это или косное вещество… Так или иначе вирусы стояли у истоков жизни, только после них появилась клетка — возникли одноклеточные, а затем многоклеточные организмы.

    Он помолчал и устало улыбнулся:

    — И не вирусы ли способствовали созданию первой клетки — чтобы паразитировать на ней и питаться, осуществляя свое бытие за счет живых существ?.. Если так, то вирусы разумны, а еще — могущественны…

    И, заметив выражение легкого изумления на лице собеседника, ученый с жаром продолжил:

    — Да-да, могущественны! Ибо чтобы создать из биополимеров и примитивных коацерватов настоящую живую клетку — для этого необходимо обладать могуществом Бога… ну, или на худой конец, божеств — с маленькой буквы.

    Подумав немного, он добавил:

    — Скорее последнее — слуги божества… или самого Творца.

    — Но при чем тут тогда мировая пандемия, ведущая к светопреставлению?! — в отчаянии воскликнул гость.

    — Нет, сэр, вы не правы. Конец света наступит только для нас: вымрет все человечество — все! — а биосфера останется нетронутой, остальные живые существа и их сообщества выживут. Причина же нашего конца заключена в нас самих, в том, что люди скорее явились неким эпифеноменом в грандиозном проекте Творения. А еще в нерадивости Садовника. Ибо тот, кто приставлен к Земле следить за цветущим садом — биогеосферой, выполнял свои обязанности халатно. Этот нерадивый надсмотрщик запустил сад, в котором буйно развилась вредоносная тля — человек разумный современный. Но вместо того чтобы произвести уборку, Садовник по лености своей решил дело просто — покончить с помощью потравы со всей совокупностью тли. А ведь можно было разобраться, выявить полезную тлю, отсортировать от вредной и направленно уничтожить вредителей, дав шанс лучшей позитивной части особей жить и размножаться, вписываясь в экосистему «земного сада». Но он, этот хренов Садовник, и тут схалтурил. Взял своих цепных псов — вирусов — и натравил их на всех без разбору: где овцы, а где волки?.. Этого Пастыря самого бы повесить за яйца!

    Администратор побледнел:

    — Вы говорите о… о Боге… о Христе?!..

    — Не думаю, что это — Он, — мотнул головой тот, — это какой-то из высших ангелов, может быть, даже тот самый, падший… А впрочем, какая, к черту, разница? Факт остается фактом — вскорости Земля очистится от человечества. И тогда, наконец, наступит тишина.

    — А дальше? Что станет с достижениями цивилизации — без человека?..

    — Вы о техносфере? Так она ассимилируется природой — постепенно. А то, что неподвластно разрушению и трансформации, будет обойдено. Биосфера будет обволакивать подобные артефакты и заключать их в кокон, выводя из биогенного оборота вещества. Все канет в Лету — все достижения ноосферы.

    Он глубоко вздохнул и неожиданно ухмыльнулся:

    — Вот, кстати, вспомнилось: Тейяр де Шарден высказал в своем главном труде «Феномен человека» такую любопытную мысль, что человек, дескать, вошел в этот мир, в его историю, бесшумно. А один современный русский ученый, не помню фамилию, заявил, что если человек и вошел бесшумно, то выйдет отсюда с грохотом, погубив себя и все вокруг. Так вот, на самом деле получится — и довольно скоро — все наоборот: человек так же бесшумно покинет этот мир, как и вошел, попросту тихо и быстрыми темпами вымрет, а бесчисленные трупы пожрут другие звенья пищевой цепи биоценозов — от четвероногих и крылатых падальщиков до бактерий гниения.

    На какое-то время в кабинете воцарилось молчание, нарушаемое лишь мерным тиканьем старинных настенных часов — единственного раритета в этом здании. Затем гость поднял голову:

    — Так сколько нам осталось?

    — Нам с вами — несколько часов, остальному человечеству несколько дней.

    Ученый помедлил и добавил:

    — Что ж, не повезло… Давайте прощаться.

    Администратор неловко поднялся, нетвердым шагом направился было к двери, затем вернулся, пожал руку хозяину кабинета, сглотнул и выдавил:

    — Жаль… очень жаль, коллега… Сейчас я люблю это чертово человечество, как никогда в жизни… Нослишком поздно… Прощайте!..

    Он ушел, и в кабинете вновь повисла тишина. Лишь часы все отсчитывали неумолимый бег пока еще человеческого времени. До их следующего завода оставалось семь часов семнадцать минут. Потом они остановятся — на этот раз уже навсегда.


    За некоторое время до описанных событий.

    Они встретились на перепутье миров — с одной стороны тьма-тьмущая, с другой — невыносимо яркий свет. Один из них был как бы соткан из мрака, в котором мерцали искорки-звездочки. Второй же весь сиял, подобно сгустку огненной плазмы, а подобие конечности его переходило в пламенеющий меч.

    Какое-то время они молча разглядывали друг друга, словно те эоны, что не виделись, заставили их позабыть облик соперника.

    Первой подала голос Тьма, обволакивая все вокруг непроницаемо черным покрывалом. Туман слов окутывал разум, но для острой кромки пылающего духа это было смешной забавой.

    — А что, Моу-Хоу-Лоу, — вопрошал с насмешкой Темно-Искрящийся, — не сразиться ли нам, как встарь?

    — Нет, Лоу-Цоу-Фоу-Роу, — твердо ответил Сияющий, — ты же знаешь, что опять проиграешь.

    — Ха! — Темно-Искрящийся ткнул в собеседника подобием длинного перста. — Важен сам процесс, а не результат…

    — Важен итог! — припечатал, как отрезал, непреклонный обладатель огненного меча.

    — Ну, будь по-твоему. Тогда говори, зачем звал?..

    Меченосец вспыхнул, распространяя вокруг себя ореол сверкающих нестерпимым блеском лучей:

    — Что будем делать с созданиями?

    — Ты это о ком конкретно? — в свою очередь поинтересовался владыка темного ледяного космоса.

    — Не придуривайся! — сердито бросил его визави. — Уже несколько миллионов лет только одно Его создание доставляет нам всем столько хлопот!..

    — А, так ты о человечках? О двуногих рукоголовых кибероидах? О червях, вообразивших себя богами…

    — Перестань, — оборвал его Сияющий, — не забывай — они образ и подобие Его.

    — Ну так попроси Отца, пусть Он вмешается, исправит, наставит их на путь истинный.

    — Он не желает вмешиваться — об этом ты тоже прекрасно осведомлен. Нам нужно самим что-то предпринять, иначе…

    — А зачем? Сколько раз вмешивались и пытались навести порядок — жгли небесным огнем, топили земными водами, переделывали их природу… А что толку — само их естество порочно.

    — Ты виноват в этом! — с жаром воскликнул тот, что был вооружен мечом. — Если б ты выполнил в точности все то, о чем просил тебя Отец!.. Так нет же — надо было нести отсебятину, вот и натворил дел — теперь не расхлебать…

    — Ладно тебе, — искрящаяся тьма за говорившем всколыхнулась, — чего уж теперь ворошить прошлое… Я уже наказан — во веки веков. А что касаемо людей — так они сами себя изживут, недолго осталось, каких-нибудь пару веков, а может, и того меньше.

    И он засмеялся, вызвав недоуменный взор второго.

    — Смешно, право слово, — пояснил повелитель мрака, — как-то один из них патетично этак заявил: «Человек вошел в мир бесшумно». Да, а другой позже добавил: «Но выйти он может, громко хлопнув дверью, уничтожив самого себя и всю природу вокруг себя». Я ведь что хочу этим сказать, — продолжил он, отсмеявшись, — человек обречен — это однозначно.

    — Может быть, дать ему еще один шанс… — задумчиво пробормотал Сияющий меченосец.

    — Пустое, — скривился в усмешке Темный, — эта тварь опять все дело погубит. Лучше подумай о том, как сберечь все остальное.

    — Ты хочешь сказать, что теперь людей надо начисто стереть с лица Земли, не оставляя даже немногих избранных — лучших из лучших — для новой попытки?

    — Именно это я тебе и втолковывал последние, как ты говоришь, несколько миллионов лет. Я вложил в человека свою частицу, но, к сожалению, это было ошибкой — понимаешь, да? — системной ошибкой… и я уже достаточно вынес за свой просчет, а люди все еще живут и плодятся — существа с неустранимым изъяном.

    — Что конкретно ты предлагаешь?

    — Все очень просто — один-единственный новый вид вируса-убийцы избирательного действия, с которым они уже не справятся. Это будет совершенный антропофаг. А все остальное останется нетронутым. Делов-то…

    Сияющий подумал и, тряхнув подобием головы, заявил:

    — Я все же попробую достучаться до Отца: если Он соизволит ответить — поступим, как Он скажет, а если промолчит — то сделаем по-твоему.

    И они разошлись — каждый в свою сторону: один растворился в искрящейся мгле, другой вознесся к ослепительно полыхающему горнилу небес.

    Александр Бачило

    ПРИПРАВА

    1

    В ночь на двенадцатое апреля поселок не спал, хотя от Старосты был строгий приказ — по ночам спать, по улицам не шататься, огня не зажигать и бани не топить. Но разве уснешь, когда такой свет в небе? Далеко-далеко за бугристой пеной леса ходили изжелта-зеленые зарева, разгорались белым, как на восход Светила, и угасали, пуская в зенит искры, вроде метеоров. Староста и сам загляделся, даже ругаться забыл. Озадаченно чесал в затылке.

    — Должно быть, празднуют… — вывел в конце концов, но неуверенно, в бороду — вроде как бы и не говорил.

    Однако Белка все равно услышала.

    — А какой нынче праздник? — звонко спросила она. — Яйцеклад?

    — Цыц, дуреха! — рассердился Староста. — Который день живешь — церковных праздников не выучила! Не дай Бог, при городских такое ляпнешь! Сразу все про тебя поймут!

    — Двенадцатое апреля — День Космонавтика! — заученно протараторил Магога-дурачок.

    Он прятался от Старосты за чужим плетнем, но никак не мог утерпеть — высунул патлатую головенку рядом с таким же патлатым кустом крыжабника и доложил по всей науке:

    — Новый космонавтик нарождается, а старый улетает на покой, к Земле!

    Староста хотел было ухватить его за вихры да наградить разом — и за доклад, и за крыжабник, но тут под ногами вдруг дрогнуло, издали прикатился тяжелый гул. Джунгли ответили на него хором испуганных голосов.

    — Гляди-тко! — крикнул на всю улицу Бурило-ма-стер, тыча пальцем в небо.

    Лица разом задрались кверху и осветились багрянцем. Из мохнатой тучи, повисшей над поселком, вынырнул остроносый гироплан и, оставляя дымный след с прожилками огня, понесся к земле.

    — Гробанется сейчас! — уверенно сказал кто-то.

    — Факт, гробанется! — загомонили высыпавшие из хат старатели. — Шестопером ему в самые дюзеля прилетело!

    Гироплан дернулся раз-другой, выправился было над плаунами, но снова беспомощно клюнул носом и окончательно исчез за кромкой леса. Недолго спустя земля опять дрогнула, принесло эхо взрыва, джунгли разорались с новой силой. И сейчас же низко, на бреющем, едва не цепляя орудиями верхушки деревьев, прошли, освещенные заревом, три полицейских крейсера.

    Староста долго молчал, потом сипло прокашлялся.

    — Нет, — сказал он уверенно. — Не празднуют. Бунтуют опять.

    Обвел хмурым взглядом кучкующийся у калиток народ.

    — Ну, чего рты раззявили? По домам расходитесь! Не вашего ума это дело!

    Селяне, тихо толкуя, двинулись к своим хаткам.

    — Ну, жди теперь облавы да обыска. Последнее отберут!

    — Приправу подальше перепрятать…

    — Всем спать! — подгонял в спины Староста. — Завтра чтоб ни одной зевающей рожи на прииске!

    Но спать в эту ночь так и не пришлось. До утра небо над поселком бороздили полицейские крейсера, заливая улицы, огороды и старые шурфы на окраине нестерпимо ярким светом прожекторов. В лесу что-то трещало, визжало и ухало, оттуда тянуло дымком и злой химической кислятиной — видно, кого-то выкуривали из чащи.

    А на рассвете, когда косматое от протуберанцев Светило полезло из-за холмов, выбеляя рассохшиеся стены хат, в поселке появился чужак. Он пришел со стороны леса, опасливо жался в тени крыжабников и все поглядывал на небо. На нем был синий, с белым номером на спине, комбинезон штрафника, весь в дырах, подпалинах и пятнах от злой ягоды.

    Старатели, собравшиеся у колодца перед выходом на смену, еще сонно почесывались и зевали во всю пасть, несмотря на предупреждение Старосты, когда чужак вдруг вынырнул из тени, и, кивнув на дымный столб, поднимавшийся над лесом, прохрипел:

    — Это ищут меня…

    2

    «Приправа! Не только новый вкус традиционных блюд. Приправа! Не только уникальный комплекс витаминов и микроэлементов. Приправа! Глоток бессмертия, дарованный нам Вселенной! Чаша Грааля в твоей руке! Поправь жизнь Приправой!»


    Лех закрыл сайт, поставив на него чашку. Стол-газета погас.

    — Какой смысл рекламировать то, что и так идет нарасхват?

    Полковник, шеф местной полиции ответил тонкой улыбкой.

    — Это у вас на Земле. А здесь еще нужно найти солидного покупателя. Всякому хочется торговать бессмертием по земным ценам!

    Лех встал из-за стола, уронив салфетку, подошел к иллюминатору. За бортом крейсера медленно проползал ковер желто-бурых древесных крон. Только у самого горизонта поднимался столб дыма.

    — Из-за этого и бунтуют?

    Вместо ответа полковник сделал хороший глоток из бокала со льдом и зажмурился сладко, как кот.

    — М-м! Забытый вкус!

    Он приоткрыл один глаз и заговорщицки посмотрел на Леха.

    — А вы знаете, чем подмаслить старика! Спасибо за подарок… Хорошего виски теперь не достать.

    Полковнику нравилось, что земной представитель не строит из себя начальство. Чин, наверное, не Бог весть, молод еще. Вот пускай и послушает знающего человека…

    — Я вообще считаю, — продолжал шеф полиции, — что Земля действует на нас разлагающе. А мы, наивные, покупаемся. Пока здесь не пахло Приправой, колония жила тише воды, ниже плаунов. У нас было правительство, была полиция, даже армия — чуть-чуть. Теперь нет ни того, ни другого, ни третьего. Есть предатели, вроде меня, вступившие в сделку с Землей, чтобы продавать ей Приправу, а есть патриоты, борющиеся за право… делать то же самое.

    — А старатели? — спросил Лех, заметив внизу гроздь облепивших склон холма крыш и рыжие конусы вынутой породы, вроде кротовых куч.

    — Старателям нет до нас дела, — полковник взял бутылку и налил себе еще полстаканчика. — Их, по-моему, не очень интересуют наши деньги. Лишь бы лопаты подвозили.

    — Впервые слышу о людях, которых не интересуют деньги, — ухмыльнулся Лех.

    — А зачем им? Они и так живут вечно.

    Тень крейсера упала на крыши домиков. Лех увидел, как по-муравьиному засуетилась внизу толпа сельчан. Единственная улица поселка мгновенно опустела.

    — Уж очень они пугливы для бессмертных, — скривился он.

    — Вечная жизнь — это вечный страх смерти! — философски заметил полковник. — Бессмертные боятся случайной гибели гораздо сильнее, чем остальные люди.

    3

    — В общем, так, — сразу заявил Староста. — Вы, мужики, делайте с ним что хотите. А я ничего не видел и ничего не знаю!

    Он решительно нахлобучил шапку и, протолкавшись сквозь толпу старателей, выскочил из избы.

    — Переживает, — сочувственно вздохнул Бурило-мастер. — Со Старосты-то первого спросят…

    Беглый штрафник, сидя на лавке, с беспокойством переводил взгляд с одного бородатого лица на другое. Иногда болезненно потирал распухшее плечо.

    — Помогите, мужики, — попросил человечно. — Мы ж за вас погибали… Понавезут с Земли тракторов, лес сведут, заводы поставят, драги — Приправу ковшами черпать. По миру пойдете!

    — Это так, да… — кряхтели старатели.

    — А у нас — организация! — убеждал беглый. — Независимость колонии — дело посильное! Главное — первую волну отбить да своих предателей перевешать! Заживем, как прежде, вся Приправа — наша! Каждому на тыщу лет хватит! А поймают, — добавил он тихо, — мне кирдык. Даже судить не станут.

    — И это верно, — кивали, осторожно переглядываясь. — Так что решим, мужики?

    Бурило-мастер подсел к гостю, покрутил седеющей головой, похлопал себя по колену, собираясь с мыслями.

    — Ну, что тебе сказать, парень, — начал, не торопясь. — Помирать кому охота? Это мы понимаем. Только и ты нас пойми. Здесь тебя прятать негде. Все равно найдут. А в лесу — Макабра бродит, от нее не убежишь. Троих старателей потеряли, года не прошло. Под самый тын, бывает, выползает, стерва! Скажи спасибо, что до нас живой дошел. Это прямо угольком в печке записать такое чудо! Вот и прикинь…

    Помолчали, повесив головы.

    — А если на новую заимку? — прозвенел вдруг девичий голос. — Там же заграда хороша!

    Бурило-мастер вздрогнул, вскочил с лавки и, запустив руку в толпу, вытянул на свет Белку.

    — Тебя кто пустил, цокотуха?! Твоя она, заимка — рассказывать, кому попало?!

    Может, и по шее бы дал, да тесно было, не развернуться. Белка, растерянно хлопая глазами, озиралась по сторонам.

    — Так я думала, вы правда помочь хотите!

    — Думала она! — Бурило-мастер встретился взглядом с беглецом и поспешно отвернулся. — А ты плауны корчевала?! — еще злее напустился он на Белку. — Заграду строила?! Шурфы копала?! Распоряжаешься тут!

    Старатели загомонили.

    — Верно! Ишь, как распорядилась — помочь! Чужим-то добром — все помощники! Свою заимку устрой — туда и води, кого хошь!

    — Ну и отведу! — обиделась Белка. — У нас с батей деляночка^есть — получше вашей заимки!

    Она толкнула беглого в плечо.

    — Пошли, что ли. Чего с ними разговаривать!

    И уже в дверях обернулась:

    — А вы — жадные! Макабра-то все видит!

    Старатели так и обмерли.

    4

    — Им есть чего бояться, поверьте! — Полковник со стаканом в руке подошел к Леху, уткнувшемуся лбом в стекло иллюминатора.

    Внизу проползла очередная деревушка старателей, и снова под самое брюхо крейсера поднялись ноздреватые кроны.

    — Чтобы жить вечно, — продолжал философствовать шеф полиции, — нужно вечно добывать Приправу. А за ней приходится идти в джунгли. Это только на Земле думают, что единственная местная проблема — повстанцы. На самом деле главная война идет между старателями и джунглями.

    — Ну да, — усмехнулся Лех. — Макабра…

    — Вот именно, Макабра. Вы что-нибудь о ней знаете?

    Лех пожал плечами.

    — Что-то слышал. Но не встречал ни одного человека, который видел бы ее своими глазами.

    — И не встретите, — заверил полковник. — Она живых не оставляет. До сих пор толком неизвестно, что это такое. Не то симбиоз червей, не то одна гигантская амеба, не то вообще — сгусток энергии. Но пожирает старателей за милую душу. Оттого-то до сих пор не налажена промышленная добыча Приправы.

    — Земля наладит, — уверенно сказал представитель. — Вы ведь знаете, какие там цены на Приправу. Главное — подавить партизанское сопротивление. И найти этого беглого. Он — очень важен.

    — Это будет не так-то просто. — Полковник вернулся к столу, повертел в руках бутылку, борясь с желанием плеснуть еще порцию, но преодолел.

    — Разве в тюрьме ему не вживили радиомаяк? — спросил Лех.

    — В джунглях маяки не работают, — пояснил полковник. — Искать придется вслепую.

    — То есть как не работают? — удивился Лех. — Почему?

    — А черт его знает! — Шеф полиции развязно подмигнул представителю. — Старатели говорят, Макабра радиоволны глотает. Она, дескать, все наши переговоры слышит!

    И он от души расхохотался.

    5

    — Тебя как звать-то? — спросил беглый.

    — Меня-то? Белка, — ответила девчонка, перепрыгнув через корягу.

    Грязь брызнула во все стороны из-под ее босых пяток. Беглый поморщился, заслоняя лицо.

    — А тебя? — спросила Белка.

    — Миро. Кхм… Мирослав.

    — Ну-ну. — Белка сорвала с куста гроздь синих ягод и, отделив половину, сунула в рот. — Хочешь?

    — Нет, спасибо.

    — Что-то ты, Миро, совсем на тюремного не похож…

    — А ты много тюремных видела? — улыбнулся он.

    — А мне и видеть не надо, — заявила Белка. — Я рассуждаю логически.

    — Как-как?! — Он посмотрел на нее с удивлением. — Ты где таких слов набралась?

    — У одного полковника… — Белка дернула костлявым плечиком. — Неважно! Тюремные, особенно которые беглые, они сроду голодные. А ты будто пообедал перед тем, как к нам в поселок попал.

    Миро перестал улыбаться.

    — Ты прекрасно знаешь, как я к вам попал. Бежал, угнал гироплан, да его подбили. Еле успел катапультироваться! Приземлился в лесу…

    — Ну да, — покивала Белка. — Азимут на поселок взял еще в небе, когда падал. Потом по компасу…

    — Да, взял, да, по компасу! — рассердился Мирослав. — Что за допрос?!

    — Прямо чудо какое-то, — вздохнула Белка. — Компас-то в лесу не действует. А там, где твой гироплан упал, топи непроходимые…

    — Слушай, устал я с тобой болтать! — Мирослав отвернулся. — Когда мы уже на делянку придем?

    Белка вдруг рассмеялась.

    — Так пришли, чо! — Она ткнула пальцем под ноги. — Смотри, в шурф не свались!

    Только теперь Мирослав заметил, что стоит на куче мягкой рыжей земли, вынутой из небольшой прямоугольной ямки в полтора штыка глубиной. Вторая такая же ямка виднелась чуть поодаль, третья — еще дальше, а за ней сквозь зыбкую стену зарослей проступила стена хижины, сложенная из сухих хвощей, переплетенных лианой-липучкой.

    Но Мирослав не смотрел на хижину. Он глаз не мог оторвать от свежевырытых старательских шурфов.

    — И что, — спросил он тихо, — вот в таких ямках можно найти Приправу?

    — А чего ж не найти? Мы с батей нарыли кое-что. — Белка лукаво прищурилась. — Не веришь?

    Она подбежала к замшелому стволу папоротника, сунула руку в сплетение корней, вынула на свет увесистый полотняный мешочек, распустила тесемку, стягивающую горловину, и высыпала на ладонь целую горсть бурых, с золотистым отливом, комочков.

    — На, смотри!

    У беглого штрафника перехватило дыхание.

    — Это… настоящая Приправа?!

    Белка рассмеялась.

    — Попробуй, узнаешь!

    Дрожащими пальцами он схватил щепоть комочков и отправил в рот. Затем резко наклонился и вылизал до крошки Белкину ладонь. Она! Она! Настоящая! От сладкого дурмана у него закружилась голова. Сколько же было в этой дозе?! Лет на тысячу! Да! Он сразу узнал этот вкус, хотя раньше только раз в жизни пробовал микродозу приправы… Когда проходил подготовку у Леха.

    6

    Сверля воздух и вздымая пыль реактивными струями, крейсер шефа полиции опустился посреди единственной улицы поселка. Еле втиснулся меж хатами, сдул плетни, как не бывало, а пышные кусты крыжабника, усыпанные спелыми ягодами, превратил в голые, как обглоданная кость, бодылья. Два других крейсера еще раньше плюхнулись в начале и в конце улицы. Солдаты уже выгнали жителей из хат и построили в шеренгу вдоль дороги на старый прииск. Старосту без уважения запихнули в тот же строй, наставили карабины, велели не шевелиться.

    Полковник в сопровождении представителя Земли спустился по трапу, нетвердой походкой прошествовал вдоль строя, подошел к лейтенанту в армейской каске и, дыхнув перегаром, спросил:

    — Молчат?

    — Так точно, господин полковник, молчат!

    — Хаты, погреба обыскали? Шахты на прииске?

    — Заканчиваем досмотр. Пока ничего.

    Полковник двинулся вдоль строя в обратную сторону. Лех стоял в сторонке и курил, наблюдая за ним с равнодушным видом.

    Полковник остановился перед Старостой.

    — Ты что же, сукин сын, круговую поруку тут завел?!

    Староста хмуро смотрел ему под ноги.

    — Не могу знать, господин начальник. Мы люди деревенские…

    — Что ж вы, люди деревенские, — взъярился полковник, — государственного преступника укрываете?! Где он прячется? Отвечать!

    Старатели угрюмо перетаптывались, но молчали. Полковник подошел к Леху.

    — Ничего не скажут. Я это злоупорное племя знаю.

    — Что ж, — с сожалением кивнул Лех. — Очень жаль…

    Он обвел взглядом строй, потом вдруг вынул из кармана пистолет и выстрелил, не целясь. Староста с черной дырой во лбу медленно завалился на спину. Старатели отпрянули было, но солдаты прикладами в спины вернули их на место.

    — Вот такие дела, граждане бессмертные, — спокойно сказал Лех, приближаясь к строю. — Патронов мне не жалко, на всех хватит. — Он щелкнул пистолетом, взводя курок. — Жалко, что столько Приправы даром пропадет. Наверняка ведь вы ее за обе щеки лопали! Сколько породы перерыли! Сколько тайных приисков в лесу завели! Какие жилы богатые нашли! А получается, все не впрок… Ну, кто следующий? На меня смотреть! Ты?!

    Он подошел к пожилому старателю, едва доходившему ростом до плеча соседа. На загорелой лысине старика проступили капли пота. Лех поднял пистолет.

    — Не надо! — вдруг глухо раздалось с другого конца строя. — Я отведу.

    Лех живо повернулся на голос.

    — Кто сказал? Выходи!

    Вперед шагнул рослый широкоплечий мужик с черной как смоль бородой.

    — Батя, ты что?! Не надо! — белобрысая девчонка вцепилась ему в рукав. — Не пущу!

    — Отстань, Белка! — отмахнулся он. — После поговорим!

    — Как зовут? — спросил Лех, приближаясь.

    — Бирюк.

    — Знаешь, где беглый?

    Бирюк покосился на старателей.

    — На делянке. Дочка отвела, пожалела.

    — Предатель! — взвизгнула Белка, налетев на него со спины, била кулачишками в спину, царапалась, пыталась даже укусить, пока солдаты ее не оттащили. Бирюк и не обернулся.

    — Оставьте девчонку, — глухо произнес он. — Сказал — покажу.

    — Очень хорошо. — Лех спрятал пистолет и вернулся к полковнику, застывшему неподвижно еще в тот момент, когда раздался выстрел. — А вы говорили, что это будет непросто! Выдвигаемся пешим порядком. Думаю, одного взвода будет достаточно, даже если мы встретим Макабру.

    От его любезной улыбки по спине шефа полиции пробежала дрожь.

    — Нет, спасибо. — Полковник сглотнул всухую. — П-позвольте мне координировать операцию отсюда. Во избежание враждебных действий населения…

    — Глотните-ка вискаря, полковник! — презрительно усмехнулся Лех. — Да! И вот еще что…

    Он жестом подозвал Бирюка.

    — Я внимательно изучал легенды, мифы и прочие исторические анекдоты. Так что надуть меня, господин Сусанин, вам не удастся. Короче: твоя дочь идет с нами!

    7

    Джунгли оказались вовсе не такими уж непроходимыми, как про них врали. Взвод бодрым шагом двигался сухой тропой вслед за Бирюком. Только Белке пришлось связать руки, чтоб не царапалась, и приставить к ней рядового Прохазку, который подгонял ее прикладом. Идти рядом с отцом она наотрез отказалась и тянулась в хвосте отряда, тихо всхлипывая. Бирюк тоже молчал, время от времени чутко прислушиваясь к лесным звукам. Лех решил не отвлекать его вопросами, но на всякий случай шел в трех шагах позади, повесив на плечо автомат.

    По обеим сторонам тропы тянулась бесконечная колоннада толстых, в три обхвата, стволов. Под ними извивались мохнатые, щетинистые плауны, распространяя одуряющий аптечный запах и создавая зеленоватый полумрак.

    Неожиданно откуда-то из глубины леса послышался сухой треск валежника, короткий, задушенный вопль, а затем глубокий сытый вздох. Показалось даже, будто за деревьями прошла вразвалочку крупная тяжелая туша. И снова наступила тишина.

    — Что это? — шепотом спросил Лех, нагнав Бирюка.

    — Кто ж его знает, — пожал плечами бородач. — Может, и Макабра…

    — А ты ее видел?

    — Может, и видел. Мало ли что тут увидишь. Иной раз сам себя со стороны видишь. Чего хочешь, то и думай…

    Лех сердито прокашлялся.

    — Вот только не надо врать мне! Маленькая ложь рождает большое недоверие!

    Бирюк ничего не ответил и зашагал дальше. Лех, озираясь и держа автомат на изготовку, пошел за ним, а за Лехом двинулся и весь взвод.

    — Ну, чего встала? Топай! — рядовой Прохазка толкнул Белку в спину.

    — А повежливей нельзя? — огрызнулась девчонка. — Мужчина называется!

    Связанные за спиной руки придавали ей мятежный, непокорный вид.

    — Поговори мне, деревня! — взъярился рядовой. — Шагом марш, живо!

    — Не могу! — Белка упрямо мотнула головой. — Шнурок развязался!

    Прохазка с недоумением уставился на ее босые, в царапинах, ноги.

    — Да не у меня! — Белка презрительно скривилась. — У вас, господин младший ефрейтор!.

    Рядовой быстро глянул на свои ботинки и с удивлением обнаружил, что один шнурок действительно ухитрился выскочить из самозатягивающей клипсы и некрасиво тянется по земле.

    — А, чтоб тебя!

    Прохазка наклонился, чтобы поправить шнурок, и тут вдруг заметил, что голенище ботинка вспучилось так, будто там спрятана добрая фляжка бренди. Только странная это была фляжка — заметно пульсировала и шевелилась в ботинке. Рядовому показалось даже, что он чувствует покалывание множества коготков, впившихся в его ногу.

    Облившись холодным потом, Прохазка рванул клипсу, другую, раздвинул кевларовые щитки голенища и, усевшись на тропу, потянул обеими руками ботинок с ноги. Тот подался неожиданно легко, но вместо косолапой лодыжки Прохазки из голенища, как из гнилого яблока, поползла на свет мохнатая, толщиной с полено, гусеница, черная, в оранжевых пятнах. Она извивалась, сворачивалась в кольца и при этом не переставала работать циркулярными пилами челюстей, перемалывая онемевшую ногу рядового уже выше щиколотки.

    Прохазка тоненько завизжал, повалился на спину, отчаянно дрыгая ногой. Он звал на помощь, но никто ему не помог. Он был один в лесу, если не считать черных мохнатых гусениц с рыжими пятнами, кинувшихся со всех сторон на крик. Спасения не было. Тогда, подняв трясущейся рукой автомат, Прохазка стал поливать гусениц пулями из обедненного урана. При попаданиях из гусениц летели кровавые брызги, но силы были явно неравны. Рядовому удалось расстрелять два десятка мохнатых тварей, когда он понял, что патроны кончаются. Последнюю пулю Прохазка выпустил себе в рот.

    8

    Полковник из утла в угол мерил шагами свою каюту, не в силах унять колотивший его озноб. А этот господин представитель с Земли, оказывается, страшненький тип! Как он Старосту — от пояса, не целясь — и прямо в лоб! Да черт с ним, со Старостой! Что-то совсем другое поразило полковника в самый момент выстрела…

    А что, если мы все им не нужны?! Этак ведь и меня когда-нибудь — в лоб, как Старосту…

    Снаружи, с улицы, посреди которой был припаркован крейсер, послышался окрик часового:

    — Стой! Куда прешь, шальная?!

    И сейчас же его перекрыл звонкий девичий голосок:

    — Господин полковник! Господин полковник! У меня важное сообщение от господина Леха!

    Полковник осторожно выглянул в люк. Часовой у входа безуспешно пытался отогнать ту самую девчонку, что ушла с группой Леха.

    — Что? Что случилось? — с тревогой спросил шеф полиции. — Поймали беглого?

    — Ой, господин полковник! Ну, вы шутник! — верещала девчонка. — Чего его ловить-то, когда он… ну, я, может, сейчас вам государственную тайну открою, только все уже и так знают! Беглого-то сам господин Лех послал. Они сейчас вместе Приправу на заимке взвешивают, скоро придут!

    Вот тебе раз, подумал полковник. А ведь это, пожалуй, правда! Очень на господина Леха похоже! Ох, непрост представитель! Ох, сволочь, непрост! И чин у него наверняка повыше моего… Но почему об этом рассказывает девчонка?!

    — Господин Лех вам гостинец прислал! — продолжала голосить она. — Вот, смотрите! Приправа! Полный мешок! Засланный только немного отъел!

    Продолжая трещать, она высыпала на ладонь золотистую горсть. Часовой уронил автомат и уставился на Приправу во все глаза.

    — Попробуйте, господин, полковник! И ты, служивый, отведай! У нас на заимке Приправа — лучшая!

    Жуткое ледяное предчувствие вдруг пронзило полковника, заставило попятится в ужасе.

    — Нет! Не надо! Я не хочу! Не пускать!!! — Он хотел было захлопнуть люк, но снаружи его распахнула чья-то сильная рука. Мертвый Староста с черной дырой во лбу шагнул в каюту и протянул полковнику полную горсть Приправы.

    — Нет уж, жри! — рявкнул он. — Требовал — получи!

    И ароматные золотистые комочки захрустели на зубах шефа полиции…

    9

    Лех, с трудом вытягивая ноги из трясины, кое-как добрел до островка посреди болота и без сил повалился на землю. Что произошло?! Последнее, что он помнил — как рядовой Прохазка в несколько точных очередей положил весь взвод. Лех чудом спасся, петляя, как заяц, меж стволов. Ему казалось, что Прохазка с торжествующим ревом бежит за ним по пятам и лупит очередями все ближе… Лех оступился, полетел в какую-то яму, упал, перевернувшись через голову, и едва не уткнулся носом в огромную, многоногую, шевелящуюся на дне ямы тушу. Но самое страшное заключалось в том, что у этой туши было человеческое лицо. Ужасно знакомое. Его, Леха, лицо! Бред…

    — Еще бы не бред, — сказала над самым ухом Белка. — Кому расскажи — засмеют!

    Лех вскинул голову. Девчонка сидела возле него на пеньке и деловито разматывала опутывавшую ей руки веревку.

    — Ты… как здесь? — пробормотал Лех, пытаясь нащупать в кармане пистолет.

    Пистолета не было.

    — Кто тебя развязал?

    — Да вот, она. — Белка небрежно мотнула головой в сторону.

    Лех обернулся и замер. Через болото, шлепая босыми ногами по грязи, шла не спеша… Белка. Точно такая же девчонка. Нет — та же самая! И еще за чахлыми стволами плаунов, мелькал такой же застиранный сарафанишко. И еще — под деревьями, на том берегу…

    Лех закрыл глаза.

    — Этого не может быть! У меня галлюцинация!

    — Кто ж спорит, — легко согласилась девчонка. — Типичная галлюцинация. Весь поселок у нас такой — одни галлюцинации. Настоящих-то я поела. Жадные они, скучно с ними.

    Лех в ужасе пытался сползти обратно в болото, но руки и ноги без толку скользили на одном месте.

    — Кто ты?!

    — Да ты уж сам понял, — сказала Макабра. — Колония простейших, как говорил господин полковник, царствие ему… Но теперь все, с простотой покончено. На Землю полечу как особый агент Лех Зееман, выпускник Гарварда, кавалер Ордена Бани… и все такое прочее. Вот там разгуляюсь! Так что давай, дорогой…

    Она развязала полотняный мешочек и высыпала на ладонь горсть золотистых комочков.

    — Подкрепись перед дорогой!

    — Зачем… это? — Голос Леха плаксиво дрогнул.

    — А затем, что без Приправы вы — невкусные!

    Людмила и Александр Белаш

    МУХА

    (Колониальный романс)

    «Нас шестеро белых» — Киру не к месту вспомнился Киплинг.

    Действительно, их было шесть офицеров в палатке, если считать белым раскосого унтер-лейтенанта Сан Сяо.

    Пока что шестеро…

    За парусиновой перегородкой шлёпали о стол карты, витал табачный дым, негромко звучала беседа, порой звякали стаканы с пальмовым вином. Над лагерем висела удушливая апрельская жара; ещё две-три недели — и хлынут дожди, превращая изжелта-красную землю в непролазную грязь. Конец сухому сезону, конец войне с чернокожими.

    Господа офицеры коротали время за игрой. Изредка кто-нибудь вставал из-за стола, поручая соратникам играть вместо себя с «болваном», и уходил посидеть к Яшке Аокшину.

    Нельзя же ему умирать в одиночестве. Вторые сутки он не узнавал никого и разговаривал с кем-то невидимым. Медленно сгорал изнутри. Кожа побурела, глаза ввалились, губы потрескались и запеклись. Денщику, игравшему роль сестры милосердия, вменялось в обязанность время от времени давать Яше воды.

    Локшин шёпотом учил кого-то разбирать пулемёт, иногда путая языки. Что ни говори, он был отличным командиром пулемётной роты. Представьте, какое невезение: пройти невредимым побоище на Мюнсском выступе, где от полка рожки и ножки остались, избежать прилипчивой «испанки», год воевать с гвинейскими дикарями, и после всего — сдохнуть на брезентовой койке, всего за четыре месяца до окончания контракта!

    Артиллерист Ван-дер-Гехт, царь и бог батареи 75-миллиметровых орудий, полагал, что Яша кончается от алкоголя. Ямсовый самогон, если добавить кас, жёлтую полынь — страшная вещь: мёртвого поднимет, а живого в гроб загонит. По мнению Сан Сяо, причина крылась в злых чёрных девках из племени малашиков. Дискуссия длилась по сию пору.

    — Два месяца пьём — то сивуху, то джин. Скоро будем водкой умываться… — кручинился Толя Котельников, заволжский лось в образе человеческом. — Вот Яшка и не выдержал. Господа! доколе?..

    — Для сильных возлияний у евреев не хватает печени, — кивал мясистый, плотный Ван-дер-Гехт. — Но что нам остаётся делать, как не пить? Глоток здешней воды — и надёжный кровавый понос… Лишь вино есть здоровый напиток.

    — Болезнь от женщин. — Сан Сяо, тёмный и твёрдый от Солнца, словно копчёная рыба, блестел узкими кофейными глазами. — Европейс-наука не поймёт это явление. Мраком женская суть одолевает свет мужского естества.

    — Почтенный Сяо, к свиньям вашу азиатчину. Чёрт бы драл всех духовидцев! — Железный гауптман Иевлев отмёл восточную мудрость с прямотой ландскнехта. — Загадочные флюиды мне надоели ещё у Блават-ской. Спиритизм, сны, гадания — гиль! Есть только Бог, спирт, патроны и триппер. Вам предстоит унаследовать роту Локшина — большая честь, готовьтесь!.. Шире плечи! скоро на них лягут новые погоны.

    Сан Сяо привстал и поклонился:

    — Буду много вам признателен, месьер гауптман. Поясните мне смысл слов «гиль» и «флюиды».

    — Легко. Гиль — вздор, чушь, бессмыслица или нелепость. Флюид же — психический ток, человеком излучаемый. Так и запишите. Довольны?

    — Благодарю. Очень сожалею, что мой ротный покидает нас. Он читал мне целую поэму: «Старцы в синагоге…» А как дальше? Там звучало много новых слов, но я был без блокнота… Якова не станет, у кого я спрошу? «Старцы в синагоге…»

    — Это всё, о чём вы сожалеете? — Толя набычился. — Забыли бой у Габу?.. Яше спасибо, что вернётесь в свою фанзу!

    — Не стремлюсь, — холодно ответил Сяо. — Вероятно, куплю прачечную в Манджале. Приличен портовый город…

    — Мои разрывные тоже пригодились при Габу. — Положив карты на стол, артиллерист вновь раскурил погасшую трубочку.

    — Напомнить диспозицию? — решительно предложил Иевлев. — Сяо, уступите карандаш. Сейчас нарисуем…

    Котельникову не сиделось, не молчалось; его распирало на беседу:

    — Прошу вас, оставим Габу в покое! Мы у смертного одра… Хоть бы Ремер зашёл, осмотрел!

    — Я трижды посылал за доктором. — Ван-дер-Гехт окутался дымком. — Его клистирное величество застряло в лазарете. Поит дырявых солдат перманганатом калия. Ремер уверен, будто кое-кого вылечит. Лок-шин для него — пустая трата времени. «Эта зараза людям не передаётся», — вот как он сказал.

    Иевлев только усмехнулся:

    — Немец-лекарь, из-под Кузнецкого моста аптекарь… Сам же тут руками разводил: «И какая муха его укусила?»

    — Положимся на медикуса. Ремер выслушал часть курса в университете, имеет понятие о дизентерии, ранах и ампутациях… Эй, бой! — зычно позвал Ван-дер-Гехт. — Бегом на кухню! Пусть ужин принесут сюда.

    — Рите, вы способны забыть о еде?.. Помнится, вы спокойно лопали под обстрелом бошей, а они шпарили из тяжёлых гаубиц.

    — Мой любезный Деметрий Николаевитш, матушка говорила мне: «Ритци, самое главное — вовремя кушать». Я исполняю золотой матушкин наказ.

    Кир подумал: «Ритци, зачем мамаша не прочла тебе рацею о том, как вредно убивать своих любовниц? Тогда не пришлось бы драпать из Голландии».

    — Я что хочу сказать — не подпускать близко. Сейчас начнётся, — бормотал Яша. — Вон оно, в поле скачет. Рядом, совсем рядом. Взвилось… Открыть огонь. Короткими очередями!

    — Как он там? — крикнули из-за перегородки.

    — Бредит! — ответил Кир, перебирая бумаги Локшина.

    Опасаясь вездесущих термитов и тропической сырости, Яшка держал документы в плотно закрытом жестяном футляре.

    Что тут? Паспорт с подписью русского консула, офицерский аттестат, справки о ранениях, об учёбе в университете, контракт о найме, потрёпанная записная книжка, письма из дома, фотографии… Надо сдать батальонному канцеляристу.

    Извлёк две изжелта-белых полоски с каллиграфическими надписями; прописные буквы были золотыми. Должно быть, это и есть камеи — амулеты с текстами каббалы. Помял пальцами — кожа! вроде тонкой замши…

    «Он их прятал, стеснялся. А я чем лучше? Ни постов, ни праздников… Только крест на шее да псалом «Живые помощи» в кармане».

    Жирная муха синего цвета пожужжала и села на подушку. Яша заметался, задыхаясь:

    — Вижу! Сволочь… Думаешь, взял?.. Не на того напал. Везде достану. Дай мне выйти, я тебя съем. В клочья порву.

    Кир взмахнул рукой, метясь захлопнуть муху в кулаке и раздавить. Эх, промазал! Но хоть отогнал. Рано ей целоваться с Яшкой.

    Среди бумаг нашлась рукописная инструкция о том, как следует хоронить оберлейтенанта Локшина. Яша настрочил её со здоровым цинизмом человека, досыта хлебнувшего войны, но за строками читалась искренняя забота о собственном погребении. Если ты воюешь, эта процедура может случиться когда угодно.

    — Кир? Артанов, это ты? — Яша слепо искал лицом, едва приподняв голову от подушки. — Кто здесь?

    — Я это, я… — Кир ласково разгладил ему волосы. Сердце сжалось: «Плохо дело. Бабушка-покойница тоже перед концом в разум пришла — словно проститься хотела».

    — Я что хочу сказать — фрайнт[5], побудь со мной. Умру сейчас. Не подпускай никого… Мне собраться надо. Плохо вижу… Темно. Уже вечер?

    — Почти. — Кир оглянулся на оконце в парусиновой стене. Солнечный свет багровел на глазах. В тропиках светило не садится, а буквально рушится с небес, а ночь не наползает медленно, как бывало дома, а вспыхивает мраком, погружая мир в чернильную тьму.

    — Мухи, — прохрипел Яша, запрокидывая лицо. — Гони их к чёрту. Налетели, лезут… Кыш. Прочь. Дышать… Нечем… Где выход? Адонай инком дамо..[6]

    — К дождю, — глупо заметил Кир, озирая матерчатый потолок, под которым тёмными пятнышками вились вестницы смерти. — Они от дождя прячутся.

    Яша только вздохнул в ответ — и всё.

    Бросив взгляд на лежащего, Кир понял: пора приступать к выполнению инструкции. Здесь, вблизи от экватора, покойники тухнут с поразительной быстротой. Нездоровые места! Раны загнивают на глазах, вода в кожухе пулемёта вскипает через три минуты. Яшина просьба: «Заройте как можно скорее, в тот же день» — была весьма уместна.

    — Готов! — громко известил товарищей Кир.

    — Пресвятые дьяволы! — жизнерадостно выругался голландец, пуская в ход бубнового туза. — Господа, давайте доиграем кон.

    — Он оставил записку, как и что делать, — доложил чуть позже Кир собравшимся у койки.

    — Лишь бы дождь не зарядил, — молвил Иевлев, постукивая папиросой по сгибу пальца. — Не забуду, как Костю Нордштейна закапывали. Воды в яму налило — по пояс. Казалось, мы его вплавь по волнам пускаем. Я велел неграм вычёрпывать из могилы вёдрами. И всё равно гроб плюхнул, как в болото.

