Оглавление

  • ДЕТИ ЗЛОЙ ЗИМЫ
  • "ВИТЁК"
  • Сергей Арсеньев. Педагог поневоле
  • Сергей Арсеньев. Волшебный голос Джельсомино
  • ПРОЙТИ ТРИ МЕТРА
  • БОГИ ДОБРА
  • Бойцовые Коты Его Величества
  • КАПЛЯ ВОДЫ
  • Крылья Синей Птицы
  • ИНТЕРНИРОВАННЫЕ ЛИЦА
  • ОНА ПОЛЕТИТ
  • СКРИПАЧ НЕ НУЖЕН
  • Сергей Арсеньев. Волчата

    Путь к звёздам (fb2)



    ДЕТИ ЗЛОЙ ЗИМЫ

    И вот уж третья мировая

    Война шагает по планете,

    Где, ужаса не сознавая,

    Ещё растут цветы.

    И - дети.

    Н.Зиновьев.


      Это рассказ о Ядерной Земле и Ядерной Зиме. О тех же временах, что и "Скрипач не нужен". О временах, из которых выросли "Горны Империи" и "Хрустальное яблоко".

     

       Вовка проснулся от того, что хлопнула дверь спальни и мама позвала его вставать в школу.

       - Эщщщоптьмуууутт... - прогудел Вовка и открыл глаза...

       ...В плотной неподвижной темноте где-то капала вода. Впрочем, Вовка знал - где. Из простенького умывальника, висящего на стене в трёх шагах от места, где он спал. Звук был привычным, кран-"сосок" подтекал. А ещё, если вслушаться, то различалось, как снаружи - наверху - ровно и немолчно дует ветер. Этот звук он давно различал, только если вслушивался. Ветер тоже стал таким же привычным, как снег.

       Сегодня было, кажется, 25-е июня 20... года. Насчёт месяца и года он был уверен точно, а вот насчёт дня - нет; за прошедшее время ему несколько раз приходилось сбиваться с числами. Часов у него никогда не было, а мобильник давным-давно сдох и был выброшен... или потерян, Вовка уже не помнил. Это было вообще ещё до того, как выпал снег.

       В спальнике - тепло. Вовка всегда задёргивался в нём с головой, оставляя только маленькую щель для дыхания. Не потому, что снаружи в комнатке коллектора было так уж холодно, а просто так казалось уютней и безопасней. И сейчас вставать не хотелось совсем, но Вовка понимал - раз "толкнуло", то, значит, пора. Пора вставать, начинать новый день, так сказать. Привести себя в порядок, сходить за продуктами, обойти пару кварталов. Как всегда всё.

       Он дёрнул молнию и сел на пластиковом топчане, сделанном из грузового поддона. Показалось, что и правда очень холодно, но в комнате было не ниже 12-14 градусов, он это знал точно.

       Вовка зевнул, протянул руку, нашарил на тумбочке рядом спички, чиркнул, привычно зажёг керосиновую лампу, звякая стеклом. Привернул пламя и оглядел небольшую комнату со шлюзом-дверью. Своё обиталище вот уже много месяцев.

       Печка - настоящая, не самоделка, но с выведенной в вентиляцию самодельной трубой из консервных банок - конечно, давно прогорела. И даже остыла. Вовка сперва вообще побаивался её топить, но потом исследовал вентиляцию и понял, что там тридцать три колена, а выводит она в какие-то развалины, да ещё и не наружу, а в полузасыпанную комнату. Так что по этому признаку его не обнаружишь. А не топить - конечно, не замёрзнешь, тем более в спальнике, но вылезать по утрам окончательно стрёмно... Около печки гордо стоял кремовый изящный биотуалет.

       Он зевнул, повёл плечами. Ещё раз огляделся, узнавая знакомые вещи и заново привыкая после сна к мысли, что впереди ещё много часов, которые надо будет занимать разными делами. Хотя если по правде, то дел не так уж много и все они отработаны до автоматизма.