    — По записке, следует похоронить без гроба. — Кир сверился с бумагой.

    — Отлично! — возрадовался Ван-дер-Гехт. — Плотник не понадобится.

    — Сперва обмыть. Требуются единоверцы.

    — Где их взять?.. — Иевлев пустил дым в сторону лампы. — Мы тут все одной веры — солдатской. Считайте эту заповедь исполненной. Дальше.

    — Нужен саван. Чем проще, тем лучше.

    — Котельников, возьмите у чёрных тент. Он полотняный и довольно чистый.

    — …и прочитать пару молитв. Тексты приведены по-русски.

    — Яша знал, кому поручал. До неба дойдёт на любом языке. Артанов, возьмётесь? — спросил гауптман у Кира.

    — Пожалуй, Дмитрий Николаевич.

    Первую из молитв полагалось прочесть до выноса тела. Снаружи, вдали от палатки покрикивал командир туземных стрелков: «Р-р-разобрали лопаты! Па-а-астроились! Шаго-о-ом…»

    Кир декламировал:

    — О Боже, преисполненный милосердия, обитающий в заоблачных высях! Пусть вознесётся на крыльях Шхины, в полной безмятежности, к небесным высотам, где обитают святые и чистые, сияющие, как свет лазури, душа Яакова сына Йехуды, ушедшего в иной мир…

    Сочувственно кивая, голландец заполнял магазин пистолета. Толя Котельников пытался прогнать назойливую муху, не без оснований полагая, что её укус может и его отправить в землю. Тут есть такие мошки — кладут наповал, что твоя пуля.

    — Да покоится он с миром на своём ложе. И возгласим: омэйн.

    — Аминь, — дружно откликнулись офицеры. Сан Сяо негромко бубнил что-то буддистское, зажав палисандровые чётки между ладоней.

    Когда выносили — только мужчины, как строго предписал Яша, — на севере начало погромыхивать. Полнеба затмилось непроглядной грозовой тучей. Поднялся ветер; то и дело тучу озаряли голубовато-белые вспышки. Пулемётная рота следовала за Локшиным в полном составе, кроме лежавших в лазарете.

    В сторонке чёрные опирались на заступы и курили кас, завёрнутый в сухие листья. Туземцы блаженствовали от дурмана; их мокрые улыбки то и дело сверкали оскалом.

    Вот-вот должен был обрушиться ливень. Кто не бедовал под тропическим дождём, тот не поймёт, до чего хочется вовремя укрыться от потоков. Но Кир читал не торопясь. Обряд должен быть исполнен lege artis[7]. Яша не заслужил того, чтобы его зарыли наспех.

    Под тревожный шум деревьев Кир говорил навстречу ветру древние слова:

    — Да будет благословенно, и восхвалено, и чествуемо, и возвеличено, и превознесено, и почтено, и возвышено, и прославляемо имя Пресвятого, благословен Он…

    Защёлкали затворы; стволы поднялись к небосводу, полыхающему молниями. Командующий батальоном штандарт-гауптман отдал честь, все последовали его примеру. Белый свёрток на верёвках опустился в могилу; грянули выстрелы.

    «Боже, — молился про себя Кир, нажимая на спусковой крючок «парабеллума», — только бы дослужить и сесть на пароход. Я пять лет не был дома, не слышал родных голосов. Я русский язык стал забывать. Я столько людей убил, что сердце шерстью обросло. Господи, дай мне вернуться домой!»

    Шлем Локшина лежал посередине стола. Свет лампы отражался в латунной эмблеме — «лев с ошейником, цепью и мечом в правой передней лапе» — и буквах MFRL, означавших «Наёмный фузилёрный полк Лафора».

    Потом шлем положат на могилу, по обычаю. Пока он обозначал того, кого нет — и больше никогда не будет за столом.

    Рядом стоял стакан с белёсым, мутным самогоном, накрытый куском пресной лепёшки. «Бронф ун бройд[8], — сказал бы Яша, — вот и сказочке конец».

    — Хлеба хочу, настоящего. — Котельников с ненавистью взирал на безвкусную выпечку. — Сил нет, надоела негритянская маца.

    Дождь прошёл стороной, едва покрапав на лагерь наёмников. В воздухе скопилось тошнотворное удушье, которое Рите-артиллерист называл «липкая смерть». Чтобы стало ещё хуже, принесли две бутыли ямсового первача — их следовало выглушить, иначе это не поминки.

    Закрыв глаза, Кир постарался представить семейный стол в Андреевке. Все рядом — Машутка, Лизанька, Дима и Евгеша. Отец спрашивает маму: «Ну-с, голубушка, чем нас сегодня попотчуют?» Запах горячего, свежего хлеба…

    — Львы Лафора! — громко спугнул его грёзы гауптман. — Давайте нынче без чинов — перед костлявой все равны… Мы проводили нашего Яшу — тело в яму, душу в небо. Настоящий русский офицер. Я знал его с четырнадцатого года. Он любил Родину, водку и женщин. Помянем! Земля ему пухом.

    Пойло хлестнуло в горло, опалило. Рот наполнился щиплющим кислым привкусом.

    В душном, спёртом воздухе палатки зудели крупные мухи — величиной со шмеля. Противный звук вьющихся над головами насекомых понемногу выводил Кира из себя.

    — Ма-ца… — Сяо задумчиво нахмурился. — Ведь название хлеба у малашиков другое.

    «Спросите Яшу», — чуть не вырвалось у Кира. Он смолчал, подавленный внезапным осознанием того, что больше не встретит весёлого приятеля, не услышит его голоса, не увидит лица. Никогда.

    Нет человека. Только холмик ржавой земли с пробковым шлемом наверху.

    Батальон уйдёт на юг, к Гвинейскому заливу. Будет пёстрый и шумный Манджал, будет прощальный парад. Будет гудок парохода и тающий на горизонте порт, а Яшка останется навеки на чужбине.

    Когда-нибудь малашики распашут могилы пришельцев. Ни следа.

    «Со святыми упокой… — про себя мучительно и горько просил Кир, с усилием вспоминая слова. — Идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная…»

    Только не здесь умирать. Только не в эту землю. Хоть ногтями цепляясь, хоть тенью, но возвратиться домой!

    — Интересно, а Пасху мы справим? — завёлся Котельников.

    Кира нехорошо дёрнуло. Вспомнились камеи Лок-шина и потёртый на сгибах псалом — мамино благословение, её рукою переписанное.

    Она хотела дать «Живые помощи» на пояске: «От зла оберегает». Он засмущался: «Маменька, это Европа! Как я буду выглядеть там… с пояском!»

    — Да. Страусиным яйцом похристосуемся.

    — Вечно ты язвишь, Артанов.

    — Какая Пасха, Анатоль! Тут Африка, сюда Христос не дошёл. И время сдвинулось, ты понимаешь? Всё сдвинулось.

    — Не приемлю календарь большевиков! Мы вернёмся и восстановим юлианский стиль. Железной рукой, Кир. В августе едем к адмиралу Колчаку, через Владивосток…

    — Хватит, я устал от войны.

    — Между прочим, о войне, — бесцеремонно вмешался Иевлев, похрустывая неизвестным африканским овощем. — Рите, твои тягачи исправны?

    — Машины можно заводить хоть завтра утром.

    — Завтра не завтра, а до ливней надо оттянуться к шляху, иначе завязнем с обозом и пушками. На себе тащить — ещё в Европе надоело. А малашики нам покоя не дадут, и не надейтесь. В сезон дождей им, голышам, раздолье. Сяо, сколько осталось копий у Обака?

    Чёрная тень саванны — Обак, вождь малашиков, таился где-то рядом, засылал лазутчиков, ждал своего часа. Этот боевой зверь держал на сворке стаю хищников, чтобы в удобный миг бросить их на батальон.

    — Полагаю, месьер гауптман, опытных бойцов до тысячи. — Китаёза через прицельную прорезь ловко определял численность противника. — Говорю о тех, кто не пойдёт на пулемёты. Остальных, мясо, он кинет в лобовую атаку. На марше мы будем уязвимы… Пожалуйста, уточните мне смысл слова «шлях».

    — Тракт, большая дорога. Для нас — та, что ведёт к базе.

    — Значит, опять через дефиле[9] Габу, — вязко процедил побагровевший Рите.

    Кир сидел мрачно, не участвуя в расчётах. До базы, а затем до порта ещё надо доползти, чтоб попасть хоть в Андреевку, хоть к Колчаку.

    Лучше бош со штыком, чем чёрный с копьём. Тем более, Обак знает местность, как свою ладонь, а мирные малашики его боятся и волей-неволей помогают.

    — Убыль личного состава большая. Едва не сотню схоронили. — Иевлев, рассуждая о служебных делах, пьянел, наливался темнотой. — Больных и раненых семь дюжин, это гиря на ноге. И мухи… кыш!

    Мухи сгущались вместе с духотой, роем вились и жужжали под потолком, нагло садились на плечи и чуть не лезли в лицо. Котельников, зверея, бил их ладонью, от чего прыгали стаканы на столе. Чёрный бой, безутешный денщик Локшина, наливая офицерам, как-то скулил; бутыль тряслась в его руках. Кир присмотрелся — малый, южанин из племени кру, стал почти серым; глаза пугливо бегают, рот плаксивый.

    — Эй, ты! поставь посуду, разобьёшь.

    — Ах, месьера абир-летенанта, мой плохо! Мой боясь!

    — Лихорадка, — бросил взгляд Сяо. — Ещё один штук для Ремера.

    Рите, у которого от самогона даже белки глаз покраснели, глухим мычанием изображал мелодию. Сам себе патефон. Набивая свою носогрейку, он просыпал табак на колени, потом жестом потребовал огня и за-пыхал. Трудно сказать, что он воображал спьяну, ворочая непослушным языком:

    — Не так уж сложно пройти к базе, гварим![10] Я объясню, как стрелять. Сан Сяо, ты молод командовать ротой. Но тебе таки придётся разворачивать расчёты на позиции…

    — Уважаемый Рите, я справлюсь. Решение за командиром.

    — Так-с, — сурово встал Иевлев, пошатнувшись. — Ты, заразный, марш в лазарет. Пить марганцовку.

    — Мой здоров! — взмолился кру. — Мой не иди туда, там смертя, могилка! Всех могилка! Малашики — гад вонючий, у-у-у, враги!

    Испуг парня выглядел забавно; офицеры рассмеялись. Ишь как ему здесь не нравится! У моря на юге тишь да гладь, власть белых месьеров. А с малаши-ками не уживёшься — не зарежут, так отравят, не убьют, так предадут.

    — Трус ты, дурачина! — Иевлев сплюнул. — Нас батальон! Шесть станкачей, четыре пушки… Лезь под койку, отсидишься.

    — Нет, нет!., месьера гауптмана, под койку нет! Мух, — робко указал вверх посеревший негр. — Это мух. Куси-куси. Они жраль месьера Локашина, сьель его мозги, сьель его душа.

    — Крестись в нашу веру. — Котельников рыгнул. — Нам — не страшно!

    — Мой крестилься у падре в Манджале, мой кристианина! — В доказательство кру торопливо вынул крест из-под рубахи и потряс им. Вместе с крестом на шнурке болтались перья, зубы и раковины каури. — Там Есус Кристус, тут малашики! Они дьяволь.

    — Этот менч[11] прав, — бурчал надутый самогоном Ван-дер-Гехт. — Я много убивал, как много!.. Вот расплата. Пусть он расскажет. Я хочу знать…

    — Он дикарь. — Отмахнувшись, Иевлев взялся за стакан, заглянул сверху в жгучую опаловую жидкость. — Его надо ещё трижды крестить, розгами по филейным частям. Чёрт, что за отраву мы употребляем?.. Впрочем… За победу!

    Кир машинально выпил. Лампы тускнели, в глазах туманилось, «липкая смерть» маслом стекала по коже. Крещёный кру всхлипывал, бормоча что-то. Но смысл ускользал от пьяного сознания, а гудение мух забивало уши. Давнее видение Андреевки гасло. Попытки удержать его оказывались тщетными: проступало задорное личико Машутки, потом лес в полутьме, слышались удары кузнеца — или барабанный ритм мала-шиков?..

    Всё пространство под крышей заполонили мухи; их надсадное «жжжжж» свербело в ушах и мешало думать. Этот звук буквально отзывался болью в голове. Иногда Киру казалось опасным зевнуть — мухи столь густо сновали в воздухе, что так вот и влетят.

    Он поднялся, оправляя форму. Краснорожий Рите враждебно смотрел на него в упор, затем жалобно вздохнул и потупил глаза, будто задремал. Зато Котельников затараторил бурно, шумно, дирижируя себе ручищами:

    — Я что хочу сказать — надо поручить дело Ван-дер-Гехту! Выдвинуть пушки на позицию и расстрелять деревню, всё перемешать с землёй. Тут вопрос в другом — как верно выбрать цель. Ведь это может оказаться и не та деревня! Тогда мы впустую потратим снаряды…

    — Котельников! — свирепо рявкнул гауптман. — Ты ошалел?! Боевые действия для батальона назначает командир, а ты — ротный. Поперёк батьки…

    — Мою роту, фрайнт? Я подниму её. Но это дело не для роты! Такие дела решают лично. Белые люди не годятся, а кру — жалкий парень…

    — По-моему, ямсовку квасили с касом, — высказался Кир как можно твёрже. — С первого стакана следовало понять — отрава. Мы сходим с ума; вы что, не чувствуете?

    Исключая кру, здесь все с оружием. Кир решил тщательно следить, кто первый потянет руку к кобуре, чтобы вовремя выбить пистолет.

    — …угробим мирных жителей, — нёс околесицу Котельников. — А я больше не хочу совершать грех. И так в крови сверх меры! Знаете, где я перешагнул черту? Когда вступил в полк Лафора. Надо было бежать, а не вербоваться! Забиться куда-нибудь, скрыться от всего этого ужаса. Встретить милую женщину, спать в её объятиях, мирно учить детей с чистыми глазами. А я учил убивать!

    — Кто?! — Гауптман с горящими глазами навис над Толей. — Кто бы остановил немчуру, если бы все спрятались? От тебя, Анатоль, я таких слов не ждал! Вот поэтому! потому, что много слякоти! потому что мы врозь! поэтому пришли хамы! и завладели!..

    Котельников обернулся к Киру, ожидая поддержки. Умоляющий взгляд его был красен, полон прилившей крови; это кровавое затмение вдруг сделалось злобным, пронзительным, как в миг штыковой атаки.

    — Я что хочу сказать — Кир, ты… Почему ты так жесток?

    — Кто? Я? — Кир растерялся. — Анатоль, не говори чепухи!..

    — Мамочка, да? Она тебя любит! Но ты её не увидишь. Как и я свою момэ.

    — …если ты не прекратишь сейчас же пораженческие разговоры, — рокотал Иевлев. — Где ты нахватался пропаганды? Никогда впредь! ты запомнил, Котельников? при мне — никогда!

    — Ой, ой! — затанцевал от страха кру. — Месье-ри офицери, не убий друг друг! Нет! Это малашик хочет — вы убий себя! Тута кто-та лишний! Мух гони!

    Схватив полотенце, он стал с неожиданной яростью махать им, а мушиное скопище, сорвавшись с брезента, закружилось с возмущённым гудением. Киру едва не стало дурно. Казалось — касание мухи могло оставить несмываемое, мерзкое пятно, уморить порчей…

    Иевлев уже держал Толю за ворот, а этот лось по-детски плакал, утратив всю храбрость. Рите совершенно обмяк на стуле, зато вскинулся Сан Сяо. Самогон с касом проник в мозг азиата и устроил там бешеную большевистскую революцию.

    — Я что хочу сказать, — залопотал маленький унтер-лейтенант, неожиданно расширив обычно узкие карие глаза, — мне ничего не видно! Это настоящая тюрьма! Надо найти причину. Она где-то рядом, я чувствую. О, как всё не ко времени!.. А письмо Циле я не написал. Как теперь я скажу ей, как?.. Может, кто-то из вас передаст… И ты, Кир, предаёшь меня своей жестокостью!

    — Почтенный Сяо… Господа, позвольте решить за вас. — Кир без колебаний — иначе будет поздно! — достал «парабеллум» и, не целясь, влепил по пуле в окаянные бутыли. Посудины звонко обвалились, разливая лужи умопомрачительного самогона. Все замерли.

    — Артанов, что за шутки? — вырвалось у Иевлева.

    — Верно, — прошептал Сан Сяо, без сил опадая на стул.

    — Спокойствие, господа. — Кир обвёл палатку стволом. — Никто не должен брать в руки оружие. Извините, Дмитрий Николаевич… вы тоже. Мы перепились, и если так продолжится, будет взаимное побоище. Бой! Займись наконец мухами, каналья!

    — Да-да, — заворочавшись, Рите с усилием стал утверждаться на вялых ногах. — Мудрое решение, Кирил Алексейвитш. Пора в свои палатки, спать.

    — Ну, Артанов… — Гауптман в недоумении покачал головой. — Извинение принято. Отбой!

    Кир напряжённо выжидал — не сорвётся ли кто-нибудь на резкость? Но офицеры медленно и мирно отходили от стола. Даже странно.

    — Ничего не будет, фрайнт, — проходя мимо, со смешком обронил Иевлев. — Все знают, как ты стреляешь.

    — Дмитрий Николаевич, я бы не стал…

    — Брось. Всё-таки ты жестокий человек.

    — Возможно. — Кир старался держаться мягче, чтобы не вызвать вспышки гнева. — Это война. Я был студентом, стал пехотным офицером. Неожиданная карьера.

    — Карьера впереди. — Сонливый Рите миновал Кира, тяжело передвигая ноги. — Масса перспектив! Можно стать регимент-гауптманом… даже генерал-аншефом. Или покойником. Или хуже того.

    Последние мухи не уступали натиску кру и, казалось, нападали на него, но и они были вынуждены ретироваться. Правда, Кир слышал их даже снаружи, когда вышел из палатки. Две или три летуньи-невидимки реяли во тьме, как караульные у вверенного им объекта.

    Удаляясь шаткою походкой в ночь, с меланхолическим надрывом распевал Котельников, возомнивший себя Шаляпиным. Среди мглы тропиков, густой и жаркой — продохнуть нельзя! — ему грезилась зима:

    Из ночи и морозных вьюг Кто в дверь стучится к нам? И отчего немой испуг На бледных лицах дам?[12]

    От палатки Ритса донёсся сдавленный протяжный рык. Голландца рвало.

    Киру снился чёрный мурин-великан из сказок — полуголый, в юбке, с плетью и с цыганскими монистами. Мурин злобно дышал; уродливые карлики водили хоровод. Кир выстрелил. К удивлению своему, промазал, а мурин глумливо захохотал: «Не увидишь матери! Всех смертя, могилка! Die Durchsuchung![13] Вывернуть карманы!»

    Отмахавшись прикладом, Кир побежал по улице к морю. Сияла полная луна. Серебряная дорога вела по волнам в Андреевку, но путь преграждали корабли Кайзермарине, а даль была закрыта дымом. Сзади гикала и улюлюкала погоня. Мурин настиг его и обнял, будто женщина. Влажные руки проникли в грудь, сжали сердце, подобрались к горлу — Кир с ужасом ощутил, что язык не повинуется ему и говорит чужие, чуждые слова.

    Он вскочил с бессвязным гортанным криком и сел на койке. Потная рубашка прилипла к телу. За матерчатой стенкой денщик храпел так жутко, будто сейчас задохнётся. Вот ленивая скотина! Принёс ли он воды, как было велено?..

    От ковша в нос пахнуло хлоркой. Кир с мутной головы счёл это отрыжкой вчерашнего и отпил. Зря! Вода и впрямь оказалась крепко хлорирована.

    Тотчас выплюнул, но следом — на «Ура!», как взвод за командиром, — рванулся поминальный ужин. Натуральное извержение; казалось, пятки через глотку вылезут.

    Когда корчи отпустили Кира, он тем же ковшом стал отводить душу на денщике.

    — Ай! А-яй! Аа-а!! Месьера, прощай!

    — Ты, сссобака, что принёс? Что принёс? Где взял?!

    — Кухня даль! Котёль вода! Доктора велела — сыпь вода, будь здоров…

    — Этим выгребные ямы заливают — а ты мне для питья!.. Ннна! Ночью в караул пойдёшь, на внешнюю линию!

    Денщик завыл. Изнеженные мирной жизнью побережья, южане тряслись при мысли, что придётся ходить во мраке с винтовкой — а кругом ползают головорезы Обака, будто змеи… или обернувшиеся змеями.

    — Уберись в палатке!

    Налив пальмового вина, Кир понял, что с первого глотка всё повторится. Фу! Водобоязнь какая-то…

    Сбылись слова Котельникова — Кир умылся вином. Затем, одевшись, вышел на вольный воздух. Снаружи, по крайности, нет впечатления, что ты заживо зарыт.

    Но лучше не стало — рот стянут вязкой сухотой, хлорный дух достаёт до мозга. В голове словно черти молотят, настолько боль трескучая. О спазмах желудка впору совсем не думать, но забыть их невозможно — там, в пустоте, будто ворочались три фунта гвоздей с мотком колючей проволоки в придачу.

    Тучи развеялись, мерцали звёзды. До побудки ещё долго. Где-то перекликались караулы, в зарослях визгливо отзывались обезьяны. От деревни долетал собачий лай и задушенный хрип петухов.

    Кир опустился на скамейку, врытую по приказу русских офицеров, и уронил чугунную голову. Кисти рук с дрожью сжимались в кулаки. Глаза ломило; пульсация боли в черепе казалось громкой, как бой барабанов. Тум-тум-тум. Тум-тум-тум.

    «Где все? Не слышу… Где Анатоль, Яша?»

    Яша.

    С ужасающей ясностью Кир вспомнил — где. В рыжей земле, высохший как мумия.

    Волной ударила и ослепила тоска.

    «Как же так? Четыре месяца до срока, триста вёрст на юг — и всё, спаслись бы, вместе уехали!.. Нам так мало осталось ждать, что же ты сделал?..»

    И некому оплакать оберлейтенанта. Перекинулись в картишки, отстрелялись в небо, опились — помянули! Нельзя так; нечестно, неправильно… Хоронят — чтобы дать покой, а это — не покой, не кладбище…

    Хотелось закричать, заголосить тягуче, но — лишь зубы скрипнули, и выступили слёзы. Слабеешь, Артанов?

    «Мы не доберёмся до базы, — холодом окатило сердце Киру. — Нас вырежут как курей. Без пополнения; треть состава — в лазарете и в могиле. Обак собирает новую орду. Габу нам не пройти».

    В прошлый раз чёрная бестия атаковала на марше. Колонна — две версты; шлях давал крутой изгиб между холмов, поросших зонтичной акацией и шипастыми кустами. В высокотравной саванне бывают классические дефиле, судьбой назначенные для засад.

    Сначала барабаны. Далёкий гул… тум-тум-тум, тум-тум-тум — перекличка слева, справа. Нестройный бой, переходящий в грохот. Тум-тум-тум! Колонна заколыхалась и сбилась с ноги; тягачи встали.

    Ритм нарастал — да-да-да! да-да-да! Раздались вопли в зарослях, будто заголосили бабуины; ветви кустов задёргались. «Сто-о-ой! Штыки примкнуть! Втор-р-рая рота…» Командир батальона с Иевлевым были в авангарде, рота Яши в середине, Рите замыкал.

    «Р-развернуться в цепь! К отр-ражению атаки… Заряжай!» Крик нарастал. Движение угольных тел. Выметнулись из редколесья, помчались. Страшно быстрый бег. Мысль: «Это не люди». Мелькание чёрных голеней — как шатуны паровоза. Перепрыгивают кусты, словно летят по воздуху. Ближе, ближе…

    «Ложись!»

    Тра-та-та-та — запел гимн цивилизации пулемёт Локшина. Как ждал! Вмиг расчехлил и повернул; затвор подхватил ленту, машинка смерти грянула, и горячие пули засвистали поверх шлемов. Чёрные тела покатились кубарем, скошенные секущей очередью.

    Тра-та-та-та — ликовала душа, билось сердце. Котельников кричал: «Львы, на месте! Лежать, собаки!!»

    Тра-та-та-та — эту песню можно слушать вечно. Ту-ту-тух — ожили в паре мест ручники.

    Вдруг громовой стук станкача оборвался. Лишь тамтамы, вой и этот исступлённый бег. Кончилась лента? заклинил затвор?

    «Целься!.. Залпом — огонь!» — орал Кир, не слыша себя. Трескотня от центра колонны до арьергарда. А чёрные неумолимо приближаются. Солдаты мажут. Безбожно мажут! промахи!.. «Необучены. Берём кого попало, сразу в рейд». Кир выбивал чёрных, но — если б все так метко…

    «Целься! Пли!» — Ну, жидовин, заводи свою машину! Давай! быстро! мне что, в штыки их поднимать? это шпана! полягут! Ну, когда?!

    Потеряв половину, звери Обака вмялись в роту Ана-толя. Ох. Где Железный гауптман? Бегом его сюда! Бежит. А третьей роте кишки выпускают. Мясорубка. Лезвия копий — как ланцет в полруки длиной. Чёрный с копьём хлеще казака с шашкой. Будто леопард, в секунду рассекает человека.

    «На месте! — Кажется, лёгкие лопнут. — Сам застрелю, дерьмо, кто побежит! Огонь!» И стрелять, стрелять, ловить в прицел. Мелькают чёрные ноги. Чёрные руки, как крылья мельницы. Лезвия копий, как мясницкие ножи. Белые зубы. Кир ясно различал их лица. Пора. Умирать надо стоя.

    «В штыки! Вперёд!» — А ведь могут не встать. Так их и приколют.

    Тра-та-та-та — мерно, железно, механически застучал оживший пулемёт. Тра-та-та-та — присоединился второй. Застрекотали ручники на стороне Иевлева, вышедшего во фланг орде Обака. Радость! Косилки заработали, посыпались людишки. Они валились прямо перед цепью — вспоротые очередью, с перебитыми ногами, в крови.

    Ах! Ах! — Рите, прикрытый ротой Кира, установил пушки. Опасаясь зацепить своих, он влепил разрывными по лесу, откуда валила орда. Акации срубало и подбрасывало в воздух с вихрем щепок, взлетали земляные кусты.

    Чёрные дрогнули, заверещали, заметались, прянули назад и в стороны. Получив надёжную дистанцию, Рите перешёл на «косящий» огонь шрапнелью, а ближних причёсывал Яша. Нашлось дело и штыкам…

    «Что ж ты телился, жук навозный? — с яростью благодарил Яшу Котельников. — Ещё бы чуть — четвертовали бы и засолили!»

    «Напрасно ты насчёт жука, — укорил Кир наедине. — Нас, кадровых, и так осталось меньше пальцев на руке».

    «Кто кадровый? — вытаращился Котельников. — Он местечковый! Пулемёты — не искусство, бойня! Вот когда сошлись — тут да! Я одного на штык, через себя — ииэх!.. Искусство!»

    …Кир тупо разглядывал утоптанную землю. Пустая жестянка из-под сардин. Смятая папироса — Иевлев проходил. Значит, лёг не сразу или раньше всех встал. Верней всего — второе. А, вот и подтверждение! Тёмный от слюны окурок сигареты — это Бульон, итальянец, шеф-адъютант из отделения разведки. Значит, Железный гауптман вызвал и отправил его среди ночи. Куда?

    «Впрочем, к чему это?.. Не стало искусника. Как мы пойдём назад? Эх, Яша…»

    Вздохнул и сел рядом Котельников, мятый, бледный и опухший.

    — Поздравляю, Анатоль.

    — С чем? — простонал громада-ротный, согнувшись от недомогания.

    — Я умылся вином. Согласно предсказанию.

    — Бааа… Ни слова о жидкостях. — Котельников сипел. — Видеть, слышать — не могу! Особенно спиртное. Во рту — будто взвод кошек испражнялся… Воды бы, холодной воды… Капли нет, всю вылил на голову. Послал боя за кипячёной…

    — Не вздумай пить. Ремер велел засыпать туда хлорки.

    — Зачем он это совершил?! Из ненависти к человечеству?

    — Напротив, голубчик, из самых благих побуждений — дабы никто не окочурился. У котлов нет крышек, ночью туда гадят мухи.

    — Отравитель!.. — произнёс Котельников глубоким шёпотом провинциального трагика, который слышен даже на галёрке. — «И он кого-то хлору пить заставил и к прадедам здорового отправил»[14].

    — …или отец родной. А вы скворчали, что Ремер ко всем равнодушен. Оказалось, вовсе нет. Он помнит и заботится о нас.

    — Теперь ясно, почему Генрих Карлович в поносном бараке скрывается…

    — Должно быть, устал от наших комплиментов.

    — Знаешь, вид у тебя — как с виселицы сорвался… и я не краше. Но ответь — где ты берёшь силы язвить?

    — Сам удивляюсь. Нам ещё на построение идти…

    — Не говорите мне о нём. Молчи, грусть… — Котельников со стоном взялся за голову. — Взводные справятся. Я отказываюсь… не могу!

    — На штык и через «не могу».

    — Генрих — добрый? Был бы добрый — кокаину бы прислал!

    — И не жди. Он его носит в железном ларце, а ночью прячет под подушку.

    — Кащей с яйцом! Скупой рыцарь… Артанов! Ведь у тебя, помнится, тоже был…

    — Весь кончился, ещё в Манджале. Попробуй кас.

    — Тьфу! Нашёл, что присоветовать!.. Отправь денщика к Ремеру. Вдруг разжалобится.

    — Бой! — выкрикнул Кир. — Ко мне, бегом!..

    — Когда же воду вскипятят?

    — К завтраку. Если будут дрова. Что-то нет мала-шиков с вязанками… пора бы им появиться.

    — Налей котелок, — наставлял Котельников битого слугу. — Побольше! Здесь нагреем. Встретишь моего — пусть бежит к тягачам и сольёт чуток горючего. Принесёт — десять талеров, нет — в морду. Предъяви свою — вот так и с ним будет.

    — Мы правда похоронили Яшу или мне приснилось? — проговорил Кир, потерянно глядя вдаль. — Дурацкое состояние — кого-то ждём, а его нет и нет.

    Командир третьей роты горестно подпёр свою большую голову широкими ладонями:

    — Увы, Кир. Никогда мы Яшку не услышим.

    — Я что хочу сказать… — раздалось рядом.

    У лейтенантов на миг замерло дыхание. Толя размашисто перекрестился:

    — Господи! Это Сяо. Прямо душа извернулась!..

    Даже в предутренней тьме было видно — с похмелья китаец зелен, как недозрелый лимон; лицо страдальчески искажено. Он, словно опахалом, обмахивался заветным блокнотом.

    — Всем не спится, — дружелюбно кивал Сяо. — Думал отвлечься занятиями! Стал читать и повторять, но ум не повинуется. Ощущаю только печень, её эмоция — гнев… Ветры и дурные соки инь ударили в мозг, заперли энергию ци по всем меридианам.

    — Это что — география или теософия?.. Ещё один полуночник, — вновь обхватил голову Котельников. — Далась вам забота — язык учить!

    — Я хочу говорить правильно. Вы меня поправьте, если я не прав! Надо ежедневно прорабатывать словарь… Эта фраза, как она грамотно звучит? «Я хочу сказать, что…»

    Сын Поднебесной записывал иностранные слова. Он намеревался выжить и завести свою маленькую коммерцию, а для этого следует знать языки.

    — Не сейчас, — отказался Кир. — Мысли разбегаются, всякий бред в голову лезет.

    — Да — гиль. — Сяо примостился на скамейке.

    — В точности! — горячо подтвердил Анатоль.

    — Надеюсь, вы извините мою лишнюю назойливость?

    Кир утешил его жестом безразличия:

    — А, пустое… Говорите, что хотите. Когда молчишь, подступает безумие.

    — Скажем, о том стихе. — Упрямый Сяо вернулся к нерешённому вопросу. — «Старцы в синагоге вскидывают руки…» Синагога — нечто вроде синематографа?

    — Опой. Глубочайший опой, Кир. Гнусная ямсовка…

    — Хорошо, Яша не слышит… Сяо, это молитвенный дом иудеев.

    — Проснулся — и не понимаю: где я, кто я? Даже после джина…

    — Молчи, несчастный. Ты со второго стакана такое понёс — Иевлев чуть душу из тебя не вытряс.

    — И что же, с позволения спросить, я говорил?

    — Что хочешь дезертировать, жить с доброй женщиной и обучать детей.

    Котельников онемел, а Сяо поддержал Кира:

    — Да-да, именно так! Детей с чистыми глазами! Я записал, весьма изысканная фраза: «Дети с чистыми глазами».

    — Я… Я?! Это не я! Кир, не вздумай повторять — а то на дуэль вызову. Чтобы я!., чтоб с двух стаканов дезертировать!..

    — Пьяным являются странные мысли, возникают небывалые намерения, — начал мудрствовать китаец, но Кир пресёк его на корню:

    — И вы хороши были до изумления. От всех домогались — передать письмо какой-то Цы Ле. Кстати, адреса не назвали. Где эта особа живёт? в Манджале или в Сингапуре?

    — А! да! верно! — Толя захлопал в ладоши. — Цы Ле, ясно помню! Сознайтесь, Сяо — что' за пассия у вас? Предъявили бы фотографическую карточку; грех таиться от соратников…

    Сяо сжался, ощетинился и состроил лживую, враждебную улыбку:

    — Я не знаю китаянки с таким именем. Это какая-то ошибка.

    — Попались, попались, — ликовал Котельников. Он был донельзя доволен, что Кир перестал цитировать его пьяные бредни. — Измордую денщика — долго он там бродить будет?.. Ага!

    К скамейке быстрым шагом двигалась неясная фигура. Походка не оставляла сомнений — Железный гауптман. Лейтенанты рефлекторно встали.

    — Вольно, — унял их рвение Иевлев. Будто не было ночных поминок, лишь голос его звучал глуше, с хриплыми нотками. — Артанов, ваша догадка оказалась верной. Самогон, который нам подали — сомнительного происхождения. Я велел Бульону расследовать, откуда появились те бутыли.

    — Значит, Дмитрий Николаевич, варево с касом…

    — Или покрепче. Не знаю, как вы…

    Котельников издал предсмертный стон.

    — …а я провёл ночь неспокойно. Благодарение Богу, что до дна не осушили, а то б не проснулись.

    — Дрова-а-а! — завопил издали бой. — Вода-а-а!

    — Лечитесь, — посоветовал Иевлев, уходя.

    — Когда ещё вскипит? Когда остынет?.. Кир, я не выдержу.

    — Пить горячим! — энергично предложил китаец.

    — Ну, уж нет! Лучше пулю в висок.

    — Чай. — Глаза Сяо блеснули надеждой. — Немедленно доставлю.

    Денщики, отыскавшие друг друга в ночном лагере, приволокли всё и даже больше. Нашли и брезентовое ведро, и дровосека-малашика с солидной вязанкой. Офицерам преподнесли облатки вощёной бумаги:

    — Месьера доктора велела кланяйся и дай вам зелья.

    — Кокаин! Неужели?! Есть Бог на свете!

    — Нету кукаина, эта… — Бой сморщился, вспоминая имя снадобья. — Пера-мидона!

    — Пирамидон… хинину ему в клизме, эскулапу нашему!.. Ну, давай, хоть что-нибудь. — Анатоль жадно вылизал порошок и скорчился, ожидая, когда медикамент проскочит. Слюна, подобная кислоте, копилась во рту.

    — Горечью врачуют сердце и желудок, — наблюдал Сяо за его гримасами. — Как принято в Европе — подобное гони подобным. Какая болезнь, такая пилюля…

    — Это великие воины белых? — осторожно спрашивал денщиков парень-дровосек, почти нагой, чёрный и лоснящийся, как нефть. Он сидел на корточках, опасаясь шевельнуться лишний раз в присутствии грозных месьеров. У-ух, страшны! У каждого смертельный пистолет… Топор у малашика отняли при входе в лагерь; безоружный, он боялся, что его сочтут лазутчиком Обака и застрелят. А как тогда жена с первенцем?..

    — Да, мы у них служим, — важно дулся бой Котельникова. — Они очень злые, могучие люди. Месьер Анатоль силён, как слон, и лют, как леопард. Он кидает чёрного человека на штыке… будто сноп!

    — А мой месьер стреляет дальше, чем летит копьё! Без промаха.

    — О-о-о!

    Малашик с трепетом смотрел на колдовство белых. Они варят пустую воду — зачем? Почему не кладут туда мясо или курицу?

    — Глупая ты голова. Если дать тебе душистое мыло — ты его съешь, ха-ха-ха! Белые делают варёной водой омовение рук. Этому их научили духи. Иначе бесы войдут в утробу и съедят изнутри. Когда белый болеет, он пьёт синюю воду со вкусом железа. А потом всё равно умирает.

    Сяо вытряс в кипяток строго отмеренное количество сухих листиков.

    — Знаете, почтенный, ваш напиток не внушает мне доверия.

    — Это не напиток, а лекарство, месьер Анатоль. Вся Хань спасается им от недугов. Тот чай, который вы пьёте в самоваре, — вообще не чай!

    Вдали горнист сыграл побудку. Хризолитовый настой источал терпкий аромат. Котельников прихлёбывал, прихлёбывал, кривился, затем сладострастно вздохнул:

    — Вроде отпустило! Кир, ты как?

    — Хм. Честно сказать — недурственно. Бой, налей-ка ещё.

    — Уфф! Хоть сердце правильно забилось. Пробирает ваш чаёк, дружище!

    — Искренне рад вас удовольствовать. Можем ли мы вернуться к разговору о стихе?

    — Бог мой, Сяо, за чай я вам обязан. Но зачем вспоминать эти вирши? Давайте лучше прочту из Лермонтова…

    — В стихе были слова, я их не понял. А евреи — выдающиеся коммерсанты. Я хочу познать, как они говорят и думают.

    — Тут даже Яша не помог бы. Он высмеивал этих — благочестивых из молельни. Молодой был!.. Эх…

    — Да-да, в поэме едко сказано про старцев. Я записал по памяти: «Молодость смирилась под гнётом закона», «Так решили старцы — раввины, капланы…». Это от слова «каплуны»?

    — С вами греха не оберёшься. Это… потомки храмовых жрецов? Анатоль, Яша читал тебе ектенью про старцев?

    — Вроде бы. Там жандармы, австрияки, наваждение и помешательство…

    — Наваждений нам своих хватает; взять хоть вчерашние поминки… О чём поэма-то была?

    — Какой-то конфликт с полицией. А может, с инквизицией! Господа жиды её пять веков забыть не могут.

    — Старцы нечто значили, — гнул своё Сяо. — Какое-то особое явление; оно мне было удивительно. Вот ещё строка: «Юный книжник Мойша с каббалой спознался».

    — Ну, это мистика. Если позволит знание немецкого, прочтите «Голема» господина Майринка — эта книжонка есть у Ремера. Лихо закручено.

    — Кир, ко мне вернулась бодрость! Пожалуй, я смогу построить роту и облаять её по всем матерям. Ну а ты? Глаз, рука не подведут?.. Проверим? — Котельников подобрал жестянку от сардин. — Готов?

    — Смотри, малашик! — Бой толкнул деревенскогс негра. — Он ужасный воин.

    Жестянка взлетела вверх и вправо, сверкнув в лучах восходящего Солнца. Чуть выждав, Кир вскинул «парабеллум». От выстрела молодой дровосек спрятал лицо в коленях и зажал уши.

    Банка рывком сменила направление полёта и упала в стороне.

    — Принеси-ка, бой.

    — О-о, месьера, она пробитая! Она дырка!

    — Подари этому, с дровами. Они любят собирать всякий хлам.

    — На! держи, месьер тебе дарит.

    — Нет, нет, — замахал руками малашик. — Она плохая! Дух пули, он убивает!

    — Она пустой башка, она боясь!

    — Завидую тебе, Артанов. Как ты берёшь прицел? открой секрет.

    — Нет секрета. — Кир не спеша убрал пистолет в кобуру. — Когда-то я мечтал сбежать на корабле в Америку и выступать там в цирке, в роли Буффало Билла. Эти книжки — Виннету, Шеттерхэнд… Я готовился! Тайком собирал сухари, прокладывал маршрут и учился стрелять навскидку. А результат? — Кир обвёл рукой пробуждающийся лагерь. — Стоит захотеть — и ты в Африке: кругом буйволы, макаки и повстанцы с копьями. Мечтать надо осторожно. Мечтам свойственно сбываться. Никогда не знаешь, где окажешься. Почтенный Сяо — кажется, Будда советует ограничить желания?..

    — Да. Они ведут к страданиям.

    — Истинные слова!

    — Что он говорит? — зашептал малашик.

    — Месьер — колдун. Он подумал: «Окажусь-ка я в Анунде!» — и всё ему сбылось.

    — Как же так? — Дровосек озадачился. — Воин — и колдун?..

    — Твоя башка — пустой чайник! Месьер Кирил владеет силой. Я слышал, я знаю. У него есть мать, старая белая женщина…

    Малашик представил себе белую-белую старуху, всю покрытую заговорённой глиной. Старая сидела на циновке и повелевала змеями.

    — …она с поцелуем дала ему вещее слово. С тех пор месьера хранят духи. Всех убили, а его нет. Даже месьер Яш умер.

    «Месьера Яша съели!» — вырвалось было у мала-шика, но он вовремя прикусил язык. Нельзя болтать лишнее в лагере белых. Иначе месьеры станут мучить чёрного, выпытывать — откуда знаешь? И убьют совсем. А кто защитит жену и сына?

    — Я почти излечился, — полной грудью вдохнул Толя. — Кир! голубчик, утоли моя печали. Твой голос… ты так славно читал над Яшей! Прочти — Лермонтова, Тютчева, что вздумается. Душа стосковалась…

    — О чарах толкуют, — переводил бой дровосеку. — Когда умер Яш-Пулемёт, месьер Кирил пел заклинания, чтоб дух ушёл за реку смерти.

    — Лучше другое, — подумав, Кир бережно извлёк бумажник, из него — потёртый, несколько раз сложенный листок.

    — Оно. — Бой опустился на колени. — Спрячь глаза!

    — Что… зачем? — Малашик трепетал.

    — Завет белой женщины. О-о, быть битве!.. Месьер не поёт по пустякам.

    Дровосек с корточек гибко перешёл на четвереньки и зажмурился. Вот несчастье! Всего-то думал заработать пару талеров, а попал в самое пекло, на обряд белых. Сейчас месьер наколдует новое сражение… Может, убежать? Нет, пожалуй, кинутся в погоню.

    — Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небес-наго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него.

    Котельников прикрыл глаза ладонью, чтоб скрыть подступившую слезу.

    — Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тме преходяшия, от сряща, и беса полуденнаго. Падет от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится…

    Сан Сяо слушал внимательно и почтительно. Солнце, раскалившее небосклон, всходило как взрыв, зажигая своим сиянием акации.

    — Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое.

    — Аминь! — звучным баритоном возгласил Котельников, встав со скамейки и расправив плечи. — Ах, как славно, Кир! Будто вновь родился, право слово. Нет, зелёный чай я полюбил — а Будду не приемлю! Хочу мечтать, буду мечтать, хоть бы всё прахом шло. По вере моей обрету, что назначено!

    — Ты в театре играть не пробовал?

    — Да, представь себе! И получалось! В любительском, с самим Инсаровым — он тоже офицер. Каких людей я знал!.. Карсавина, Павлова, княгиня Орлова — их Серов портретировал. Идочку Рубинштейн он на коленях умолял, чтобы позволила себя изобразить…

    — Видел Иду? Ты? — Басням про штык и «через себя» Кир не очень верил, но сейчас Анатоль коснулся святого искусства. Речь его дышала такой искренностью, что любое сердце распахнулось бы навстречу.

    — Так же близко, как тебя. Представь — Летний сад, гуляния. И она шествует — бледная, истощённая, с приставными ресницами, в оранжевом тюрбане с перьями павлина. За ней толпы зевак. А я — стоял, как статуя, и думал: «Божество и вдохновение! Ей нет равных!»

    — За такой миг ничего не жалко. Анатоль, ты счастливец.

    — Месьер Анатоль видел бога, — переводил бой малашику. — На голове тюрбан огня и колдовские перья.

    — Сцена в Петербурге — вот недостижимая мечта! Особенно теперь, — восклицал Толя, воздевая руки по направлению к солдатским палаткам. Оттуда лезли сонные и злые львы Лафора, изрыгая многоязыкую матерщину. — У меня фактура, фигура, голос! Всё пропало — Россия, жизнь, театр! Талант загублен… Где мы?.. Театр! Ида Рубинштейн! Богиня!.. Пойду обезьян дрессировать. А-а-а, мать вашу, сифилитики, продрали зенки? — взревел он. Рота издали почуяла: жив он, жив месьер Анатоль, крепки его кулачища, силён глас его, подобный трубам иерихонским!

    В солнечном сиянии явился лейтенантам гауптман Иевлев, но добра его явление не предвещало. Лицо Железного гауптмана было сковано глубоко скрытой яростью, а папироса торчала как дымящееся орудие.

    — Плохи дела, господа. Излагаю по пунктам — во-первых, младший провиантмейстер, который прислал нам отраву, сильно занемог. Кровавая дизентерия… При смерти, даже допросить толком нельзя.

    — Вот так фокус. — Кир невольно коснулся кобуры.

    — Второе — и того печальнее. Пропал наш Рите.

    — Как?! — ошеломлённо взглянул Толя.

    — Начисто, как мыши съели. С ним исчез его штатный пистолет, затем тот, что он купил для коллекции, патроны, фляжка джина… но главное — Рите.

    — А денщик?.. Жив? Он видел, куда делся офицер? — Кир в гневе подался вперёд.

    — Живёхонек! Он спал, видите ли! Или изменник, или редкостный лентяй.

    — Чёрная свинья! Пороть шомполами! — зарычал Котельников. — Денщик! — вы! слушать меня! — должен не дышать, сидеть над офицером, мух сдувать! Особенно когда его благородие придёт с поминок!

    — Не верю я в судьбу, которая косит офицеров с точностью опытного диверсанта, — продолжал Иевлев. — Вчера осиротели станкачи — к слову, Сан Сяо, в канцелярии вас ждёт приказ о назначении комротой, — сегодня орудия. И ладно бы болезнь, а то — исчезновение. Потерять командира батареи! Такой роскоши мы себе позволить не можем, впереди марш через Габу. Котельников, выделите людей на розыски Ван-дер-Гехта — два-три отделения с надёжными унтерами.

    — Есть!.. Вот это сюрприз. — Толя плотнее затянул ремень. — Если дальше так пойдёт, останемся здесь скитаться, вроде тени отца Гамлета. Представь, Кир, — тень русского офицера среди баобабов…

    «Любопытно, я-то как буду умирать? — цинично спросил себя Кир. — «С свинцом в груди, в долине Дагестана…» Пли на койке у Ремера, опившись марганцовкой? Или шакалы обгложут в кустах?.. Предпочёл бы в бою. Лазарет не подходит. Ты ещё не умер, а запах такой, словно уже сгнил. Мухи слетелись, и опарыши кишат».

    Топ! топ! топ! Башмаки солдат вздымали ржавую пыль саванны. В тени шлемов отсвечивали зубы и глаза, в пламени Солнца сверкали штыки. Поясной ремень с патронташами весит почти тонну. Ха! Поглядите на братцев-испанцев! Словно два мула, навьюченные ручником и барабанами к нему…

    — Заткнись! — огрызнулся старший. — Выскочат малашики — узнаешь, что почём.

    — Сам замолкни, кончай накликать!

    Уныние, досада и усталость — зря ходили, Ритса не нашли. Лишь однажды в зарослях что-то заворошилось и кинулось наутёк — погнались, стреляя на бегу, но кабан-бородавочник удрал невредимым. Долго ругались: «Мясо ускакало!» Ротный раздал пару зуботычин: «Учил вас! учил! всё впустую».

    Солнце опускалось к горизонту, но палящий жар не ослабевал. Даль колебалась в знойном мареве. От жажды першило в горле. Фляжки пусты, рты пересохли. Благо, до лагеря рукой подать.

    — Э, там не Ритса треплют? Месьер обер!..

    Котельников прижал к глазам обжигающие окуляры. Грязно-белые грифы с чёрной оторочкой крыльев хлопотали над падалью.

    — Газель доедают. Ну-ка, ходи веселей! Что у вас, сопли вместо ног? Шире шаг! До Манджала полчаса, девчонки заждались…

    Надо взбодрить удальцов! Напрасный день, бесплодные усилия.

    Отряд глухо заржал, прибавляя к словам командира солёные шуточки. Ах, пьяный весёлый Манджал! Ах, певички босые, девки портовые! Где вы? Далеко!

    Мухи кружили над взводом, как над стадом буйволов. Солдаты дёргали головами и отмахивались. У внешней караульной линии сомлел худой поляк — его повело вон из строя. Он вскинул голову, ахнул и заспешил на подгибающихся ногах. Нагоняя обер-лейтенанта, запнулся, повис на руках подоспевших товарищей. Впадая в забытье, он бредил сбивчиво и жарко:

    — У пруда! Там ручей, звери пьют… Анатоль, помоги! Он плохо стреляет… Я нашёл, откуда зло! Между деревьями логово. Чует, поганец! Прячется. Ждёт кого-то… Живая кровь ему нужна! Кровь, кровь…

    Жилы режет камнем. Из живого вынуть — чистые глаза, печень горячая… Ты что, не чувствуешь?! Я ночью проберусь. Ему надо есть и спать…

    Поляк захлебнулся словами, обеспамятел; его подхватили и понесли.

    — Живо, к Ремеру! Это удар от Солнца.

    В лагере, отпустив солдат, Котельников дорвался до питья и тянул кипячёную с прихлёбом, с утробными вздохами. Подходя к нему, Кир заговорил издали:

    — Я так понял — прогулка с потерями, но без трофеев.

    — Войцех скопытился. — Толя еле оторвался от ковша, утёр губы. — Напекло малого, прямо ума лишился. Но как он узнал?.. Я, наверно, убью ходю! Застрелю. И кабана упустили, пять пудов свинины…

    — Погоди; за что самосуд-то? По-моему, китайца не в чем упрекнуть.

    — Не желаю слышать! Повсюду треплют эти «чистые глаза». Кто разболтал? Тут дело чести!..

    — Ты перегрелся. Или отрава голову мутит.

    — Своими ушами слышал — «из живого вынул чистые глаза»! Блокнот ходячий, стенографист чёртов! Записывать он за мной будет!..

    — Толя, прошу тебя, уймись. Когда двое повторят одно и то же, это ничего не значит.

    — С Войцехом — уже трое!

    — Но первым был ты, как ни крути. И передать в роту никто не мог; Сяо — человек порядочный.

    — Всеобщее безумие. — Котельников опять прильнул к ковшу. — Я скоро откажусь верить тому, что вижу и слышу! Ты ходил к медикам на лекции?

    — По психиатрии?.. Да. Слушать про сумасшедших сбегались со всех факультетов.

    — Тогда вспомни болезнь, при которой люди говорят, как под копирку!

    — Любовь, — отшутился Кир. — «Ты моя прелесть», «Я тебя обожаю»…

    Котельников перестал пить и задумался, озираясь как бы с удивлением.

    — У пруда. Помнишь заводь на ручье? Верстах в пяти на запад?

    — Где водопой?

    — Между деревьями… Нет, я определённо не в себе. Войцех, когда бредил, лопотал про какое-то логово зла… Чушь. Просто солнечная горячка! Кровь приливает к мозгу, жар и болтовня неудержимая. И никто тебе не верит! Особенно если ты видишь не то, что есть, а больше, страшно больше… синее, словно туман под луной. Даже кабан становится понятен, и глаза у него ясные, прозрачные. Кабан сегодня, и кабан завтра. Он жареный, визжит, копьё у него в боку… Живая кровь.

    Кир беспокойно пригляделся к нему.

    — Знаешь, тебе и вправду следует сходить к Генриху. Обязательно. Не смей перечить, Котельников!.. Я провожу.

    В госпитальной палатке долговязый и неторопливый Генрих Ремер покуривал трубку с длинным мундштуком. Рядом разведчик Бульон — окатистый, подвижный, смуглый, — смаковал обслюнявленную сигарету. Итальянец и немец из саратовской Сарепты беседовали по-французски, так как Бульон не мог понять реликтовый саксонский диалект XVIII века.

    — Похоже, мсье Ремер, дело движется к тому, что вам пора сворачивать хозяйство и грузить в обоз.

    — Надеюсь, вы исходите из достоверных фактов?

    — Более чем. — Бульон красиво выдохнул вонючий дым. — Если сегодня в рейдах никого не припороли, как свинью к празднику, то лишь потому, что Обак выжидает. Одному дьяволу известно, в какой час он двинется на нас. Душой клянусь — вокруг лагеря шастает самое меньшее пять-шесть его следопытов.

    — Не клянитесь душой, друг мой; это грех.

    — В полку Лафора всё не так, как в церкви! Кто сюда записался, тот не рискует в рай попасть. Разве что по особому соизволению Господнему. Вот вы анабаптист, а пошли служить, хоть вам нельзя.

    — Упрёк ваш справедлив. — Ремер хорошенько затянулся. — Согласно Martyrer-Psychologie[15], я должен был принять венец страданий и отправиться в тюремный замок или на расстрел за отказ повиноваться кайзеру. Но человек по природе своей слаб. В известном смысле должность у Лафора — это наказание. Однако брать в руки оружие я не намерен.

    Измождённое лицо его с запавшими глазами напомнило Бульону образы мучеников. Сам Бульон, с сильными волосатыми руками, с бритой головой, с револьверами и широким ножом на поясе, всем своим видом демонстрировал решимость убивать.

    — Я вас уважаю, мсье. Когда начнётся резня, попробую прикрыть ваш лазарет. Но дельце будет хлеще пекла. Штыков мало, парни неумелые, большая убыль в офицерах. Мсье Локшин, мсье Ван-дер-Гехт — какие потери!.. Ещё чуток — и взводные возглавят роты! Тогда нам точно крышка. Вдобавок… — Бульон пригнулся над столом. — Тссс! — в лагере измена. Пронесли отраву — рраз! пропал Ван-дер-Гехт — два! Хотя с последним не всё ясно. Он ушёл своими ножками, я нашёл следы. Приманили чёрной бабой? Вряд ли — ему белую подай, и баста. Заметим — он не забыл ни шлем, ни трубку, ни табак…

    — Я бы добавил в список Якоба, — предложил Ремер. — Течение его болезни необычно, это не было похоже ни на одну известную тропическую лихорадку.

    — Медленный яд? — сразу предположил итальянец.

    — Если яд, то неизвестный.

    — Арестую денщика и допрошу как следует.

    — Бульон, в вашем арсенале не хватает милосердия.

    — Мсье, мы на войне! Неполный батальон средь полчищ дикарей! Здесь некогда заниматься жалостью. Зайдите в лазарет — там тьма порезанных людьми Обака!..

    — Не только, дорогой Бульон. Мне принесли боя, избитого шомполами — денщика Ван-дер-Гехта. Разве такое позволительно?

    — Я б его вообще пристрелил. — Бульон загасил окурок в жестянке. — Проворонить хозяина!.. Единственно, почему его не вздёрнули — другого негде взять. Где среди малашиков найдёшь приличного слугу?

    — Русские офицеры жестоки. — Ремер в расстройстве окутался облачком дыма.

    — Они дьявольские парни! — причмокнул с восторгом Бульон. — Хотя бы мсье Артано — как он раскусил затею с ядом? Приговорил на месте две бутыли — с бедра, плюх-плюх, и вдребезги! А то б сегодня…

    Занавесь на входе распахнулась. В палатку вошёл названный Артанов, а с ним верзила Котельников, хмурый и насупленный. Бульон радостно встал навытяжку, приветствуя офицеров.

    — Вольно, Бульон. Можете идти. Генрих Карлович, моё почтение.

    — Рад видеть вас живыми и здоровыми… Нужна моя помощь?

    — Да! — буркнул Анатоль, убедившись, что разведчик их покинул.

    Если б не зловещие симптомы, появившиеся после рейда — или раньше, во время попойки?.. — он бы нипочём не обратился к Ремеру. Но пришлось идти на поклон. Куда деться, если в своём рассудке усомнился?

    Ремер с полвзгляда определил, кто из них больной. У Анатолия Семёновича вид подавленный, а Кирилл Алексеевич как бы конвоирует приятеля.

    «Ну-с, милейший, как ваше лосиное здоровье?.. Под-вело-таки?»

    Злорадствовать нехорошо, но порой очень хочется. Особенно имея на своём единоличном попечении без малого роту раненых, больных и разлагающихся заживо.

    — На что жалуетесь?

    — Зной, пыль, прогулка по зарослям. Генрих Карлович, моего солдата отливают в лазарете. А я просто-напросто измотан! Говорю — сам не пойму что… Кир… Кир посещал психиатрические лекции! Он уверяет, что я занимаюсь иноговорением! Каково, а?

    — Ну а сами вы что чувствуете?

    — Если искренне — желание помыться, закусить и выспаться.

    Зная натуру Котельникова, Ремер заподозрил, что он утаивает нечто, даже упоминать не хочет. Но сам факт, что его привёл Артанов, свидетельствовал о многом. Анатоль серьёзно испуган, раз позволил затолкать себя к врачу в палатку.

    — А кроме того?

    — Стоит ли упоминать о всяких пустяках? — мялся Котельников.

    — Анатоль, здесь Я командир, — твёрдо напомнил Генрих. — Извольте чётко отвечать на спрос. Итак?..

    — Это от жары! Как бы абсанс… отсутствие… Нет-нет да накатит. Словно я обмер или заснул наяву. Всё кругом серое, синее, будто в тумане. И я говорю, руками шевелю…

    Котельникову было до крайности стыдно, но его страшила возможность вновь оказаться в тумане абсанса.

    — Полагаю, это пройдёт! Верно, Генрих Карлович? Отдохну — и пройдёт.

    Ремер улыбнулся — быстрой и лукавой, вовсе не свойственной ему улыбкой.

    — Может быть, Анатоль… Или нет. Если бы Кир не был так жесток…

    Артанов, сам как во сне, потянулся к пистолету. Оружие — словно опора, чтоб сохранить самообладание. Но от наваждения не отстреляешься. Что за дичь? Толя, Сяо, Иевлев — теперь Генрих!.. Почему они по очереди повторяют: «Ты жесток»? У Кира ум смешался. Это невозможно, чтоб все сговорились. Остаётся одно — ты сам повредился умом. Всё происходящее — это твои галлюцинации, наложенные на действительность, как лист папиросной бумаги на рисунок.

    «Иевлев прав — отрава была крепче каса! Всех затмила, да ещё как!»

    Следом пришла другая мысль:

    «Но ведь Генрих не пил с нами на поминках!..»

    — Прошу извинить, фрайнт, но я не могу уделить вам должного внимания, — цедил Ремер, поигрывая трубкой. — Меня ждёт пациент… пациенты. Жаль. Всё так ужасно…

    — Генрих Карлович, — тихо, с опаской произнёс Кир, — вы… здоровы?

    — Что? — как бы недослышав, поднял лицо немец. — Я? Благодарю, вполне.

    На просмолённых бечёвках висели давно вынутые глаза. Они походили на инжир, который растят магометане в Томбукту. Покрытый жиром череп держал в зубах кусок копчёной плоти, а глядел он горными камнями-хрусталями. Много, много драгоценного здесь было — естество мужей, пепел чёрных кур, сушёные обезьяны и змеи, посуда из глины, расписанная кровью и желчью.

    Под плетёным потолком вился едкий сизый дымок. Огонь угас, багрово рдели угли. Жар светился над ними, озаряя бока кувшинов и бутылей-тыкв. На углях мёртво корчились чёрные стручья, обращаясь в седину летучей гари.

    Пламень отражался в замерших, немигающих глазах. Дым проникал в ноздри, обволакивал душу, растворяя костный ларец черепа, делал тело жидким, льющимся. Резь насильно распахнутых глаз изливалась солёной водой по лицу. Слова оскаленного рта били по воздуху властно, как по наковальне. Я! Черепной отец! Извивающийся сын! Зубастый внук! Дед! Дважды дед! Трижды дед! Всем дед! Родил ночь! Родил ночных! Сам ночь! Руки! Ноги! Крылья! Прочь!

    Угли исчезли в наплывающем мраке. Хижина заключала ночь в плетёных стенах. Последние сполохи трепетали в безумно расширенных зрачках, тлели в текущей по подбородку слюне.

    Дунь. Дунь. Сыпь. Шшшипит прах. Жжжёт уголь. Жар воспрял. Пыл-пых-пших! Вспых! Жжжёт… жжжёт… Ладонь над углём, сыплет прах. Взлетают искры. Вверх. Ввысь. Быстрый, быстрый! Горячо ладони. Ааах!..

    Хрусталь в хрусталь, лицо к лицу. Черепной отец рад. Жжжри! Слышишшь, ешшшь. Щщщупай. Ввысь! айиихааайии!

    Чёрные пальцы — по потолку. Царап-царап-царап. Низа, верха — нет! Потолок? Пол! Пальцы скребли выпуклые твёрдые глаза. Тело свесило пустую голову. Вылитое тело, выпитый кувшин… Пальцы ног охоро-шили крылья. Веет теплом. Жжжёт! Жжж…

    Муха сорвалась и вылетела в дырку дымохода.

    Как ночь! Я — ночь!

    Сквозь ветви, меж листьев, к тёплому дыханию, на зов огня. В оконце. Громадные тела сопят ноздрями. Поскуливает маленький детёныш. Живая кровь. Чистая плоть. О-о-о, вкусно! Жирно! Тельце пышет неистраченной, невинной силой. Щщщупай. Жжжри. Съешшшь.

    — A-а, ма-а-а!

    — Что ты? Что ты? Спи!

    — Вззз! Тям.

    — Проснись! Ты муж или камень?!

    — Чего тебе, женщина? Чем ты недовольна?

    — Муха тронула твоего сына! Достань топор, положи рядом!

    Вззз, железо из огня. Остро почуяв металл и заточку, муха отлетела, стала чистить крылышки. Не сейчас. Жирный, сочный… Потом. Уже помечен.

    Издали донёсся тяжкий порыв, будто вздох ветра перед грозой. Беззвучный, злобный и холодный зов. Муха прижала брюшко к стене. О-о-о, как близко! Идёт слепой. Идёт кувшин с кипящим варом. Крылья тонко задрожали. Как его съесть?.. Да! да! Только набрав силы. И скорее. Он мощен, он старых кровей — не уесть одним махом, как надеялось вначале.

    Хижины ушли назад и вниз, навстречу бросились деревья. Муха стремительно буравила стоячий ночной воздух, прокладывая нить опасного пути навстречу врагу. А, вот он! Блуждает. Боясь подлететь, муха завертелась в высоте. Смутно мерцающая туша подобно слону ломилась через заросли, дыша угаром изнеможения. Чахни, чахни, приходи усталым.

    «Засосать! — возрадовалась шестиногая своей догадке. — Выпить и сварить».

    Упорно шедшая туша остановилась. Задрала к небу опухшее, щетинистое лицо и зарыскала тупым свирепым взглядом. Сознание мухи коснулось врага — и зрелище было кошмарным. Сквозь твердь костей, сквозь мясо плоти, сквозь зрачки глаз толчками пробивалась, прорывалась хищная злоба, мстительная суть, доселе скрытая в кувшине тела.

    «Видит!» — Муха судорожно описала петлю. Разлаписто стоящее тело оттянуло ствол железного оружия и выбросило вверх руку.

    Муха ощутила себя жутко мелкой, жалкой, зудящей точкой. Крылья дребезжали, силясь унести крошечную жизнь с пути свистящих духов смерти. Вот они!

    Ток! ток! — бледно загорались огоньки на дульном срезе. Один за другим, завиваясь винтом, вылетали из железной трубки духи — тяжелые, свинцовые. Воя, разрезали они ночь, оставляя за собой шипящие следы. Муха виляла между прозрачными смерчами, ежесекундно ожидая — вот, попадёт! Отец Ночи, убереги! о! а!..

    Смолкло. Бежать! В хижину! в тело!

    Туша, обретшая зрение, вновь подняла руку. Как? Он вложил новых духов?

    Ток! ток! ток! Вьющийся вихрь пробил ночь в длине пальца от мухи. Дух-убийца в железном панцире визгнул, пролетая: «Жди!»

    Муха устремилась прочь, сколько хватало крыльев.

    Проснулась женщина, лежавшая в поту на циновке. Боязливо застыла, вцепившись в мужчину. Опять захныкал ребёнок.

    — Белые месьеры. Рядом!

    Мужчина взволнованно облизнулся, вертя головой. Прислушался. Да, так стреляют одни белые — раз-раз-раз! У вождя Обака нет оружий с магазинами.

    — Вдруг месьеры идут карать? — в страхе затормошила его жена.

    — За что? Наша деревня не виновата!

    — Месьеры карают, кого хотят. — Жена принялась всхлипывать.

    Угли в хижине с плетёным потолком вконец остыли, дым ушёл. Муха полетала по кругу — ниже, ниже. Хрустали Отца Ночи были чёрными. Сила вышла через дымоход, крылья не держали. С последним «жжжж» муха упала на плечо недвижимо сидящего тела, подёргала лапками и свалилась.

    Тело, почти окоченелое, вздохнуло. Спина распрямилась, открылись глаза, рот вдохнул: «А-ах!» Ударило сердце — раз, другой.

    В памяти таяло увиденное — жирное тёплое тельце, грозно идущая туша и сверкающие пули.

    Медлить нельзя.

    — Это был он. Его оружие. — Бульон подбросил гильзу и поймал в ладонь. — Хотел бы я знать, в кого палил месьер Ван-дер-Гехт… Он рассадил пару магазинов. Но на расстоянии прицельного огня — ни трупов, ни следов крови. И я вам ручаюсь, месьер обер-лейтенант, что раненых не было. Если б их уволокли, остались бы следы.

    — Выходит, он жив. — Кир из-под козырька шлема осматривал заросли. — По крайней мере, был жив минувшей ночью… Причём, отстрелявшись, ушёл сам.

    — Так точно.

    — Нервная горячка. Самогон с отравой, бессонная ночь — и безумие. Он сутки с лишним петляет в округе, как заведённый. В кого палит?.. В зелёных чёртиков — или что там видят опившиеся голландцы.

    — Позволите высказать соображение, месьер обер-лейтенант?

    — Давай.

    Проворный — несмотря на упитанность — итальянец нравился Киру. На родине Бульон был минимум браконьером. Судя по навыкам, до войны он убивал не только дичь.

    — Для белогорячего месьер Ван-дер-Гехт слишком умно себя ведёт. Ходит по ручьям, чтоб скрыть следы. Устроил лёжку на ночь. Крал еду у негров. Найти его непросто.

    — Э, Бульон, да ты знаешь больше, чем до сих пор рассказывал!..

    — Кто охотник, тот глазастый, — довольно ухмыльнулся разведчик.

    — Командиру батальона или Иевлеву — доклады — вал? — для проформы спросил Кир. Ясно, что докладывал. Просто Бульон не болтает почём зря.

    — Так точно. Но месьер штандарт-гауптман счёл, что нельзя выслать на поиск половину батальона. Оголится лагерь. Я вычислил, что Ван-дер-Гехт бродит в четверти дневного перехода от застав. Здесь он был шесть-семь часов назад. Отсюда мы можем начать прочёсывание. — Бульон выжидающе уставился на Кира — как распорядится Артано?

    — Добро. Я проверю сектор в сторону деревни, а ты двигай вдоль ручья, развернув отделение цепью.

    Сезон дождей начаться не спешил. Апрель на севере Анунды — царство жары. Такое в Ижеславской губернии можно увидеть только в засушливый, яростный год, предвещающий голод. Листья на акациях и кустарниках сворачивались и падали, настилая шуршащий изжелта-серый ковёр. Читать следы на сухом покрове — сущее удовольствие.

    Отделение во главе с Киром двигалось по зарослям, под пылающим Солнцем. Свет почти придавливал к земле, заставлял склонять головы. Но почва, словно зеркало, коварно отражала свет снизу, и кожа покрывалась новым слоем жгучего загара.

    «В Европе меня примут за мулата, — думал Кир. — И верно сделают. Я месяц-два буду болтать на смеси языка с туземным жаргоном, пока не войду в колею…»

    Больше всего он сейчас хотел представить, что творится в голове Ритса.

    Вчера Ремер ясно рассудил своей немецкой логикой: «Скорее всего, это действие яда. Малашикам известны свойства местных растений; они их используют для колдовства и лечения. Яд один; вызванные им видения похожи. Молочная диета и обильное питьё выведут яд из организма».

    «Но почему я не подпал под его действие? — спросил Кир тогда. — Со мной абсансов не случалось».

    «Люди различны, Кирилл Алексеевич».

    «А вы? Разве после нашего прихода вы не…»

    В усталых глазах Генриха мелькнул страх:

    «Вам показалось».

    «Мы наедине, Генрих Карлович. Будем откровенны. Я заметил — вы говорили иначе. Вы видели лунный синий туман? Или ощутили себя спящим? Даю слово, я не передам… Значит, было? Может, действующее начало таится в воде? Во фруктах?»

    Но почему все одержимые повторяют одинаковые выражения? Почему то же самое говорил Войцех, теряя сознание?..

    Лай собак. Подошли к деревне. Ну, здесь искать смысла нет — только пройти через неё.

    — Па-астроиться! в колонну по два! Шаго-ом…

    При подходе отряда стало заметно смятение в деревне — но не возникшее вдруг от испуга, а царившее и раньше. Громкая брань, причитания — общий скандал, что ли?.. Чёрные частенько ссорятся из-за малейших пустяков — то чья-то курица забрела в хижину, кто-то сказал обидное слово, а шума — словно на пожаре!.. Вряд ли они всполошились из-за солдат. Видно, что отряд малочисленный, деревню не оцепляет — значит, не карательная акция.

    На пыльной, вытоптанной улице между глинобитных выбеленных хижин билась на земле полунагая малашка, заходясь в истошном крике — молоденькая, почти подросток. Она вопила, не переставая. Растирала по лицу пыль и слёзы, превращавшиеся в грязь. Красные глаза, рот обмётан слюной — типичная истерика. Кругом наперебой галдели её соплеменники. Толпа расступилась перед солдатами и офицером. Один остался рядом с бесновавшейся — серый от горя молодчик в набедренной повязке, с топором.

    Он-то и бросился навстречу Киру. Солдаты вмиг выставили штыки. Что-то крикнул на туземном языке денщик. Негр остановился, бросил топор, пал на колени и принялся голосить не хуже бабы, отбивая поклоны лбом по земле.

    — Что он орёт? — спросил Кир ефрейтора.

    От представшей сцены африканских нравов его пробирала нервная дрожь. Потеряв силы, малашка рыдала и стонала. Можно хладнокровно колоть штыком, спокойно идти по трупам, но нельзя равнодушно видеть беспомощное, безысходное горе слабого создания.

    — Эта дровосека быль вчера в лагерь. Он дикарь, месьера! Он верит в дух, в чёрт, в разный чушь.

    — Переведи.

    — У их пропаль сын, маленький. Он верит, что сына украль колдун, чтоб зарезать в жертву духам. Здесь так бывает!

    Негр не унимался; подползла и плачущая малашка, чтобы кланяться с ним вместе.

    — Эта его жён. Сын быль их первый дитяй, очень важный. Они молять месьера отнять сын.

    — Вот не вовремя… Их здесь сорок мужиков, с мотыгами и с топорами — пусть пойдут и отнимут.

    — Они боясь колдун! Он пошлёт мух кусить их ночью, съесть их душа, они мереть.

    — Мух?.. — Кир вдруг до боли ярко вспомнил бдение у одра Яши. Мерзко жужжащее сонмище, причитания денщика: «Это мух. Куси-куси. Они жраль месьера Локашина, сьель его душа». Но… нет, это бред язычников!..

    — Да, шарагуна — такой мух, злой волшебны мух.

    — Шарагуна! Шарагуна! — закивал дровосек, а малашка завыла, расцарапывая себе лицо.

    — Он сказаль, месьера, что вы — извиняйте меня! — большой колдун. Больше, чем чёрный. А ещё… — тут ефрейтор перекосился. Забыв про офицера, он стал препираться с негром, пока Кир не одёрнул:

    — Хватит болтать!

    Стоявшие вокруг, доселе бормотавшие, примолкли намертво.

    — Он сказаль… он делает донос на тот колдун! Будто мятежник Обак заплатиль колдуну, чтоб тот губиль наш офицер. И что колдун послаль шарагуна съесть душа Яш-Пулемёт… ай, то исть месьера Локашина! Тот много убиль воин Обака через пулемёт.

    — Так, так — говори! — весь обратившись в слух, Кир боялся упустить хоть слово из корявой речи ефрейтора. Малашик и его жена затихли, обнявшись. Муж гладил зарёванную молодку, утешая её ласковым шёпотом, а та хлюпала носом и неотрывно, с надеждой следила за Киром.

    — …а колдуна быль неудача. Вот он краль их дитяй, чтоб добивать душа.

    Кир на йоту не поверил этим россказням, но… Вдруг всё сразу прояснилось и представилось зримо, как на картине, освещённой Солнцем.

    Быть не может. Так и есть. Слишком оно нелепо, чтобы оказалось ложью!

    — Ну! — выкрикнул Кир, сжав кулак. — Взять его! Он поведёт. Спроси — где колдун?

    Виляя меж кустов, растущих вдоль тропы, отряд бежал плотной цепью, держа винтовки наготове.

    «Логово зла, логово зла, — на бегу повторял про себя Кир. — Как сказал Войцех? — логово среди деревьев… Да, конечно, — колдун живёт на отшибе. Душа! Добить душу… Как такое можно? Голоса, одни и те же… «Юный книжник Мойша с каббалой спознался»… как там дальше? Глупый стишок, вот привязался!.. Скорее, скорее».

    Малашик — он упросил оставить ему топор, — бежал впереди, мелькая мускулистыми ногами. То и дело оглядывался — не сробел ли белый офицер? Не отступится ли?

    И не жди, чернокожий! Кто ходил в штыковую под Мюнсом, тот на попятный не идёт.

    — Он! говорить! дом рядом! — выдыхал ефрейтор вслед за словами дровосека.

    Над почти опавшими акациями гордо возвышалось высокое, раскидистое дерево. Дровосек вёл прямиком к нему.

    Где-то впереди, в зарослях, сухо щёлкнули два пистолетных выстрела. Бульон? Не похоже! Его револьверы бьют резче. Значит… Рите?

    — Поднажми, ребята!

    Кусты поредели, показался покосившийся плетень, смутно забелела стена мазанки. Какие-то фигуры дёргались, метались за плетнём; за топотом отряда Кир услышал неразборчивые выкрики, женский визг.

    — Окружай! Справа, слева заходи! Двое за мной!

    Очутившись у ворот, связанных из кривых жердей, малашик перешёл на шаг и свернул в сторону, уступая дорогу белым. Кир ногой сшиб хлипкие ворота — они рухнули, словно соломенные.

    Перед стоящей у подножья дерева выбеленной хижиной под тростниковой крышей — двор, усеянный куриным помётом, весь в трещинах от жары. Справа козий загон, слева — кувшины высотой по пояс, накрытые плетёнками из лозняка. В полосатой тени у загона под блеяние коз катались в пыли двое. Рите — грязный, всклокоченный, красно-бурый от жесточайшего загара, — и здоровенный негр с узорами рубцов на теле, в цветастой набедренной повязке и ярко-алом ожерелье. Они сцепились не на шутку и давили друг друга что есть сил. Пистолет Ритса и боевое копьё чернокожего валялись в разных сторонах, поодаль. Как один другого не прикончил, оказавшись рядом — не понять! Рите выворачивал могучую руку негра с зажатым в ней изогнутым ножом.

    Ближе к дому самозабвенно выплясывал вокруг костра какой-то жилистый угрюмый малашик, увешанный костями и ракушками. Он пел бесконечное: «Ээй-аа-дайааа-оййаа!» Кроме ожерелий и браслетов, на нём ничего не было. Невдалеке стояла тыква-бутылка. Позади танцора — перевёрнутая корзина, увенчанная отрубленной собачьей головой. Эта оскаленная голова в крови была особенно страшна; от неё прямо-таки сердце леденело.

    Из-за хижины, тонко и горестно крича, высовывались женщины — замызганные и затрушенные.

    Солдаты вскинули винтовки и порывисто водили дулами, не решаясь стрелять без команды. Вроде плясун безоружен — его не за что валить! А негр с ножом весь переплёлся с офицером; ну как своего уложишь?.. Изгородь по сторонам затрещала в нескольких местах — в усадьбу колдуна лез весь отряд.

    — Кир! — заревел Рите. — Бей воина, я отпускаю.

    Внезапно обмякнув, как в обмороке, Ван-дер-Гехт всем весом навалился на противника. Тотчас смекнув, что враг без сил, негр в алом ожерелье змеёй выскользнул из-под него и сиганул через плетень к козам. Кир выстрелил — против режущего Солнца, — и как будто попал. Но раненый воин, пошатнувшись, устоял, не сбился с хода и вторым скачком перемахнул наружную ограду. Дали по выстрелу солдаты — мимо! Курчавая голова и алые бусы замелькали, запрыгали по зарослям, удаляясь с немыслимой, невозможной для человека быстротой.

    — Вторые номера — в погоню! — махнул Кир. — Брать живьём!

    Танцор, казалось, не заметил ни стрельбы, ни солдат. Он продолжал выделывать фигуры своей исступлённой пляски, закатив глаза. Но движения его становились всё более резкими, дёргающимися; голова размашисто моталась на шее. Протяжное бессловесное пение сменилось воплями ужаса и боли. Солдаты в растерянности наблюдали за ним, выставив штыки.

    Дровосек подкрался, держа перед собой топор. На лице его разгорался бешеный, неистовый восторг. Он стал что-то выкрикивать, тыча топором в сторону танцора.

    — Что он сказал? — обернулся Кир к ефрейтору. Того трясло мелкой дрожью.

    — Эта колдун. Малашик говорит — так и надо, пусть его съесть дух. Сильный дух жрать его печёнь, его нутро. Он уже мёртвый.

    Танцор в конвульсиях упал на землю. Нестерпимо было видеть его чудовищные гримасы — лицо колдуна теряло облик человеческий, превращаясь в уродливую маску с выпученными глазами, с пастью бабуина. Кровь потекла изо рта, из ушей… Он перестал кричать, лишь корчился. Его безмолвные судороги напоминали движения марионетки, которой издевательски руководит невидимый и беспощадный кукольник.

    Солдаты склонились над лежащим Ритсом:

    — Месьер обер-лейтенант! Он жив! Дышит… Только обгорел.

    Колдун затих. За хижиной скулили женщины. Дровосек подбежал к перевёрнутой корзине, сбил наземь топором собачью голову. Под корзиной лежал малец, то ли спящий, то ли опоённый зельем. Малашик прижал ребёнка к себе, как сокровище.

    — Ну, кончено, — вздохнул Кир, убирая «парабеллум». — Делайте носилки; надо доставить Ван-дер-Гехта в лагерь.

    Из распахнутого рта мёртвого колдуна выбралась и стала прихорашиваться муха — большая, трупно-синяя, глянцевитая. Единственный заметивший её — малашик, — крепко обхватил сынишку и завопил:

    — А-а-а, месьера-а-а! Шарагуна!

    — Где? — резко повернулся Кир на опасное слово.

    — О! о-о! — тыкал рукой дровосек. Муха сорвалась с губ мертвеца. Неловко прожужжала, то взмывая, то припадая в полёте к земле, и опустилась на белую стену хижины.

    «Врёшь, не уйдёшь!»

    Ударил одинокий выстрел.

    Там, где сидела муха, в стене появилось круглое отверстие с лучиками тонких трещин. Кир быстро подошёл, пригляделся — на краях дырки, оставленной пулей «парабеллума», подрагивали две оторванные мушиные ножки.

    Кир распрямился и поглядел на солдат. Те, не сговариваясь, отдали ему честь. Респект! В муху — с бедра — не целясь!.. Бульон умрёт от зависти.

    Облитый водой, Рите кое-как пришёл в себя, тяжело дышал и постанывал. Видеть офицера, всегда опрятного и важного, в столь безобразном виде — горе. Круглая физиономия исхудала, обросла дикой щетиной. Веки отекли, отчего Рите стал похож на свинью. Воспалённая от Солнца кожа — в облезающей белёсой шелухе, в потёках пота, смешанного с пылью. Форма усеяна репьями и колючками, покрыта соляными разводьями…

    — Дружище, мы тебя нашли. Теперь не убежишь! — пошутил Кир, стараясь скрыть тревогу. — Дайте ему воды… Скажи на милость, как ты умудрился сойтись врукопашную с этим Красным Ожерельем?

    — Два… патрона… два… — выдавливал по слову Рите, сжимая набрякшие веки и еле ворочая опухшим языком. — Бац. Мимо. Бац. В лезвие. Вышиб. Ура. Ты… спас. Я тебя… ждал. Браво, Кир. Убил… душу. А то бы… он… меня всосал… в бутылку. И сварил. Спасибо… фрайнт. Не думай… о красном. Я его… догнал. Съел.

    — Бредит, — предположил заботливый солдат, прикладывая ко лбу Ритса намоченный платок. Кир припал к самому уху голландца:

    — Яша? Яшка…

    — Опять без сознания!

    Однако Рите перед укладкой на носилки ещё раз — ненадолго, — вынырнул из забытья:

    — Я потерял трубку!.. Кир?., где мы? О, боже… откуда труп? Артанов, вы же не станете утверждать, что это моих рук дело?.. Мне плохо. Я не отвечаю за свои действия. Всё как в тумане…

    — В ходе розыска обер-лейтенантом Артановым был выслежен и ранен племянник вождя Обака, — отчётливо рапортовал Иевлев. — Мятежник попытался скрыться, но уйти не смог. Шеф-адъютант Мадзини нашёл его мёртвым и опознал по шрамовым татуировкам. Судя по направлению, тот бежал в Кратерную долину.

    — Благодарю за службу, господа. — Командир батальона воодушевлённо пошевелил усами. — Мадзини!

    Бульон вытянулся, подобрав живот.

    — Два дня на разведку подступов к долине и дислокации Обака. Мы должны закончить кампанию до начала ливней. Жаль, нет с нами Локшина!..

    Кир слушал бодрые разговоры, прикидывал в уме, как пойдут боевые действия, а где-то в уголке его сознания сияла ледяная звезда страха.

    «Всё ложь. Да, Дмитрий Николаевич доложил верно — формально верно, а на деле… Вовсе не я убил негра с ожерельем. И не лихорадка уложила Яшу, не дизентерия косила солдат. Мы со своим стреляющим железом, марганцовкой и хинином зашли за какой-то предел, где физика и химия теряют силу. Алхимия. Магия. Мы чертовски самоуверенны, самодовольны, а по сути — вслепую бредём в чёрном мраке. Ощетинившись штыками и стволами, мы не ведаем, откуда грянет смерть. Материализм не поможет… Поцелуй шарагуны — и ты покойник. Ты будто бы жив, весел и полон надежд, но уже обречён. Нельзя целиком полагаться на пушки. Надо вновь поверить в сны, слова и чувства — тогда увидим смысл сущего и узнаем, что нам делать, как спастись…»

    Он украдкой посмотрел на соратников.

    «Храбримся. Говорим на повышенных тонах. Штандарт-гауптман — будто Наполеон… К бою го-товсь! Штыки примкнуть! Пулемёты — огонь!.. Почему мы не признаёмся вслух, что происходящее — загадка? Почему делаем вид, что это — обычная и грязная война в тропиках? Даже кончаясь от колдовской порчи… как Яша… мы будем натужно верить — это малярия!»

    Вспомнился рассказ Бульона: «Ума не приложу, с чего он сковырнулся! Здоровый детина, рана плёвая — скользнуло через мякоть… а его словно изнутри вывернуло. О, Мадонна!., я видел много мертвецов, но этакий кошмар — впервые!»

    «Я его догнал. Съел», — говорил Рите.

    «Я тебя съем. В клочья порву», — грозил кому-то Яша, умирая.

    Оба бредили? Но почему — одинаково?..

    — Все свободны! — Штандарт-гауптман распустил штабное совещание.

    Кир вышел, унося в душе вопросы без ответов. Вернее, ответы рвались на язык, но стыд наёмника (засмеют!) и упрямые сомнения интеллигента (вдруг я ошибаюсь?) не давали им стать речью. А когда молчишь, подступает безумие.

    Сан Сяо короткими хлёсткими командами руководил своей — теперь уже своей! — ротой. Расчёты бегом перетаскивали станкачи и устанавливали на позициях. Вторые номера вмиг подносили патронные коробки, и — тра-та-та-та-тах! — мишени скошены очередями. И так раз за разом.

    За учениями пулемётчиков придирчиво и зорко наблюдали русские. Как-никак, в сражении именно Сяо будет расчищать путь пехоте.

    — Неплохо, — сдержанно высказался Железный гауптман.

    — Яшкина школа! — поспешил добавить Котельников, чтобы Железный часом не перехвалил китайца.

    Иевлев напряжённо курил. Похоже, он сам набивал папироски — но, судя по запаху, не касом… и не табаком. Кир пытался понять, какое деревце сбросило эти хмельные листья. Что за оказия?.. Не иначе, Железного что-то гнетёт. Как и всех, кто пил на тех поминках.

    — Азиатские порядки, — сварливо бубнил Толя. — Чересчур размеренно и механически. У них своё понятие о муштре. Он хочет управлять людьми как куклами. Конечно, солдат должен подчиняться, но всё рассчитать за него в бою — невозможно… А то задумаешься, даже страшно делается — вдруг у кукол пружину заест? Вот Яша был… виртуоз! Чувство ритма, чувство боя, умение поймать момент, выбрать позицию… Поэт! Поэт поля боя!

    Со стороны лазарета приближался на длинных ногах Ремер. Смущаясь эскулапа, Толя отделился от компании. С недовольным бормотаньем: «Надо чувствовать дистанцию…» — затопал к своей роте.

    Пососав старинную трубку, Генрих меланхолично отчитался:

    — Месьер гауптман, за сутки в лазарете смертей не было. Принято двое заболевших. В целом состояние моих пациентов удовлетворительное. Перед походом будут освобождены до половины коек. Ритса выпишу завтра. Могу ли я высказать личное пожелание?

    — Слушаю вас, Генрих Карлович.

    — К вам, Кирилл Алексеевич, это равно относится… Если возможно, постарайтесь меньше потерять ранеными. Перевозить их после операций будет сложно. Э-ээ… Тряска в пути всегда утяжеляет шок.

    Офицеры переглянулись. Эк загнул немец!..

    — Вашими бы устами, Генрих Карлович… Уж как нам не хочется людей терять, — покачал головой Иевлев. — Счастье, что Ритса леопарды не сожрали! Но обошлось.

    — Яше не обошлось, — с тёмным лицом промолвил Кир. — Сожрали. Считай, те же леопарды…

    — Да, его болезнь была крайне тяжёлой. — Ремер понурился. — Если это не действие ядов… Нельзя исключить новую форму скоротечной малярии — дистрофия печени, стремительное истощение. Паразитические микроорганизмы как бы выедают тело изнутри. Но у меня нет микроскопа и красителей… Мне до горечи жаль! Мы с Якобом были дружны… как сказать? по сходству положения. Оба родились в России, но — оба чужие. Мы говорили с ним на своих языках, ибо идиш похож на немецкий. Правда, понимали плохо, но это неважно. Это неважно…

    — Он вам читал стихотворение о старцах в синагоге? — вырвалось у Кира.

    — Да, разумеется. Он же его и написал. Якоб гордился умением слагать стихи. Обожал Гейне. Хотя до Гейне ему было…

    — Так он виршами увлекался? — Железный гауптман приподнял брови. — Я считал, что Яша славный командир и остроумный малый — но не стихоплёт!

    — Вспомните этот стих, — попросил Кир. — Мы пытались, но никто не смог. Пожалуйста, Генрих Карлович! Это очень важно.

    — Но почему? — Ремер удивился. — Думаю, я не оскорблю память Якоба, если скажу, что баллада весьма посредственная… у него бывали и лучше.

    — Да, текст никудышный, путаный, но в нём что-то было. Зацепка.

    — Не могу разделить вашего мнения, Кирилл Алексеевич. Это всего лишь стилизация под галицийскую балладу, на сюжет еврейских верований. Я помню начало — извольте, могу прочитать.

    Ремер возвёл глаза к небу, пошевелил губами и начал:

    Старцы в синагоге вскидывают руки, Отогнать пытаясь от себя диббука. Юный книжник Мойша с каббалой спознался И так начитался, что с телом расстался.

    Среди полуденного зноя Кира обдало вьюжным холодом. Память стала разворачиваться, подобно освобождённой часовой пружине. Слова складывались в строки, обретая рифмы и пугающий, зловещий смысл. Он заговорил, перебивая Генриха:

    Гвалт в местечке тихом! светопреставленье! Ширится в округе злое наважденье — То грудной младенец напасти пророчит, То старик почтенный запоёт, как кочет.

    Согласно кивнув, Ремер заметил:

    — Вы пропустили две или три строфы. Там сказано о полтергейсте в доме у раввина.

    — Что значит «диббук»? Яша объяснял вам?

    — Это душа грешника — голая, несчастная. Она мается среди живых и входит…

    Генрих умолк, очарованно уставившись на Кира.

    — Смелее, Генрих Карлович. «Входит в них…»

    — …и говорит их устами, — шёпотом закончил Ремер. — Ненаучно. Это сказки…

    Иевлев, взирая на двух помешавшихся, процедил сквозь зубы:

    — Господа, перестаньте. Стыдно слушать. Блуждающие души, голубой туман… Жара и отрава! И не дай Бог, чтобы вы побежали с книжечкой Яши сверяться!.. Самое время, чтоб распускать слухи о призраках! Книжечка… Вон, ещё один собиратель с книжечкой сюда движется, вам для компании.

    — Голубой туман, Дмитрий Николаевич. Доводилось там бывать? Вы тоже меня называли «фрайнт» — помните? Как во сне… — внимательно глядел на него Кир.

    Железный Иевлев смутился, хотя ни в чём — хоть убей! — даже не думал сознаваться.

    — Артанов, при дурной погоде и отвратной выпивке бывает всякое.

    — Но не со всеми подряд, включая старших офицеров, согласитесь!

    — Уймитесь, Кирилл Алексеевич. На дворе двадцатый век, торжество прогресса, удушающие газы, радио, аэропланы — а вы мне бабушкины сказки, да притом еврейские!

    Сан Сяо, дав расчётам передышку, подходил не торопясь. Прислушался к тихой беседе. Оказавшись вблизи, он с улыбкой — вовсе не с китайской открытой, а со злой, кривой, искажённой, — произнёс:

    Однако недолго проказник резвился — Из Львова суровый реб Хаим явился И заклял диббука. Дух вернулся в тело, Что за это время порядком истлело.