       Автомат Вовки, АК-74М, висел на вешалке у входа - рядом с маской-"менингиткой", большеухой кроличьей шапкой, тёплой казачьей бекешей на настоящей овчине и ватными штанами на широких лямках. Под вешалкой стояли старые надёжные кирзовые сапоги с меховыми вкладышами. Всё это было очень грязным, потому что Вовка просто-напросто не знал, как и где это можно по-настоящему отчистить. Но, когда парень выбрался из спальника, то оказалось, что на нём вполне чистые свитер и егерское бельё. Стирка была мучением, но Вовка стирал вещи регулярно. И менял, благо - был запас. Он рос. Рос, несмотря ни на что.

       А слева под мышкой у парня висел ТТ - в дорогой кожаной кобуре, обжатой точнёхонько по оружию. С пистолетом Вовка не расставался даже во сне.

       Он умылся. Вода была холодной, но помогала окончательно проснуться. Потом проверил - по привычке - самодельную грубую стойку с запасным оружием. Там крепились АКС-74У, охотничий "архар" и "сайга"-20 со складным прикладом и висела кобура с каким-то коротким, но массивным револьвером, Вовка и сам не знал, что это за штука. Под стойкой помещались несколько цинков с разными патронами и мирно лежали с десяток снаряжённых гранат. Вовка растопил печку - обломками пластины сухого горючего, потом добавил немного угля из полупустого бумажного мешка. Посидел на корточках, глядя, как раскаляются стенки. Печка нагревалась быстро, даже докрасна, но так же быстро остывала. На ней хорошо было готовить, а вот чтобы долго держать тепло... Ему помнилось, что вроде как если обложить печку кирпичами, то она будет и уже погасшая держать тепло очень долго, чуть ли не сутки. Но Вовка не знал, как за такую работу взяться, хотя думал про это не первый раз.

       Он поставил на раскалившийся поддон кружку из тонкой жести - заварить чай. И замер, положив руку на пистолет. Ему почудился какой-то звук из коридора за дверью.

       Нет, конечно, это было взбрыком воображения. Через эту дверь в любом случае мог донестись из коридора разве что взрыв. Да и вообще... Когда-то беспризорники рассказывали - он слышал сам - что в таких местах полно крыс. Но крыс он уже давно не видел ни одной. Или сдохли, или ушли в какие-то глубины - подальше от всего, что тут творится.

       И всё-таки прежде чем выйти, он долго смотрел в боковой глазок. В темноте Вовка видел хорошо, эту способность он обнаружил у себя уже давно. Коридор, конечно, был пуст, даже в глазок видно, что не тронут ни завал, ни тоненькие ниточки-контрольки, которые вели к гранатам, закреплённым в нескольких местах.

       Вовке ужасно не хотелось никуда идти. Он даже почти решил опять раздеться и лечь. Просто полежать. Но потом тряхнул головой и запретил себе делать это. Это могло стать началом конца. По утрам об этом думать не хотелось, это ночью, если не спишь, приходили мысли, что, может, было бы не так уж плохо...

       Он раскатал на лицо маску и взялся левой рукой за шлюзовое колесо.

       Правой он придерживал автомат - направленный стволом в коридор...