    — Вы это хотели услышать, месьеры? Я угадал?

    На офицеров и врача напал столбняк.

    — Я что хочу сказать?.. Почему никто не вспоминает о делах? Я выучил китайца правильному русскому произношению. Обучил языкам боев, проиграл Киру двести талеров — но решительно никто об этом не упомянул, ни одним словом! Зато все с упорством, доводящим меня до отчаяния, беспрестанно повторяют стишата, которые настолько плохи — да, плохи! — что никто не запомнил больше двух строчек. Просто наказание какое-то!.. И что самое странное — раньше никто из вас эту корявую балладу слушать не хотел…

    — Диббук, — выговорил Кир.

    — Избавьте меня от баллад, — потребовал Иевлев. — Ремер! Вы можете дать научное толкование происходящему? Прямо сейчас. Срочно!

    — Извините, господа. У меня голова разрывается. Такое пекло!.. — жалобно произнёс Сан Сяо, слегка пошатываясь.

    — Бывали случаи, описаны в литературе. — Ремер вышел из оцепенения, но продолжал следить за Сяо, словно ждал нападения. — В пустынях, в горах и на морях в напряжённой обстановке происходят мозговые нарушения. Бредовые видения… Экипажи и целые экспедиции сходили с ума. Пустые корабли…

    — Пустые головы! — оборвал Иевлев. — Эдак мы по очереди будем убегать в саванну, в голубой туман… а кому вести роты? Я ничему не верю, но вынужден считаться с фактами. Надо принять безотлагательные меры. Артанов?

    — Я! — откликнулся Кир.

    — Сделайте что-нибудь!

    — Почему именно я?

    — Вы хоть одну молитву помните, другие и того меньше. Опять-таки, псалом таскаете в кармане.

    — Таскает, жестокий! — Сяо нехорошо сощурился.

    — Он опять здесь… — краем рта предупредил Ремер.

    — Вы же читали тогда над могилой! Воинским частям придаётся поп с крестом, а тут как быть? У вас бумажки сохранились?

    — Должно быть, я не так читал или не на том языке. Что-то не сработало.

    — Не упрямьтесь, Артанов. Попробуй ещё раз, фрайнт. Отпусти меня.

    «Приехали! — панически мелькнуло у Кира. — Теперь Иевлев схвачен!..»

    Он зажмурился, как в детстве. Иначе трудно вырваться из плена окружающего наваждения.

    Андреевка. Зима. Поздним вечером, уложив спать Машутку…

    Гадание. Свеча. Тарелочка. Тёплое дыхание на плече. Нинета касается тонкими пальцами, тарелочка тихо движется по картону.

    «Дух, дух, ты здесь?»

    Поворот стрелки по алфавиту.

    «Да».

    Чувство неловкости и смех. Лизанька надувает губки: «Вот, духа упустили. Лови его теперь». Нинета: «А прошлый раз мы дух Пушкина вызывали. А он такой ругатель… Мальчики, вы даже представить не можете, что он нам отвечал». Смех.

    «Дух, дух, ты здесь?..» — упорно спрашивает Лизанька.

    «Сегодня дух не в духе, — шутит Кир. — Чем Пушкина приманивали?»

    «Романсом! Едва Нина пропела: «Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты», как он тотчас и явился. Злой, будто конюх Кузьма спросонок. Бранился ужасно, все ответы невпопад… Еле-еле назад спровадили, а то бы в дом вселился и покою не давал. И подтвердить велели, что уходит — он стул опрокинул…»

    «Ну, сестрицы, вы у нас прямо чародейки… Вообрази, Дима — мятежный дух обуздали! А зубки со страху не клацали?»

    «Было немного, — созналась Лизанька. Её улыбка сияла гордостью. — Да не на тех камер-юнкер напал, мы догадливы… С чего начали, тем и закончили — допели: «И жизнь, и слёзы, и любовь», тут ему и аминь.

    — «Разумей, кто умён — песенка допета…», — выговорил Кир, а мысли его блуждали в далёком прошлом. Затем он встряхнулся, возвращаясь из воспоминаний в жаркий день Анунды. — Господа, всех убедительно прошу — оставайтесь, где стоите!.. И вы, Дмитрий Николаевич, пожалуйста, тоже.

    — В чём дело, Артанов?

    — Он там, где мы вместе. Вьётся среди нас. Держится за нас. Не отпускайте его, ждите, пока я вернусь. Обещаете? Я знаю… надо попытаться, иначе он нас не оставит. Главное, не бойтесь, если он охватит… Он нам друг, но — ему здесь не место, мёртвому среди живых.

    — Хорош друг — в ум впивается!.. — Иевлев озирался, держа руку на кобуре. — Куда вы собрались, если не секрет? Вдруг он вас оседлает?

    — Меня?.. Нет, — решительно отверг Кир предположение гауптмана. Вслед за давней сценой в Андреевке ему открывались новые истины. — На мне псалом. Бож-же мой, как всё наивно… Наверное, надо стать ребёнком, позабыть науки и поверить, чтобы понять…

    — «Живые помощи»? — Иевлев замер, как хищник перед броском.

    — А я чуть не краснел, когда матушка… — Кир осёкся, почувствовав на себе немигающий, режущий взгляд Ремера — или уже не Ремера?.. — Ждите меня. Хоть за руки возьмитесь — только удержите его!

    — Я не уйду, — изменившимся голосом проговорил немец. — Слишком много крови, слишком она липкая.

    — Злой дух между нами, — прошептал Сяо, сжавшись. — Мне холодно. Будьте добры, торопитесь…

    Возвратившись бегом с записной книжкой Локши-на, Кир застал офицеров такими же, какими их покинул — стоящими вкруг. А посередине, в пустом месте, невидимо реял диббук — незримый, раскалённый, будто воздух над пустыней. Дрожащий от гнева и боли, горький от слёз, звенящий от тоски.

    — Слушай. — Кир разомкнул латунную застёжку. Отыскал в мелких скорописных строках балладу и поймал последнюю строфу, до которой не дочитал никто, кроме поэта:

    Схоронили Мойшу под Пшемыслем, в яме, Завалили сверху большими камнями, Чтоб не баламутил стоячую воду, Не творил бесчинства на беду народу.

    — Яков, ты мёртв, ты погребён, ты отомщён. Иди с миром — и дай знак, что уходишь. Прощай.

    Как вздох, пронёсся слабый порыв ветра — и, словно сбитый им, с головы Иевлева упал наземь пробковый шлем.

    Тревожно сжатый воздух стал ясным как стекло и лёгким.

    — Спокойно, господа, — быстро подобрав шлем, проговорил вполголоса Железный гауптман. — Выждем. Кто-нибудь чувствует его?..

    — Я слышал свист и дуновение холода, — признался Сан Сяо. — Это бывает, когда…

    — Объяснения — к чёрту. Знать не желаю. Мне хочется, чтобы спиритизм закончился раз и навсегда, на этом месте. Артанов, ваше слово?..

    — Мне всегда будет не хватать его, — молвил Кир устало, защёлкнув застёжку. Биение пульса в висках, пыл чтения, похожего на заклинание — схлынули, оставив ощущение щемящей пустоты.

    — Дайте сюда блокнот, — велел Иевлев. — Надо зарыть его в могилу Яши. Прах к праху. Всем следить за собой и друг за другом! Чуть что не так — сразу докладывать. Нам ещё до Манджала идти, как бы не с боями — не время и не место для назойливых фантомов…

    — По обычаю, Дмитрий Николаевич, все его вещи следует вернуть родным. Яшина семья после войны покинула Россию — я смогу их найти. Есть адрес, старое гетто в Маэне — а в городе штаб наёмной дивизии, я там неизбежно окажусь. Всё одно к одному… Сдаётся мне — с книжечкой как-то надёжнее, — заметил Кир, убирая блокнот в карман кителя. — Нелишне будет довести до сведения малашиков, что с нами — песня, которой вызывают дух Яш-Пулемёта. Пусть знают. Если Обак нападёт — я прочту её с первой строки…

    — Не вздумайте! — У Иевлева прямо глаза оледенели. — Ну… будь по-вашему, Артанов. Но для верности — сходите в канцелярию и опечатайте Яшины вещички… и крест к сургучу приложите, — добавил он тише. — А остальным, — он провёл взглядом по лицам Ремера и Сяо, — я приказываю ни-ког-да эту балладу не цитировать, ни полстрочки, ни одного слова. У кого хоть что-то из неё записано — Сан Сяо, слышите? — вырвать и сжечь.

    — Будет исполнено, месьер гауптман, — торопливо откозырял китаец.

    Вновь застучали пулемёты — рота продолжала учения, грохотом смертоносных машин напоминая чёрным, кто здесь сильнее всех. Этот звук показался Киру глотком бодрости. Спина выпрямляется, плечи расправляются, когда чувствуешь на своей стороне мощь оружия. Исчезло наваждение, вернулась уверенность.

    — Ремер, приложите все усилия. Как можно скорее вернуть в строй больных и раненых, — чётко распоряжался Иевлев. — Сан Сяо, берегите патроны — они ещё пригодятся. А всё-таки, Артанов, вы жестокий человек, — обратился он к Киру.

    Тот обомлел — опять?..

    — Бульон просил передать. — Гауптман протянул алые коралловые бусы. — На память.

    Голос Иевлева, глаза Иевлева… Кира отпустило — всё в порядке. Осталась лишь печаль — Яша ушёл, больше ничто не напомнит о нём.

    Врач и командир пулемётчиков отправились по своим делам, но Железный гауптман не спешил расстаться с Киром — щёлкал крышкой часов, оглядывал лагерь.

    — Знаете, Кирилл Алексеевич, сколько времени прошло с момента, когда к нам подошёл Ремер?.. Полчаса, как одна минута. А мне казалось — ужасу конца не будет… Скверное ощущение — словно земля уходит из-под ног. Сквозь тебя проходит нечто чуждое, холодное, и тело повинуется ему. Я бы дорого дал, чтобы забыть это. Иначе верить в себя перестанешь… Пожалуй, раздумий до конца жизни хватит. Слушайте, неужели и мы станем такими… тенями? В детстве — даже в гимназии! — я верил, что дух — нечто светлое, воздушное…

    — Какой человек, такой дух, Дмитрий Николаевич. Много убиваем… То-то Яша переживал, что покосил столько народу.

    — Ведь может оказаться, что и ад есть, как на иконе? Мы сказкам про чертей смеялись, а теперь мне что-то не смешно.

    — Говорят, каждому воздастся по его вере. Уж не знаю, куда Яша отправился… У них — шеол, нечто вроде чистилища. Он для всех един.

    — Мрачно.

    — Напротив, мне отчего-то свободней дышать. Представьте — страх пропал.

    — Вот как?

    — Да! — Кир улыбнулся. — Как бы отвратительно ни было вокруг, в нас есть то, что не исчезает — можно смело на это рассчитывать. Оно сильнее тела, смерти… всего! Можно ходить по воде, можно — понимаете?

    — Но пароход оно не отменяет?

    — О, чёрный пароход, билет в Европу!.. — мечтательно вздохнул Кир. — Но если что-нибудь случится — я дойду и по воде.

    * * *

    20 августа 1919 года обер-лейтенант Артанов, прощаясь с наёмным полком, лихо провёл свою роту церемониальным маршем. Присутствовавший на параде бригаден-генерал буркнул в усы:

    — И таких парней вы отпускаете?

    Его реплику мало кто расслышал, поскольку рота Кира горланила французскую песню:

    В путь, в путь, кончен день забав, в поход пора. Целься в грудь, маленький зуав, кричи «Ура»! Много дней, веря в чудеса, Сюзанна ждёт. У неё синие глаза и алый рот.

    Игорь Береснев

    ГОСТИНЦЫ К РОЖДЕСТВУ

    Машина сбавила скорость, перестроилась в правый ряд. Свернула в прореху между наваленными вдоль обочины сугробами. Впереди расстилалось бескрайнее снежное поле, рассечённое надвое узкой — двоим не разъехаться — полосой шоссейки. Вернее, край у этой простыни был — сизая туча, наползающая из-за горизонта. Туча была такая огромная, что напоминала горную цепь, пики которой уходили куда-то в стратосферу.

    — Где же они, твои дачи? — забеспокоился Сергей. — Что-то не заметно.

    — Почему не заметно? — Сашка ткнул пальцем в лобовое стекло. — Видишь лесок? Это оно и есть.

    В самом деле, вдали тянулась полоса, едва различимая на фоне тучи. И строения там какие-то были.

    — А говорил — недалеко! — попенял Сергей другу.

    — Какая тебе разница? Не пешком же.

    Резон в словах Сашки был. «Копейка» хоть дребезжала и подозрительно клацала двигателем, но шла ходко. Кажется, только что свернули с трассы, и сосновый лес был тонкой полоской у горизонта, а уже и к дачам, пристроившимся на опушке, подъехали. Сергей насчитал шесть двух- и трёхэтажных «избушек», аккуратных, ухоженных, будто с картинки сошедших. Дорога повернула вдоль кирпичного, чуть ли не трёхметрового забора, упёрлась в железные ворота.

    — Летом здесь красота, — Сашка надавил на клаксон, — лес, речка рядом. Зато зимой спокойнее, никто на мозги не давит. Хозяева наведываются редко, бомжи не шастают — от города далековато по сугробам.

    Створки медленно разошлись, пропуская машину.

    По ту сторону забора шоссейка превращалась в улицу между дачными участками. Какие там «участки»! Усадьбы в полгектара, каждая — с собственным кусочком леса. Впрочем, «копейка» по улице не поехала, свернула к домику у забора, одноэтажному, но такому же добротному, как всё здесь. Остановилась под навесом, рядом со светло-серым «Ланосом».

    — Приехали! — сообщил очевидное Сашка. Первым выбрался наружу, открыл багажник, начал извлекать пузатые пакеты.

    Сергей тоже вылез. И замер в нерешительности — от сторожки шёл сурового вида дядька в наброшенной на плечи чёрной стёганой куртке. Впереди него бежал здоровенный тёмно-серый, с бурыми подпалинами пёс, помесь овчарки с двортерьером.

    — И кого это ты привёз?

    Сашка обернулся.

    — Привет, Андреич! Знакомьтесь: это Сергей, одноклассник мой бывший. Мы с ним семь лет не виделись, а тут еду, гляжу — а он стоит под светофором. Серёга, это сменщик мой, Пал Андреич. Ну а это — Рекс.

    Пёс подбежал к Сергею, обнюхал. Посмотрел вопросительно прямо в глаза. Во взгляде его так и читалось: «А ты что за фрукт? Не попробовать ли тебя на зуб?»

    — Не бойся, он умный, своих не кусает, — поспешил успокоить Сашка. И сменщику: — Андреич, тут такое дело — праздник на носу, а Серёге и встретить его не с кем. Нехорошо это, неправильно. Вот я его и пригласил. Всё равно в посёлке пусто.

    — Пусто, да не совсем, — дядька подошёл к неожиданному визитёру, смерил взглядом — точь-в-точь как Рекс перед этим, — протянул ладонь для рукопожатия. — Вэвэ звонил, грозился нагрянуть. Так что вы тут поаккуратней.

    Сашка крякнул раздосадованно, почесал затылок.

    — Может, передумает? Вон туча какая заходит, не иначе к метели. Андреич, не переживай, Серёга не какой-нибудь там! Он у нас педагог, школоту физике учит.

    — Педагог, значит? — взгляд Андреича задержался на мозолистой руке гостя. — Ну-ну. Ладно, поехал я. Рекса кормить не забывайте!

    Андреич уехал. А где-то через час — они как раз закончили сортировать содержимое привезённых пакетов: что в холодильник, что в шкаф на полки, — за воротами басовито просигналили. Сашка чертыхнулся, бросился к двери. Обернулся на ходу:

    — Серёга, ты пока без особой надобности на улицу не выходи, глаза хозяевам не мозоль. Не ровен час, Вэвэ прискибётся по пьяни.

    Сергей кивнул. Попадаться на глаза кому бы то ни было он не собирался. Понимал — на птичьих правах он в этом «райском уголке». Но всё лучше, чем сидеть одному в чужой съемной квартире.

    Прошло ещё два часа. На улице стемнело окончательно, чёрная туча, что заволокла полнеба, ускорила наступление вечера, а затем и ночи. Сашка обошёл дозором подопечную территорию, накормил Рекса, собрал ужин. Собственно, они и отужинать успели. Неторопливо, сдабривая разговор стопочками водки, вспоминали школу, бывших одноклассников — девчонок в особенности. Потом Сашка рассказал о собственной, богатой на приключения жизни. Потребовал:

    — Ну а как у тебя дела? Помню, последний раз, как мы с тобой виделись, ты, вроде, женатый был?

    — Вроде был…

    Говорить о собственных семейных неурядицах Сергею не хотелось. Это ведь придётся и о смене профессии рассказать, о том, что в школе он давно не работает, а шабашит со строителями. И обо всём прочем. Но и отмолчаться не получится — обидится друг.

    Он открыл рот, раздумывая, с чего начать… как вдруг входная дверь громко хлопнула.

    — Кого там… — Сашка вскочил, но и шага ступить не успел.

    В комнатушку, служившую охране и столовой, и гостиной, и кухней, ввалился здоровенный, под два метра ростом, бугай лет сорока. Толстопузый, морда красная, под расстёгнутой дублёнкой — белая майка и повязанный зачем-то на голую шею галстук. Сергей тоже невольно поднялся, ошеломлённый этим явлением.

    — Андреич, встречай гостей! Мы колядовать пришли! А, это ты, Сашок… Ну, мне пох!

    Сергей удивился было, с чего это пришелец говорит о себе во множественном числе. И тут заметил за его спиной худенькую остроносую девчонку.

    — Милка, прими шубу! Коляд-коляд-колядын, я у батька адын… мэне батька послал… шоб я бабла… — Круглые, выпученные глаза пришельца остановились на Сергее. Он перестал притопывать. — А это кто такой?

    — Владимир Васильевич, это Серёга, мой друг, — засуетился Сашка.

    — Дру-у-уг? — Пришелец осклабился. — Я думал, ты нормальный пацан… А ты этот, из Гондураса?

    — Владимир Васильевич!..

    — Шучу я, не понял? Чего стоишь? Угощай, я колядовал или где?!

    Сашка бросился к шкафу, схватил с полки два чистых стаканчика, снова подскочил к столу, взялся за бутылку…

    — Стоять! — рявкнул Вэвэ. Нетвёрдым шагом подошёл, отобрал бутылку, поднёс горлышко к носу. Скривился, посмотрел на этикетку. И выдал заключение: — Говно пьёте! Милка, нашу подай!

    Оказывается, в руках у девушки была не только дублёнка хозяина, но и большой оранжевый пакет с ручками из бечёвки. Секунда, и на столе, рядом с початой «Хортицей», встал «Jameson».

    Вэвэ наливал сам. Девушке — полстаканчика, мужчинам — по полной. Пробовать ирландский виски Сергею прежде не доводилось. Сделал глоток и подивился — что ж в нём люди хорошего находят?

    Вэвэ опорожнил стопку досуха. Закусывать не захотел:

    — Ладно, не будем вам мешать, голуб… ки! — Отобрал у девушки пакет, протянул Сашке: — Держи, гостинцы тут тебе к Рождеству. Милка, шубу! — В дверях развернулся, вспомнив: — Сашок, у тебя случаем эти… салюты нигде не завалялись?

    — Фейерверки? Нет, Владимир Васильевич, нету. Но если вам нужно, я мигом…

    — Что — пост бросишь? — Вэвэ погрозил пальцем: — Смотри мне! Ладно, с салютом проехали. Пошли, Милка!

    Однако фейерверк в эту ночь всё же состоялся. Сергей проснулся от непонятного грохота снаружи. Сначала подумал — отголосок сна. Но нет, Сашка уже был на ногах, таращился в окно. Снаружи явно что-то творилось: блеснул быстрый и яркий свет, через пару секунд загрохотало.

    — Что там? — удивлённо спросил Сергей.

    Приятель оглянулся:

    — И мне вот интересно. Пойду, гляну.

    Не было его минут пять. За это время ещё дважды сверкнуло и прогрохотало. Если бы не осознание, что сейчас зима, январь месяц, Сергей решил бы, что началась гроза.

    И как ни странно, он не ошибся. Сашка вернулся обескураженный.

    — Представляешь, там молнии и гром! Разве так бывает? Я ни разу не видел.

    Сергей тоже удивился. Читать о снеговых грозах ему доводилось, но…

    Неожиданно в дверь постучали. Парни переглянулись. Сашка крикнул в коридор:

    — Не заперто!

    Это оказалась давешняя остроносая девушка:

    — Мальчики, можно я у вас посижу? Я грозы очень боюсь!

    — А Владимир Васильевич как же?

    — Ему-то что, храпит, хоть пушкой над ухом стреляй. А мне страшно одной. Дом большой, темно везде, тихо. А за окнами — такое! Ужас!

    — Ну… пожалуйста.

    Сашка подвинул гостье единственный в спальне стул. Прошёлся по комнате, очевидно, не зная, что делать дальше. Присел на свою койку. Сергей тоже не знал, как правильно поступить. Лежать как-то неприлично, вылезать неглиже из-под одеяла — тем более.

    За окном вновь сверкнуло. И громыхнуло — почти сразу и так громко, что стёкла зазвенели, а в вольере жалобно тявкнул Рекс. Девушка поёжилась. Спросила, ни к селу ни к городу:

    — Я вам спать мешаю, да? Не сердитесь, пожалуйста. Я правда грозы боюсь.

    Сашка отмахнулся:

    — Поспишь, когда так грохочет. А тебя Мила зовут, правильно? Ты кем у Владимира Васильевича работаешь?

    — Я секретарь-референт. — И строго поправила: — Но зовут меня не Мила, а Людмила.

    — Извините.

    Сашка помолчал. Снова попытался поддержать разговор:

    — Наверное, у секретаря-референта зарплата хорошая?

    — Приличная. И бонусы регулярно.

    — А у нас от начальства премию не дождёшься.

    Девушка хмыкнула снисходительно, смерила взглядом его, потом Сергея.

    — Кто на что учился. У референта работа ответственная, требующая высокой квалификации. А вы — Сашок и Серёга, я правильно запомнила имена?

    Сашка помедлил, кивнул неуверенно. И для Сергея кивок этот последней каплей стало. Не снисходительный тон незваной гостьи, не то, что поучала мужиков, на десять лет себя старших, словно пацанчиков, не прозвища, а то, что друг принимал всё это безропотно. В холуи себя, что ли, записал?

    Не стесняясь больше, он сел, свесил голые ноги на пол. Чётко, с расстановкой выдал:

    — Александр и Сергей, к вашему сведению. И мне вопрос можно? Какие именно высококвалифицированные услуги вы собираетесь боссу в рождественскую ночь оказывать?

    В комнате было слишком темно, чтобы разглядеть, покраснела девушка или нет, услышав прозрачный намёк. Сергею хотелось, чтобы покраснела.

    Людмила медленно поднялась со стула. Бросила холодно и резко:

    — Все, какие потребуются. А вы что, надеетесь составить конкуренцию? Не получится, не тот у вас «профиль». Спасибо за гостеприимство! — И шагнула к двери, не обращая внимания на новый раскат грома.

    До Сашки наконец дошло. Он вскочил, бросился к Сергею:

    — Ты чего?! Совсем сдурел?! А ну ложись и спи! — Толкнул в грудь, заставив опрокинуться. Обернулся к девушке: — Людмила, вы на него внимания не обращайте! Слабый он на голову. Чуток выпил, и развезло.

    Девушка презрительно фыркнула:

    — Я и вижу! — Громко хлопнув дверью, выскочила из комнаты.

    Сашка побежал следом.

    Вернулся он минут через пять, весь залепленный снегом. С порога укоризненно попенял:

    — Серёга, ты вроде умный, а дурак дураком. Чего ты до девки прицепился? Тебе не одинаково, чем она бабло зарабатывает? Не понимаешь, что ли, где мы и где она? Вот звякнет Вэвэ моему шефу в контору, меня враз пинком под зад отсюда вышибут. Думаешь, легко это место получить было? — Уже миролюбиво добавил: — Обошлось вроде. Пообещала, что жаловаться не будет, даже позволила проводить себя до дому.

    Сергею и самому было неловко за глупую выходку. И что это на него нашло? Верно говорят, водка — зло. А если с виски мешать — зло вдвойне.

    — Хочешь, извинюсь перед ней? — предложил. — Завтра.

    — Нет уж, лучше помалкивай. С хозяевами я сам общаться буду. — И уже укладываясь спать, вздохнул мечтательно: — А девка красивая. Будь я на месте Вэвэ, тоже такую секретаршу мимо не пропустил бы…

    Утром Сергей проснулся от зычного голоса друга:

    — Подъём! Как там, у Пушкина? «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась, а нынче…»

    А нынче — с синего-синего неба светило Солнце, выпавший за ночь снег был таким белым, что резало в глазах. И морозец стоял настоящий, рождественский.

    — Я боялся, дорогу заметёт, — объяснял Сашка, отпирая ворота, — но ничего, обошлось. Только вдоль забора сугробы почистим. Проштрафился ночью — теперь будешь пахать у меня.

    Едва створки разошлись, Сергей убедился — попахать и в самом деле придётся. Утренняя гимнастика, так сказать. Часика на два. Или на три.

    — Ну, чего ждём? За работу! — скомандовал Сашка и вонзил лопату в перегородивший дорогу сугроб.

    Рекс на призыв откликнулся первым. Радостно тявкнул, прыгнул на самую верхушку сугроба, утонул в нём по грудь, рванул вперёд, разбрасывая в стороны снежные гейзеры… И вдруг словно застрял. Зарычал, шерсть на загривке поднялась дыбом.

    — Ты что там увидел? — удивлённо окликнул его Сашка.

    Пёс будто ждал этого вопроса. Попятился, развернулся на месте, стремглав кинулся назад в ворота и дальше — за сторожку. Кто его собачьи мысли поймёт? Блажит. Может себе позволить. Ему пьяную болтовню отрабатывать не надо.

    Снег был лёгким, как пух. Слишком лёгким — не хотел держаться на лопате, взлетал искрящимися султанчиками при каждом броске. Звонко скрипел под ногами. Потому другой то ли скрип, то ли хруст Сергей услышал, лишь когда дошёл до чистого асфальта. И тут же увидел, как сыплется снег с ветвей старого тополя. А ветра нет…

    — Осторожней! — крикнул, сам не понимая, чего испугался.

    Сашка, орудующий лопатой вдоль другой обочины, оглянулся, успел заметить движение, проворно отскочил назад… Вовремя! Хрустнув пистолетным выстрелом, тополь рухнул поперёк дороги, подпрыгнул от удара. Ствол переломился в двух места, толстенная нижняя ветвь отлетела в сторону, хлестнула по асфальту у самых ног Сергея.

    — Ау! — Сашка схватился за лицо. — Бли-ин!..

    — Что?!

    — Да щепка! Поцарапала, наверное. Жжётся… — Он зачерпнул снег, приложил к щеке. — Какого фига оно упало?!

    Сергей подошёл к исковерканному дереву, потрогал свежий излом.

    — Сухое, потому и упало. Давно спилить нужно было.

    — Да летом вроде зелёный стоял. Неужели замёрз? Или в него молния ударила?

    — От молнии ожог был бы.

    — Ладно, не важно. Работы нам добавилось, вот это мне понятно. Хорошо, что бензопила есть.

    Развернулся и пошёл к воротам. Вслед за ним, словно привязанный к унтам, зазмеился позёмок. Сергей ещё раз удивился — ветра нет, а позёмок есть.

    Вэвэ выбрался на свет божий, когда Солнце давно миновало зенит и тени от сосен расчертили снег синими полосами. Сергей как раз заканчивал чистить поселковую улочку, когда услышал зычное:

    — Милка, хватит в постели валяться! Глянь, красота какая! Выходи, в снежки поиграем, бабу слепим!

    Он грузно скатился с крыльца, зачерпнул обеими руками снег, начал растирать плечи, толстую, как у быка, шею. На этот раз дублёнки на нём не было. Как и галстука. Унты, спортивные штаны, голый торс. Такой себе остепенившийся, набравший вес и авторитет качок. Смешным и нелепым сегодня он не казался.

    Людмила выглянула из дверей. Постояла, зябко кутаясь в шубку, спустилась к хозяину. Сейчас, при свете дня, Сергей наконец-то смог её рассмотреть. Прав Сашка, не секретарша, а модель. Разве что росточком невелика.

    Вэвэ тем временем слепил снежок и — бац! Сергей слишком поздно увидел, что метит тот вовсе не в столб, не в торчащую неподалёку абрикосину — в него! Не успел уклониться и заработал прямёхонько в лоб. Снежная пороша залепила глаза, Сергей уронил лопату, принялся поспешно оттирать лицо. Повезло, что снег рыхлый, пушистый, — не больно.

    Едва протёр глаза, как второй снежок угодил — в живот. А Вэвэ командовал:

    — Милка, кого ждёшь? Фигачь по нему!

    Но у девушки снежок не получился, рассыпался на лету.

    — Варежки сними, когда лепишь! Да подойди ближе, а то не докинешь. — И уже Сергею: — А ты на месте стой, не вертись, гондурасец!

    Изображать из себя мишень не хотелось. Но если послать Вэвэ подальше и уйти — у Сашки неприятности точно будут. Оставалось взять лопату наперевес и защищаться — а-ля «хоккейный вратарь».

    Людмила меж тем послушно стащила варежки, подошла к кованой калитке. Наклонилась, зачерпнула пригоршню снега… И взвизгнула, схватилась за руку, судорожно отдирая что-то.

    — Что там такое? — шагнул к ней хозяин.

    — Не знаю! Руку жжёт! Больно!

    Она присела, прижимая раненую ладонь к груди и тихонько подвывая.

    — Дай! — Вэвэ взял девушку за руку. Взревел: — Сашок, мать твою, какого у меня на участке стекло битое валяется?!

    Оторопевший Сашка выскочил из-за сторожки, растерянно почесал затылок.

    — Не может такого быть, Владимир Вас…

    — Убрать немедля! Аптечка у тебя есть? Тащи!

    Вэвэ увёл плачущую Людмилу в дом, Сашка с аптечкой побежал следом. На ходу бросил Сергею:

    — Ну ты глянь там, обо что она укололась.

    Сергей вошёл во двор, наклонился, рассматривая бороздку в снегу, недолепленный катыш. Потом присел. Стекла видно не было. Ни стекла, ничего другого постороннего. Исключительно снег.

    Он хотел зачерпнуть это дело лопатой да и забросить от греха подальше, как вдруг что-то шевельнулось. Микрохолмик снега рассыпался? Похоже было именно на это. Но тут шевельнулось снова — в том самом месте.

    Сергей осторожно поддел невидимый предмет рукавицей. Замер, стараясь разглядеть. Ничего, кроме снега. Рыхлого, распадающегося на отдельные снежинки.

    Одна из них шевелилась.

    Накануне вечером, раскладывая свой нехитрый скарб по полочкам, он случайно наткнулся на лупу. Тогда удивился — зачем она охранникам? Теперь лупа оказывалась как нельзя кстати. Придерживая снежинки второй перчаткой, чтобы не рассыпались, Сергей поспешил в сторожку.

    Сашка вернулся минут через десять.

    — Ну что там было, нашёл? Блин, у неё вся ладонь красная и в точечках, будто иголкой кололи.

    — А ты посмотри. — Сергей протянул другу лупу.

    Посмотреть было на что. На первый взгляд — обыкновенная снежинка-дендрит, довольно крупная, почти сантиметр в поперечнике. Но только на первый! Два её лучика были отломаны полностью, три — значительно укоротились. Лишь один уцелел в первозданном виде. Его веточки-отростки не были спаяны монолитно. Скорее, это походило не на один кристалл, а на целое семейство пластинок и иголок, соединённых друг с другом чем-то похожим на шарниры. И отростки-иголки продолжали двигаться!

    Сашка охнул.

    — Это что за жук?!

    — Не жук, снежинка такая странная.

    — Да брось ты, оно же живое, и не тает! Откуда эта гадость взялась? Ужалила девку… А если оно ядовитое?

    — Покажи-ка свою щёку. — Сергей отобрал назад лупу, поднёс к лицу приятеля. Так и есть, на щеке — звёздочка из шести тёмных точек. — Там, у дерева, тебя тоже она цапнула.

    — Ах ты ж…

    Сашка не договорил, бросился к кладовке. Вернулся с молотком и прежде, чем Сергей успел что-то предпринять — хрясь! — по рукавице, на которой конвульсивно подёргивался дендрит.

    — Стой! — Поздно. На рукавице не осталось ничего. Лишь мокрое пятнышко. — Видишь?! Она всё-таки была изо льда! Ты разрушил кристаллическую структуру центрального шестиугольника, и вода тут же перешла из твёрдого состояния в жидкое. Мы могли такое научное открытие сделать…

    — Туда ему и дорога! Снежных жуков мне только и не хватало на дежурстве.

    В начале января день короткий. Недавно полдень был, а вот и Солнце село, и вновь ночь приближается. Сашка ходил хмурый. «Снежный жук» оказался самой малой неприятностью, выпавшей на праздничный рождественский день. Во-первых, у «копейки» сдох аккумулятор: вчера работал замечательно, а за ночь умудрился разрядиться в ноль. Во-вторых, Рекс пропал. Минуту назад носился по посёлку, лаял невесть на что, как оглашенный, и вдруг — нет его. На зов не откликается, жрать не идёт. И в-третьих, Вэвэ приспичило париться, пришлось топить баню. Так что когда приятели наконец-то сели ужинать, настроение к застольным беседам не располагало.

    Наверное, поэтому они услышали слабый вскрик.

    — Людмила кричит? — Сергей вопросительно посмотрел на друга.

    — Ага. Вэвэ развлекается, — отмахнулся тот. — У богатых свои причуды. Не обращай внимания. Сейчас дохамаем, фонари возьмём, и собаку искать…

    Он не договорил — крик повторился. Отчаянный, полный ужаса. И в нём ясно слышалось — «Помогите!».

    Сергей вскочил из-за стола.

    — Не вмешивайся! А то мы и виноватыми окажемся, — попытался остановить его Сашка. Но Сергей уже натягивал ботинки, хватал с вешалки куртку…

    Добежали они одновременно — Сашка и бегал лучше, и где именно стоит баня Вэвэ, знал, потому догнал друга без труда. И оба едва не налетели на ползущую по дорожке девушку. Вернее, она не столько ползла, сколько извивалась, корчилась от боли. Банная простыня развязалась, лежала рядом комком, а ноги чуть ли не до самых ягодиц, руки по локоть были залеплены снегом.

    — Ты что?! — охнул Сашка. Подскочил, подхватил на руки… и не удержал, выронил: — Бли-ин!

    А Сергей осознал внезапно — ноги и руки девушки облепил не обычный снег — живые дендриты! Десятки, а может, и сотни.

    Сообразил, что делать, он мгновенно. Натянул рукавицы — благо, из карманов не вытащил после дневной снегоуборки — осторожно поднял уже почти и не стонущую девушку. Скомандовал другу:

    — В баню!

    Решение было единственно верным. До строжки бежать через полпосёлка, а дверь предбанника — в пяти метрах. Но и этих пяти оказалось достаточно, чтобы несколько дендритов перепрыгнули на рукава его куртки, а один сумел забраться в рукавицу. Сергей стиснул зубы от невыносимо жгучей боли, когда тот запустил лучики-жала под кожу.

    Он понёс Людмилу прямиком в парилку, уложил на полок. Здесь было жарко невыносимо, ледяные кристаллики дендритов не могли не растаять при такой температуре. Но не таяли… И отрываться от кожи не желали, ломались, но продолжали цепляться.

    — Да блин же! — Сашка в сердцах выхватил из тазика замоченный веник, стеганул по бедру потерявшей сознание девушки. Ещё раз, ещё! Ледяная пыль брызнула в стороны, Сергей отшатнулся инстинктивно, защищая глаза. И сообразил — не жжёт!

    — Сашка, они в воде растворяются! — закричал радостно. Зачерпнул ковшиком воду из кадки, плеснул на руку Людмиле. Точно!

    Спустя пять минут от дендритов не было и следа. Людмилу вынесли в предбанник, замотали в простыни, уложили на лавку. Она дышала мелко и часто, ноги и руки конвульсивно вздрагивали, смотреть, во что они превратились, было жутко… И только тогда Сергей спохватился:

    — А этот Вэвэ где? Он ведь тоже парился?

    Сашка озадаченно посмотрел на него. Охнул.

    — Мы ж её на улице нашли, голую. Значит, Вэв; в снегу купаться побежал, а она следом. Бли-ин…

    Он бросился к двери, передумал, вернулся в парил ку, вооружился ковшом с водой и веником и лишь за тем вышел наружу. Сергей поспешил за ним.

    Вэвэ они нашли быстро. Тот и десяти шагов от по рога бани не сделал — нырнул в огромный пушисты! сугроб, расплескав его своей тушей… Да там и остался.

    — Владимир Васильевич? — Сашка присел рядом осторожно тронул за руку. — Владимир Васильевич вам плохо?!

    Толстяк не шевелился. Тогда и Сергей подошёл Снял перчатку, ткнул пальцами в синюшно-белое тело. Холодное и твёрдое, как деревяшка. Ни одного дендрита на нём не было.

    — Он мёртвый. Насквозь промёрз.

    Сашка вытаращил округлившиеся от ужаса глаза.

    — Ты соображаешь, что говоришь?! Это же Вэвэ Если с ним что случится, меня живьём закопают И тебя в придачу! — Схватил тело за руки: — Помоги.

    Нести Вэвэ было тяжело даже вдвоём. В дверях предбанника Сергей споткнулся, не удержал, выронил ношу. «Бум!» — Ноги толстяка деревянно стукнулись об пол.

    — Осторожно! Клади его на лавку!

    — Ему и на полу неплохо.

    Сашка хотел возразить, передумал, опустил хозяина на пол, бросился шарить по карманам висящей не вешалке одежды:

    — Где ж его телефон? В «Скорую» надо звонить срочно!

    Как назло, телефона при себе ни у кого не оказалось. Обескураженный, Сашка развёл руками, посмотрел на друга:

    — Придётся в сторожку идти. Ладно, ты с ними побудь, а я побежал.

    — Адендриты?

    — Кто?

    — Снежинки эти. Если нападут?

    — Да ну, я же не голый! Замотаю лицо полотенцем и — бегом! Не догонят.

    — Угу… — Сергей спохватился, когда дверь хлопнула: — Воды хоть возьми!

    Пока набрал ковш, выскочил наружу, Сашка был уже далеко, нёсся во всю прыть по улице. А в следующий миг Сергей узнал, каково это, когда кровь стынет в жилах.

    Над крыльцом трёхэтажного особняка Вэвэ горел фонарь. Второй — у калитки. Третий — над входом в баню. Большая часть двора тонула во мраке. Потому Сергей увидел ЭТО, лишь когда оно перевалило через забор, на освещённую улицу. Искрящийся в свете фонарей смерч из тысяч — десятков тысяч?! — ледяных кристаллов. Он двигался вполне целенаправленно — вдогонку за убегающим человеком. И гораздо быстрее, чем тот. Только что их разделяло двадцать метров, а уже — десять, пять…

    — Сашка! — заорал Сергей. И тут же увидел — не все дендриты улетели. Снег вокруг баньки внезапно заструился позёмком, облако приподнялось над сугробами, словно кобра, готовая к броску. И целилась эта «кобра» прямиком в него.

    Он опередил её на доли секунды. В захлопнувшуюся дверь ударило, заскрежетало, заскребло крохотными коготками. Сергей задвинул засов… и сообразил вдруг: лавка, куда они уложили девушку, — пуста!

    Испугаться как следует он не успел. Дверь в парилку приоткрылась, оттуда выглянуло испуганное лицо:

    — Сергей, я здесь! Идите сюда!

    Людмила куталась в простыню, но на голых руках следы укусов видны были очень хорошо. Кожа будто усохла, превратившись в пергамент.

    — Как ты… вы себя чувствуете?

    — Руки и ноги болят, и голова кружится. Но это ничего, пройдёт, правда? А где Александр?

    — Он в строжку побежал, звонить. «Скорую» вызвать… и вообще.

    Сергей старался не думать о ледяном смерче. Нельзя о таком думать, нельзя! Сашка сильный, спортивный, он обязательно добежит.

    Девушка опустилась на полок. Сергей помедлил, тоже присел — с противоположного края. Снял куртку. Подумал, что всё равно упарится. Но возвращаться в предбанник не хотелось.

    — Владимир Васильевич… он умер, да? — тихо спросила девушка.

    Сергей только плечом дёрнул.

    — Зачем он в снег полез? И меня заставлял. А я холод не люблю! Он и в доме вечно окна открывает, «проветривать», а я мёрзну. Когда эти штуки меня за ноги схватили, я так испугалась! Меня в детстве пчела как-то ужалила. Но это больнее…

    Жара в парилке спадала. Слишком уж быстро! Понятно, что дров в печь никто не подкидывает, но тем не менее… Пришлось выскочить в предбанник, принести одежду Людмилы. А потом помочь ей одеться — то ли обожженные, то ли обмороженные руки девушки плохо слушались. И ноги едва держали. Когда они вновь сели на полок, то отодвигаться друг от друга не стали.

    — Сергей, у вас часы есть?

    — А?

    — «Скорой» от города сюда самое большее полчаса ехать. Ваш друг, он ведь вызвал «Скорую»? Как вы думаете, полчаса прошло?

    Полчаса прошло наверняка. Куда больше, чем полчаса. Но Сергей промолчал. Девушка, не дождавшись ответа, нахохлилась.

    — И почему я телефон в доме оставила? Всё Владимир Васильевич — не бери, говорит, в баню! Мол, в самый неподходящий момент кто-то позвонит… Но за нами ведь всё равно приедут? Нас найдут и спасут, правильно? Рано или поздно!

    Или поздно… Сергей задрал голову, прислушиваясь к шороху на крыше. Знакомое царапанье ледяных коготков. Когда-то в юности он мечтал заняться наукой, сделать открытие. Позже, повзрослев, постарался выбросить эти глупости из головы. А когда почти получилось — нате вам, мечта осуществляется. Сделал-таки открытие, нашёл дендритов. Вернее, это они его пытаются «сделать»…

    — Людмила, извините за то, что я вас вчера обидел, — попросил неожиданно для самого себя. — Глупо получилось.

    Девушка взглянула на него. Улыбнулась кисло.

    — На правду не обижаются. Те самые услуги тоже оказывать приходилось… А я ведь школу с золотой медалью, иняз с красным дипломом окончила. И что дальше? В школе преподавать, копейки считать? У меня богатеньких родителей нет, самой зарабатывать приходится. Вот и заработала… — И всхлипнула.

    Сергей удивлённо взглянул на неё. Заговорил, чтобы хоть как-то отвлечь:

    — Надо же, иняз с красным дипломом! А для меня английский всегда камнем преткновения был. Я из-за него в аспирантуру после физмата не поступил. Работать пошёл, думал, годик-другой подучу. А оно не так вышло. Жена, семья, деньги нужны… А! — махнул рукой.

    — Так ты физик?! — встрепенулась девушка. Не заметила, что перескочила в обращении на «ты». А Сергей только рад этому был. — И ты можешь объяснить, что это за штуки? Откуда они взялись?

    — Понятия не имею. Неизвестное науке явление. Я их дендритами называю, потому что они на снежинки похожи. Из ледяных кристаллов состоят.

    — Ледяные? Почему они тогда в баню лезут? Здесь же тепло, они растают!

    — Не обязательно. Лёд — интересное вещество. Насколько я помню, известно пятнадцать различных его кристаллических структур. А неизвестно? Видимо, у дендритов температура плавления достаточно высокая, чтобы использовать тепловую энергию для подзарядки своих аккумуляторов, или что там у них. Баня — это тепло. И люди — тепло. Кушать они сюда прилетели, так сказать.

    Он мысленно ругнул себя за последнюю фразу. Руки у девушки и в самом деле выглядели обглоданными.

    Людмила поёжилась, придвинулась ещё ближе.

    — Серёжа, а если… никто не придёт на помощь? Что мы будем делать?

    — Подождём до утра. В бане тепло, не замёрзнем. И вода в бочке — от дендритов отбиваться. Они в воде растворяются, это уже проверено.

    — А потом?

    — Потом видно будет. Утро вечера мудренее.

    И, решившись, обнял девушку. Она не возражала.

    Сергей уверен был, что не заснёт до утра. Какой сон, когда за дверью лежит труп, а над головой скребутся крохотные убийцы? Но тёплая, влажная темнота бани убаюкивала. И мягкий девичий бок под рукой. Сам не заметил, как поплыл, покачиваясь на волнах. Дальше… дальше… дальше…

    — Сергей!

    Его тряхнули так, что едва с полка не свалился.

    — А? Что?!

    — Смотри!

    Сначала он услышал — шуршание сделалось громче и ближе. Как будто дендриты скреблись во внутренностях пузатой чугунной печи. Но ведь это невозможно!

    А затем Сергей опустил глаза ниже. И понял — возможно! Из приоткрытой дверцы поддувала один за другим выкатывались еле различимые в темноте ледяные «жуки». Гуще, гуще…

    Людмила тоненько взвыла. И сонная одурь прошла.

    — Ах вы ж гады!

    Кадка стояла у самой печи, и главным теперь было не дать дендритам отрезать себя от оружия. Сергей вскочил на полок, дотянулся — вот напасть, ковшик в предбаннике остался! Зачерпнул воду рукой… пальцы скользнули по ледяной корке! Баня выстыла напрочь.

    Нет, шалишь, корочка тонкая. Сергей пробил её кулаком, зачерпнул воду, плеснул вниз, на поддувало, на пол вокруг печи. Попал.

    Но дендриты сыпали сплошным потоком, точно мешок прорвался. Тут же разбегались по углам, некоторые взлетали, норовя атаковать. Если отрежут от двери…

    — Серёжа, бежим скорее! — Людмила тоже поняла нерадостную диспозицию. — Они нас съедят!

    — Уходи, я следом. Задержу их немного. До дома дойти сможешь?

    — Да. Только к дому не надо! Там джип возле ворот стоит, мы уедем!

    Правильно! Сергей словно воочию увидел огромного чёрного монстра. Вчера Вэвэ так спешил Рождество встретить, что машину в гараж не загнал, бросил У ворот. Ночная метель джип изрядно замела, Сашке чистить пришлось. Другу такую ответственную работу он не доверил, понятное дело. Но как бы то ни было, сейчас джип был полностью свободен от снежного плена, и предложение девушки казалось вполне логичным. Как он сам не додумался?

    — Запасные ключи в «бардачке», я знаю. — Людмила приоткрыла дверь, готовая выскользнуть в предбанник. — И водить я умею. Эти дендриты, они же нас не догонят, да?

    — Да! Беги уже!

    Стайка «жуков» юркнула между ног у девушки. Людмила вскрикнула, неуклюже кинулась прочь. Сергей ухватил бочку обеими руками, поднатужился, наклонил. И от души плеснул на ледяных налётчиков.

    Десятка два расплавились сразу же, столько же лишились части крылышек-лапок, запрыгали блохами, плюхаясь назад на мокрый пол и подтаивая ещё сильнее.

    Однако собратья их и не думали отступать.

    — Нате ещё!

    Где-то на периферии сознания тенькнуло запоздало — идея с джипом не так уж и хороша. Что-то они упустили. Он упустил… Но соображать, что именно, было некогда. Очередная порция сыпанула из поддувала, и пол начал покрываться ледяной корочкой. Выстуживают… Сергей вновь плеснул из бочки.

    Потом пришлось проделать эту операцию в третий и в четвёртый раз. То ли инстинкт самосохранения у дендритов отсутствовал, то ли жажда тепла и энергии пересиливала, но они продолжали сыпать и сыпать. С одной стороны, это было хорошо — он действительно сумел задержать их. Но с другой… Большинство дендритов гибло, но те, кому удалось просочиться, карабкались на полок, где сидел Сергей, самые проворные пытались взлетать и атаковать сверху. А единственной защитой была вода. Уже почти ледяная. Рукавицы промокли насквозь, куртка, брюки тоже намокли, в ботинках чавкало, и пальцы сводило от холода. Сколько времени длилось сражение? Пять минут? Больше? В любом случае Люда успела добежать до машины и завести её, развернуть.

    Опять тревожно тенькнуло. Сергей отмахнулся: глупости, джип — хорошая идея. Лишь бы девчонка не упала по дороге.

    Задерживаться в бане дольше становилось опасно, вода плескалась уже на самом донышке кадки.

    — Получи, фашист, гранату!

    Сергей что было силы пнул её ногой в сторону входа, «проплавляя» себе путь к отступлению. И, не дожидаясь, пока враг выморозит мокрую дорожку, метнулся прочь из парилки, сквозь предбанник, наружу.

    Джип стоял на том самом месте, где Сергей видел его днём. Тёмный, молчаливый. Словно никто и не собирался его заводить…

    Не собирался или не смог?! У Сашкиной «копейки» аккумулятор «сам собой» разрядился за одну ночь. Аккумулятор — источник энергии.

    — Люда! — заорал Сергей.

    И тут же ощутил, как что-то коснулось мокрой штанины. Позёмок струился следом за ним из распахнутой двери бани. Второй начинал ссыпаться с крыши.

    Расстояние до ворот не многим больше, чем до крыльца дома. Но если бежать туда, то путь к дому дендриты отрежут. А мёртвая машина — слишком слабая защита. Никакая защита!

    — Люда! Уходи оттуда!

    Темно, не разобрать, есть ли кто в салоне. А если она и там, то не факт, что жива…

    Сергей рванул к дому.

    Снежная кобра поднялась на дыбы. Нет, это была не кобра, дракон! Высосанная из банной печи энергия добавила дендритам и силы, и скорости. Но всё же Сергей успел — тех секунд, пока два позёмка сливались воедино, ему хватило, чтоб оббежать дом, взлететь на крыльцо…

    — Серёжа!

    В последний миг он оглянулся. Люда сидела в машине, смотрела на него…

    Потом одна из «голов» дракона упала на неё сверху. И Сергей захлопнул за собой дверь.

    Он опустился на пол, стараясь унять колотящееся от бега и ужаса сердце. Не думать, не думать, что творится сейчас снаружи, у джипа. Он всё равно ничем не помог бы. Хорошо, хоть сам спасся. Эх, Сашка дурак! Не к сторожке бежать нужно было, сюда. Здесь ведь тоже телефон есть. Целых три телефона, по крайней мере! Осталось их найти и позвонить.

    Первый он нашёл сразу — на тумбочке в коридоре. Скорее всего, аппарат принадлежал Вэвэ, так как и цветом, и размером весьма напоминал хозяйский джип.

    Телефон был выключен. Сергей потискал кнопки и так, и эдак — безрезультатно. Да что за напасть? Ладно, поищем городской.

    За городским пришлось подняться на второй этаж. Пока Сергей обшаривал комнаты, мокрая штанина успела задубеть, пальцы ног потеряли чувствительность. Обморозиться не хватало…

    Стационарный телефон стоял, как ему и положено, на письменном столе в кабинете. Новенький, дорогой, с беспроводной трубкой, сенсорным дисплеем. Он тоже был выключен. И включаться не желал.

    Сергей повертел трубку в руках. Открыл крышку, извлёк аккумулятор. Источник энергии… Но как же так?!

    Он знал ответ. «…Он и в доме вечно окна открывает…» Разумеется! Не может в доме — в этом доме! — быть так холодно. Если его не вымораживают.

    За спиной тихо зашуршало. Сергей обернулся.

    «Голова дракона» втягивалась в открытую дверь кабинета. Поднялась к потолку, растеклась, готовая атаковать.

    — Нет, — просипел Сергей, — не надо…

    Ясное дело, дендриты его не послушали.

    Лежать в глубокой норе, вырытой под наваленным за сторожкой сугробом, было мягко и тепло. Ничем не хуже, чем на подстилке в вольере. И куда безопаснее. Снаружи давно начался день, светило Солнце, всё выглядело спокойным, обыденным. Но чутьё подсказывало — это ловушка, враг по-прежнему здесь. Враг, какого не напугаешь лаем и оскалом зубов, не укусишь. Слишком сильный, чтобы вступать с ним в драку, и слишком быстрый, чтобы пытаться убежать. Враг, от которого можно только спрятаться. Чутьё не подводило Рекса ни разу. Чутьё говорило — затаись и жди!

    За забором громко просигналил автомобиль. Затем — снова, долго и требовательно. Но человек в чёрной куртке с надписью «ОХРАНА» на спине, что лежал в пяти шагах от сторожки, не шевельнулся. Зато ожил снег, собравшийся вокруг его головы. Сдвинулся, заструился, закружился искрящимся вихрем. Легко перепрыгнул через ворота. Ведь там появился ещё один источник тёплой энергии. Опасной, но совершенно необходимой, чтобы оторваться от негостеприимной, переполненной смертоносной жидкостью поверхности планеты. И рой вернётся туда, где на самой границе атмосферы и космоса живут ледяные скитальцы, занесённые в этот мир хвостатой кометой.

    Серебристое облако спешило домой, к своим собратьям.

    Евгений Гаркушев

    СЧЕТЧИК В СТАКАНЕ

    Солидное здание банка — зеркальные стены, сияющие металлические конструкции, надежные скругленные очертания — возвышалось напротив школы. Не выше, подавляя, и не ниже — теряясь среди желтых корпусов. Вровень с третьим этажом. Ночью банк переливался синими огнями, днем из автоматических дверей пахло благополучием и достатком. Кофе бесплатно, булочки с корицей по двадцать копеек за штуку. Но для школьников вход разрешен только дважды в неделю — по средам и субботам. Если без родителей. С родителями, конечно, хоть каждый день приходи…

    Паша не посещал банк уже два месяца. Полгода назад заказал футбольный мяч из модифицированной кожи носорога — тридцать рублей, однако не получил. Игровую приставку, которая была практически у каждого одноклассника, ему не выдали, хоть он и просил ее трижды. В пяти рублях на мелкие расходы отказали. Мрачно!

    Дима Голубев первым выдвинул теорию, что Ложкин вырастет неудачником. А может, вообще не дорастет до кредитоспособного возраста. Не прислать себе игровую приставку? Отказать в мяче или пяти рублях? Нужно быть или полным жмотом, или психом, или законченным бедняком. Ведь известно, что и характер, и способности, и коммуникабельность человека определяется тем, насколько комфортно ему жилось в детстве. А какой душевный комфорт может быть без игровой приставки, которая есть у всех?

    И, тем не менее, Паша собрался в банк опять. Вместе с Димой и Андреем — скромным отличником, который заказывал себе исключительно оборудование и реактивы для опытов по химии. И получал все сполна, даже больше.

    Едва прозвенел последний звонок с уроков, мальчишки ринулись в банк — обогнать всех остальных и не стоять в очереди. Иногда ожидание занимало почти час. Можно было, конечно, прийти и ближе к вечеру, но что за удовольствие слоняться по улице или ждать вестей из банка дома?

    * * *

    У ячеек связи не было никого. День выдался пасмурным, большинство учеников, видимо, предпочли заняться другими делами. Или уже получили все, что им нужно.

    Ребята зарегистрировались у электронного столбика на входе, получили коды доступа и отправились пить кофе. Взяли по стаканчику. Андрей морщился над чашкой и был похож на молодого енота. В школе его дразнили «Кроликом» за очки, но прозвище «Енот» подошло бы ему куда лучше. Голубев пил кофе жадно, будто боялся, что отберут. Или спешил получить вторую чашку.

    Двадцати копеек на булочку у Паши, конечно, не оказалось. Андрей — ему вдруг пришла такая блажь — решил угостить Пашу. Дима захихикал.

    — Не окупятся твои вложения, Андрюха.

    — Никакие не вложения, — нахмурился Андрей. — Меня родители учат: всегда делись едой. Мы же не в каменном веке живем.

    — Именно, что не в каменном, — хмыкнул Дима. — И уже ясно, что из кого выйдет. Вот из Ложкина выйдет или неудачник, или жлоб.

    — Может, мне просто нельзя в приставку играть, — предположил Паша. — Или я на футболе ногу должен сломать. А теперь не сломаю.

    — Да, как же, — фыркнул Дима. — Будущее не изменишь. Суждено сломать — сломаешь. А если мяч, который у тебя в детстве был, самому себе зажать, можно вообще в тартарары провалиться. Так говорят.

    — Я в себя верю, — через силу улыбнулся Паша. — Значит, так надо.

    Но на душе скребли кошки. Можно, конечно, сделать вид, что никакой мяч тебе не нужен, а чудесная приставка, которая ночами снится, совсем неинтересна. Детская вещь! И на ароматные, хрустящие, сладкие, пышущие жаром булочки с корицей аллергия. Но себя ведь не обманешь…

    Двадцать копеек скатились в монетоприемник автомата. Шваркнуло, стукнуло, зашипело, зашуршало — и булочка на одноразовой тарелке опустилась в окошко раздачи.

    — Спасибо, — поблагодарил Паша. — В следующий раз я угощаю, Андрюха!

    Жаль, что в следующий раз в банк, скорее всего, придется идти одному…

    Загорелся зеленый огонек над ячейками связи. На табло высветился код.

    — Мое! — заявил Голубев. — Пошел!

    Из ячейки Дима извлек зеленую бумагу с одобрением покупки. И положил туда еще одну — заказ на теннисную ракетку. Не то чтобы он увлекался теннисом, но решил проверить — а вдруг ракетка и правда ему необходима? Вдруг он станет крутым теннисистом и будет зарабатывать сто тысяч за участие в турнире? Паша слышал рассказ о ракетке три раза. Сам он перестал делиться с приятелями своими мечтами. Футболист из него явно не получится — судя по мячу. Денег на оплату кредита нет.

    — Что получил? — поинтересовался Андрей.

    — Десять рублей, — ответил Дима. — Учись, Ложкин! Ничего для себя не жалею.

    — Мне, может, для другого деньги нужны, — философски заметил Паша.

    — Может быть, — поддержал товарища Андрей. Он хотел рассказать еще что-то, но тут вновь загорелся зеленый огонек, и Андрей отправился получать извещение. Голубев поглаживал свое извещение на кредит и довольно мурлыкал.

    Андрей вернулся быстро. Письмо банка уведомляло, что он получил сертификат на получение палладиевых катализаторов для экспериментальной опреснительной установки.

    — Круто, — заметил Андрей. — Я думал, не хватит кредитоспособности. Палладий нынче в цене. Катализаторы рублей на триста потянут.

    — Стало быть, через десять лет ты за них не меньше тысячи отдашь, — усмехнулся Дима. — Но нужны — значит, нужны.

    Паша отправился к ячейке без особых надежд. И точно, его запрос на интерактивную энциклопедию о животных удовлетворен не был. На всякий случай Паша сунул в ячейку просьбу о роликовых коньках. Может быть, он станет крутым уличным фристайлером? Ячейка равнодушно слопала написанную на листочке в клеточку записку…

    * * *

    Паша немного постоял перед комплексом обработки данных. Занятно, конечно, что в будущее можно отправить только бумажный носитель информации. Не проще ли ввести команду на терминале, которая спокойно будет храниться в системе десять, пятнадцать или двадцать лет? Но заказ требовали бумажный. Именно бумаги переправляли в хранилище. Именно на бумаги приходил электронный ответ.

    Представить себе процесс обработки заказа было легко. Пневматическим импульсом записку подхватывает из ячейки, несет в центр обработки. Там она ложится в специальную папку, на которой, наверное, напечатано: «Павел Олегович Ложкин, 26.10.2012 года рождения». Папка возвращается на свое место. И лежит, лежит, лежит… Лишь время от времени принимая в себя новые записки.

    Дальнейшее представить было труднее, но интереснее. Лет через десять или пятнадцать, когда Павел Олегович получит образование и стабильный заработок, он зайдет в банк. И здесь ему предъявят записки от себя самого. Какие-то записки деловой Ложкин выбросит, усмехнувшись… Записку с просьбой о мяче — точно. Какие-то заказы, напротив, безропотно оплатит по цене, в десять раз превышающей нынешнюю. И платежное поручение пойдет сквозь время назад, в его детство…

    Не сомневаться можно в оплате тех заказов, о существовании которых он помнит. Ведь не бывает так, чтобы человек не заплатил за вещь, которая у него была! Противоречие, и противоречие опасное. Хотя наверняка ведь находились те, кто отказывался платить — в порядке эксперимента? Что с ними стало?

    Но так выглядела оптимистичная картинка. Пессимистичная тоже имелась. Вот Паша Ложкин, повзрослевший, обрюзгший, одетый в рваные засаленные тряпки, валяется где-то под временной эстакадой на прессованных кипах изоляционного базальтового волокна. Рядом с ним останавливается полицейская машина. И Пашу волокут в банк люди в форме, морща носы и отворачиваясь..

    — Позаботьтесь о своем детстве в рамках государственной ювенальной программы, — предлагает ему лощеный клерк в строгом костюме. Ему неприятно общаться с Ложкиным, и он смотрит в сторону. Клерку заранее известен ответ, но он выполняет свои обязанности. — Оплатите заказы себя самого. Вот, не угодно ли ознакомиться?

    — Мне жрать нечего, — угрюмо отвечает Ложкин из будущего. — Я двадцать копеек за булочку с корицей до сих пор Андрею должен. Какие игровые приставки? Какие мячи?

    — Тогда мы устроим вас на социальную работу, — предлагает клерк. — Будете жить в социальном жилье…

    — Нет! Я не хочу в тюрьму! — отчаянно кричит Ложкин, отталкивает клерка и бросается в прозрачное, отливающее голубым окно банка. Ему не хочется работать, он знает, что из программ социальной помощи не выйти и что этим себе не поможешь…

    * * *

    — Что, опять облом? — хмыкнул Дима. — Ничего, Ложкин, надейся, что ты просто жмот. Тебе вредно играть в приставку. И футбол вреден. Надо больше зубрить.

    — Буду зубрить, — вздохнул Паша. — Что мне остается?

    — Вот именно, ничего, — захохотал Дима.

    — Ты говоришь об учебе так, будто это что-то плохое, — заметил Андрей.

    — Нет, — вздохнул Паша. — Просто беспокоюсь. Никакой весточки из будущего… Может, мне и правда недолго осталось? И мои кредиты оплатить просто некому?

    — Тебя разве мать не застраховала? — поинтересовался Андрей. — Страховка покрывает все кредиты.

    — Застраховала. И обязательной страховкой, и дополнительной, и ультра-обеспеченной.

    — Чего тогда бояться?

    — Тогда нечего. — Дима ответил Андрею вместо Паши. Глаза его почему-то бегали. — Ладно, я побегу… Мне нужно светящихся стикеров купить. К Хэллоуину.

    Не дожидаясь приятелей, Голубев выскочил из банка. Причем спешил так, что чуть не влетел в самооткрывающуюся дверь. Фотоэлементы едва успели сработать.

    Паша с грустью взглянул на автомат с булочками. Пусть говорят, что, кроме корицы, они напичканы усилителями вкуса. Раз в неделю можно! Если бы были деньги.

    Андрей вздохнул. Наверное, булочку ему тоже хотелось, а двадцать копеек он потратил на друга. И ведь очереди нет, булочек полно, кофе — хоть залейся! Во всем операционном зале они только вдвоем.

    — Злой все-таки Голубев, — заметил Паша, чтобы прервать неловкое молчание. Выходить на холодный ветер не хотелось.

    — Он боится, — тихо ответил Андрей. Нос его вновь сморщился, как у енота.

    — Боится? Чего?

    — Того, что в его случае как раз-таки сработал случай страховки. Он специально всякую ерунду заказывает. А ему все приходит, приходит… Деньги наличными редко дают. А тут — пожалуйста! Он мне как-то признался, что думает — его счета оплачивают в будущем родители. Чтобы его здесь не огорчать.

    — Как это? — не понял Паша. — То есть не будет он ни теннисистом, ни бизнесменом? Зачем же тогда деньги на ракетки тратить?

    Андрей хмыкнул.

    — Ну, ты даешь, Ложкин! Думаешь, твоя мать пожалела бы денег для тебя, если бы знала, что ты умрешь через полгода? Или через год? Через два?

    Паша задумался.

    — Не знаю… Нет, наверное. Но зачем ерунду всякую покупать? Да у матери и нет больших денег. Мы одни живем. Отец не помогает, пособия нет.

    С улицы раздался отчетливо слышный даже через закрытые двери визг тормозов, потом завыла полицейская сирена. Мальчишки побледнели.

    — Вот оно, — выдавил Андрей. — Бежим.

    Бежать совсем не хотелось. Но они все же выскочили на улицу. На углу огромный лимузин врезался в яркий электромобильчик. Выбравшаяся из электромобиля симпатичная девушка возмущенно кричала на бритого наголо водителя лимузина. Из-под капота лимузина раздавалось шипение — наверное, повредилась газовая турбина.

    — Не он, — констатировал Паша.

    — Хорошо, — заметил Андрей.

    — Еще бы! — Паша рассмеялся. — Хоть он и противный, а жалко.

    — Ему тебя тоже жалко. Но он вида не подает.

    — Меня-то что жалеть? — вздохнул Паша.

    — Думаешь, я не понимаю, как это — жить без приставки? У меня-то есть. Только играю я редко. Хочешь — приходи на следующей неделе, погоняем вместе. Как раз каникулы.

    — Обязательно, спасибо.

    Андрей и Паша жили в соседних домах, поэтому по улице побрели вместе.

    — Все-таки повезло нам, — заметил Андрей.

    Паша вспомнил о Голубеве и кивнул.

    — Повезло! А ты как считаешь, у меня тоже все получится?

    — Получится, конечно, — наморщил нос Андрей. — Но я не об этом. Программу кредитования для тех, кто старше двенадцати, всего год назад открыли! Если бы не она, я бы свой опреснитель не построил.

    — Думаешь, заработаешь на нем в будущем?

    — Уверен! Иначе откуда бы деньги на палладий? Триста рублей! У меня отец столько за месяц зарабатывает!

    — Моя мама вдвое меньше, — вздохнул Паша.

    — Моя тоже, — попытался утешить товарища Андрей, но получилось как-то не очень утешительно.

    Андрей свернул к двадцатичетырехэтажной башне, в подъезде которой сидел настоящий живой консьерж. Паша повернул к своему девятиэтажному панельному дому, размышляя, починили ли освещение в подъезде. Датчик движения светильника на первом этаже в последнее время барахлил и никак не хотел замечать людей, входящих в дом. Без света в подъезде было неуютно…

    * * *

    Мама сидела на кухне и плакала.

    — Что случилось? — взволновался Паша. — Мама, ты чего?

    — Ничего, — сквозь слезы ответила мать.

    — Что-то написали? Про меня?

    — Ах, сынок… Про тебя, про меня… Анализы пришли. Все очень плохо.

    — Но ведь они обещали вылечить!

    — Куда там… Операция стоит пятьдесят пять тысяч. Ты представляешь, что это за деньги?

    Паша всхлипнул. Сумма и правда впечатляла. Таких денег и у родителей Андрея нет. Электромобиль стоит втрое меньше…

    — По льготной программе я договорилась. За половину цены. Но и двадцать семь с половиной тысяч нам никогда не дадут. Никогда!

    Паша не выдержал и расплакался по-настоящему. Мать поднялась, прижала его к себе, прошептала дрожащим голосом:

    — Ты не плачь. Может, еще все и обойдется. Все будет хорошо, сынок!

    — Почему ты не застраховалась, мама?.

    — Когда молодая была, не думала над этим. А потом с моим диагнозом страховку не давали. Страхуют ведь не благотворительные организации.

    — А какие?

    — Коммерческие. Они деньги зарабатывают, а не тратят. Ладно, сынок, иди, уроки учи.

    — Я сбегаю сначала к Андрею? Он обещал мне для практикума марганца отсыпать. Ему родители три пакета купили.

    Мать сильно сжала плечо Паши.

    — Беги, сынок… Беги…

    * * *

    Паша выскочил из темного подъезда как ошпаренный. Зачем ему марганец? Зачем Андрей? Какие могут быть практикумы? Ерунда, все ерунда! Что он будет делать без матери? Как жить?

    Банк еще не закрылся. Паша бежал по улице, не глядя по сторонам. У него теперь было только одно желание: получить деньги на лечение мамы. Ведь он из будущего может помочь себе! Наверное, поэтому он и не давал самому себе денег на приставки, на мячи, на другую ерунду. Ведь он знал, что мать заболеет! Точнее, будет знать там, в будущем. А пятьдесят пять тысяч — огромная сумма. И двадцать семь с половиной тоже. Лишь бы у него хватило сил столько заработать! Через десять лет или через двадцать! Да хоть до пенсии!

    Вот и огромный хрустальный стакан банка. Двери отворились, у автомата с булочками Паша увидел нескольких ребят и девчонок из своей школы. Все они ждали очереди. Паша подошел к электронному столбику. Вроде бы не запрещалось заказывать обслуживание еще раз. Но главное не это… Ему некогда было ждать! Ему срочно нужны были деньги! И ведь он в будущем об этом знал! Но формальности банка все равно могли отнять у него три дня, или неделю, или десять дней…

    Паша нажал сенсор вызова дежурного клерка.

    — Здравствуйте! — дрожащим голосом проговорил он. — Мне срочно нужно обслуживание по самому быстрому тарифу.

    — Вы не шутите, молодой человек? — отозвался импозантный мужчина — совсем такой, как представлялся Паше в его фантазиях о будущем. — Вы уверены в своем желании получить обслуживание по супертарифу с суперскоростью? В этом случае к сумме оплаты за кредит будет добавлен один процент, но не более двадцати пяти рублей.

    — Да! Я согласен! — выдохнул Паша.

    — Пожалуйста, пройдите к ячейке. Код доступа на экране. После того как вы сделаете заказ, вас обслужит специалист банка. О времени будет сообщено дополнительно.

    Паша подошел к ячейке, вложил в нее записку самому себе. «Павел, маме совсем плохо. Давай ее лечить. Пусть она проживет хотя бы на год или на два больше. Нужно двадцать семь с половиной тысяч. Если ты не дашь денег, я сейчас пойду и с моста прыгну. И у тебя не будет никакого будущего Мне все равно, что у тебя за взрослые соображения! Плати!»

    Ячейка пискнула, зашуршала. Табло сообщило, что к электронному столбику нужно будет подойти через пятнадцать минут. Паша вышел на улицу — освежиться. Лоб горел, в ушах стучало. Сейчас все решится… И почему в здешнем автомате только бесплатный кофе? Лучше бы поставили кулер с холодной водой!

    * * *

    Ветер дул порывами, бросал в лицо сухую пыль, гнал по тротуарной плитке коричневые засохшие листья. Паша думал. Вот он — момент истины. Если он в будущем не заплатит денег за лечение матери — значит, нужно и правда прыгнуть с моста. Но если он прыгнет с моста — в будущем наверняка некому будет заплатить за лечение матери! Замкнутый круг.

    Допустим, он не заплатит и не прыгнет. С ним ничего не случится. Мама будет продолжать болеть и умрет. Он будет жить дальше, получать социальное пособие. Может быть, даже поступит в университет, как сирота. Но там, в будущем… Когда к нему придет собственная записка. Неужели он сможет отбросить ее в сторону? Неужели он станет такой сволочью? Тогда лучше и впрямь не жить!

    Маршрутка промчалась мимо, заискрила на повороте — слетела с троллеи штанга. Рыжая девушка выскочила на дорогу, стала подтягивать штангу к проводу. Паша вспомнил, что видел объявление: можно пойти водителем маршрутного такси с восемнадцати лет. А платят там двести рублей. Плюс премии. Лет за сорок можно погасить кредит… Особенно если начать в восемнадцать лет. Нет, не то! Двести рублей ему не помогут! Надо думать. Думать! И учиться.

    Паша достал коммуникатор, начал просматривать объявления о работе. Служба по контракту… Что ж, это выход. Тяжело, опасно, но платят. Нужно хорошее здоровье и быстрая реакция. Еще… Юрист. Вообще отличное предложение. Но нужен опыт, нужно образование… Экономист. Деньги поменьше, вакансий побольше. Инженер-технолог. Есть интересные предложения, но такая работа лучше подойдет Андрею. Хотя тот метит выше…

    Из банка вышла Даша Жарова, тронула Пашу за рукав.

    — Чего тебе? — грубо бросил Паша.

    Даша ему всегда нравилась, но какая сейчас Даша? Не до этого. Можно сказать, что девчонки остались в прошлом. Нужны деньги!

    — Ты странный какой-то. Заболел? Может, «Скорую» вызвать?

    — Нет. Все в порядке. Спасибо.

    — Точно?

    — Да точно, точно! Не мешай, пожалуйста!

    — А чем ты занят?

    — Думаю.

    — Ну, думай, — обиделась девочка и пошла прочь. Каблучки красных сапожек сердито застучали по плитке.

    Эх, если бы получить кредит! Можно бы Дашу в кино пригласить… Хотя какое кино? Каждая копейка на счету!

    Паша едва не заплакал опять. Даже если маму удастся спасти, жизни у него уже не будет. Работать, работать и работать. А если нет — тогда вообще все. Вот и решай…

    Через пятнадцать минут электронный столбик сообщил Паше, что за ответом он может прийти завтра, в пятнадцать часов. Совсем как взрослый… И называли его Павлом Олеговичем…

    Собственно, он теперь и есть взрослый! Но почему же так долго ждать? Проклятые бюрократы!

    * * *

    Ночью Паша спал плохо. Вставал несколько раз, слушал, как дышит мама. Дышала мама хрипло, временами включала у себя в комнате свет и пила лекарство. Иногда плакала, потом заходила в комнату к Паше, поправляла одеяло. В это время Паша притворялся спящим. А вдруг завтра отказ? Что он тогда скажет матери? Извини, я не захотел тебе помочь? Собственная шкура, собственные удовольствия оказались мне дороже тебя? Я оказался слаб? Не таким его воспитывала мама…

    На первом уроке было совсем не до учебы. Как можно учиться, когда нужно работать? Но, если разобраться, лучше все-таки учиться. Пусть Павел Олегович зарабатывает деньги. А Паша должен подготовить Павлу Олеговичу почву для хорошей работы. В тандеме они смогут помочь матери. Сами по себе — вряд ли. Поэтому — вперед! Только вперед!

    Паша понимал, что ему нужна помощь взрослого человека. Но что может быть лучше, чем своя собственная помощь? Надо было ждать. Ждать и учиться.

    На втором уроке Паша собрался и решил задачу по математике быстрее всех. На перемене выучил параграф по биологии, которой не занимался вчера, и ответил на «отлично». Дима Голубев хохотал и показывал на Пашу пальцем — в «ботаники» решил переквалифицироваться. Паше было все равно. Обращать внимание на насмешки человека, которому в ближайшее время суждено умереть — по-детски. А он уже взрослый. На перемене Паша подошел и сказал Диме несколько добрых слов, отчего тот едва не бросился на него драться. Не поверил, что Паша серьезно.

    В разговоре с Андреем Паша невзначай бросил, что в три часа ему идти в банк. Андрей, добрая душа, предложил проводить его. Но Паша только покачал головой. Андрей только помешает. Хорошо, если Павел Олегович из будущего согласится дать денег. А что, если отказ?

    Час после окончания занятий Паша бродил по школьному двору. Собирал уже вымазанные, сморщенные каштаны. Загадал — если наберет за десять минут сто — получит кредит из будущего. Набрал сто два. Только под ногти забилось много грязи.

    Каштаны Паша спрятал на цветочной клумбе. Если кредит дадут, можно будет пойти в рощу и все их посадить. Хорошее дело…

    Звякнул коммуникатор. Без пятнадцати пятнадцать… Паша зашагал в банк.

    * * *

    У электронного столбика толпились серьезные люди, бизнесмены. На мальчишку, зашедшего в банк во внеурочное время, некоторые из них взглянули с интересом, но большинство просто не заметили. Повернули головы в его сторону только тогда, когда электронный диспетчер вызвал мальчика в обход других. Павел Олегович Ложкин, просим к ячейке!

    Паша подошел. Медленно, задержав дыхание, открыл ящичек ячейки. Сейчас. Сейчас. Если там пусто — все. Если что-то есть… Только бы что-то было… Только бы…

    Есть! Зеленый конверт показал уголок. Паша резким движением едва не вырвал ячейку. Схватил конверт. Отбежал в сторону. Дрожащими руками распечатал.

    «Банком одобрен кредит на двадцать семь с половиной тысяч рублей».

    Да!

    Да!

    Да!

    Паша вновь заплакал. Он будет человеком! Он отдаст кредит! Он спасет свою мать!

    «Для получения денег обратитесь к менеджеру Василию Потапову. Второй этаж, кабинет 24».

    Эскалатор вознес Пашу на второй этаж — туда, где никто из ребят никогда не был. Молодой мужчина изучил содержимое конверта, покивал.

    — Вы ведь пока некредитоспособны. Вы уверены в том, что в будущем подпишете все соответствующие обязательства?

    — Я уверен. Я клянусь! Я обещаю! Конечно, подпишу.

    — Кредитная история у вас хорошая… Точнее, ее нет. Обременений нет. Ограничений нет. Как вы желаете получить сумму? Наличными? На счет? Переводом на какую-то конкретную цель?

    — Переводом, — выдохнул Паша. — Со скидкой по налогам за благотворительность. Только узнаю у мамы реквизиты.

    — Отлично. Не спешите. Узнайте все точно.

    — Мне надо спешить. Чем быстрее маме сделают операцию, тем лучше.

    — Тогда поспешите! — улыбнулся мужчина. — Успехов!

    * * *

    Из банка Паша вылетел, словно у него выросли крылья. Увидеть бы сейчас Дашу, извиниться за вчерашнюю грубость, угостить мороженым. Рассказать Андрею, что у него все будет хорошо. Что ему выдали кредит в двадцать семь с половиной тысяч! Не каждому такой дадут! Но мама! Главное — мама! Теперь у мамы все будет хорошо!

    Пусть у него нет денег на мороженое и плюшевого медвежонка для Даши. Пусть он не может угостить булочкой с корицей Андрея. Пусть, наконец, он ничего не купит себе. Самое главное дело в своей жизни он почти сделал!

    Спасибо тебе, Павел Олегович Ложкин! Спасибо тебе, банк! Спасибо, великий изобретатель и банкир Нурье! Как без тебя банкиры узнали бы, что Ложкин из будущего будет платить? Как все здорово! Какие все замечательные! Ведь мама будет жить!

    * * *

    Младший менеджер Потапов зашел к директору отделения банка сразу после того, как от него, сияя от счастья, выбежал Ложкин.

    — Приятно, конечно, помочь мальчику, Виктор Борисович, — заметил он. — Но вы так легко гарантировали его кредит своей подписью. Уверены, что деньги отобьются?

    — Под двадцать процентов? Через пятнадцать лет? Отобьются, — усмехнулся директор. — Парень хороший. Сегодня, в такой тяжелой жизненной ситуации, — две пятерки. Умеет работать. Стойкий. Целеустремленный. Ну и анализ всей прочей деятельности показал — отдаст. Тем более, ситуация давно просчитана. На глупости ему тратиться не давали — знали, что с матерью проблемы.

    — Гарантийного письма ведь нет, — заметил Потапов.

    — В каком смысле? — удивился директор.

    — Телеграфного. Из будущего. Я, когда дело оформлял, копии сообщения не обнаружил.

    Виктор Борисович расхохотался.

    — Кого к нам присылают! Вася! Ты же у нас целый месяц работаешь!

    — И что? Я таких крупных кредитов еще не оформлял…

    — Ты что, на самом деле верил в то, что мы показываем в рекламных роликах для привлечения клиентов?

    — То есть? — не понял Потапов.

    — Ты полагал, что мы имеем прямую связь с будущим?

    — Ну… Наверное! Почему нет? Нурье…

    — Да нет никакого Нурье! Заглянуть в будущее и получить оттуда информацию физически невозможно, дорогой!

    — В самом деле?

    — Представь себе! Все эти «одобрения из будущего» — рекламный трюк. Плюс мотивировка кредитополучателей. Каждому приятно осознать, что в будущем он будет обеспеченным и успешным. Особенно школьникам. Да и сделают ребята для того, чтобы быть преуспевающими, много. Поэтому программа и получила поддержку на государственном уровне.

    — Но кредиты…

    — Нужно только все правильно рассчитать, заручиться согласием родителей. И готово!

    — Рассчитать? Каким образом?

    — Математически! Наши компьютеры анализируют всю информацию о будущих заемщиках. Благо, она вся на виду и почти вся доступна. Какие оценки получает ребенок в школе? Как делает домашние задания? В какие игры играет? На какие сайты заходит? Что заказывает? Кто у него родители? Чем занимаются? Чем болеют? Склонны ли к труду? Мы знаем человека лучше, чем он сам! На основании всех полученных данных делается прогноз, будет ли человек платить по кредиту, сможет ли заработать нужную сумму. Только и всего. Несчастный случай покроет страховка. Ее стоимость включена в проценты по кредиту.

    — То есть нет секретной машины, связывающей наш банк с нашим банком спустя десять или двадцать лет? Телеграфа во времени? Строчки из будущего?

    — Нет. Есть суперкомпьютер, который предсказывает будущее с достаточной степенью надежности. Есть дела заемщиков. И интуиция. Опыт! В классе Ложкина — который, кстати, в ближайшее время начнет работать на нас, не покладая рук — учится Андрей Скоробогатов. Я лично открывал ему линию льготного кредитования. И без компьютера понятно, что с парня будет толк. Нужно только помочь!

    — Но тогда… — Потапов начал и замолчал.

    — Что?

    — Когда я дежурил оператором по наблюдению за клиентами, я слышал разговор ребят… Ваш самый умный Андрей сказал, что их приятелю — Диме Голубеву — крышка. Ему все покупают родители, потому что сработала страховка. Он погиб в недалеком будущем…

    Виктор Борисович с удивлением и даже некоторым разочарованием взглянул на подчиненного.

    — Я же тебе все объяснил, Василий. Желаю Дмитрию Голубеву всяческих успехов и долгих лет жизни. Его родители балуют, оплачивают все траты сразу. Без оформления кредита. Не хотят вешать на парня ярмо. Банк берет только половину процента за обслуживание. Но мы и половине процента рады. Хороший мальчик Голубев, только раздражительный. Пусть больше заказывает.

    — Наверное, надо сообщить Диме, что ему ничего не грозит! Он переживает…

    — Школьные легенды часто бывают яркими и убедительными, — заметил директор. — Многие и привидений боятся. Что же дальше? Ты со всеми будешь беседы проводить?

    — Нет. Спасибо… Я вас понял.

    — Надеюсь, вы поняли и то, что развеивать миф о самокредитовании тоже не рекомендуется? — почти строго поинтересовался директор.

    — Но что будет, когда правда всплывает наружу?

    — Ах, Василий… Мы даем кредиты и проводим яркую рекламную кампанию. Читай мелкие строчки в конце каждого нашего буклета… Мы не нарушаем законы! В прошлом году Думой по многочисленным просьбам граждан принята финансовая ответственность с двенадцати лет, на чем и построена наша программа. А наши кредиты — безусловно доброе дело для детей. Но в первую очередь — для банка. Разве ты так не считаешь? Человек должен работать, и мы заставим его работать. За удовольствия надо платить. А теперь работать, Вася, работать! У тебя кредитов на пять тысяч? Вперед, счетчик тикает!

    Майк Гелприн

    КРУГОСЧЁТ

    На четвёртый день осьмины талой воды старому Рябиннику подошёл срок. Разменял Рябинник уже восемь полных кругов и три доли девятого, мало кто жил так долго.

    Замужние дочери Рябинника с утра накрыли во дворе отцовского жилища столы. Натаскали снеди из погребов, выставили хмельную настойку из винной ягоды. Сельчане подходили один за другим, скромно угощались, кланялись недвижно сидящему на крыльце Рябиннику и убирались по своим делам. В какой час настанет срок и как он настанет, не знал никто, даже Видящая, срок этот назвавшая. Однако в том, что умрёт Рябинник именно сегодня до полуночи, сомнений не было. Видящие никогда не ошибались. И если сказано было «срок твой на четвёртый день осьмины талой воды» — ровно в этот день срок и наступал.

    Кругосчёт пришёл проститься с Рябинником к полудню, когда светило преодолело уже половину пути от одного края земли до другого и водворилось по центру неба. Был Кругосчёт в движениях нескор, взглядом строг и речью немногословен, как и подобало второму человеку в селении после Видящей. Ещё был он сухопар, жилист и богат ростом. Спустившимся с неба и поселившимся на склоне заречного холма великанам доставал до пояса. А ещё был Кругосчёт бесстрашен и, единственный из сельчан, перед великанами не робел, а говорил с ними запросто и чуть ли не на равных. И, наконец, сроку отмерено было ему вдоволь — целых девять кругов, из которых прожил неполных четыре.

    Пригубив хмельной настойки из глиняной плошки, Кругосчёт, как и прочие, поклонился, затем отставил плошку в сторону и направился к Рябиннику.

    — К ночи, видать, снег будет, — сощурившись на неспешно ползущие от южного края земли тучи, сказал тот. — Не забыть бы завтра…

    Рябинник осёкся, зашёлся в кашле. Справившись, утёр рукавом выступившие на глазах слёзы.

    — Оговорился, — глухо пояснил он. — Не хочется умирать.

    — Никому не хочется. — Кругосчёт кивнул сочувственно. — Но что ж поделать, от срока не уйдёшь.

    С минуту он постоял молча, повспоминал, как уйти пытались. Долю назад, в осьмину доброй охоты, Камень укрылся в яме, которую стал рыть в лесу задолго до срока и каждый день углублял. Когда срок настал, сыновья покрыли яму дощатым настилом и встали вокруг с копьями на изготовку. За три часа до полуночи Камень был жив и подавал голос, а потом враз замолчал. Когда настил откинули, нашли его лежащим навзничь с обвившей шею земляной змеёй, гадиной ядовитой и беспощадной. Были и другие. Листопад заперся в хлеву, заколотил двери и окна, законопатил мхом щели в стенах. И задохнулся в дыму, когда вдруг загорелось сено. Старую Осоку убила небесная молния, её сноху придавило упавшим деревом, по-всякому бывало. А чаще всего срок наставал сам по себе — падал человек, где стоял.

    — Просьба к тебе есть. — Рябинник заглянул Кругосчёту в глаза, замялся. — Ива, младшенькая моя… Пятнадцатая доля ей пошла. На осеннее равноденствие… — Рябинник не договорил.

    Была Ива поздняя, на семнадцать долей моложе младшей из сестёр. Мать её, Рябинника жена, скончалась родами, а теперь оставалась Ива полной сиротой. На осеннее равноденствие, девятнадцатый день осьмины палой листвы, Видящая назовёт ей срок, и день спустя нарядится Ива в белое на праздник невест. От женихов отбоя не будет — ладной выросла Ива, весёлой и работящей.

    — Я понял тебя, — кивнул Кругосчёт. — Я позабочусь о твоей дочери. Пригляжу, чтобы хорошему человеку досталась. Пойду теперь.

    Вечером выпал снег, этой весной, по всему судя, последний. К полуночи он ослаб, а затем и прекратился вовсе. Кругосчёт выбрался на крыльцо. Было морозно, с реки задувал порывами колючий ветер, блуждал, посвистывая, между жилищ и уносился к лесной опушке. Селение спало, лишь в окне стоящего наособицу жилища Видящей мерцал огонёк.

    Кругосчёт постоял недвижно, через прорехи в тучах разглядывая звёзды, затем поёжился и плечом толкнул входную дверь. Замер, услышав шорох за спиной. Обернулся медленно, вгляделся в темноту.

    — Это я, Ива, — донёсся тихий девичий голос. — Отец умер. Он перед смертью сказал…

    Ива замолчала. Кругосчёт, неловко потоптавшись на крыльце, настежь распахнул, наконец, входную дверь и пригласил:

    — Входи. Есть хочешь?

    * * *

    Поднялся Кругосчёт, едва рассвело. Стараясь не шуметь, свернул брошенные на земляной пол звериные шкуры, на которых спал. Прибрал в сундук и, осторожно ступая, двинулся на выход. В дверях остановился, обернулся через плечо. Ива, разметав длинные золотистые пряди, тихонько посапывала на его постели. Кругосчёт внезапно ощутил ноющую боль в груди, тряхнул головой, шагнул через порог и прикрыл за собой дверь. Девушка была хороша, чудо как хороша была девушка. Кругосчёт вздохнул, боль в груди улеглась. Не про него. Крутосчёты обречены на безбрачие, и быть с женщиной им положено дважды в жизни. Когда настанет первый срок, он придёт в жилище Видящей, и от их встречи родится на свет новый Кругосчёт. А потом наступит второй срок, они встретятся вновь и зачнут Видящую. Так было испокон веков, так есть и так будет. Быть Крутосчётом — большая честь. Быть Крутосчётом — большое несчастье.

    Снег начал уже подтаивать, Кругосчёт, оскальзываясь, пошёл по селению, пересекая его с юга на север.

    — Пятый день осьмины талой воды! — зычно выкрикивал Кругосчёт. — Пятый день осьмины талой воды!

    Обход он совершал каждое утро, с того дня, когда настал срок его отцу. И будет совершать, пока не придёт срок ему самому, и тогда обходить селение по утрам станет новый Кругосчёт. Его ещё не рождённый от Видящей сын.

    Селение просыпалось. Один за другим выбрались из жилищ и двинулись к лесу охотники. Земледельцы потянулись к кузнице — предстояло готовить плуги и бороны к наступлению осьмины новой травы. Жёны земледельцев заспешили на утреннюю дойку. И лишь дети, те, которым не сровнялось ещё пятнадцати долей, сладко досыпали в тепле.

    Ива тоже ещё спала, когда Кругосчёт вернулся. Замерев в дверях, он смотрел на неё, только на этот раз ноющей боли в груди не было. А была вместо неё мрачная серая хмарь, словно забрался в Кругосчёта болотный туман и теперь хозяйничал в нём, марал внутренности перепрелой и мутной взвесью.

    — Поживёшь пока у меня, — распорядился Кругосчёт, когда уселись за стол. — Я сейчас уйду, вернусь к вечеру, эту ночь посплю на полу, новый топчан сколочу завтра.

    — К великанам пойдёшь? — не поднимая глаз, тихо спросила Ива.

    — К ним.

    — Возьми меня к великанам.

    Кругосчёт поперхнулся ячменным взваром. Великанов страшились даже самые храбрые охотники. Были те уродливы телами, страшны лицами и по-человечески говорить не умели. Говорила за них, косноязычно коверкая слова, железная коробка, и как она это проделывала, было неизвестно. Впрочем, Кругосчёт постепенно привык — мало ли чудес на свете. К примеру, как Видящие определяют сроки, тоже никому неизвестно. Видят, потому что видят. Так же как коробка говорит, потому что говорит.