       ...Снаружи было холодно. Термометра у Вовки не было - вернее, он был в самом начале, когда он только-только тут обосновался, висел в незаметной нише слева от входа... но как-то раз ночью опустилось за 60. И он лопнул. А сейчас оказалось просто холодно, градусов 20. Такая температура уже давно держалась почти постоянно, и днём, и ночью. Правда днём - как сейчас - немного светлело. По ночам царила кромешная тьма, только иногда небо вдруг разражалось разноцветными хрусткими сполохами. Они были яркие, но при этом ничего не освещали, и Вовка их просто боялся почему-то. А днём царила сплошная серая с багровым мгла. Снег тоже уже давно не шёл, но в городских улицах дул постоянный сильный ветер, и тот снег, что нападал раньше, никак не мог успокоиться. Сугробы бесконечно переползали, лизали длинными дымными серыми языками стены, перебрасывались с одной стороны улицы на другую, курились белёсой и чёрной порошей. Если посмотреть вверх внимательно - то становилось видно, как неостановимо мчатся, клубясь и пожирая друг друга, коричневые тучи. Вовка иногда старался разглядеть сквозь них хоть немножко солнца. Но его не было. Может, Земля вообще сорвалась с орбиты и летит куда-то, постепенно остывая...

       Коридор выводил на лестницу, а оттуда - через дверь в замусоренную, совершенно неприметную комнату в развалинах - в ещё один коридор, точнее, на обычную лестничную площадку когда-то первого этажа. И только оттуда - на улицу. Выдать себя следами Вовка не боялся. Ветер и снег зализывали следы за минуты. Но сейчас он, как обычно, долго - минут пять - стоял в тени сбоку от двери. Прислушивался, присматривался, принюхивался. Подумывал - не надеть ли снегоступы, крепившиеся за спиной. Долго, правда, так стоять и слушать не стоило. Начинаешь слышать то, чего нет. Или даже видеть. Вовка не знал: то ли это признаки близкого сумасшествия, то ли какая-то вывернутая, дикая полужизнь, то ли память города или что-то в этом роде. Но всё одно - ну его к чёрту!

       За ночь изменилось только одно - с дома напротив - на удивление целого, только крышу сорвало - упала вывеска "Мегафона". Она косо торчала в сугробе, и до середины видневшейся части уже поднялся белый наплыв снега.

       У Вовки была МТС. Правда, телефон почти не работал уже когда всё началось, в лагере ещё перестал работать. И не у него одного. Пацаны ржали: "Война началась! Бу!"

       Бу. Война началась. Бу. Бу, бля.

       Остро захотелось застрелиться, и он, стиснув зубы, переждал этот приступ. Потом оттолкнулся снегоступами за спиной от стены и неспешно пошёл по улице - держась тротуара. С крыши, правда, могло упасть всякое, но идти посередине он отвык ещё в то время, когда город жил... точнее - умирал. Очень мучительно умирал.

       А сейчас ничего. Сейчас безопасно. Город умер, нечего бояться. Последние трупы похоронены под снегом. А склад не очень далеко, в сотне метров...

       ...Склад, на который он наткнулся, когда отлёживался в туннеле с гноящимся от вогнанных в рану кусков грязных штанов огнестрелом правого бедра плюс переломом правой голени и тоскливо думал, что умирает, примеривался к пистолету - выстрелить себе в голову, и всё - так вот, склад был магазинный. Большой, супермаркетный, и просто чудо, что его не нашли раньше. Да нет, не чудо, конечно, никакое. Просто вход полностью завалило, потому что сверху рухнули все четыре этажа супермаркета, просел пол в коридоре, чтобы раскопать его - нужно было точно про него знать и иметь экскаватор. Склад промёрз, промёрз весь, насквозь, как большущий холодильник, поставленный на максимум - но большинству продуктов и других вещей такое и не страшно, а многим продуктам - просто на пользу. Вовка и жил бы там, но не знал, как отапливать такое помещение, а возиться с выгородками и прочим ему не хотелось. Хотя на складе были палатки, например, в том числе и зимние, можно было бы поставить... На складе вообще хватало и барахла, и угля, и сухого топлива, и разных вещей. Не было только оружия и боеприпасов. Ими Вовка разжился в другом месте и давно, а стрелять в последнее время приходилось редко, так что это не было особенной проблемой.

       Смешно, подумал он, дежурно светя фонариком по помещению, в которое проник. Всегда ведь казалось, что в мире полно еды. А оказывается, её было не так уж много. Какая-то не могла долго храниться. Какой-то нельзя было наесться. А на остальную оказалось множество охотников. Их надо было пережить - но для этого опять же нужен был запас еды. Или убить, чтобы отобрать еду у них. Потому что сейчас еда даже расти не может. Зимой ни зерно не зреет, ни скот кормить негде. Кроме того, Вовка не умел выращивать зерно или скот. И среди его многочисленных знакомых не было никого, кто бы это умел. Разве что огороды на дачах...

       Вовка осознавал, что ему повезло. Просто повезло. И с местом, где он жил, и со складом по соседству... И с тем, что он быстро и хорошо научился убивать. Правда, с другой стороны, может ему и повезло потому, что он не сдался и не сложил руки, кто его знает? Хотя... он вроде бы и не делал ничего особенного. Просто жил. Выживал.

       Он прошёлся по помещению, светя фонариком по углам. Кстати, тут были генератор и горючее, но Вовка не знал, как его запускать, хотя подумывал время от времени в этом разобраться, чтобы в подвале стало светло. Останавливал его страх, что звук работающего генератора может быть услышан снаружи. Конечно, там никого нет. Но мало ли что...

       Он скинул с плеча рюкзак, почти не глядя, набросал туда банки-пакеты. Белорусская тушёнка, сухая картошка, шоколадки, крекеры... Ещё что-то. Кусок мыла - зелёного, с мелиссой, оно очень приятно пахло. Опустил пятилитровую бутыль с белым льдом внутри и голубой этикеткой "Bon Aqua" - питьевая вода... Подумал, добавил упаковку сухого горючего и рулон туалетной бумаги. Снова посветил вокруг. Ему внезапно стало очень одиноко в большом помещении.

       Одиночество... Вовка давно, пожалуй, сошёл бы с ума от него, если бы не жившая в нём ненависть, которая помогала переносить пустоту вокруг. Ненависть привычная и неяркая, но постоянная, неотвязная и прочная.

       Он ненавидел взрослых. Заочно. Всех. Вообще. Без исключений и различий рас и языков. Просто за то, что мир, в котором он жил до четырнадцати лет и его большой город, который он... ну... любил - отняли у него именно взрослые ради какой-то своей взрослой муйни, даже необъяснимой нормальными словами. США, РФ, патриоты, либералы, кто там ещё, как там по телику говорили - шли бы они все к херам коровьим.

       Они и пошли. Все. Но с собой прихватили и всё остальное. И всех остальных...

       ...Когда они с Санькой поняли, что их дома больше нет, то сперва сидели недалеко от развалин - как оглушённые. Кажется, они там сидели и когда в десяти километрах от городской окраины разорвалась уже не обычная ракета или бомба, а эта... атомная боеголовка - Вовка не поручился бы, где они были, точно он не помнил. Но к ним даже никто не подходил, хотя в обычное время, наверное, всё-таки подошли бы какие-то взрослые или хоть полицейский - узнать, почему двое пацанов много часов неподвижно сидят на одном месте и смотрят себе под ноги.

       Но мир развалился на крохотные частички, и каждой из них до других не стало дела. Просто ни Вовка, ни Санька этого ещё не знали.

       А потом Санька как будто взбесился. Он вскочил, заметался, начал ругаться - так, что Вовка даже немного ожил. Он поливал чудовищным матом американцев и грозился им самыми страшными карами. А Вовка не мог даже толком переварить, при чём тут американцы-то? Но по крайней мере, с мальчишек спало оцепенение.