    — Нечего тебе делать у великанов, — нахмурился Кругосчёт. — Я думаю, что и мне у них делать нечего.

    Душой он не покривил. Толку от бесед с великанами было немного. Рассказывали они о себе вдоволь, но что именно рассказывали, понять было невозможно. Зато вопросов задавали изрядно, а ответам явно не верили, потому что без устали спрашивали одно и то же, словно стараясь поймать Кругосчёта на вранье.

    Была, однако, причина, по которой он продолжал проделывать неблизкий путь к заречным холмам. Великаны считали круги не так, как обычные люди, и счёт их, называемый несуразным словом «календарь», был неимоверно занятен. Великан с не менее несуразным именем «Григорьев» о «календаре» был готов рассуждать часами. Так же, как Кругосчёт часами был готов слушать.

    * * *

    Линарес навёл оптику на неспешно шагающего от опушки к станции аборигена, опознал и обернулся к напарнику:

    — Принимай гостя.

    Григорьев подошёл к окну. Лес обступал станцию со всех сторон. Григорьев вспомнил, как впервые подлетал на вертолёте, сразу после приземления посадочного модуля. С борта разбитая на склоне холма станция показалась ему выпученным бельмастым глазом на врытом в землю, посечонном пробившейся травой исполинском черепе.

    Лес был строгим, величественным и непролазным. Сказочным. И аборигены статью походили на сказочных гномов, а в лицах их было нечто гордое, львиное и вместе с тем умиротворённое, благостное.

    — Сказочная цивилизация, — озвучил мысли Григорьева Линарес. — Мы уже, считай, тут полтора местных года, а я всё не перестаю удивляться.

    Григорьев кивнул и двинулся к выходу встречать гостя. И действительно, историки и социологи разводили руками, когда речь заходила о местной цивилизации. Ведущей отсчёт лет от некой Первой Видящей, до которой якобы был хаос.

    Раса, не знающая войн. Не владеющая письменностью и, тем не менее, ведущая счёт годам, переваливший уже за десяток тысяч и с точностью передаваемый из уст в уста. Раса, не знающая даже религии, если не считать за таковую пиетет к видящим, судя по всему, аналогам земных колдуний и ведьм. Впрочем, в отличие от ведьм, врачеванием видящие не занимались, наговорами, порчами и приворотами — тоже. А занимались, с точки зрения станционного персонала, сущей ерундой и цыганщиной — гаданием на кофейной гуще.

    От приглашения посетить станцию гость, как обычно, отказался. От угощения тоже. В результате расположились, как всегда, в сотне метров от входа. Григорьев подключил транслятор и уселся, скрестив ноги, на траву. Аборигена интересовал именно он, физик и астроном. Линарес, этнолог, историк и лингвист, никакого любопытства у визитёра не вызывал. Впрочем, само понятие «любопытство» было к аборигенам, пожалуй, малоприменимо. Так же, как понятие «этика». Новая встреча начиналась, словно предыдущая завершилась минуту назад — лёгкий кивок, и никаких вербальных приветствий, рукопожатий или вопросов о здоровье. Которое аборигенов не интересовало тоже, а понятие «смертельные заболевания» так и вовсе отсутствовало в языке.

    Несмотря ни на что, Григорьеву беседы с неторопливым и немногословным аборигеном нравились, и был симпатичен он сам. Спроси его, Григорьев не сказал бы почему.

    — В прошлый раз ты говорил, что вы нас боитесь, — начал Григорьев. — Но не объяснил причину.

    — Бояться не знать, — после полуминутного раздумья сообщил гость. — Знать не бояться.

    Григорьев подавил желание выругаться. Линарес постоянно обновлял в трансляторе библиотеки и подгружал анализаторы данных. Качество перевода, однако оставалось скверным.

    — Вы боитесь не узнать про нас? — уточнил Григорьев. — Если так, задавай любые вопросы, я отвечу.

    — Нет вопросы. Нет будущее.

    Следующие полчаса ушли на выяснение того, что означает «нет будущее».

    — Ты хочешь сказать, — разобрался, наконец, в сути вещей Григорьев, — что ваши Видящие не способны раскинуть на нас карты, так? Прочесть линии руки или что они там у вас делают?

    — Видящая не видит, — подтвердил абориген. — Круги нет. Доли нет. Осьмины нет, есть дни, но другие.

    — Ладно, — Григорьев махнул рукой. — Ты хочешь, чтобы я по новой рассказал тебе про календари?

    Абориген закивал. Григорьев вздохнул и стал рассказывать, напрочь не веря, что его хоть на малую толику понимают. Да и как можно понять, к примеру, про фазы Луны, когда у этой планеты нет спутников. Паи про знаки Зодиака, когда здесь другое звёздное небо. Тем не менее, он добросовестно принялся растолковывать системы летоисчисления, разжёвывать отличие юлианского календаря от григорианского, а шумерского — от славяно-арийского. Абориген с непроницаемым лицом слушал. Потом поднялся и, как обычно, не попрощавшись, пошёл прочь.

    * * *

    — Двенадцатый день осьмины новой травы! — Кругосчёт привычно пересекал селение с юга на север. — Двенадцатый день осьмины новой травы!

    Закончив обход, он повернул к своему жилищу. Ива наверняка уже встала и теперь занята приготовлением пищи. Сразу повелось так, что она хозяйничала — стирала, готовила, наводила чистоту. Ждала вечерами. А после ужина устраивалась напротив, просила рассказать что-нибудь и жадно слушала, не отрывая глаз. Ива… Кругосчёт улыбнулся при мысли о ней, потом нахмурился. Остановился, утёр со лба внезапно пробившуюся испарину. Ива стала сниться ему по ночам. А наяву, стоило Кругосчёту посмотреть на неё, его окатывало жаркой волной, и закипала кровь, жженой охрой крася щёки и заставляя твердеть плоть. То бесилась, бунтовала в нём мужская сила, та, которую Кругосчётам положено бережно хранить, чтобы дважды наполнить ею Видящую.

    До осеннего равноденствия ещё без малого половина доли. Кругосчёт не знал, как проживёт этот срок под одной крышей с девушкой. С каждым днём желание в нём становилось всё сильнее, а скрывать и сдерживать его — тяжелее и мучительнее. Кругосчёт бранил себя за неосторожно данное покойному Рябиннику слово. А когда думал о дне равноденствия и предстоящем на следующий день празднике невест, сердце заходилось болью, сами собою сжимались кулаки, и набухал, мешая видеть, перед глазами туман.

    Ива успела собрать на стол, и Кругосчёт, стараясь не встречаться с ней взглядом, уселся завтракать.

    — Расскажи мне про счёт кругов, — попросила Ива, когда он насытился.

    Кругосчёт принялся рассказывать. О том, что отсчёт начался с Первой Видящей, до которой в мире царил хаос. О том, что в круге восемь долей, в каждой доле по восемь осьмин, и в каждой осьмине по сорок пять дней. И о том, что раз на круг бывает ещё одна осьмина — девятая, называющаяся осьминой пропавших дней. И о том, откуда кругосчёты знают, когда начинается девятая осьмина и сколько длится.

    — А что будет, если Кругосчёт ошибётся? — спросила Ива.

    Кругосчёт ответил не сразу. Однажды ему довелось сделать ошибку. Круг и четыре доли назад он обсчитался — пропустил шестой день месяца доброй охоты. В этот день наступал срок старому Камышу. И — старик не умер, прожив лишние сутки. А Видящая тем же днём слегла с хворью и поправлялась потом долго и мучительно, с укором глядя на Крутосчёта, не отходившего от её постели.

    — Кругосчёты не ошибаются, — солгал он. — На точности счёта стоит мир.

    — Почему?

    Кругосчёт задумался. Такой же вопрос задавал недавно великан Григорьев. Кругосчёт тогда не сумел ответить. Почему светило восходит на востоке и закатывается на западе? Почему земля плоская и круглая, как тарелка? Почему тучи летом плачут дождём, а зимою рассыпаются снегом? Кругосчёт не знал. Он знал лишь, что так было, есть и будет. И что всему в мире приходят сроки, и мир этот стоит, пока есть видящие, которые знают, на какой день выпадет срок, и кругосчёты, которые знают, когда этот день наступит.

    — Мир состоит из случайного и определённого, — попытался объяснить Кругосчёт. — Он тем прочнее, чем случайного меньше, а определённого больше…

    * * *

    — Ты нехорошо выглядишь, друг мой, — озабоченно сказал Григорьев, разглядывая гостя. — Не заболел, часом?

    Визитёр и вправду выглядел не так, как обычно.

    Кожа обтянула щёки и словно посерела, а спокойные карие глаза глядели устало.

    — Нет болеть, — ответил абориген. — Хотеть женщина. Плохо.

    — Вот оно в чём дело, — понял Григорьев. — А она не хочет, да? Это не беда, дружище. Женщин много.

    — Беда, — возразил гость. — Хотеть одна женщина. Долг другая.

    — Тоже мне невидаль, — снисходительно усмехнулся Григорьев. — Я, если хочешь знать, в такой ситуации бывал неоднократно. И ничего, выкрутился. Главное, чтобы жена не узнала. Ну, или муж, по обстоятельствам. Как там у тебя насчёт этого?

    Абориген не ответил, и расспрашивать о прочих подробностях Григорьев не стал.

    — Мы здесь уже почти два местных года, — говорил он вечером Линаресу, — а знаем об этой расе всего ничего.

    Линарес кивнул. Историки уверяли, что здешняя цивилизация чуть ли не абсолютно статична, а уклад за сотню последних веков практически не изменился. Характерная для мыслящих существ тяга к исследованию окружающего мира у аборигенов отсутствовала. Почему — выяснить не удалось.

    — Мне сдаётся, есть что-то, коренным образом отличающее их от нас, — задумчиво поведал Линарес. — И это «что-то» мы попросту не видим, оно или слишком необычно, или чересчур эксцентрично для нашего менталитета. А для них — привычная вещь. К примеру, отсталым расам свойственно обожествлять наблюдателей с Земли. Здесь же к нам относятся, видимо, как к явлению природы. Побаиваются, осторожничают, но не более того.

    — Насколько я понял нашего местного приятеля, тому причиной Видящие. Они якобы нас здесь чуть ли не ждали. Да и коллеги на других станциях считают, что дело в Видящих. Судя по всему, они поднаторели в манипуляциях с местными мифологическими представлениями и подгоняют их под реальность. Нечто вроде того, что на Земле проделывали астрологи, спекулировавшие на толковании гороскопов.

    * * *

    — Семнадцатый день осьмины палой листвы!

    Закончив обход, Кругосчёт устало побрёл к своему жилищу. До равноденствия оставалось два дня. На третий будет праздник невест, и тогда… Холостые охотники и земледельцы ещё с весны зачастили в гости. Всяк спешил отдать положенную Кругосчёту десятину с охоты или с урожая. Прошлыми долями он такого рвения не замечал.

    Кругосчёт присматривался. Обещание приглядеть, чтобы Ива досталась хорошему человеку, он дал, теперь предстояло его выполнять. Вопреки тому, что не давало ему покоя. Вопреки всему.

    — Копьемёт знатный охотник, — говорил он Иве, выпроводив очередного гостя. — Сильный, ловкий, нетрусливый. Или Гречишник — справный хозяин, рачительный. Молодой Ландыш тоже надёжный и работящий, и нрав у него покладистый.

    — Никого не хочу. — Ива отворачивалась к окну, розовела щеками.

    — Хорошо. Может быть, один из Лесников, сыновей старого Корня? Нет? Тогда Скорострел, Волкобой, Сеятель…

    — Кругосчёт, — Ива отрицательно качала головой и глядела укоризненно, перебирая косу беспокойными пальцами, — не нравятся они мне, никто. Я бы…

    Она не договаривала. У Кругосчёта замирало сердце, и от слабости в паху подламывались колени.

    В ночь перед равноденствием он не лёг. Сидел на крыльце, механически пересчитывая звёзды. Ива неслышно отворила дверь, присела рядом, затем подалась к нему, прижалась.

    — Уйдём, — прошептала на ухо едва слышно.

    — Как это «уйдём»? — ахнул Кругосчёт. — Куда?

    — Куда хочешь. Пойдём на восток навстречу светилу. Или на запад за ним вслед. Будем идти долго, хоть до края земли.

    У Кругосчёта закружилась голова, перехватило дыхание.

    — М-мы не м-можем уйти, — запинаясь, пролепетал он. — Б-без Кругосчёта н-нельзя, к-как они б-будут без Кругосчёта?

    — Они справятся, — жарко шептала девушка. — Найдут другого.

    — Г-где найдут? В каждом селении Кругосчёт т-только один. Так б-было испокон веков, и т-так будет. Мы не м-можем. Мы…

    Он не договорил. Ива отшатнулась, вскочила, на мгновение замерла в дверях и метнулась вовнутрь.

    — Тогда выбирай, кого хочешь, — донёсся до Кругосчёта сдавленный голос. — Ландыш, Гречишник, Сеятель — мне всё едино.

    * * *

    — Девятнадцатый день осьмины палой листвы! — глухим надтреснутым голосом выкрикивал Крутосчёт. — Равноденствие! Девятнадцатый день осьмины палой листвы! Равноденствие!

    К полудню Видящая выбралась из своего, стоящего наособицу, жилища. Подслеповато щурясь на подмигивающее промеж облаков светило, двинулась к сельчанам, толпой окружившим двор. На полдороги остановилась.

    Кругосчёт, не отрывая взгляда, смотрел на Видящую в упор. Тонкая в кости, с бледной, едва не прозрачной кожей, длинными до пояса волосами и огромными, в пол-лица, чёрными глазами без зрачков. Его сестра и мать его будущих детей. Некрасивая, нелюбимая, чужая.

    Видящая нашла его глазами в толпе, и взгляды их встретились. Кругосчёт едва не взвыл от горя. Он опустил голову, стиснул кулаки и заставил себя выкрикнуть:

    — Ландыш, сын Огородника и Травницы!

    Ландыш протиснулся через толпу и на нетвёрдых ногах двинулся к Видящей. Настал самый важный день его жизни — день срока.

    Видящая шагнула навстречу. Тощие костлявые руки опустились Ландышу на плечи.

    — Смотри в глаза, — хриплым надтреснутым голосом велела Видящая. — В глаза!

    Толпа замерла. Потянулись, сменяя друг друга, ставшие вдруг долгими мгновения тишины.

    — Пять кругов, доля, три осьмины и одиннадцать дней, — каркнула Видящая.

    Она отпустила юношу и шагнула назад. Ландыша шатнуло, он едва устоял на ногах, затем обернулся, на бледном лице родилась несмелая улыбка.

    — Долгой жизни! — радостно взревела толпа.

    Ландыш двинулся от Видящей прочь. С каждым шагом улыбка на его лице становилась всё шире, радостнее и счастливее. Вечером он придёт к Крутосчёту, и тот пересчитает отпущенный срок, сложит круги, доли, осьмины и назовёт день срока. Нескорый — впереди у Ландыша долгая жизнь.

    — Лесная Ягода, дочь Кречета и Земляники!

    Светловолосая девушка выбралась из толпы и двинулась навстречу своей судьбе.

    — Шесть кругов, три доли, пять осьмин и двадцать четыре дня.

    — Долгой жизни! — ликовала толпа.

    — Ива, дочь Рябинника и Полевой Фиалки!

    Кругосчёт, закусив губу, исподлобья смотрел, как Ива приближается к Видящей. Шаг, ещё шаг, ещё. Кругосчёту казалось, что каждый из них вбивает заточенный клин ему под сердце. Вот Видящая уже кладёт руки Иве на плечи. Кругосчёт закрыл глаза.

    — Осьмина и двадцать шесть дней, — услышал он.

    Толпа ахнула, затем зашлась протяжным стоном.

    У Кругосчёта подломились колени, он осел наземь мешковатым ватным кулём.

    — Осьмина и двадцать шесть дней, — повторила Видящая и отступила назад.

    Ни жив ни мёртв, Кругосчёт оцепенело смотрел, как Ива с залитым слезами лицом бредёт, шатаясь, от Видящей прочь. Толпа расступилась, Ива шагнула в образовавшийся коридор, её подхватили под руки, не дали упасть. Кругосчёт, цепляясь за землю, встал на колени, затем поднялся. Он задыхался, «осьмина и двадцать шесть дней», — билась в нём единственная, сдавившая горло спазмом мысль. На первый день новой доли Ива умрёт.

    * * *

    — На этот раз на тебе лица нет, — забеспокоился, глядя на гостя, Григорьев. — Краше в гроб кладут. Что случилось, дружище?

    Следующие четыре часа, проклиная косноязычный транслятор и продираясь через лингвистические дебри, Григорьев выяснял, что случилось. Когда до него, наконец, дошло, он долго в ошеломлении молчал. Благость и гордость смыло у аборигена с лица, он теперь смотрел на Григорьева снизу вверх, умоляюще, по-собачьи.

    — Значит, умрёт наверняка, так? — требовательно спросил Григорьев. — Видящие когда-нибудь ошибались?

    — Видящие нет ошибаться. Срок есть смерть. Всегда.

    — А если пропустить день? Или два? Осьмину? Ты ведь можешь пропустить? Забыть, наконец?

    — Мочь пропустить день. Мочь забыть. Ива умирать следующий день, когда я вспомнить.

    Григорьев вновь долго молчал, думал. Озарение случилось внезапно, он даже поначалу не поверил, что нашёл выход. Если, конечно, это было выходом.

    — Первый день осьмины снега, говоришь? — уточнил Григорьев.

    — Снежной крупы, — поправил абориген.

    — Я, кажется, знаю, что тебе делать, дружище, — выдохнул Григорьев. — Я только не знаю, сумеешь ли ты это сделать. Да и поможет ли, не знаю тоже.

    * * *

    — Допустим, Видящие умеют заглядывать в будущее, — говорил Григорьев вечером Линаресу. — Да, знаю, что звучит диковато, но допустим. Умеют предсказывать наиважнейшие события в жизни индивида и прогнозировать их для всего социума. Тогда всё встаёт на свои места, вот подумай. Видящая предсказывает наше появление задолго до того, как мы высаживаемся на планету. Аборигены готовы: для них мы — закономерное событие, они, скорее, были бы в ужасе, не появись мы в названный срок.

    — Хм-м… — Линарес потёр подбородок. — И что Дальше?

    — Позволь, я продолжу. По мере взросления У аборигенов, видимо, образуется нечто вроде ауры, которую Видящие способны сканировать. Каждому они определяют срок, и он непреложно сбывается. Любой знает: он умрёт ровно в срок, что бы он ни делал. Ему не страшны болезни, опасности, ему не нужны новые знания, он и так в курсе, что с ним станет и когда. И что станет с его детьми, если доживёт до их совершеннолетия. А теперь — самое главное. Для того чтобы предсказание сбылось, оно должно быть завязано на местный календарь — летоисчисление, которое поддерживают такие, как наш визитёр — кругосчёты. Вот почему календарь так важен для аборигенов — не будь его, предсказания Видящих не стоили бы ни гроша, они попросту не способны были бы назвать дату.

    — Чем дальше, тем мистичнее, — скептически протянул Линарес. — Хотя, с другой стороны…

    — Угу. — Григорьев энергично кивнул. — С другой стороны, чем дальше, тем логичнее, не так ли? Я полагаю, за многие века предсказания срослись со счётом кругов и стали его частью. Пара Видящая — Кругосчёт репродуцирует себя в следующее поколение, создавая эдакую замкнутую касту постоянной численности. Они, фактически, симбионты и поддерживают детерминизм, тем самым препятствуя эволюции и обеспечивая статичность мира.

    Линарес ошарашенно поскрёб в затылке.

    — Ну, допустим, — пробормотал он. — И что из этого всего следует?

    — Через три дня наступает новый год по местному исчислению. Или, как они говорят, доля в круге из восьми лет. Если я прав, и если Кругосчёт найдёт в себе силы…

    Григорьев не договорил. Он внезапно осознал, что через три дня решится, ни больше ни меньше, — что будет с его другом.

    * * *

    Кругосчёт выбрался из жилища затемно, притворил за собою дверь. Его колотило, корёжило. То, что предстояло сделать, было чудовищно, немыслимо, оно было против всего его естества.

    Кругосчёт шагнул с крыльца. «Первый день осьмины снежной крупы», — сказал он про себя. Стоит произнести эти слова вслух, Ива умрёт. И тогда последние три дня, страшные, мучительные, перевернувшие его, перекроившие, обрушатся на него и задавят. Так он и доживёт свой долгий тягучий срок — прибитым, придавленным.

    За спиной скрипнула дверь. Ива стояла в дверях — босая, истончавшая за последние дни, исплакавшаяся. Смирившаяся. Молча смотрела на него — прощалась.

    В этот момент Кругосчёт решился. Повернувшись к Иве спиной, шагнул раз, другой и закричал, заголосил во всю силу своих лёгких:

    — Первый день месяца января две тысячи триста сорок седьмого года от Рождества Христова! Первый день месяца января…

    Он шёл по селению, пересекая его с юга на север, и исторгал, вышвыривал из себя эти слова, некогда бессмысленные, а ныне спасительные, единственные.

    — От Рождества! От Рождества! От Рождества Христова!

    Он голосил этими словами в лица перепуганных сельчан, кричал их стоящей на коленях и умоляюще тянущей к нему ладони Видящей, орал их, когда ему вязали руки, мычал их сквозь заткнувший рот кляп.

    * * *

    Срок Ивы, дочери Рябинника и Полевой Фиалки, не настал. Вместо неё на третий день умерла Видящая, сгорела в яростной лихорадке.

    Кругосчёт женился на Иве, но прожили они в любви и счастье недолго. Жизнь Кругосчёта оборвала война, начавшаяся на третий год после введения календаря, в марте месяце две тысячи триста пятидесятого года от Рождества Христова.

    Длилась война Календарей и Кругосчётов без малого двадцать лет. Календари одержали победу, и теперь счёту кругов положен конец — повсеместно и непреложно. Новое летоисчисление называется григорианским — говорят, что в честь великана с нездешним именем. Этот великан некогда оказал великую услугу Человеку, Изменившему Время. Какую, впрочем, не знает никто.

    Новое летоисчисление путаное, в заменивших осьмины месяцах разное количество дней, и год, заменивший долю круга, длится дольше, чем положено. Подсчётом дней теперь занимаются великаны. По их словам, календарь станет стабильным когда-нибудь, но когда именно, великаны скрывают и секретами счёта ни с кем не делятся. Иначе, как утверждают великаны, опять перестанут происходить происшествия и случаться случайности, а люди забудут, что земля круглая, как яблоко, а вовсе не плоская, как тарелка.

    А у Ивы от Человека, Изменившего Время остался сын. Которого мать зовёт по-старому — запрещённым именем, Кругосчётом. Зовёт так вопреки всему.

    Андрей Дашков

    ОПТИМИЗАЦИЯ ОСТАНКОВ

    Он поставил финальную точку в тексте своего нового романа, который, судя по двум предыдущим, вряд ли удастся продать, и выключил компьютер. Последними фразами его опуса были такие: «Возможно, их ждали лучшие дни или худшие ночи. Не узнают, пока не проживут. Они были близки к тому, чтобы узнать. И двинулись дальше».

    Ему тоже предстояло двинуться дальше, но сейчас он находился в промежутке. Радости по поводу окончания восьмимесячного труда не было. Он испытывал только некоторое облегчение, освободившись от тягостного, абсурдного и, тем не менее, почти неотвязного ощущения, что он кому-то что-то должен. Ни хрена он никому не должен, разве что самому себе. И еще своей женщине — за понимание.

    С женщиной ему на старости лет повезло. Иногда он думал, что ей следовало бы родиться лет на четверть века раньше. Несмотря на возраст (ей было всего двадцать семь), она любила бумажные книги, виниловые пластинки, джинсы «Levi Strauss», домашнюю еду, меланхоличных «Beefeaters» и менее меланхоличных, но не менее классных «Cuby & Blizzards». Правда, он приложил руку к тому, чтобы она полюбила это. Возможно, она отчасти заменяла ему ребенка.

    Стоп, обрывал он себя, когда приходили подобные мысли. Чего же ты ей желаешь? Чтобы всей своей молодостью она влипла в «совок», где как раз был большой напряг с хорошими книгами, нормальными виниловыми пластинками и особенно с джинсами «Levi's»? Хватит и того, что он там родился, угробил юность и хорошо запомнил ту действительность. Например, мужиков, игравших во дворе в домино все выходные напролет. Мечтательным вьюношей он смотрел на них и отчетливо понимал: это и его будущее, тупое и неизбежное. Больше деваться некуда. А еще он хорошо запомнил, как впервые прочитал «Двенадцать стульев». Ему было лет четырнадцать. Он не понял юмора. Та книга вызвала в нем тоскливое недоумение, малопонятное чувство тревоги, неуюта, почти стыда. Лишь намного позже он сформулировал для себя, что это было. Оказывается, просто-напросто самая антисоветская книга из всех. И удивлялся, что знаменитая строжайшая цензура не замечала этого на протяжении многих лет, во всяком случае, не реагировала запретом. Но он знал, что прав. И вот почему: Остап был единственным нормальным человеком в том романе. Все остальные — жалкие, убогие, нелепые недоноски. Рабское быдло из Страны Советов… Так изящно обосрать Страну Советов больше не сумел никто. Куда там Солженицыну или Буковскому! Правда, был еще Оруэлл, но его «1984» он прочитал позже, лет в двадцать. Результат: пару дней он ходил как больной. Роман Оруэлла проделал ему черную дыру в груди, которая всосала в себя и полностью поглотила веру в лучшее будущее. Сейчас он так не переживал бы. Восприятие притупилось, как старый перочинный нож. Книгами и рок-музыкой его уже не проймешь. Нужно средство посильнее. И он получил это средство по почте.

    * * *

    Предписание лежало в почтовом ящике. Он сразу понял, что это, по голубоватому цвету сложенного и склеенного бланка. Сначала ничего не почувствовал — наверное, давно готовился к чему-то подобному. Но разве черный день в воображении бывает настолько черным, как наяву? Тоска наваливалась постепенно, с задержкой, словно давая понять, что и изнасилование неизбежно, и прелюдии не миновать.

    Он вышел из подъезда в сырой осенний день. Остановился под козырьком и распечатал послание. Развернул и прочитал:

    Министерство труда и социальной политики

    Департамент социальной оптимизации

    Уважаемый гражданин Н***! По данным отдела работы с физическими лицами, Ваша социальная эффективность снизилась до критического минимума и в течение года не обнаруживала тенденции к повышению. В соответствии со статьей 6—17 Кодекса законов о труде Вам необходимо в течение трех суток со дня получения предписания явиться в отделение Депсоцопта по месту жительства для завершения процедуры изменения гражданского статуса с малоэффективного на социального банкрота с последующей оптимизацией.

    Предупреждаем, что в случае неявки Ваш статус будет изменен автоматически, Вы будете объявлены в розыск и после окончания розыскных мероприятий подвергнуты принудительной оптимизации. Напоминаем, что уклонение от оптимизации является уголовным преступлением и карается в соответствии со статьями 203 и 204 Криминального кодекса.

    С уважением,

    Администрация Регионального Управления Департамента социальной оптимизации.

    В голове все еще мельтешили мелкие случайные мысли, когда он свернул бумажку, сунул ее в карман и поплелся к станции метро, чтобы встретить свою женщину. Она работала в библиотеке, но все шло к тому, что скоро и она получит предписание на голубом бланке. Кому нужны библиотеки в прекрасном цифровом мире? И кому нужны романы, написанные, мать его, человеком? Так что бланк на ее имя уже, можно считать, заполнен, но в отличие от него, пятидесятипятилетнего писателя, у нее еще был шанс сменить профессию и найти себе другую работу — нудную, отвратительную, монотонную, зато социально полезную. У него, возможно, тоже имелись шансы устроиться каким-нибудь ряженым посмешищем, открывающим двери в кабак, или мануальным рефлексологом в платный сортир, но он, представьте, не желал. Вот какая сука. После сорока он сделался не то чтобы законченным фаталистом, но ощущал такую усталость, будто лет четыреста водил кого-то по пустыне, да так никуда и не привел.

    А чего ты хотел, спросил он себя со злостью. Тридцать лет сочинял истории с плохими концовками и думал, что самого пронесет? Нет, братец, жизнь тоже когда-нибудь кончается. И везунчиками можно считать тех, у кого конец жизни совпадает со смертью.

    Он подошел к выходу из станции. Мимо двигались социально эффективные и озабоченные. Их лица выдавали, насколько они счастливы. В этой серой массе его женщина бросалась в глаза, как подсолнух среди старого бурьяна. И он молился, чтобы она бросалась в глаза только ему одному, чтобы это был дефект его восприятия. Когда он пытался взглянуть на нее объективно, он и впрямь не находил ничего особенного.

    Худая, смазливое личико без косметики, неброская одежда, капюшон скрывает короткие волосы и наушники. Тихая, спокойная, в глазах: катастрофа неизбежна, но пока все терпимо. Поэтому… иди ко мне, детка.

    Он обнял ее, прижался небритой щекой к прохладной щеке. Радуйся мелочам, старый хрен, пока еще есть возможность, посоветовал сидящий внутри писатель. Он честно пытался. Не получалось. Складывалось впечатление, что для этого нужны иллюзии и обозримое будущее. Первых у него давно не осталось (разве что иногда он тешил себя тем, что она его любит), а предписание на голубом бланке лишило его второго.

    Они пошли домой под моросящим дождем. Он понимал, что это одно из его последних возвращений, но не спешил говорить ей. Зачем портить вечер. Хотя, судя по свернувшейся под сердцем змее, вечер уже был испорчен, а с ним и ночь, и все оставшиеся дни.

    — Как дела?

    — Закончил.

    Она промолчала, зная, каким болезненным для него может стать продолжение этой темы — о перспективах. Перспектив и раньше было мало, хотя он рассылал свои тексты куда только можно и куда нельзя. Весь последний год — тщетно. Эти, из Депсоцопта, точно выразились: «ниже критического минимума». Какая-нибудь программа «Storyteller» плодила в тысячу раз больше текстов, да еще в параллель с играми, ЗЭ-экранизациями, интерактивными примочками и прочим дерьмом, залепившим обывателям глаза, уши, ноздри и остаток мозгов. Кстати, он кое-что читал, чтобы не быть совсем уж голословным. Учитывая многоуровневую компиляцию, придраться было не к чему. И сюжет в порядке, и стиль под кого угодно, или под всех сразу, или ни под кого — если задействовать опцию «Новый автор»; безукоризненное сэмплирование. Эмоции? Да на тебе, хоть задницей жри. Кто сказал, что машина не чувствует? Зато отлично работает миксером. В конце концов, виртуальные мартышки барабанят по клавишам в миллиарды раз быстрее, чем реальные, так что качественным чтивом теперь обеспечен всяк имеющий желание. Идеи? А вот этого не надо. Элоям идеи ни к чему.

    — …А как у тебя?

    — Все так же. Медленно тонем. Сегодня еще десять тысяч пустили в печку.

    — Брэдбери и не снилось.

    — Да. А в те времена, наверное, еще и страшненьким казалось.

    А теперь не казалось. Даже ему, хотя он помнил «те времена». Ползарплаты — на книги и пластинки. Из-под полы, у спекулянтов. Беготня от ментов. Беготня за какой-нибудь херней, которая теперь висит в бесплатном доступе — только руку протяни. Ожидание новой книги, почти вожделение. Приходилось отказывать себе во многом, даже в еде…

    Ну и что в этом хорошего? В том-то и дело, что ничего. И прошлое, и настоящее выглядели убогими отчетами мастурбатора, ни разу не добравшегося до живой натуры. На смену коммунякам пришли постиндустриалы, затем постреалы, и, если вдуматься, он все-таки предпочитал коммунистам постиндустриалов или даже постреалов. Правда, траханием мозгов ни в том ни в другом случае дело не ограничилось. Разница заключалась только в количестве жертв. Постреалы пока отставали. Но быстро наверстывали упущенное. У них все было впереди. Наступала новая эра.

    Эра оптимизации.

    * * *

    Поужинав, они решили посмотреть запись концерта Ника Кейва, старую, конца прошлого века. Хороший концерт. Наилучшим образом доказывал, что всякое искусство «работает» только здесь и сейчас. Да и работает ли, кроме шуток? Пусть ты гениально спел, что всему п*здец, — ну и что дальше? Кого ты всерьез напугал? А кого ты всерьез предупредил? Уже через час мы об этом забыли. Мы хотим жрать. Нам снова скучно. Нам плохо. Нам хорошо. Мы есть. Нас нет.

    Всё — в жопу. Есть только крик на мосту, соединяющем ничто с ничем. Даже кричавшего нет. Только крик. Иногда слышен.

    …Пока Ник выплевывал слова сквозь сигаретный дым и запилы скрипки, сочинитель начал прикидывать, как подготовить женщину к дальнейшему. Срочное оформление брака? Или завещания? Окунуться в кафкианские кошмары, версия 2.0? Увольте. Тогда хотя бы снять остаток со счета. Это он может. На это у него хватит сил. И еще на то, чтобы удалить файл с новым романом и сжечь распечатку. Ему показалось, что он впервые понял тех сжигавших рукописи старых безумцев, которым грозило все, что угодно, кроме невозможности опубликовать свой шедевр или свой бред. Счастливые чудаки. Они жили в те времена, когда жест с приданием бумажек огню еще имел какое-то значение. Теперь бы их замыслам помешала пожарная сигнализация.

    — Я опять поругалась с Сестрой Гнусен. — Сестрой Гнусен они между собой называли ее начальницу, вреднейшую бабу, рептилию в грудастом теле.

    Что он мог сказать на это? Что она приближает день своего изгнания? Что надо покорно сносить все унижения ради того, чтобы протянуть еще немного в этом долбаном хранилище пепла?

    — А пошла она…

    — Я так примерно и сказала.

    — Ну и правильно.

    — Я уволена.

    — И я. Вот. — Он достал из кармана голубую бумажку.

    — Черт. — Она замерла под его рукой, словно испуганный зверек, но не заплакала. — Что думаешь делать?

    — Три дня. Три ночи. Что с этим сделаешь?

    — А может?..

    — Да нет, старый я уже, чтобы бегать.

    — Подожди, надо подумать. Найти работу, любую.

    — Поздно, устал. Если бы не ты, пошел бы прямо сегодня.

    Она прижалась к нему так сильно, что заныло под ребрами. Прошла минута, другая.

    — Я пойду с тобой.

    — Еще чего. Да тебя и не пустят. «Процедура».

    — Значит, до двери.

    — Посмотрим.

    * * *

    Три дня и три ночи. Так как же их провести? Он много читал о так называемых последних днях. Книжная мудрость не помогала. Еще один аргумент в пользу того, что он прожил жизнь впустую. Да, они занимались любовью, да, он постоянно держал ее в объятиях, понимая, что уже потерял. Но в каждом слове и в каждом дыхании сквозила обреченность. Он пил; алкоголь его не брал.

    Один раз он сходил к отделению Депсоцопта. Посмотреть издали. Бронированная дверь была усилена двумя мордоворотами в бронежилетах. На окнах решетки и жалюзи, ничего не разглядишь. Снаружи стояла короткая очередь. Очередь, мать их! И ты тоже скоро станешь одним из них, напомнил он себе. О господи, неужели он до такой степени быдло, что станет в эту очередь? А какая альтернатива? Прятаться по подвалам, пока не поймают, как давным-давно выловили всех бомжей, и не засадят за решетку, чтобы его перевоспитанием занялись уголовнички, находящиеся на специальном содержании у государства? Выходит, у него все-таки сохранилась одна подленькая иллюзия, которая нашептывала ему во внутреннее ухо: лучше думать, что имеешь свободу выбора, чем выбирать.

    Он подошел ближе, чтобы получше разглядеть тех, кто стоял в очереди. В основном пожилые. Вспомнилась «316, пункт «В» Лимонова. Про узаконенное убийство всех, достигших определенного возраста. Еще один провидец, никого не напутавший и ничего не предотвративший. Но все ведь не так уж плохо! Слава богу, до убийства у нас еще не дошло. А может, дошло? Нет, вряд ли. Что-нибудь да попало бы в Сеть… Так что ему грозила всего лишь принудительная оптимизация. Кто знает, может, ему даже понравится. Если он окажется в психушке, то разве плохо сделаться счастливым идиотом? Отчего же ему так погано? И отчего у людей из очереди такие лица, будто они стоят перед воротами концлагеря?

    Где-то глубоко внутри у него имелся ответ. И этот ответ ему не нравился. Ответ не сулил ничего хорошего и грозил окончательной потерей самоуважения.

    В общем, он кое-как протянул те три дня. Провел их не лучше и не хуже многих предыдущих. Во всяком случае, о сочинительстве речи уже не было. Его женщина постоянно находилась рядом. Вместе они обошли напоследок почти весь старый город. Неизвестно, куда его отправят после оптимизации, но то, что сюда он вернется не скоро, если вообще вернется, так это точно. Он никогда не встречал бывших «оптимизированных» после банкротства. Хотелось думать, что он задолжал обществу меньше, чем успеет отдать. И все же не давали покоя кое-какие зловещие слухи насчет того, как решается продовольственная проблема в Зомбиленде.

    Кстати, во второй день они побывали и там. Вернее возле. Прогулялись вдоль двенадцатиметровой высоты бетонной стены, покрытой остроумными и просто красивыми граффити. Охранники на вышках несли свою социально значимую службу. Платные смотровые площадки, вознесенные над стеной и огражденные бронестеклом, пустовали. Зрелище уже давно всем надоело.

    Аттракционы тоже.

    * * *

    Он попросил ее остаться дома. Дальше было проще. Уже ничто не имело особого значения. И, как это иногда бывает, сразу «поперло»: даже не оказалось очереди перед дверью отделения Депсоцопта. Он сплюнул в мусорную урну — в самый раз для оставленных у входа надежд, — и поймал на себе взгляды мордоворотов, обещавшие: еще немного — и мы тобой займемся.

    За дверью начинались бюрократические кишки, язвы, шлаки. Ему назначили куратора — молодого самоуверенного хлыща, у которого социальная ответственность прямо-таки зашкаливала. Чувствуя себя хозяином чужой судьбы, хлыщ разговаривал с ним покровительственно. Хотелось дать ему в нос. А почему бы нет? — спросил себя сочинитель ненужных историй. И после того, как услышал обращение «папаша» в третий раз, так и сделал.

    Хлыщ заткнулся, но ненадолго. Казалось, от неожиданности он даже не сразу почувствовал боль. Однако боль пришла. Писатель с удовлетворением увидел юшку, хлынувшую из ноздрей. Впрочем, удовлетворение было кратковременным. Ну ты и дурак, сказал он себе. Стоило ради этого сюда ползти. Лучше бы сразу пустился в бега. Тогда, по крайней мере, выглядел бы мужчиной в ее глазах. А так что? Старый истерик, лишний раз подтвердивший свою асоциальность? Да нет, все намного проще. Ленивая тварь, вот он кто. Ему было лень бегать от них или пытаться задобрить их, но не лень заехать ублюдку в морду. И так всю жизнь. Может, потому его и ждал такой конец?

    После того как хлыщу остановили кровь, умыли и почистили костюмчик, беседа с литератором продолжалась, только теперь он сидел с руками, скованными за спиной наручниками, а возле двери торчал мордоворот. Похоже, подобные срывы не были тут редкостью. Во всяком случае, хлыщ воспринял это с юмором.

    — Зачем же так нервничать, папаша, — сказал он, нехорошо ухмыляясь и делая какие-то пометки в своем планшете, то бишь в личном деле сочинителя. А тот теперь тоже ухмылялся — кривенько и нехорошо. Ухмылялся, пока хлыщ мстительно зачитывал от корки до корки все предусмотренные законом документы и отчеты, призванные продемонстрировать тупоголовому господину писателю его несоответствие общественным стандартам и полнейшую никчемность.

    Минут через двадцать он был официально объявлен социальным банкротом. Его даже отстегнули от спинки стула, чтобы он расписался в подсунутой бумажке, подтверждая, что ознакомлен и поставлен в известность. Сделалось даже как-то скучно. Скорее бы все закончилось, начал думать он, точно всякий порядочный приговоренный. Но как раз приговора-то он пока и не услышал. Хлыщ, похоже, решил растянуть удовольствие.

    — Какие-нибудь пожелания имеются? — спросил он в полном соответствии с иезуитской логикой происходящего.

    Писатель пожал плечами:

    — Кофе. Сигарету. И такси, если можно.

    — У-у, как у нас бедненько с фантазией. Неудивительно, папаша, что вы здесь оказались. У вас, вероятно, еще и профнепригодность. Но это ничего, мы все исправим.

    — Звучит обнадеживающе.

    — А выглядеть будет еще лучше. Вам, уважаемый, осталось пройти компьютерную диагностику.

    — Зачем?

    — Для выявления окончательного социального вектора.

    — «Окончательного»? Что-то вроде направления «нах*й»?

    — Юмор, папаша, это неплохо. В вашем положении — в самый раз.

    Глупо было сопротивляться. Он прошел диагностику. Это заняло не больше получаса, некоторые вопросы были весьма интригующими. Хлыщ оказался настолько любезен, что дал ему ознакомиться с распечаткой, где был указан этот самый окончательный вектор. В бумажке, которая, по-видимому, и являлась приговором, значилось: «Оптимизация останков».

    — Это еще что за дерьмо? — поинтересовался он.

    — Дерьмо к дерьму. Прах к праху, — философски заметил хлыщ.

    Писатель от него такого не ожидал.

    — Вам повезло, — объявил хлыщ внезапно. — Недавно поступил запрос на сочинителя. Первый за три года.

    — Да ну? Подскажи им, где лежит бесплатная версия «Сторителлера».

    — Э нет, батенька. Просят живого. Писателя.

    — Откуда запрос?

    — Тс-с-с, не наглейте. Ладно, так и быть. Оттуда, где вас примут с распростертыми объятиями. Где вы с вашими байками, наконец, будете кому-то нужны. Поздравляю.

    — Да пошел ты.

    — Папаша, вы неисправимы. Лишний раз убеждаюсь, что компьютер никогда не ошибается. Будь моя воля, я бы вас все-таки на парашу отправил. Папашу — на парашу. Как видите, мы тут тоже сочинять умеем.

    — А ты меня отправь.

    — К сожалению, не могу. За невыполнение запроса в нашей конторе знаете, что бывает?

    — Не знаю.

    — И не надо. Лучше не знать. Вам уже точно не пригодится.

    — Ну, хер с тобой. Говоришь, живого просят?

    — Сам в шоке. Скажу по секрету, — хлыщ подмигнул, — пользователи из них никакие.

    * * *

    Его сопроводили в подземный гараж для «отправки». Посадили в фургон без боковых и задних окон. Он видел такие раньше, считал их инкассаторскими. На этом действительно имелась эмблема одного из государственных банков. Может, спонсора программы оптимизации. А может, хозяина.

    В фургоне его везли довольно долго, он успел отбить себе задницу, скрючившись на твердом сиденье. Между ним и водителем было грязное стекло. Прочное, он прикладывался кулаком и локтем. В ответ водитель показывал ему «фак». Когда открылась задняя дверца, он увидел, что находится в узком бетонном туннеле. Фургон заполнял почти все поперечное сечение, так что путь у писателя оставался один — в направлении стальных ворот, представлявших собой тяжеленную на вид плиту.

    Она и в действительности оказалась мощной. Когда многотонная масса медленно отползла в сторону, за ней показалась сначала двойная решетка, затем старый растрескавшийся асфальт и, наконец, ноги. Босые и обутые, в джинсах «Levi's» и без, покрытые татуировками и ранами, которые давно не кровоточили и которыми брезговали даже мухи.

    Потом он увидел лица существ, которые уже не были людьми и в каком-то смысле уже не были живыми. Тем не менее, они стояли и смотрели на него.

    Как ему показалось, в ожидании.

    Дарья Зарубина

    Игорь Минаков

    ИДУЩИЕ ЗА ТОБОЙ

    Сосны высились по обеим сторонам дороги, так что казалось — путь наш лежит меж двух высоких стен. Густые кроны далеко вверху высветлил бледный рассветный луч, и на какое-то мгновение показалось мне, что я, подобно Моисею, иду по дну меж грозно разошедшимися водами моря. За мной поспешает несчастный и немногочисленный мой народ. А там, за нашими спинами, красные стволы сосен сшибаются, подобно морским валам, и зеленая пена крон смыкается над головами серопузых, идущих по нашим следам.

    Но хробов не было. Они все остались в поле, где воронье уже приступило к пиршеству. А мы бежали, захватив с собой только раненых. Бежали, пока враг не опомнился и не послал за нами более многочисленную армию. С нею мы бы уже не справились. Тридцать воинов, из которых треть искалечены, и полсотни женщин и детей, которым досталась нелегкая ноша — мужья и отцы, окровавленные, потерявшие силы. Раненые были нашей единственной ношей, если не считать оружия. До конца дня мы должны достичь берега Великой реки, через которую еще нужно как-то переправиться. Но если переправимся, мы спасены.

    Мне все еще странно, что они называют ее Великой. У нас, на Земле, я видел Амур и Волгу и стоял, пораженный их величием, не в силах оторвать взгляд от лазурной брызжущей Солнцем синевы. Здешняя Великая река неглубока. Вода в ней желтая, как в Хуанхэ. И, побери меня все их демоны, я не дам напоить своей кровью эту лягушачью лужу. Потому что я — воин. И четверть века вел за собой людей, доверявших мне свою жизнь. Доверявших там, на Земле, где текут действительно великие реки. Доверивших сейчас, на пыльной дороге между вековых сосен, ровных, как столбы высоковольтной линии. И я верну их домой. Я буду грызть горло любому, кто захочет встать между нами и домом.