       Они заночевали в подъезде соседнего дома, вполне уцелевшего. Вернее - как "заночевали"? Так... забились под крышу почти инстинктивно. В подъезд, домофон не работал, и дверь была просто распахнута. По лестнице ночью часто ходили люди, на них внимания не обращали. А по улице ещё чаще проезжали машины. Вовке то и дело снилось, что ему надо идти домой, он толчком просыпался и видел, что Санька не спит вообще - сидит, обняв колени и глядит в полную пожаров на окраине темноту за окном. Уже под утро какой-то мужик вышел из квартиры напротив, стал на них орать и требовать, чтобы они убирались отсюда. Вовка хотел уйти, потому что мужик всё-таки был взрослый. А у Саньки вдруг побелели глаза, он спрыгнул с подоконника, медленно пошёл на мужика, сжав кулаки и цедил: "Я тебя урою сейчас, крыса комнатная..." - и ещё что-то. И мужик попятился - сперва изумлённо, потом испуганно - и юркнул за дверь, поспешно загремел засовом.

       Но они всё-таки вышли на улицу. Сами, потому что - что там было делать, в подъезде чужого дома? Вот тут Вовка помнил точно - был ещё разрыв, ближе, там, где нефтехранилище. Они долго лежали на газоне, обнявшись и спрятав лица в траву. Дул горячий ветер, потом пошёл грязный какой-то дождь, тёплый такой... Какая-то молодая женщина бродила по улице и монотонно громко кричала - у неё были залиты кровью глаза и вздулось лицо. Потом её кто-то увёл... кажется. Хотелось есть, но они почему-то сами ничего не делали, только какие-то люди дали им консервы - прямо из разбитой магазинной витрины, возле которой лежали - нестрашной кучей - не меньше трёх десятков тел убитых кавказцев, все в крови, с многочисленными чёрными от крови ранами. Вовка боялся полиции, но полицейских не было - кроме одного, который таскал из магазина в гражданскую машину, серебристый "опель", коробки с сухой лапшой. Пыхтел, сопел, таскал... пыхтел, таскал... В машине женщина обнимала девочку лет пяти - они окаменели на переднем сиденье, как единая статуя. Даже глаза были неподвижными, стеклянными. А лапшу полицай грузил в багажник и потом долго его закрывал, матерился и бил сверху всем телом, как будто решил расплющить свою собственную машину...

       А потом были военные. И Санька ушёл с ними - с колонной из нескольких приземистых бронированных машин. Просто запрыгнул на броню, никого не спрашивая, ему так же молча дали место... А он, Вовка - не пошёл, хотя Санька его звал. Не пошёл, потому что Санька нёс какую-то чушь про войну и про месть. Несусветную чушь. Вовка только спросил у военных, знает ли кто-нибудь про эвакуацию. И молодой офицер отозвался, что не было никакой эвакуации, вообще не было никаких приказов - всё началось разом и неожиданно...

       ...А Санька тогда сказал ему, что он трус и чмо. И ушёл с солдатами. Где он сейчас? Где вообще весь их класс? Он потом никого не видел, хотя это было странно вообще-то. Как будто все провалились сквозь землю. Хотя, наверное, никуда они не проваливались. Наверное, они все просто успели домой раньше, чем задержавшиеся на вокзале Вовка с Санькой. Ну и остались среди развалин трёхкорпусной шестнадцатиэтажки. Скорей всего так...

       ...Вовка болел потом лучевой болезнью, но не тяжело, так - появилась пара язв, сильно лезли волосы, а ещё потом всё прошло. Он вообще подозревал, что большинство людей всё-таки погибли не во время войны, какой бы страшной она не была (хотя самой войны он почти не видел, если не считать тех двух боеголовок и бомбёжки перед ними - она их города не коснулась совсем), а в первый же год после неё. Замёрзли или перемёрли от болезней и голода. Ну и были убиты. Убивали в те дни друг друга с невероятной лёгкостью, и даже те, кто объединялся в группы и группки, чтобы "защищаться", обязательно скатывались на грабежи и убийства.

       Вовка это знал по своей собственной прошлой компании. К которой прибился через три дня после того, как остался совсем один.