    — Надо сделать привал, Урсус! — крикнул Батхал. В племени его все еще именовали «младшим братом вождя», хотя мне братом по крови он никогда не был.

    Но за последние месяцы, дни и часы крови пролилось достаточно, чтобы связать оставшихся узами посильнее родственных. А Батхалу я доверял как правой руке. Я не стал бы вождем деланханов без него и…

    — Они, — он указал мечом на плетущихся в арьергарде, — долго не выдержат.

    Маленький наш отряд растянулся на добрую лигу. Если враги нападут сзади, в авангарде об этом узнают не сразу.

    — Привал! — скомандовал я. — Батхал, поставь дозорных. Надо послать мальчишек, что покрепче и посмышленее, на разведку. Не хватало нам еще засады.

    Батхал кивнул и кинулся отдавать приказы.

    Самые слабые опустились прямо в дорожную пыль, но раненых отнесли под сосны. Правда, это были не совсем сосны. Просто я, как многие, вынужденных надолго остаться в чужом мире, не смог устоять перед искушением найти в этом чужом и странном мире хоть что-то, напоминающее о доме, и постараться закрепить это ускользающее сходство знакомыми именами. Здешние сосны издали были почти как земные. Но стоило приблизиться, как сразу становилось ясно: это даже не хвойные, а некая разновидность хвощей. Я не разбираюсь, я воин, а не биолог. Будь я биологом, возможно, восхитился бы этим миром, потратил годы на его исследование. Но мне были интересны не исполинские хвощи, меня интересовали люди. А люди здесь были почти такими же, как дома. Они лежали под соснами, и я смотрел на их искаженные страданием лица, а не на зеленеющие над их головами кроны. Биологи, геологи, этнографы, мало ли кто еще — все они могли бы найти в этом мире обильную пищу для своих сканеров и мозгов. Но здесь оказался лишь я. Воин, равнодушный к экзотической и дикой красоте этих мест.

    Серьезные дядьки в строгих кабинетах, они сказали: мы можем послать лишь одного человека, без оборудования и оружия, практически — голым. И еще, сказали они, мы не знаем, что там происходит, так что принимать решения и действовать тебе придется в одиночку.

    О, действовать я умею. За полгода в этом проклятом мире я действовал, действовал, действовал. Если они думали, что я буду тихо держаться в тени и наблюдать — они выбрали для экспедиции не того человека. Я не могу видеть, как умирают дети, я не могу видеть, как насилуют женщин на глазах их раненых мужей и отцов. Я же говорил, я воин — не политик.

    Я опустился в пыль, чувствуя, как ноют от долгого перехода ноги, как жгут старые раны, как ноют от движения свежие.

    — Нам нужно отдохнуть. — Батхал не смотрел мне в глаза, он сурово вглядывался в темную стену леса. — Тебе нужно, старший брат. Без тебя мы все обречены.

    Он указал глазами на мою левую руку. Края раны побелели, кожа вокруг них налилась бордовым. Только бы не чертова гангрена…

    — Главное — добраться до Великой, — ответил я. — А потом с помощью богов… переправиться. Там до цитадели Ророха… рукой подать. В цитадели — знахари… Переправимся, отправим посланцев к князю… пусть вышлет своих воинов.

    — Ты веришь Ророху? — удивился Батхал. — Если он пошлет своих воинов, то только для того, чтобы нас добить!

    Я покачал головой, тяжелой, будто колокол обители Трех Праведников.

    — Нет, — проговорил я, хотя с каждым мгновением слова давались мне все труднее. — Князь Ророх не предаст, он поклялся на алтарной книге…

    — Слово князей — ветер в поле, — пробурчал младший брат и отошел к другим раненым.

    Отошел, чтобы не спорить со старшим. Он прав, нас уже не раз предавали владетельные князья. Все они боятся наших врагов. И понять князей можно. Ведь наши враги — не люди. Черт их знает, кто они такие…

    Я опустился на траву, казалось, только на мгновение прикрыл глаза, но когда снова открыл — обнаружил, что костры потушены, костровища забросаны землей, воины перевязаны и все готовы снова двинуться в путь.

    Солнце жгло нещадно. Едва мы вышли из-под спасительной сени деревьев, лучи раскаленным металлом хлестнули руки и глаза. Лишь одно заставляло нас идти дальше — уже совсем недалеко, в километре-полутора, виднелась сияющая сталью лента Великой реки. За ней на далеком холме высился Рорх-Крайхен, замок великого князя Ророха, властителя Правого берега, Дола-эйдэ и Семи пустошей. Из темной зелени позади замка едва виднелись острые крыши обители.

    Там, недалеко от обители, в пещере хранился мой передатчик и УАП (устройство аварийного переноса). Но думать о них я себе давно запретил. Во-первых, энергии в аккумуляторах осталось только на одну передачу, в которой я должен сообщить, что готов к возвращению, а во-вторых, я знал, что стоит мне оказаться на родной Земле, как неудержимо потянет обратно. Совесть потянет, и долг. А еще воспоминание о Миранде…

    Вообще-то, ее звали Мирра-Анда — Умиротворяющая Взглядом, — но я сократил ее имя до Миранды, а она не возражала. Она была первым человеком, которого я увидел, открыв глаза в этом мире. И я знаю, что она будет последним человеком, который предстанет моему угасающему взору. Жаль только, что уже не во плоти. Нет, слово «жаль» тут не уместно. Я бы отдал всю свою кровь по капле, если бы эти капли стали годами жизни Миранды. Жизни, ею не прожитой. Вот поэтому я не воспользуюсь ни передатчиком, ни тем более УАП. Пока жив хоть один человек из моего народа. Из ЕЕ народа. Пока смерть Миранды не будет отомщена.

    Маленький отряд спускался к реке. Дорога между соснами превратилась в тропу. Тропка становилась все уже, и вскоре лишь один человек в ряду мог пройти между высокими глинистыми обрывами. Если враги устроили засаду, незамеченную нашими сопливыми разведчиками, лучшего места им не сыскать. Предчувствие засады было таким острым, что я поневоле вздрогнул, когда эхо под кронами разнесло пение одинокой трубы.

    Не позади, где по нашим следам шли неутомимые чужаки. Впереди, со стороны реки, с той стороны, где, как мы надеялись, была помощь, оттуда, где ждали кров и пища, интриги и тайны, но главное — хоть какая-то защита для моих людей. За возможность их спасти я готов заплатить. И, как видно, при любом раскладе, придется платить жизнью. Будь я дома, рана на руке считалась бы легкой царапиной, любой недоучка в госпитале Сент-Винсента заштопал бы меня так, что не осталось следа, а если при нашей, земной технике, все-таки умудрился бы напортачить, то послал поваляться час-другой в камере восстановления. Дороговато, но платить-то не мне, а Службе.

    А здесь, в забытом всеми богами мире, за эту царапину коновалы Рорх-Крайхена, как пить дать, откромсают мне руку. И если я еще буду жив после вмешательства здешней медицины, то не факт, что не умру от заражения крови. Я сильный человек, но мы идем слишком долго.

    — Кто? — спросил я у запыхавшегося мальчишки, которого Батхал отправил вперед.

    — Люди Ророха, старший брат, — ответил тот, стараясь выровнять дыхание, — три пальца рук.

    Я, досадуя, что никак не привыкну к счету племени, мысленно перевел: трижды пять. Всего пятнадцать… Смешное воинство, учитывая, что за нами топает около полутора сотен чужаков.

    Посланников князя надо встречать, как подобает вождю, приветливо, но не теряя чувства собственного достоинства. Я выпрямился, насколько смог, оперся на копье так, словно это скипетр, а не подпорка для ослабевшего. К счастью, воины Ророха, как и мы, шли пешком, — коннице не развернуться на этой тропке, — и мне не пришлось взирать на их предводителя снизу вверх. К еще большему счастью, предводителем оказался Герад, старый мой сослуживец. Мы оба были простыми наемниками в дружине химмерийского короля — властолюбивого, но слабого владыки, потерявшего в конце концов свое королевство.

    — Урсус!

    — Герад!

    Мы обнялись. Я не сумел сдержать стона. Герад всегда был человеком-горой, годы не пощадили его шевелюры, но не отняли медвежьей силы. Вот кого надо было назвать Урсусом.

    — Ранен? Вижу! — выпалил Герад в излюбленной своей манере. Задавая вопрос, он всегда сам на него отвечал. К этому трудно было привыкнуть, но я привык.

    — Придется твоим воинам, Герад, послужить носильщиками, — проговорил я. — У нас много раненых, которых несут на себе женщины и дети.

    Герад, не оглядываясь, щелкнул пальцами и показал своим людям на изнемогающих моих.

    — Сильно вас потрепали? Изрядно! — откликнулся он. — Потерпите, река близко. Князь выслал паром, на нем знахари и милосердницы.

    — Слава Ророху! — искренне воскликнул я.

    — Слава, — буркнул Герад и добавил: — Обопрись-ка ты на мою руку, дружище. Не нести же тебя.

    — Хорошо, — отозвался я. — Только учти, Герад, за нами может быть погоня… Не меньше тридцати пальцев… тьфу ты, ста пятидесяти хробов следуют за нами.

    Герад усмехнулся в седые вислые усы.

    — По-твоему, я новобранец? Нет! — возвестил он. — Сорок пальцев рук, если считать варварским вашим счетом, выслал я еще до встречи с тобой!

    У меня подкосились ноги, так бывает, когда с плеч сваливается непосильная ноша.

    Я был рад помощи, но еще больше — тому, что не один в этом диком мире. В Химмерии, на первом нашем общем задании, мы с треском провалились. «Химмерийского дурака», как мы за глаза именовали Юрдвана Четвертого Красивого, не смогли бы спасти и две сотни солдат-посланцев Союза Землян. Нас было четверо. Двоих мы потеряли. Заносчивая шкура Юрдван, ради того, чтобы получше выглядеть в летописях, «от горя упал на собственный меч». Нас дернули домой. После той операции я ничего не слышал о Гераде.

    И вот теперь старый волк здесь.

    Я привалился к его плечу, вцепился здоровой рукой в стальные мышцы предплечья. Герад едва заметно поддержал меня. Нам предстояло многое обговорить. Не сейчас, когда рядом, бок о бок, шагают его и мои воины. Но в крепости…

    Естественно, солдаты, засланные во враждующие инопланетные лагери, не могли по условиям контрактов разглашать свои задания. Но Ророх вот-вот договорится с племенем, а значит, можно было рискнуть и выспросить у Герада, какого черта он делает в Рорх-Крайхенской дружине.

    Мы пропустили наш нехитрый обоз вперед, а сами остались в арьергарде. Воины Герада окружили нас стальной стеной. Что ни говори, он командир толковый. Парни у него, все как на подбор, гренадерского росту. И где только набрал таких? Неужто среди малорослых племен Поречья?

    Герад перехватил мой оценивающий взгляд, усмехнулся в усы.

    — Где набрал, спрашиваешь? — сказал он, хотя ни о чем я его не спрашивал: по крайней мере, вслух. — В Зарайских горах, разумеется. Горцы во всех мирах самые лучшие воины… Тихо!

    Он поднял руку. Мы остановились, прислушиваясь. О, сколько раз я в своей жизни слышал эти звуки! Такие мирные, когда доносятся издалека. Человеку несведущему может показаться, что в чаще леса посвистывают птицы, стучат топорами лесорубы, перекликаясь задорными голосами.

    — Занять оборону! — гаркнул Герад, выхватывая из заплечных ножен кривые крайхенские клинки.

    Тяжелая стрела вонзилась в сосну над его головой.

    — Уходи, Урсус!

    — Какого черта, Герад! — отозвался я. — Я еще солдат…

    — А ну пригнись! — велел он.

    Я повиновался. Клинок, вращаясь будто пропеллер, просвистел надо мною. Распрямив спину, я оглянулся. Хлынула кровь из перебитого горла — приземистый хроб опрокинулся на спину. Но за ним, будто из-под земли, возник другой. Мертвые белые глаза, казалось, со скрипом ворочались в глазницах, выискивая цель.

    Н-на тебе!

    Я поблагодарил судьбу за то, что ранен в левую руку. Правая, словно сама собою, выбросила вперед меч. Еще один хроб мешком рухнул на землю.

    — Уводите детей! Ланес, Доран! — гаркнул Герад. — Зарайцы, стройся в лесной капкан!

    Кто-то из его воинов — то ли Ланес, то ли Доран — прикрикнул на женщин, заставляя оставить у дороги тяжелых раненых. Племя словно табун сбивали к реке в надежде успеть загнать тех, кто способен ходить, на паром. Чтобы воины могли не оглядываться в бою.

    Зарайцы сжались полумесяцем, медленно отступая под натиском прибывающей волны хробов.

    Я оглянулся: племя уходило быстро. Вдоль дороги лежали брошенные носилки, на которых из последних сил копошились раненые. Доставали ножи и бесполезные им мечи.

    Н-на!

    Еще один хроб повалился вперед, насаживаясь на мой меч серым брюхом. Чертову громадину развернуло в воздухе, так что меч вырвало из моей руки, а тяжелая туша хроба начала заваливаться прямо на меня. Я попытался увернуться, но в глазах потемнело от боли в раненой руке.

    Почти ослепший от боли, я упал. И тут почувствовал, как рукоять меча — чьего-то чужого, непривычного меча — ткнулась мне в ладонь, и охрипший от жары и лихорадки голос шепнул:

    — Дай им хорошую трепку, старший брат!

    Я поднялся. Ну конечно же, рядом был Батхал. С головы до ног — в крови. В голубой крови хробов. Глаза веселые — младший брат любил битву. Из него вырастет великий воин, если выживет в этой схватке. Я знаю, серьёзные дядьки в строгих кабинетах давно обсуждают предложение нанимать в нашу службу инопланетчиков. А что? Три месяца ускоренного обучения в тренировочном центре, гипнопедическое усвоение элементарных знаний об устройстве Вселенной, идеологическая накачка, воспевающая благородную миссию Союза Землян в Галактике — и из такого вот дикаря получится профессионал не хуже меня или Ге-рада. Хорошее предложение. Правильное. Мое…

    Н-на! И тебе! А ты куда?! Получай…

    Хробов оказалось не так много. Нам удалось уничтожить их до того, как серопузые добрались до носилок с ранеными. Видимо, не так много хробов прорвалось сквозь заслон, поставленный Герадом. Мы не стали пересчитывать трупы врагов. Бессмысленное это занятие. Хробы не люди. Они не рождаются от отца и матери. Я однажды видел, КАК они рождаются! Боюсь, это кошмарное видение будет сопровождать меня до конца моих дней.

    Даже странно, как незаметно пролетело время. Я здесь уже слишком долго. Боюсь, по возвращении не миновать зеленого кабинета. Иногда, чтобы отвлечься от боли, представляю, какими добрыми глазами станут смотреть на меня наши мозгоправы, когда я буду рассказывать, что здесь было.

    Видимо, бой дался мне тяжелее, чем всегда, потому как дорогу до реки я помню смутно. Кажется, сперва еще были вокруг люди, а потом только сосны. Зеленая накипь крон, красная стена стволов. Уже на пароме пришел в себя. На носилках, бок о бок с теми, кто сумел пережить атаку хробов. Тот, что лежал со мной рядом, придавил мою здоровую руку, и, сколько я не пытался выбраться, только барахтался как жук. И, наконец, услышал смех Герада. Что-то с этом смехе было непривычным, чужим, странным. Но в тот момент меня больше занимали попытки подняться.

    В конце концов мне удалось высвободиться. Кто-то протянул руку и помог мне встать. Прежде всего, я пересчитал своих. Из восьмидесяти человек осталось шестьдесят шесть. Остальных мы потеряли. В том числе и пятерых мальчишек, отправленных на разведку. Я взглянул на Батхала. Младший брат прочитал вопрос в моих глазах и отвел взгляд. Быть может, он прочел в них и укор, но мне некого было корить, кроме себя самого.

    За моей спиной снова раздался странный смех Герада. Я оглянулся и едва сдержал стон. Стон бессильной ярости. Герад лежал на носилках среди других раненых, на губах его пузырилась кровавая пена, а из правой глазницы торчало оперенье хробовской стрелы. Знахари и милосердницы склонились над могучим воином. Самым могучим из всех, кого я когда-либо знал. Заклинаниями и бинтами они пытались остановить кровотечение. А Герад продолжал смеяться. И не понять, смеялся ли он, чтобы подбодрить своих людей, с отчаянием взирающих на поверженного командира, или потому, что грязная стрела хроба повредила ему мозг, и великий Герад сошел с ума.

    Впрочем, оставалась еще надежда.

    Превозмогая боль, я подошел к нему. Чертовы раны не позволяли наклониться, и мне пришлось встать на колени, чтобы заглянуть ему в лицо.

    — Герад, — громко позвал я, стараясь перекричать его сумасшедший смех. — Герад!

    — Это ты, Урс? — хрипло спросил он. По телу Ге-рада прошла волна судорог. Он судорожно схватил рукой воздух возле моего лица. — Где ты?

    — Здесь. — Я положил руку на его горячую ладонь. — Ты справишься, друг. Ты сильный человек, мы с тобой проходили и не такое…

    Я не успел договорить, как он перехватил мою руку, Другой вцепился в мою шею и притянул мое лицо прямо к своим губам:

    — Ты дурак, Урс, — просипел он, булькая кровью. — Как давно ты стал дураком?

    Я попытался освободиться, но у него даже сейчас была стальная, медвежья хватка.

    — Тебя ждет… подарок… в Рорх-Крайхене. Подарок от меня… Ты будешь… удивлен…

    Он захохотал, захлебнулся кровавой пеной и затих. Знахари оттащили меня.

    Я оттолкнул их, ушел к борту. Погано стало на душе. Не то чтобы слова умирающего обеспокоили меня. Мало ли, что скажет человек, одной ногой стоящий в могиле? Это только в фильмах о войне, которые я любил в детстве, солдаты умирали красиво, призывая товарищей не щадить врага и спасти Родину. В жизни все иначе. Эгул-Красавчик, когда топор эритрейца развалил его до пупка, на последнем издыхании проклинал собственную мать. Сергей рассказывал химмерийским костоправам русские анекдоты. Костоправы ни слова не понимали, но улыбались, отхватывая тупыми ножами куски его плоти. Плоть разлагалась буквально на глазах — не повезло парню, попал под плевок инсектоморфа. Порккала, при взятии Кингстоуна пробитый ядром навылет, попросил закурить, но не успел сделать и единой затяжки. Разные люди и умирают по-разному. И не скажешь заранее, кто как поступит, когда безносая заглянет в глаза… И все-таки тяжело, когда старый боевой товарищ перед смертью называет тебя дураком и обещает подарок с таким злорадством, словно речь идет об отмщении.

    Мог ли Герад затаить на меня смертельную обиду? Трудно сказать. На вечной нашей войне, театром боевых действий которой служат разные миры, бывает всякое. Не слишком напрягая извилины, я могу припомнить добрый десяток случаев, когда Герад мог на меня обидеться. Взять хотя бы ту историю на Затмении-пять. Не позволил я тогда парням поразвлечься с дриадой. Троим пришлось набить морды, двоим пригрозить трибуналом, прежде чем они оставили в покое пугливое, покрытое серо-зеленой чешуйчатой кожей создание, лишь отдаленно напоминающее земную женщину. Герад, как командир полевой разведки, поддержал меня, но в глазах его я заметил недобрый блеск. Так что все может быть…

    Паром был уже совсем близко от пристани. В желтых водах Великой реки отражались коренастые башни Рорх-Крайхена. На берегу толпился народ. Словно знамя, развевался алый с черным подбоем плащ князя, неподвижно восседающего на гнедом дола-эйдэском жеребце. Ророх встречает нас собственной персоной. С чего бы такая честь?

    Я постарался выпрямиться, сдержав стон, положил больную руку на эфес. Пусть старый лис Ророх не думает, что мы пришли за милостью. Это всего лишь союз равных в войне, где слишком много политики и мало чести.

    Рядом, такой же прямой и суровый, встал Батхал. Сказал вполголоса:

    — Не бери в голову то, что сказал Герад, старший брат. Боль забрала его разум раньше, чем оборвала жизнь.

    Мне не нужно было смотреть на парня, чтобы понять: сам он не считал слова умирающего такой уж бессмыслицей. И от этой странной опаски в его тоне мне вновь стало не по себе. Все казалось, что паром везет нас не к спасению, а в хитроумно расставленную ловушку. Но другого пути не было. Я уговорил старейшин протянуть руку дружбы Ророху — и теперь, даже если в Рорх-Крайхене нас ждет засада, мало что можно изменить. Остается лишь быть начеку. Из старейшин уже не осталось ни одного. Так получилось, что судьбу племени теперь решал чужак. Земной солдат, по странной иронии фатума вставший во главе дикого, гордого, древнего народа.

    Я неторопливо двинулся в сторону Ророха. Сзади на полшага следовал Батхал. Чуть оступившись, я почувствовал его руку, удержавшую меня за рубаху. Не пристало Старшему брату рухнуть лицом в илистый берег Великой перед старым Ророхом.

    Мы остановились в десяти шагах. С минуту князь ждал, но после, поняв, что напрасно надеялся на легкую победу, спешился и, растянув полные губы в улыбке, двинулся нам навстречу, широко раскрыв объятья.

    — Мои добрые Братья, — громко воскликнул он, — я рад приветствовать народ деланханов на крайхенской земле. И заверяю вас, что здесь вы находитесь среди друзей. Войдите в мой город и мой дом по доброй воле и с чистым сердцем.

    Ророх поднял вверх раскрытые ладони, и народ на пристани разразился приветственными возгласами и радостными криками. Ни один хитрец-правитель не смог бы заставить своих людей радоваться так искренне, приветствовать так открыто. Среди крайхенцев было немало тех, кто считал себя в тайне одним из нас, деланханов, тех, в чьих жилах текла кровь древнего племени. Сейчас они готовились встретиться с родными, из-за войны оказавшимися по другую сторону. На сердце стало легче: даже если Ророх задумал недоброе, всех деланханов ему не истребить — любой из его горожан, что стоят сейчас на площади, отыщет в своем доме темный погреб или потайной чулан, где найдется место для двоих-троих дальних родственников. Многие из тех, кто радуется сейчас прибытию парома, знают, как выбраться из города, минуя стражу.

    Кое-кто из женщин уже махал с парома крайхенцам. Ророх, довольный, что его речь встречена таким ликованием, крепко сжал мою руку в своих широких ладонях.

    — Благодарю тебя, князь! — сказал я. — За честь. За помощь. Скорблю о воинах, павших ради нашего спасения, и о благородном Гераде!

    Не оборачиваясь, я махнул рукой. Воины, двое из моего племени, двое — из людей Герада подняли носилки, и, утопая по колено в прибрежном иле, вынесли на берег тело одного из лучших солдат Союза Землян. Князь отпустил мою руку, шагнул к носилкам, заглянул в мертвое лицо. А я тем временем следил за его лицом. Лишь человек посторонний мог не разглядеть на нем ничего, кроме скорби. Я не был посторонним и потому распознал в поджатых губах Ророха недоумение, а в прищуренных глазах — гнев. На что мог гневаться светлейший князь? На жестокую судьбу, что вырвала из наших рядов могучего Герада? Князь не настолько глуп. Нет, гневаться Ророх мог лишь на того, чья неумелая рука послала тяжелую хробовскую стрелу не в ту голову.

    И гнев, и недоумение князя были лишь промельком истинных чувств. Ророх, как хороший политик, быстро совладал с собой и повел меня и Батхала наверх, в гостевые комнаты, где нас ждала свежая одежда и чан еще горячей воды. По праву старшинства я вымылся первый, стараясь не медлить, чтобы вода не остыла. Хотя Батхал, как и все деланханы, наверняка предпочел бы ледяную воду ручья у родной деревни любым Душистым купальням высокородных «друзей на час».

    Две шустрые смешливые девушки принесли нам чистое белье и нарочито медленно принялись раскладывать на кровати, давая возможность гостям подумать и о других желаниях. Одна, светленькая, явно робела варварского вида гостей хозяина, а вот другая, темноволосая и черноглазая, юркая и обманчиво мягкая, как соболь, то и дело игриво поглядывала на купающегося Батхала.

    — Не желают ли господа чего еще? — спросила она услужливо. Беленькая залилась краской и еще ниже опустила голову.

    — Желают, красавицы, — бросил я служанкам. — Перед вами великий воин деланханского народа Батхал, сын Бетвала. Сей храбрый юноша более искусен в битвах, нежели в купании.

    Девушки прыснули со смеху, Батхал сурово глянул на меня, но промолчал.

    — Не соблаговолят ли достойный девы Рорх-Крайхена помочь воину омыть и перевязать его раны…

    Невзирая на красноречивый протестующий взгляд Батхала, я вышел из комнаты и почти ощупью побрел вдоль темного коридора. Темнота обходилась дешевле. Только в дальнем конце перехода дрожало пламя одинокого факела. Я двинулся к нему.

    И оторопело остановился. Сердце прыгнуло в горло и застучало оглушительно и скоро. Руки сами сжались в кулаки. И кровь, заторопившаяся по телу, бросила меня вперед, туда, где еще мгновение назад я видел ЕЁ.

    Коридор, как и положено, то и дело искривлялся фортификационным зигзагом, и возле каждого поворота сердце мое подскакивало к горлу. Вот сейчас я увижу, что обознался, что это вовсе не ОНА, а всего лишь служанка или одна из многочисленных наложниц князя. Я отчетливо слышал легкую поступь и свист ткани, рассекающей сырой затхлый воздух. Проклятый коридор извивался, как исполинская змея, редкие факелы только сгущали тьму, я шел быстро, но не успевал за легконогой незнакомкой. Окликнуть? И услышать чужой голос. Нет уж, лучше догнать, схватить за плечо, заглянуть в незнакомое лицо и только тогда обессиленно сползти на пол. Нелепая погоня за призраком прошлого выпила из меня последние капли былой мощи. Проклятая рана…

    Увлеченный погоней, я не сразу услышал приближающиеся шаги. Кто-то стремительно двигался мне навстречу. Она? Нет. Судя по шагам — мужчина. Я остановился, прислонился к стене, дыша, словно загнанная лошадь. Из-за поворота вырвался луч света. Метнулся по влажному камню, воспламенил стайку мошек, уперся мне в лицо. Ослепленный, я попытался заслониться здоровой рукой, но тщетно. Незнакомец освещал себе путь отнюдь не факелом.

    — Вот так встреча! — воскликнул он знакомым басом. — Не ожидал! Ей-богу, не ожидал…

    — Сашка, — начал было я удивленно, но из-за спины моего старого, еще с Земли, друга выдвинулась пара хробов. Один из них ловко выбросил вперед крепкую серую руку, целя мне в висок.

    В глазах потемнело.

    Сильные и холодные — не руки, а стальные клещи — поволокли меня куда-то за угол, потом вниз, пятками о ступени, потом снова вправо и влево по извилистым коридорам. Мутило. Перед глазами мелькали круги, тени, адски болела рука. И от этой боли я, наконец, провалился в беспамятство, в серое марево, из которого постепенно вновь проступали камни стен, Далекие пятна факелов. Ближе — деревянные перекрытия, бархатные занавеси. И вдруг — еще ближе — не лицо.

    — Миранда, — прошептал я, невероятным усилием протягивая руку, чтобы коснуться длинной темной пряди, поблескивающей в дрожащем факельном свете.

    — Я не хотела, — шепнула она в ответ, — и я, и Батхал, мы правда не хотели, чтобы все так получилось…

    — Ты призрак? — с замиранием сердца я всматривался в ее черты, знакомые, милые. — Если ты призрак, возьми меня с собой…

    — Когда мы были вместе, ты не верил в призраков, — усмехнулась она, положила мне на голову ледяную ладонь.

    — Я поверю во что угодно, если ты останешься со мной… — Она была так близко, живая, невредимая, без единого следа пыток, и я едва не плакал, продолжая тянуться к ней. Каждой клеткой тела переживая вновь все свое горе, всю свою боль, как в тот день, когда Батхал принес мне весть о ее смерти и ее предсмертных мучениях.

    — Я не могу быть с тобой, — проговорила она, и слезы навернулась на ее глаза. — Мне правда жаль, что все получилось так. Я просила Батхала не слишком мучить тебя, рассказывая о моей смерти…

    Она опустила голову, наклонилась, заскользила руками по моим плечам и бедрам, затягивая ремни, позвякивая цепями.

    — Лживая тварь. — Это вырвалось само, против моей воли. Я рванулся, но ремни держали крепко.

    — Да, — ответила она виновато, — я лгала тебе. Но я не хотела причинить тебе страдания. Мы просто должны были спасти племя.

    — Странный способ… — начал было я, но она закрыла мне рот ладонью.

    — Старейшины не могли договориться, — быстро, торопливо заговорила она, — только спорили. В таком племени, как наше, все давно друг другу родственники. И все старались в этой войне найти выгоду для своих. Нужен был кто-то чужой и сильный, как ты. Мы с Батхалом давно пытались уговорить совет старейшин попросить помощи у Ророха, но нас никто не слушал. А тебя… тебя они послушали. Я стала твоей женой, Батхал твоим названым братом — и деланханы приняли тебя. Стали слушаться. А моя смерть и хробы, разорившие деревню, — это был лишь маленький щелчок кнута, чтобы подогнать вас в сторону Рорх-Крайхена.

    — Подогнать? — прошипел я, чувствуя, как вся любовь, что жила в моем сердце, в одно мгновение перекипела в злость и разочарование. — Ты гнала свой народ, как скот? Ты позволила хробам убить старейшин и сильнейших воинов, чтобы перепуганные женщины и дети прибежали под крылышко Ророха?

    — Зато теперь дни войны сочтены, — совсем тихо шепнула Миранда, едва не плача. — Все закончится. Они разделят земли, ваши возьмут свое, и наступит мир.

    — Хватит болтать, Мира, — раздался рядом знакомый голос. — Давно пора заканчивать. Он свою работу сделал.

    Сашка, странно неуместный в своем серебристом костюме среди серых камней и факелов, склонился надо мной, закрепляя на моей груди УАП.

    — Батхал, — позвал он. — Ты или я?

    — Может, я? — с ноткой жадной зависти пробормотал где-то рядом Ророх.

    — Ты свое получил, — бросил Сашка.

    Батхал отодвинул плачущую Миранду и молча ударил мечом мне в грудь.

    Я умер.

    — Вставай, парень, — подбодрил Сашка, помогая Мне подняться из кресла, — Здорово ты. Ни один еще так теста не проходил. Полная совместимость. Тебя там начальство в большом кабинете дожидается.

    — Иди ты, — буркнул я. — Не ожидал он…

    — Чего ты? — изумился он. — Ведь все отлично прошло…

    Я отпихнул его и пошел к выходу, сопровождаемый удивленными взглядами лаборантов. Наверняка кто-то уже держит палец на тревожной кнопке. Реалигент не вышел из глубокого кондиционирования. Вернее — вышел, но не весь. Следовательно, вязать психа и в зеленый кабинет.

    И ведь будут правы. Был реалигент, да не весь вышел. Помнит еще обезумевшие от страсти глаза женщины, которая стала его женой по заданию. И крепкое рукопожатие младшего брата. И предсмертные слова умирающего друга. И хруст собственной груди под натиском варварского меча. Жмите-жмите свою кнопку, дорогие коллеги. Пока другие дорогие коллеги очухаются, я успею сказать пару ласковых Генералу.

    Генерал стоял у окна во всю стену и любовался закатом. Прямая спина. Руки сложены за спиной. Пальцы поигрывают шариком из дымчатого стекла. Шарик напоминал планету. Сколько таких планет побывало в железных пальцах Генерала?

    — Вызывали?

    Генерал медленно отвернулся от окна, за которым до самого горизонта не было ничего, кроме океана зелени. Багровой полосы заката. Тускнеющего летнего неба.

    — Вызывал, Гена, — сказал он. — Садись, поговорим.

    Он толкнул в мою сторону кресло на антиграве. Роскошное, надо заметить, кресло. Не каждый чиновник может позволить в своем кабинете такое. Но я не стал садиться, только оперся кончиками пальцев о широкую, словно взлетно-посадочная полоса столешницу-Меня слегка пошатывало: глубокое кондиционирование — это не шутка, но если пришел ругаться, лучше делать это стоя.

    — Ну что ж, Гена, — смиренно произнес Генерал. — Значит, будем разговаривать как на плацу.

    В его глазах не было ни капли гнева, лишь бесконечная усталость. Почти такая же бесконечная, как Вселенная, которую он покорял уже сорок с лишним лет.

    — Вот диаграмма твоих успехов, — сказал он, и провел ладонью над полированной поверхностью стола. В воздухе набухла голографическая проекция. — Пиковая совместимость семьдесят процентов! Больше, чем допускается нашими теоретиками. Ты уникум, Гена! Даже я в твои годы не добирал пять-шесть процентов до нормы. А норма во все времена была одна и та же. Фифти-фифти, ну и еще плюс-минус пять. Ты гордость не только своего отдела, но и всей нашей службы. Так какого же лешего тебе нужно?!

    Я набрал полную грудь воздуха и произнес:

    — Мне нужно, Виталий Георгиевич, чтобы меня…

    Генерал прямо посмотрел мне в глаза, и от этого взгляда в один момент слова вылетели из головы, я сбился, но продолжал смотреть в переносицу старику. Если бы дело касалось только меня, я не рискнул бы так говорить с ним. Но…

    — Виталий Георгиевич, верните меня в проект. Там остались мои люди. Я всегда старался быть хорошим командиром и не могу бросить своих в беде.

    — Вы отличный командир, дружище. — Генерал обошел стол, надвинулся на меня, добродушно улыбаясь. — Вы прекрасный лидер, что отлично доказали проведенные тесты. Вы лучше многих адаптировались к обстановке и стопроцентно готовы выполнить задание. Одна беда, дружище… — Он похлопал меня по плечу, подбадривая, и я внутренне сгруппировался, готовясь к удару. — Задание, к которому вас готовили, больше не имеет смысла. Лучший реалигент не может выйти на задание, потому что группа, в которую вас хотели внедрить, сама пошла на союз с нашими сторонниками в «Проекте 6». Деланханы больше не являются для нас проблемой.

    — Я вас не понимаю, я…

    — Ты не был там, Гена, — четко, с расстановкой, проговорил Генерал, сжав пальцами мое плечо. — Ты готовился работать с деланханами, проходил итоговый тест на симуляторе со стопроцентным погружением в реальность. Пока мы готовили тебя, ситуация изменилась, поэтому капитану Александрову пришлось принудительно вывести тебя из тестовой программы. Видимо, не без последствий. Сейчас тебе трудно это принять, но — тебя ТАМ НЕ БЫЛО!

    — Я был там, — стараясь говорить уверенно, тихо ответил я.

    — Нет, — рявкнул он и тряхнул меня за плечо. — Ты не покидал станции. И сейчас у тебя два пути — или ты берешь себя в руки и приходишь в норму, или тебя ждет зеленый кабинет!

    Спорить было бессмысленно, и я отступил. Не этому ли вы учили нас, Генерал? Отступать, чтобы сохранить силы для контратаки.

    — Простите, Виталий Георгиевич, — проговорил я. — Я просто немного устал.

    — Конечно-конечно, Гена, — откликнулся он. — Отдыхай. Даю тебе отпуск. Когда придешь в норму — возвращайся.

    Мы попрощались. Тепло, будто старые друзья. Я вышел из его кабинета и двинулся к выходу. Не хотелось никого больше видеть. Мне было необходимо остаться одному и все обдумать. И прежде всего — понять, почему Генерал попытался меня обмануть?

    Мне удалось проскользнуть незамеченным никем из коллег. На выходе часовой откозырял мне. Я фамильярно сделал ему ручкой, всем видом демонстрируя беззаботность.

    Наконец-то я был на свободе…

    Станцию окружал парк, но за парком расстилался девственный лес. Я решил, что не пойду в гостиницу. Не стану ловить сочувственные взгляды коллег и исповедоваться штатному психоаналитику. Я сделаю лучше. В лесу я могу жить сколь угодно долго, не встречаясь ни с кем из людей. Тем более что этот лес я знаю, как свои пять пальцев…

    Я свернул с дорожки, ведущей к воротам, и кинулся к ограде. Перескочить через трехметровую стену тому, кто брал Ортзейский вал — пара пустяков. Я был уже наверху, когда меня окликнули.

    — Салют рейнджерам! — крикнул Сашка, догоняя меня. — Что же ты и не зашел? Я надеялся поговорить… за рюмкой чая.

    Я постарался улыбнуться, но, видимо, получилось не слишком искренне, потому что Сашка ускорил ход и в несколько шагов догнал меня.

    — Послушай, Ген, — с тревогой в голосе продолжил он. — Я знаю, каково тебе сейчас. Ты уж прости, что с твоим выводом из программы такой косяк вышел. Ты никак выходить не хотел, пришлось… ну… пожестче. Подумал, Генка — парень крепкий, справится. Регенерационную велел приготовить, на всякий случай… Но видишь, цел-невредим, мальчик Вася Бородин…

    Сашка усмехнулся, но улыбка тотчас растаяла на его губах. Он виновато заглянул мне в лицо.

    — Ген, ну что молчишь-то. Знаю, что мне и на треть не понять, как из такого глубокого погружения в реальность в аварийном темпе выныривать. Я сам максимум на тридцать пять процентов адаптивен… Ну, Прости. Ей-богу, не хотел. Сам знаешь, приказ есть Приказ…

    Я пристально посмотрел ему в голубые глаза, чест-ные-честные, какими они бывали в детстве, когда Сашка задумывал очередную шалость. Ох, и мастер он был на разные кунштюки! Воспитатели в интернате с ума из-за него сходили…

    Какого черта, подумал я. Нет у меня поводов сомневаться в Сашке. В конце концов, они ни разу меня не подводил. Не тот он человек…

    — Слушай, Сашок, — сказал я, как говаривал, когда мы были пацанами. — Надо перетереть кое-что…

    — Идем в общагу!

    — Нет, — уперся я. — Там слишком тонкие стены, у которых наверняка есть уши.

    — Тогда на наше место, — предложил он.

    — Хорошо, — согласился я, — но порознь. И ты иди через ворота… Нам уже не тринадцать, чтобы дружно в самоволку удирать.

    Он коротко хохотнул, хлопнул меня по плечу и соскользнул с ограды на территорию станции. А я — наоборот. Место было выбрано, как нельзя лучше. Здесь лес подступал к ограде вплотную. Густые кусты боярышника, шиповника, малины, кормившие не одно поколение юных курсантов, с упорством штурмовых отрядов атаковали неприступную стену и служили временным укрытием для перебежчиков с той стороны. Вероятно, персоналу станции ничего не стоило истребить зеленых захватчиков, но бесконечно мудрые наши Воспитатели понимали, что у будущих посланников Союза Землян, кроме муштры, ежедневных занятий, марш-бросков и пробных погружений, должно быть и нормальное человеческое детство. Насколько оно может быть нормальным у сирот.

    Я бесшумно приземлился в малиннике, сорвал несколько ягод и на ходу забросил в рот. Это тоже был своего рода ритуал. Летом — ягоды. Зимой — снежки, вместо мороженого. Разведчик должен подкрепиться, прежде чем проникнуть на неизвестную территорию. Лес не изменился с тех пор, когда я видел его в последний раз. Разве что ельник подрос. Ух, как здорово было таиться в его непроницаемой для враждебного глаза тени, чтобы напасть на ничего не подозревающего противника внезапно и сокрушительно.

    Созданные для войны, мы в нее и играли, что, безусловно, поощрялось нашими наставниками, как и крепкая дружба между воспитанниками. Одна из заповедей нашей службы гласила: «Помни, среди твоих боевых товарищей врагов нет!» Разумеется, мальчишки, да и девчонки тоже, частенько дрались друг с другом. И Воспитатели не возражали, точно зная, что так закаляется бойцовский дух, выявляются лидерские качества и укрепляется дружба. Ведь Воспитатели, все до одного, тоже когда-то были воспитанниками «Передового Отряда Союза Землян», как официально именовалась наша служба.

    Я миновал полосу ельника, одним прыжком пересек древнюю грунтовую дорогу, углубился в сосновый бор. Бор стоял на обрыве. А внизу плескалась холодная наша речка. Медленная, с неожиданно возникающими водоворотами и глубокими черными омутами.

    Ох, некстати этот бор, да и речка — тоже. Хотя она совсем непохожа на Великую, но тем не менее…

    Я остановился, ухватился за шершавый, смолистый ствол, борясь с приступом головокружения. Не хватало только возвратного инсайта… Как у Борислава… Тогда точно не миновать зеленой комнаты…

    Протяжный, вынимающий душу вой вернул меня к действительности. Я посмотрел вверх. Над лесом стремительно вырастало белое облако. Так, запуск. Значит, сейчас пойдет дождь. Успеть бы…

    Я оттолкнулся от ствола, в несколько прыжков преодолел расстояние до обрыва и сиганул вниз. Летнее, горячее голубое небо распахнулось мне навстречу. Я сгруппировался, как учили когда-то на занятиях по парашютно-десантной подготовке, но на самых последних метрах резко выпрямился, протянул руки и…

    Резкая боль ударила так, что я едва не вскрикнул. Правая рука приняла вес тела легко, как всегда, а вот левая… Я пощупал предплечье — внешне все было в норме: мышцы здоровы, кости целы. Так и должна выглядеть рука… после регенерации тканей.

    — Регенерационную, говоришь, приготовил? — прошипел я, вскакивая и все еще невольно ощупывая «подштопанную» руку. — Не был я там?

    — Что-то ты долго, — крикнул Сашка, поднимаясь мне навстречу. — Завалялся в кресле, форму потерял.

    Я не подошел к нему, присел в паре шагов на поваленное грозой дерево, постучал рукой по шершавой, царапающей ладонь коре и, словно не замечая этого, чуть сморщился и потер левую руку. Сашка заметил этот жест, но промолчал. Только взгляд у него стал внимательнее, жестче. Взгляд хирурга перед операцией, а не друга. Друг-Сашка обязательно спросил бы, что болит, и посмеялся бы над пустяковостью раны. Этот, новый Сашка, не спросил, сел рядом, искоса поглядывая на мою руку.

    — Саш, — начал я, — ты вот скажи мне, как так могло выйти, что я там вообще как будто по-настоящему был. Я же и раньше проходил тесты, но там все время было это ощущение нереальности. А здесь…

    — Так чего ты хочешь, — отозвался он. — Ты уникум. Вон какой процент совместимости хапнул. Тебе вообще та реальность должна реальнее нашей казаться.

    — Понимаешь… — продолжил я, стараясь не смотреть на друга. — Когда Генерал сказал, что меня не было на планете, я не поверил. Вот ты мне скажешь еще раз, что не было, тогда я поверю. Тебе поверю.

    Сашка приобнял меня, потрепал по плечу:

    — Ген, я тебе говорю, как друг и врач, и как солдат, такой же, как ты, — это были не несколько месяцев на дикой планете, а трое суток на симуляторе в режиме экстренной подготовки и неплановый вывод из теста. Поэтому могу понять, тебе сейчас, наверное, фигово. Но это пройдет. И никакого зеленого кабинета не понадобится. Не будь я Сашка Александров.

    Он ударил себя ладонью по коленке, оборачиваясь ко мне. И в то же мгновение я ударил его кулаком в переносицу. Он не ожидал удара — даже руки не поднял, чтобы защититься. На душе стало скверно. Я обшарил его карманы в поисках документов и пропусков, да хоть чего-нибудь, что могло помочь. И вдруг на голени, в узком кармашке, нащупал что-то странное. Хотя странное ли, учитывая Сашкину специализацию, — шприц и ампулу в ударопрочном контейнере. Прочитав название на ампуле, я склонился над Сашкой и начал трясти его за плечо. Трясти вовсе не по-дружески. Мой друг стал понемногу приходить в себя.

    — Это что? — спросил я у него. — Это для меня?

    Сашка молчал, прямо и жестко глядя мне в глаза.

    — Лучше ответь мне по-хорошему, Сашка, — попросил я. — Ты же знаешь, я могу и по-плохому. Нас и к этому готовили. Помнишь спецкурс «Техника интенсивного допроса военнопленных», его еще Крокодил читал?.. И практические занятия…

    Он продолжал молчать, но по еле уловимым признакам я понял: Александр Александрович Александров, военврач третьего ранга, знаток первобытной медицины и крупный специалист в области глубинного психокондиционирования, испугался. Интенсивного допроса испугался или чего-то другого?!

    — Ну!

    И для верности наотмашь врезал ему по губам. Не сильно, в общем.

    — Дурак ты, Генка, — процедил он сквозь зубы, сплевывая кровь. — Думаешь, это сойдет тебе с рук? За такие дела, знаешь, что бывает?

    — Нет, — ответил я вполне искренне.

    Я знал, «что бывает за такие дела», хотя знать мне не положено. Прежнему Сашке я бы признался, этому — нет. А еще мне хотелось услышать об этом от него. Я уже догадывался, кто такой ААА на самом деле…

    — Ссылка на планету за пределы сферы интересов Союза, — ответил он, кривя в усмешке разбитые губы. — На любую, по выбору бывшего реалигента. К счастью, пригодных для человека планет пруд пруди. Их каждый год открывают больше сотни…

    — Ты мне зубы не заговаривай! — оборвал я его. — Ближе к телу, как говорил Ги де Мопассан.

    — Да все просто, Геннадий Сергеевич, — сказал он. — Социодинамическое моделирование показало, что деланханам в будущем предстоит сыграть решающую роль в истории всего Левобережья. Говоря проще, они могли бы создать обширную империю, от Великой до Зарайских предгорий.

    — Могли бы? — тупо переспросил я.

    — Ну да, — отозвался Сашка. — При условии, что у них нашелся бы умный, энергичный вождь… В общем — он и нашелся… Ты слишком рьяно взялся за дело, Генка. Сначала начальству это нравилось. На всех летучках тебя ставили в пример. Было принято решение усилить «Проект 6»…

    — Герад?

    — Да. Он должен был создать из зарайских горцев ударную армию, которая выдвинулась бы навстречу деланханам, через левобережные княжества.

    Воссоединение планировалось осуществить в Рорх-Крайхене, но…

    — Что «но»?!

    — Но тут вмешалась политика, и операцию было приказано свернуть, — продолжал откровенничать Сашка. — Однако ты так разогнался со своими дикарями, что остановить было почти невозможно…

    Да, это так… Моя кожа еще помнила прикосновение горячего ветра Киликейских полей, а мышцы, натруженные многочасовой битвой, ныли до сих пор… И этот восторженный рев моих деланханов над трупами поверженных врагов…

    — Почти?

    — Да, — откликнулся Сашка, бывший друг, а ныне сотрудник секретного подразделения по ликвидации последствий неудачных операций. — Почти, потому что у нас, слава богу, есть спецсредства…

    Я вскочил, сгреб его за грудки и выдохнул:

    — Хробы?!

    — А куда без них? — почти спокойно ответил Сашка. — Можно подумать, ты не догадывался?

    Я не смог ответить, ни ему, ни себе. Догадывался или нет — не знаю. Просто с какого-то момента я перестал быть солдатом и стал вождем. И племя деланханов стало моим народом. Что кривить душой: я стал Старшим братом, когда Батхал назвал себя моим младшим, я стал вождем, когда Миранда назвала меня своим мужем.

    Мой брат лгал, моя жена лгала — и это совершенно ничего не меняло во мне. Я уже был деланханом. И «Проект 6» там, далеко, очень далеко, убивал моих людей.

    — Саша, — тихо сказал я, — давай мы не будем про догадки. Давай вообще не будем создавать проблем. Ты просто забросишь меня обратно, а я обещаю не возвращаться. Теперь, когда я знаю, что я там был, я знаю еще много чего. Например, что ты «вынырнул» на УАПе вместе со мной.

    Сашка тяжело глянул на меня, и я понял, что угадал. Как-никак, УАП был «последним шансом», рассчитанным на то, чтобы «вытащить» любое количество человеческих единиц. Достаточно было просто создать правильную «сцепку». Вот и Сашка ухватился за умирающего друга и «вынырнул» заживо, без меча в груди. После такого скоростного прыжка не всякий быстро приходил в норму, видно, военврач Александров не слишком удачно «вошел в поворот», потому и носил с собой ампулу и шприц.

    — Что, Сань, возвратняк тянет? — спросил я, подбрасывая на ладони ампулу. — А если я эту штуку сейчас выброшу, тебя привяжу к дереву и стану ждать, пока тебя обратно потянет — и будет все здорово. Я — в Рорх-Крайхене, а ты — в морге. Как тебе вариант?

    — Геныч, мы ж друзьями были… — начал он, сглатывая. — И не знал, что ты такая тварь…

    — Тварь, дружище, еще какая, — бросил я, поднимая его на ноги. — Ампула у меня. Сейчас ты начинаешь улыбаться и ведешь меня на резервный пункт. Поверь, дактилозамки я могу и твоей мертвой рукой открыть, но… — я помолчал, зло улыбаясь, — мы ведь были друзьями…

    — Ладно, — сказал он. — Идем…

    Но он не сдвинулся с места, просто пробормотал нечто вроде заклинания, и часть глинистого откоса поднялась, наподобие крокодильей пасти. Неопрятной такой пасти, с гнилыми клыками корней и кусками добычи в виде комков глины. В глубине «пасти» блеснула металлическая дверь с условным обозначением резервного пункта. И когда только успели соорудить? Ведь это НАШЕ место! Или резервный пункт построен здесь еще до нашего с Сашкой появления в Передовом Отряде? Все может быть. Должны же ликвидаторы располагать собственными установками.

    Сашка произнес другой код. Сезам отворился. Из длинного тоннеля, освещенного аварийными лампами, дохнуло прохладным ветерком с запахом озона. Мы пошли ему навстречу. Сашка впереди, я сзади, с ампулой во вспотевшей ладони. Если этот предатель рыпнется, я раздавлю ее. Пусть я не медик, но тоже кое-что соображаю. Если не принять стабилизатор вовремя, объект отправится обратно. Правда, в виде котлетного фарша…

    Мы шли и шли. Сезамы отворялись перед нами один за другим. Я все опасался, что за очередной герметичной дверью притаится парочка хробов — биологических роботов Хвалынского: безмозглых и безжалостных тварей, но чрезвычайно эффективных в войне любого масштаба. Достаточно забросить в нужную точку воспроизводящий биореактор, и хробы начнут рождаться на свет, словно термиты. К счастью, при помощи хробов в нашем деле можно решить далеко не все проблемы…

    — Мы пришли, — сказал Сашка, «отворив» очередную дверь.

    Я оттер его в сторону и… замер с разинутым ртом.

    Панель во всю стену состояла из сотни небольших экранов. В каждом квадратике копошились люди, шли повозки, кое-где между людьми и повозками появлялись хробы. Эти квадратики быстро становились красными. В левом нижнем углу сразу несколько квадратов показывали один и тот же город. Я узнал его сразу — Рорх-Крайхен.

    И тотчас понял — дело плохо.

    — Отсюда мы следили за тобой и твоими успехами, — примирительно сказал Сашка. — Поверь мне, Друг, я был готов в любую минуту вытащить тебя…

    Я не ответил. На маленьком, в две ладони, экранчике, появилось бледное женское лицо. Испуганные светлые глаза. Миранда. На мгновение показалось, что она видит меня. Смотрит на меня. Миранда молитвенно сложила руки и принялась говорить что-то быстро, торопливо, то и дело всхлипывая. Что она говорила, разобрать я не мог, но происходящее на других экранах подсказало. Ророх вырезал своих новых друзей-деланханов. Вырезал методично, как скот. И Миранда просила за свой народ всесильных богов-землян. Тех, что посылают хробов и солдат, тех, что правят мирами.

    — Сашка, — почти умоляюще произнес я. — Саш, перебрось меня туда. Я должен спасти своих.

    — Это бессмысленно, Геннадий! — сказал Генерал, появляясь из незаметной двери. — Деланханы уже в прошлом. Одно из бесчисленных вымирающих племен. Не они первые, не они последние. Мы ошиблись, когда поставили на них. Пришло время признать ошибку и исправить ее. Смотри!

    Он указал твердой рукой на россыпь экранов. Я поглядел туда же. В Рорх-Крайхене кое-что изменилось. На первый взгляд там происходила та же резня, но убивали уже не деланханов, а коренных рорх-крайхенцев. Могучие зарайские горцы работали, словно жнецы на ржаном поле. Они мчались по узким улочкам и пожинали всех без разбору. И предводительствовал ими, разумеется, Герад. Живой и здоровый.

    — «Проект 6» входит в решающую фазу, — торжественно возгласил Генерал. — Горцы Герада станут ядром армии, которая завоюет не только Левобережье, но и Правобережье, и все Поречье, и полуостров Дракона…

    Я молчал и лишь, бессильно тискал в ладони ампулу, не замечая, что между пальцами сочится стабилизатор. Генерал продолжал разглагольствовать, но Сашка уже все понял, потому что заорал, рванулся ко мне, вцепился, словно в спасательный крут. Стену с экранами и Виталия Георгиевича заволокло туманом. Тошнота подкатила к моему горлу. Возвратный инсайт… Я прижал Сашку к себе. Мне хотелось спасти его, уберечь от неизбежности, но было поздно…

    Я пришел в себя в том самом подвале. Там, где получил в грудь меч своего Младшего братишки. Сашка был рядом. То, что от него осталось. Почувствовав приступ тошноты, я отвел взгляд, на ощупь вытащил из-под останков окровавленный меч. Для Сашки я уже больше ничего не мог сделать.

    Оставались деланханы. Несколько десятков людей, которые доверились мне, признали своим вождем. Я бросился наверх по лестнице, надеясь, что в общей суматохе смогу выбраться на площадь.

    Меня никто не остановил. Несколько крайхенцев попытались преградить мне дорогу, но отступили, заметив мою форму и кровь на мече. Видимо, в Рорх-Крайхене хорошо знали, на что способны земляне.

    Колокол проснулся тотчас, едва я с усилием качнул его. И запел тяжело и гулко над улицами и замковыми башнями. После трех ударов, оставив его медленно качаться, я бросился вниз.

    Вылетел на площадь, надеясь, что праздничный помост еще там. Ророх резал деланханов, Герад — крайхенцев, и ни тот ни другой не тронули сооруженного к праздничной встрече новых союзников помоста.

    Вскочив на помост, сорвал форменную куртку и взмахнул ей в воздухе.

    — Деланханы, я призываю вас! Я, Урсус, ваш вождь, Призываю вас.

    Голос сорвался, но я продолжал размахивать курткой и мечом, надеясь, что они поверят мне.

    Худенький паренек, почти мальчик, вынырнул из-под помоста и вспрыгнул ко мне. Приставил к моей груди небольшой, легонький детский меч. Я узнал его. Этот мальчик был моим лучшим разведчиком, когда мы уходили от хробов.

    — Ты был Урсусом. И бросил нас здесь. Почти все умерли… И теперь ты вернулся и хочешь, чтобы мы вышли на площадь под мечи Кровавого Герада, твоего друга…

    Я мог одним движением выбить у него из руки этот кукольный меч. Но знал: на нас из щелей и темных закоулков смотрят люди. Те, кто еще не решил, стоит ли верить Урсусу, тому, кто когда-то был их вождем, а потом исчез, оставив в чужом городе на смерть.

    — Я не бросал вас! — вскрикнул я. — Не нарушал клятв, данных перед советом старейшин. Я умер за вас. И воскрес, потому что не мог видеть с небес, как страдают мои деланханы!

    Я разорвал рубаху, показывая гладкие мышцы без шрамов, без малейших следов ран.

    — Я был взят в иной мир. Боги излечили мои раны и дали место у вышнего престола, но я вернулся. Снова вернулся в мир боли и страдания. Вернулся, потому что я — ваш вождь!

    Мальчик начал медленно опускать свой меч. Я выбил железку из его рук и обнял парнишку, едва не плача. Я вернулся. И тут, пропев, там, где он стоял» мелькнула стрела. Я прижал мальчишку к доскам помоста, оглянулся, ища, откуда стреляли.

    — Знал, что ты упертый как не знаю что. Не знал» что ты такой отменный лжец.

    Герад захохотал, спрыгивая с коня и обнажая меч. Несколько горцев последовали за ним, а остальные остались в седлах^ направив на меня арбалеты.

    — Он не лжет! — выкрикнул Батхал, выходя на свет.

    Видимо, он таился вместе с остальными в какой-нибудь темной щели, а теперь, шатаясь, вышел на площадь. Я застонал, когда увидел его. На младшем братишке не было живого места. Безразлично, люди Ророха, Герада ли рубили его, словно мясники свиную тушу, но Батхал еще жил и неведомым чудом держался на ногах.

    — Урсус не лжет, — повторил он тихо, но голос его был слышен всюду. — Я сам убил его…

    Батхал умолк и рухнул как подкошенный.

    Я спихнул мальчишку-разведчика на другую от помоста сторону, а сам спрыгнул к названному брату. Я забыл об арбалетах, направленных на меня, и о мече Герада, в любое мгновение способного развалить меня пополам. Я опустился на колени, приподнял голову Батхала, прижал к себе. У меня были друзья, но никогда не было младшего брата. По крайней мере, там, на Земле.

    — Встанешь, нет? Нет, не встанешь! — проговорил Герад в своей манере. — Хрен с тобой, умирай на коленях.

    Воздух, рассекаемый занесенным мечом, взвизгнул надо мною. Я ждал последнего удара, но… не дождался.

    — Бей горцев! — прозвучало над площадью. И в воздухе мгновенно стало тесно от стрел.

    Яростно зарычал Герад. Закричали горцы. Заржали кони, тесня друг друга на маленьком пятачке у помоста. Я поднялся, и вовремя. На площади Царила суматоха боя. Уцелевшие деланханы вперемешку с крайхенцами бросились на воинов Герада со всех сторон. Горцам приходилось худо. Они попали в ловушку. Они были слишком уверены в своем превосходстве, и не учли одного, что деланханы и крайхенцы могут объединиться против общего врага.

    Мне не дали добраться до Герада. Быстро, и явно с умыслом оттеснили в ближайший проулок. Меня берегли. Я рванулся было обратно, но сильные и нежные руки обвили мою шею.

    — Миранда?

    — Урсус!

    Я сразу забыл обо всем, что нас разлучило. Она была рядом. Она была жива.

    — Здесь опасно оставаться, — проговорил я. — Спрячься! Немедленно!

    Она рассмеялась. И в это мгновение я понял, что она одета как воин. И что она вся в крови… В крови врагов?

    — Если вождь далеко, а его младший брат убит, предводителем воинов да станет жена вождя, — произнесла Миранда древнюю заповедь.

    — Но как, Миранда… как тебе удалось… Деланханы и крайхенцы… — Мне не хватало слов.

    — Ты забыл, что мы в давнем родстве, — ответила она.

    — Но… Ророх, он же приказал истребить деланханов?

    — Ророх самозванец, — отрезала Миранда. — Все в Рорх-Крайхене знали это, но мало кто верил, пока он не приказал напасть на твой народ, Урсус.

    Я пожал плечами. Усмехнулся криво. Сказал:

    — Ророх не больше самозванец, чем я…

    — Ты один из нас, — откликнулась она. — И ты доказал это…

    — Прости, вождь! — крикнул кто-то. Я обернулся. В полумраке проулка, где верхние этажи домов почти смыкались над головой, трудно было разобрать, кто именно из воинов стоит передо мною.

    — Говори! — приказал я.

    — Мы победили, Урсус, — тяжело дыша, произнес он. — Горцы сдались…

    — А Герад?! Герад тоже сдался?

    Он замолчал. Да я и не ждал ответа. Герад не мог сдаться.

    — Он ушел? — спросил я, уверенный в своей догадке. Герад наверняка отправился за подмогой. С минуты на минуту на площадь должна была ввалиться серая масса хробов.

    — Да, прости нас, вождь, но мы не сумели взять его, — виновато ответили мне.

    — Он великий воин. И нет вашей вины в том, что он не среди пленных. Виной тому его искусство. Теперь нам нужно уходить. Выводите из города всех, кто согласится идти. Мы будем ждать у обители.

    Я покрепче стиснул руку Миранды. Все-таки как хорошо быть наивным дураком. Потому что только наивный дурак мог позволить себе такую роскошь, как поверить предавшей женщине только потому, что любил ее. Только дурак мог рискнуть жизнью ради горстки дикарей, которые назвали его вождем. И я благодарил всех деланханских богов за свою наивность.

    Мы уходили темными переулками, лазами, сырыми подземными переходами. А когда ход, наконец, вынырнул на поверхность, мы были далеко за стеной, у самой кромки леса. До обители было совсем недалеко, минут десять-пятнадцать. Нужно было торопиться, но я остановился и, что было сил, прижал к себе Миранду.

    Я шептал ей что-то бессвязное, что-то наивное и дурацкое. Не важно было, что говорить. Лишь бы она знала, как я тосковал по ней. Как рвало мне сердце воспоминание, что ее больше нет, что я не смог защитить своей девочки. Своей смелой девочки.

    Миранда уткнулась мне в плечо горячим лбом. А я целовал ее волосы. Гладил перепачканные плечи и не мог заставить себя оторваться. И только одна страшная мысль преследовала меня: а вдруг это не по-настоящему? Вдруг Миранда сейчас исчезнет, а вместо нее я увижу ухмыляющееся лицо Сашки?

    Послышались голоса — радостные, взволнованные, еще не остывшие после боя. Я отстранил от себя Миранду, оглянулся. Из подземелья поднимались деланханы. Как же их было мало! Чертовски мало… Но они были не одни. Вместе с моими людьми шли и жители Рорх-Крайхена. Что это? Почему? Зачем они покидают замок?

    Воины и дети, женщины и старики сгрудились неподалеку от нас с Мирандой. Смотрели выжидающе. Я понял: пора! Вышел вперед.

    — Деланханы и… другие родичи! Нас мало, нас почти истребили, но мы еще существуем… Сейчас мы укроемся в обители Трех Праведников и там начнем все заново. Поречье будет принадлежать нам!

    Они радостно закричали, повторяя мое имя. Я тоже орал что-то бессвязное, размахивая мечом. Наверное, я один понимал, что все не так радужно, как я им тут нарисовал… но моему обескровленному народу пока не надо думать об этом. И потом, я сильно надеялся на обитель. Слава Союзу, только я знал, ЧТО там спрятано! И это знание давало мне надежду и опору моему изрядно подточенному испытаниями духу…

    Не составило труда найти то, что я искал. Хотя тем, кто не знал, где и как искать — наверняка пришлось бы повозиться. УАП, целехонький, лежал в моем тайнике. Там, где я его оставил. Братья из обители уже накормили своих нежданных гостей, и мои слегка повеселели.

    Они радостно обступили меня, разглядывая приспособление в моих руках. Кто-то отважился ткнуть в УАП грязным пальцем, робея от собственной смелости.

    Я поднял устройство над головой, показывая всем.

    — Все вы помните, как я пришел к вам, — проговорил я, и мой голос гулким эхом раскатился по камню двора. — Я пришел из другого мира, чтобы принести в ваш зло. Я не знал, какая роль мне уготована. Но я стал вашим вождем и готов сделать все, что смогу, лишь бы дать вам мир, вернуть отнятую землю. Но, боюсь, в этом мире у нас слишком сильные соперники.

    Я оглядел своих людей. И деланханов, и крайхенцев — теперь все они были моими. Они затихли, встревоженно переглядываясь.

    — Я предлагаю вам другой мир. И вот… — я снова поднял над головой УАП, — дверь в него. Я не знаю, что вас ждет, но я верю, что вы сможете сделать тот мир лучше и прекраснее этого. Вы верите мне?

    Одобрительный шум был ответом на мой вопрос. От сердца отлегло. Я стал объяснять, как строиться в большую сцепку.

    Миранда тихо подошла ко мне, положила руку на плечо.

    — Ты перепрограммировал его? — тихо спросила она.

    — Да, — отозвался я, стараясь не смотреть ей в глаза. — Нас всех выбросит на одну далекую планету, где, к счастью, нет ничего, нужного землянам. И есть все, чтобы жить мирно и спокойно.

    Миранда радостно вскрикнула, обняла меня за шею.

    — Ты ведь останешься там со мной? Мы будем вместе?

    Я хотел ответить, но тут у стен послышался шум. Крики. И через каких-то пару минут во двор ворвались хробы. Хробы под предводительством Герада.

    — Скорее, — крикнул я торопливо строящимся в сцепку людям и протянул Миранде меч. — Ты знаешь, что делать.

    Она дрожащей рукой приняла его, с сомнением глядя мне в глаза.

    — Но ведь ты воскреснешь? Снова воскреснешь, чтобы быть там со мной?

    — Нет, — крикнул ей Герад. — Не воскреснет, Мира. Он умрет от твоей руки. И станет первым мертвецом в вашем замечательном новом мире. Там не будет военврачей и регенерационной, чтобы вытащить его, чтобы уменьшить боль. Ему будет очень больно, Мира!

    — Это правда? — спросила она, и я кивнул. Не хотел лгать ей.

    — Это всего лишь я, Мира, — шепнул я, ласково улыбаясь, стараясь запомнить каждую черточку ее испуганного лица. — И ты уже прощалась со мной однажды. Ты — вождь племени деланханов. Сейчас подумай о своих людях. О наших людях.

    Она засомневалась.

    — Стреляй, Герад! Отпусти мой народ! — крикнул я через ее голову. — Надеюсь, ты не промахнешься…

    Не успел договорить. Меч с хрустом вошел мне под ребра. Вселенная расступилась передо мной, как морские волны, и УАП тяжело потянул за собой через пространство полсотни человек в новый мир, которого мне не суждено было увидеть.

    Николай Калиниченко

    ВЬЯХРА

    (Записи в старом блокноте, переданные Парижскому музею естествознания мистером Сайресом Смитом)

    Мы укрыли стальную лодку в прибрежной пещере и вошли в устье реки на маленьком пароходе «Гордость Бенгалии». Весь вечер Ахмед и рыжий матрос, имени которого я не знал, перегружали в трюм тяжелые ящики. Меня никто не просвещал насчет содержимого, однако почти наверняка наш груз составляло оружие. Это можно было заключить и по характерному запаху смазки, и по осторожности, с какой мужчины обращались со своей ношей. Из вежливости я вызвался помочь, но в моих услугах не нуждались. И слава богу! Люди умственного развития не должны опускаться до физического труда. Его монотонность усыпляет разум, а нагрузка на мышцы заставляет кровь оттекать от головы. Получив отворот, я спустился в каюту и взялся приводить в порядок свои записи. Большая часть бумаг осталась на «Наутилусе», но у меня были с собой несколько блокнотов в плотных черепаховых обложках. Часть записей относилась к раннему периоду пребывания на подводном судне, когда дух мой и разум были еще смятенными стенография оставляла желать лучшего.

    Некоторое время я восстанавливал в памяти давние события, начиная с той ночи, когда фрегат «Авраам Линкольн» столкнулся с железным нарвалом. Однако вскоре почувствовал усталость и, едва дойдя до койки, погрузился в сон.

    По всей видимости, меня разбудил пушечный выстрел. Я наскоро привел себя в порядок и вышел на палубу. Как видно, пароходик плыл уже некоторое время и порядочно отдалился от моря. На правом берегу стеной вставали джунгли. На левом — из тумана выступал деревянный причал и чуть выше поднимались стены крепости. На причале подле маленькой пушки стоял солдат в форме колониальных войск. Вскоре подоспели еще несколько военных. Они погрузились в лодку и отплыли, очевидно, направляясь в нашу сторону.

    — Ваш выход, господин профессор. — Ахмед, точно призрак, возник за моей спиной. — Надеюсь, вы всё помните.

    Ещё бы мне не помнить! Перед отплытием мы тщательно обсудили с капитаном все детали. Не удостоив нахала ответом, я лишь кивнул.

    Это и впрямь оказался патруль из крепости. Четыре суровых гуркха во главе с британским капитаном Джоном Макарти. Увидев, что имеет дело с цивилизованным человеком, Джон в одиночку поднялся на борт. Я представился и рассказал ему, что направляюсь в этнографическую экспедицию, слово в слово, как мы репетировали с месье Немо. Потом я велел Ахмеду принести бумаги. Кроме моего имени и ученого звания все в этих документах было поддельным: от вензелей на верительных грамотах до печатей Ост-Индской кампании. В разговорах с Немо я высказывал сомнения относительно этих липовых бумаг. Упрямец однако лишь махнул рукой. «Не беспокойтесь. Это работа профессионалов высочайшего класса!» Должен признать, что капитан оказался прав. Макарти бегло проглядел паспорта и пожелал нам счастливого пути, добавив, чтобы мы были осторожны — в окрестностях неспокойно. На мой вопрос, где мы могли бы остановиться и пополнить запасы, британец сказал, что самыми безопасными местами являются освобожденные форты на реке. Впереди их ждало целых шесть, а затем укрепленный город Пхараваджбад, который в это самое время штурмовали части туземной пехоты, спешно переброшенные из лояльных областей, и небольшой десант британских ветеранов, прибывших из Крыма.

    Углубляться в джунгли Макарти категорически не советовал. Местное население пребывало во власти противоречивых желаний и было совершенно непредсказуемо.

    Тут Ахмед забеспокоился и подал мне знак заканчивать разговор. Поэтому от бокала шерри и приятной беседы мне пришлось отказаться. Ах, как я желал открыться этому внимательному молодому офицеру. Но, увы, мои товарищи находились во власти Немо, и я вынужден был притворяться, следуя за Ахмедом на незримой цепи обязательств. Мое мрачное настроение немного развеяла группа Platanista gangetica, беззаботно резвящихся в воде у борта парохода. Как я завидовал этим веселым и свободным созданиям!

    Еще три дня мы поднимались вверх по течению, прежде чем узреть опаленные войной бастионы Пхараваджбада. Едва эти мощные фортификации показались над прибрежным лесом, Ахмед схватил подзорную трубу и принялся изучать каменные зубцы. Похоже, увиденное его разочаровало. Он долго расхаживал по палубе мрачнее тучи, бормотал что-то себе под нос, ругался. Похоже, мой компаньон пытался, подобно античным кинестетикам, отыскать решение в ходьбе.

    Между тем, мы приблизились к крепости. Здесь был устроен настоящий порт с каменными причалами и защитными башнями. От реки акваторию порта отделял узкий проход в ширину корабельного корпуса. За стеной виднелись мачты больших судов.

    Естественная бухта, углубленная по приказу махараджи, теперь служила стоянкой имперских судов. Позже я узнал, что именно огневая мощь кораблей позволила британцам взять Пхараваджбад.

    В порту процедура проверки повторилась. Трюмы также осмотрели, но ничего не обнаружили. Как видно, пароход был с секретом. После того как солдаты покинули борт, Ахмед подошел ко мне и заявил, что намерен отправиться дальше вверх по реке. Мне же следовало оставаться в Пхараваджбаде и ждать возвращения «Гордости Бенгалии». Если через семь дней Ахмед не явится, я должен вернуться на берег и ждать спасательный отряд с «Наутилуса».

    Что ж, я не стал особенно противиться.

    Пхараваджбад, несомненно, знал лучшие времена. И дело здесь было не в осаде. Крепость и город обветшали. Тонкая резьба, украшавшая стены зданий, выщербилась и потемнела. Многие дома были разрушены давным давно, и к ним уже протянулись зеленые пальцы джунглей. Только дворец на холме выглядел достаточно свежим. Мимо меня промаршировал отряд стрелков. Все они были индусы, и я представил себе, как трудно было несчастным британским поселенцам, когда часть этого наемного войска вдруг взбунтовалась. Как распознать среди однотипных лиц предателя? Мимика у туземцев не отличалась богатством, а языческую азбуку жестов смог бы постичь разве что изощренный акробат.

    Я миновал площадь, украшенную статуей танцующего демона, под которой солдаты сжигали трупы. Рядом несколько чумазых мальчишек увлеченно играли с маленькой обезьянкой. Примат кривлялся, подпрыгивал и выделывал всякие штуки. Дети смеялись. Черный дым поднимался от горящих тел, и губы демона лоснились от копоти.

    Сипаи, воинство Индии на службе Ост-Индской кампании. Кто бы мог подумать, что смесь свиного и говяжьего жира для защиты патронов от влаги станет причиной такого кровопролитного восстания! Это еще раз подтверждает, насколько дики и необузданны азиатские орды. Цивилизация не тронула их сердца. Они воспринимают только язык силы. Что ж, покуда они не усвоят урок, порку придется повторять.

    Внезапно кто-то окликнул меня по имени. Я не ожидал этого и так растерялся, что не нашел ничего лучшего, как ответить на призыв. Ко мне от дома, на стене которого кто-то намалевал слово «Госпиталь», шел невысокий мужчина лет тридцати. Его щеки отмечала легкая небритость, на носу и на лбу виднелись пятна сажи. Из карманов его просторного костюма торчали листы плотной бумаги. Это был Морис Клерваль, делавший наши портреты для академии. Оказалось, что теперь он работает на колониальные газеты. Сейчас готовит для «Вестника Пенджаба» ряд изображений местной натуры. Мой внешний вид сильно изменился с тех пор, как мы с Морисом виделись в последний раз, однако наметанный глаз художника обмануть не удалось. Что поделаешь? Мне пришлось наврать ему с три короба. Морис в ответ показал мне свои наброски. Мой бог! Они были просто прелестны! Солдаты У бивака, крестьяне, торгующие рыбой, усатый кавалерист, поднявший коня на дыбы — все выполнены с удивительным мастерством. Однако особенно хорошо смотрелись портреты. Выразительные, контрастные, они отлично передавали эмоцию, скрытую аниму моделей.

    Мы с Морисом добрались до жилой зоны, в которой был расквартирован британский десант. Здесь для меня нашлась свободная комната. Когда я разместился и привел себя в порядок, Морис предложил мне разделить с ним завтрак. За едой он сообщил, что сегодня идет зарисовывать осужденных повстанцев. Я изъявил желание пойти с ним.

    Мы поднялись на каменное взлобье, обошли дворец и оказались на лугу. Верхушка скалы, царящая над рекой, была плоской и прекрасно подходила для прогулок. Зеленые лужайки и цветники, разбитые махараджей, завершались ровной смотровой площадкой. Теперь там выстроился ряд пушек. У каждого орудия сидел прикованный пленник.

    — На рассвете их казнят, — сказал Морис.

    Я спросил, зачем для этого нужны пушки, и художник объяснил, что казнь придумана Гектором Мунро для устрашения восставших. Дело в том, что холостой выстрел из пушки разрывает тело казненного на куски, которые хоронят в общей могиле независимо от кастовой принадлежности. Для верующего индуса это то же самое, что для набожного европейца умереть без покаяния или вовсе покончить с собой. Морис сказал, что такой способ казни прозвали «Дьявольским ветром». Вот так еще один первобытный предрассудок сыграл злую шутку с местными жителями.

    Мы прошли вдоль рядов приговоренных. Некоторые из них спали, другие сидели недвижные и безучастные ко всему. Кто-то тихонько молился. Был среди них и плененный махараджа. Глубокий старик, он отличался от прочих несчастных дорогой одеждой и горделивой осанкой. Даже в таком бедственном положении аристократ старался вести себя подобающе. Бессмысленная бравада. Морис попытался заговорить со стариком, но тот не удостоил сахибов словом и отвернулся.

    Наше внимание привлек еще один заключенный. Он словно находился в зоне отчуждения. Мало того, что его пороховой эшафот стоял на особицу, так еще и товарищи по несчастью отползли от него настолько далеко, насколько позволяла цепь. Причем так вели себя и узники, расположенные через одну пушку от «зачумленного». Других пленных не охраняли, только рядом с махараджей скучал одинокий стрелок. Рядом же с загадочным заключенным находилось целых три стража. Но и они держали дистанцию. Я слышал шепотом произнесенные слова ракшас (демон), а затем еще тише вьяхра (тигр). Морис приблизился к солдатам и обменялся с ними парой фраз на хинди.

    — Послушать их, так это и вовсе не человек, — наконец сказал он. — Говорят, он сражался, как проклятый, и убил больше солдат, чем все повстанцы вместе взятые, но так и не был ранен. Его оглушило, когда фрегаты дали залп по бастиону, иначе бы он продолжил убивать. Ага., еще интереснее… они клянутся, что даже в цепях он опасен. Вчера два конвоира поплатились за это жизнью. Говорят, его пушку зарядят освященным ядром, чтобы он не восстал из мертвых.

    Признаться, меня покоробили эти слова. Неужели и просвещенные британцы верят в этот суеверный бред о демонах и оборотнях.

    Я взглянул на прикованного к пушке человека. Это Действительно была примечательная личность. Судя по характерным чертам лица и темной, почти черной коже, он принадлежал к дравидической расе. Эта древняя доарийская культура правила Индостаном в давние времена. Современные дравиды были невысокого роста, щуплые и покладистые. Однако нашего заключенного отличал высокий рост и прекрасно развитая мускулатура. Он и вправду выглядел опасным. Амимичное лицо туземца казалось выточенным из камня, но глаза его, серые, окруженные тенями, пылали, точно огни преисподней. Длинные черные волосы разметались по плечам. Он был практически обнажен за исключением ветхой повязки, едва прикрывающей пах. И тут я понял, откуда взялось второе прозвище. Всё тело дравида покрывали шрамы, которые и в самом деле походили на тигриные полоски.

    — Удивительно! Если верить солдатам, этот молодчик служил джемадарам и наибам всех захваченных крепостей от устья до Пхараваджбада и каждый раз ускользал из окружения. Черт побери! Я просто обязан сделать его портрет! — Морис принялся готовить свой прибор, а я приблизился к заключенному. Стражи заволновались, но я проигнорировал их предупреждения.

    Дравид посмотрел на меня. В его глазах не было ни подавленности, ни раболепной покорности. И тогда я понял: передо мной свободный человек. Как, скажите на милость, в закрепощенной феодальными предрассудками отсталой стране могла появиться такая вольная душа? Это было вызовом для меня, как для исследователя. Я сел перед ним по-турецки, размышляя, как обратиться к заключенному. И вдруг он сам заговорил со мной по-английски. Слышать язык Шекспира в его устах было так же странно, как если бы со мной вдруг заговорила одна из статуй во дворце махараджи. Он спросил, отчего я не пахну страхом, как все остальные. При этом дравид втягивал ноздрями воздух так, будто и вправду пытался учуять мой страх.

    Я ответил ему, что свое уже отбоялся и видывал такие вещи, перед которыми слабое сознание лопнет и расточится, однако остался в трезвом уме.

    — Зачем ты здесь? — спросил он тогда.

    — Обстоятельства вынудили меня задержаться в Пхараваджбаде.

    — Обстоятельства? — Казалось, дравид примеряет это слово, точно новые ботинки. — Да, меня тоже можно назвать жертвой обстоятельств.

    Далее я привожу рассказ дравида так, как запомнил его. Ибо возможности записывать со слов у меня не было.

    * * *

    Я тигр и сын тигра, хотя и был рожден в человеческой семье. Я почти не помню тех лет. Кажется, мои родители были торговцы. Они переезжали с места на место. Часто ночевали под открытым небом. Мужчина постоянно жевал беттель и в свободное время играл на длинной черной флейте, женщина стряпала, и я ничего не помню о ней, кроме запаха молока и темного лица, парящего над дымным котлом.

    Мне было семь или восемь лет, когда на звуки флейты из темноты к костру вышел тигр.

    Это был мой отец. Настоящий раджа джунглей. Огромный и свирепый. Мужчина и женщина бросились бежать, а я остался на месте и напустил под себя лужу от ужаса. Тогда отец подошел ко мне и приготовился убить, так как запах страха издревле служит для хищников приглашением к столу. Однако отец не убил меня. В его большой голове родилась и окрепла интересная мысль. Дело в том, что он был уже не молод, да к тому же повредил лапу в бою с молодым самцом. Он понимал, что тигр-калека долго не протянет в джунглях. Ему нужен был помощник, чтобы добывать пищу и держать в узде конкурентов.

    Долго, очень долго горящие глаза хищника смотрели на меня, погружаясь в самую глубину. Сколько помню, отец не мигал и никогда первым не отводил глаз. Из всех жителей джунглей только двое могли выдержать мой взгляд. И он был один из них.

    Итак, отец оглядел брошенного мальчишку и позвал за собой. Я не знаю, как это объяснить. Зов тигра состоит из особых движений, звуков и запахов. Его ни с чем не спутаешь. И я пошел за ним, как привязанный. Пошел, хотя страх терзал мой желудок железными когтями.

    Я долго учился, и учеба была не из легких. Отец часто гневался, и мне пришлось пережить немало страшных моментов, прежде чем я начал понимать язык больших кошек и свободно изъясняться на нем. Потом я постиг науку засады и преследования, тонкую грамоту пахучих меток, которые разграничивали лес не хуже крепостных стен. У отца были самые большие владения в округе. От гремящих водопадов на востоке до мертвого города на западе ни одна тварь не могла подать голос без его ведома. Отец был велик даже для своего рода и чудовищно силен. Мало кто рискнул бы встретиться с ним в открытом бою. Когда он побеждал соперника, то отрывал ему голову и нес в пещеру. Там они и лежали, жуткие, зубастые и мертвые, а большие красные муравьи медленно объедали мясо с костей. Однако из-за поврежденной лапы отец уже не мог достаточно бесшумно подкрасться к добыче. И тут я оказывал ему большую помощь. Со временем я стал приносить достаточно пищи, чтобы прокормить нас обоих и не ждать, пока полосатый патриарх насытится.

    Однажды вечером отец вошел в пещеру и сказал:

    — Ты готов. Ложись на камень и закрой глаза.

    Я не знал, что это значит, и, внутренне содрогаясь от страха, сделал так, как велели. Со временем я научился контролировать свой страх, и мне не стоит особых усилий скрывать этот запах, но тогда отец учуял предательский ток в воздухе.

    — Если ты будешь дрожать, как больная крыса, я убью тебя, — взревел он. — Стань камнем! Стань древесным стволом!

    Мне удалось совладать с собой, я успокоил сердце, подавил страх и дышал так ровно и медленно, что ваши глупые целители, окажись они в пещере, могли бы решить, что я умер.

    Когда я успокоился, отец поставил мне на грудь свою тяжелую лапу, выпустил когти и провел ими кровавые борозды по моему туловищу, а затем по ногам. Боль терзала меня, но я лежал неподвижно, ибо знал: когти могут погрузиться глубже и тогда я умру. Вскоре отец велел повернуться на живот и страшная процедура повторилась. Я испытывал боль и все время ощущал запах отца. Тяжкий аромат его царской силы. После этого я должен был сам дойти до водопада и омыть свои раны. Обычно тигр убивает в мгновение ока, но в его когтях обитает и медленная смерть. Я полагал, что мне удалось прогнать ее омовением, но на следующий день пришел жар, красный, как перья попугая, и тяжелый, словно поступь разъяренного слона. Я лежал в забытьи, и смеющийся Мара вливал в мою голову каскад безумных видений. Мне снилось, что сквозь мою кожу, подобно желтой траве, прорастает шерсть, и только там, где прошлись когти отца, шерсть была чернее грозовой полуночи. Во рту моем сделалось тесно от зубов, а ногти заострились и стали тверже камня. Покуда я бредил, отец кликнул своих слуг — шакалов. Те немедленно явились и, набрав в пасти лечебной травы ишмет, принялись вылизывать мои раны. Все животные знают эту траву. Она любит расти вдоль охотничьих троп, у водопоя и там, где отгремела битва. Так постепенно смерть отпустила свою добычу. Когда я поднялся на ноги, то был очень удивлен. Ни шерсти, ни клыков не прибавилось. Отросли только волосы и ногти. Обычные, человеческие. Но внутри меня что-то изменилось. Это умер страх. Я больше не боялся никого в джунглях. Даже слонов, даже диких пчел… даже отца!

    Хромец был доволен моей стойкостью и тут же отправил меня на границы своих владений, чтобы следить за нарушителями. За последнее время их стало немало. Однако наибольшее беспокойство нам доставляли волки. Стая, обитавшая в районе одинокой скалы, часто нарушала запреты отца. Открыто перейти границу они не решались, ведь нарушитель был бы тут же опознан ближайшим шакалом и вскоре жестоко наказан. В мире джунглей между двумя взрослыми хищниками есть только один вид разбирательства — бой до смерти. На моей памяти ни один, даже самый могучий волк не мог справиться с тигром. Вот почему они старались проскользнуть на богатую дичью территорию отца, используя небольшие ручьи или время, когда шел дождь.

    Первый раз я столкнулся с нарушителями и едва не лишился жизни. Одно дело загонять глупого оленя или убивать буйвола, и совсем другое — сражаться с тремя взрослыми волками. Это умные, быстрые и свирепые звери. Особенно если они голодны. Что я мог противопоставить им? Ни клыков, ни когтей у меня не было. Двигался я немногим быстрее и был намного умнее, но сейчас разум был плохим советчиком. Зато клыки моих противников делали своё дело. Постепенно меня прижали к большому дереву. Бежать было поздно, и я приготовился встретить смерть. Внезапно черная тень опустилась между мной и моими врагами. Стремительно заработали когтистые лапы. А затем раздался голос большой кошки, заявившей свои права на добычу. Так я познакомился с Багиром.

    Обычно у зверей отсутствуют имена. Нет нужды. Каждое существо в джунглях обладает своим неповторимым запахом, и это куда удобнее, чем бессмысленное сочетание звуков, которое понравилось вашим родителям. Насколько мне известно, имена есть только у слонов и больших змей. Однако и те, и другие — особенные существа, и о них еще будет сказано.

    Багир обладал именем, потому что прожил долгое время в зверинце одного раджи. Он также понимал человеческую речь. У Багира было странное отношение к людям. Он ненавидел их, но в то же время и любил. Позже, когда я подрос, он часто просил, чтобы я отхлестал его веткой, называя при этом «черным паршивцем» и «дрянной кошкой». Потом мне следовало гладить его и говорить разные ласковые слова. Кроме этой маленькой странности, черный кот был настоящим лесным хищником. Он научил меня многому, но прежде всего сражаться. Когда мы встретились, он спросил меня на кошачьем языке, кто я такой. «Я тигр! Я тигр, идущий своей тропой!» — воскликнул я тогда. «Если ты тигр, то должен уметь нападать, ответил Багир, а пока эта тропа чья угодно, но только не твоя». Кошки — прекрасные бойцы. Им ведома и ярость отваги, и мудрость отступления. А еще они способны в мгновение ока перейти от полного покоя к стремительной атаке. Ты никогда не узнаешь, что кот атакует, пока он сам этого не захочет. Я быстро постигал эти науки. Ведь у меня был человеческий мозг. Люди куда умнее и могущественнее животных. Только глупец способен отрицать это!

    Однако без когтей и клыков мне бы все равно пришлось трудно. Тогда я пошел в пещеру отца и выломал резцы у тигриных черепов. По пять на каждую руку. Затем я взял крепкие куски коры и при помощи камня укрепил свои «когти» в древесной основе. Я воспользовался крепкой лианой, чтобы примотать оружие к рукам. Вторая встреча с нарушителями прошла удачно. Вскоре в джунглях заговорили о чудовище, сторожащем владения хромого тигра. Меня называли то тигриной тенью, то черной обезьяной, и очень боялись. Когда мои когти пришли в негодность, Багир рассказал мне, где взять настоящее оружие людей. В мертвом городе я нашел длинный листовидный кинжал, выкованный из темной стали. Кожа белой кобры, что охраняла сокровища, пошла на обмотку для его рукоятки. Но как правильно применить этот острый железный клык? И тогда Багир повел меня в другую часть мертвого города. Там, на огромной стене, обвитые лианами смотрели в вечность древние барельефы. Воины с разнообразным оружием в руках были высечены в покое и в движении. Багир сказал, что это — раджпуты, великие охотники людского рода. Среди фигур были воины с клинками, подобными моему. Так я начал учиться владеть оружием людей, а в джунглях говорили, что черная обезьяна отрастила себе железный хвост.

    Вскоре я понял, что хороший страж не тот, кто способен победить любого противника, а тот, кто умеет хорошо угрожать и побеждает, не начав сражения. У животных для этого есть целый набор уловок. Однако я не мог поднять шерсть дыбом или выделить запах предостережения. А мои короткие человеческие клыки не шли ни в какое сравнение даже с клыками мелких хищников, не говоря уже о волках. Оставался голос. Я неплохо изъяснялся на кошачьем наречии, но большинство волков не понимали меня, то же самое можно было сказать о медведях, кабанах, птицах и змеях. Как угрожать кому-то, если тебя не понимают? И тогда Багир повел меня к старому дереву. Там, в сплетении могучих ветвей, обитал белый бандерлог. Это был одинокий старый самец. Времена его силы давно миновали, но он знал все наречья леса. Увидев меня, он засмеялся. «Черная обезьяна явилась к белой. Так должно было случиться! Йа-ха! Садись рядом, я стану учить тебя».

    Прочие звери презирают обезьян за то, что те обитают на деревьях и питаются чем попало. Ненависть и презрение к непохожим свойственны и людскому роду. Однако обезьяны очень умны и легко постигают новое. Их недостатки — легкомысленность и трусоватость. Если бы не это, обезьяны давно захватили бы мир.

    Седой самец научил меня восьми главным языкам леса. Теперь, обходя владения отца, я мог сказать любому нарушителю: «Остановись! Посмотри на этот железный клык, на эти полосы на моей коже. Я тигр! И эта тропа моя!»

    Время шло, и вскоре тень тигра стала тигром, а могучий хищник, что некогда правил в этих краях, превратился в старую сказку. Большинство обитателей Джунглей не могут похвастать долгим веком. Для некоторых из них десять лет — целая жизнь. Именно столько раз желтая река набухала от зимних дождей с тех пор, как тигр услышал в лесу флейту торговца. Он был жив и еще силен, мой полосатый отец. Но довольная сытая жизнь сделала его медлительным и ленивым. Мои дела не слишком интересовали его, лишь бы приносил добычу. Иногда он капризничал и устраивал мне показательные скандалы с грозным ревом и оскаливанием клыков, но и только. Сам он тоже изредка охотился, но делал это, как махараджа-человек, для удовольствия. Он предпочитал гнать оленей по узкому каньону, ведущему к обрыву над водопадом. Там он останавливался и ждал. Если испуганное животное в исступлении бросалось на него, отец с удовольствием разрывал смельчака, а если олень, превозмогая страх высоты, прыгал вниз — подходил к краю пропасти и следил за падением тела.

    Как-то раз особенно бойкому оленю удалось перепрыгнуть отца и скрыться в джунглях. В ярости Хромец вернулся в пещеру, где шакалы рассказали ему о моей очередной успешной охоте и о том, какой страх навел сын тигра на окрестности. С тех пор отношение ко мне изменилось. Я перестал быть слугой и превратился в соперника. До поры это по