       В тот, первый, год в городе ещё хватало людей. И сначала не очень стреляли после того, как перебили всех "чужаков" - кавказцев, азиатов, китайцев, ещё кого-то, многих за какие-то прежние вины, других - просто со страху... Это произошло очень быстро, очень жестоко и очень кроваво. А дальше - так... копошились, искали своих, даже, кажется, пытались что-то "восстановить". Кажется, был даже мэр города - новый, опять "законно избранный". Или просто кто-то себя объявил мэром, чёрт его знает... Но всё равно никто толком не знал, как и что нужно делать, а главное - зачем это делать. А потом похолодало, натянуло с юго-востока плотные бурые тучи и стал идти снег, хотя было ещё рано не то что для снега, но и просто для серьёзных холодов - и дуть ветер. Сильный и постоянный. Снег шёл и дул, ветер шёл и дул... И как будто засыпало и сдуло всех людей.

       Вовка вспомнил, как сидел на крыше в обнимку с автоматом - этим самым, который у него сейчас - и смотрел на тучи. Небо было ярким, голубым, светило солнце, и город внизу был неожиданно яркий, тревожный, разноцветный - особенно резко бросалась в глаза зелень деревьев и оранжевые сполохи солнца во множестве окон. Ужасным хором выли собаки. На фоне неба метались кричащие стаи птиц - хаотично, обезумело, оттуда то и дело валились наземь разбившиеся в столкновении. А покров туч наползал медленно-медленно, но неотвратимо. Он был шевелящийся, плотный, комковатый. Вовка смотрел, смотрел на небо - как будто хотел его навсегда запомнить. Потому что каким-то уголком разума понимал: эти тучи придут навсегда. Он следил глазами за уменьшающейся полоской чистого неба, следил, следил умоляюще, надеясь, что она всё-таки не погаснет до конца, что тёмный полог остановится...

       А когда тучи затянули всё небо - Вовка ушёл вниз.



       Больше он не видел ни неба, ни солнца. Ни луны, ни звёзд, ни-че-го. Тучи ползли, летели, набухали, клубились, густели, лили холодные унылые дожди, от которых жухли листва и трава, опускались всё ниже и ниже... а потом как-то... закаменели как-то, что ли... и однажды разродились снегом - и он шёл, шёл, шёл...

       Иногда Вовке казалось, что он и не жил в те дни, а где-то их проспал, видел какие-то сны, дикие и жуткие - и проснулся в уже пустом мире, тёмном, промороженном, ветреном и заснеженном. И с тех пор живёт в нём, ходит по нему... если только и это всё ему не снится...

       ...Тут кто-то есть.

       Это Вовка додумывал, уже присев на корточки за стеллажом, погасив фонарь и выставив по-боевому небрежно обмотанный белой лентой ствол автомата.

       Он сам не отдавал себе отчёта, откуда пришла эта мысль. Пожалуй, он и осознал её позже, чем занял позицию. Но эта мысль была одновременно и уверенностью.

       Собака или кошка? Вовка не думал, что эти животные уцелели. Во всяком случае - не без людей (1.). Он давно их не видел. Так что это не кошка и не собака - а человек. Или, что вернее - некто, бывший человеком.


       1.Герой рассказа слегка ошибся. И собаки и кошки показали чудовищную адаптивность в те годы. Многие устойчивые популяции обнаруживались в полностью вымерших относительно человека районах. Хотя, конечно, основная часть пород уцелела вместе с человеком и в зависимости от него.


       Дальнейшее Вовка делал тоже без участия рассудка. Он, по-прежнему держа автомат по-боевому, в направлении звука, слышанного последний раз, нагнул голову пониже, приставил ко рту левую ладонь, направляя звук в пол - и со злобным весельем резко крикнул, казалось, полную глупость:

       - Эй, а я тебя вижу!

       И это - сработало.

       Впрочем, это срабатывало часто...

       ...Вовка услышал полный ужаса вскрик - тонкий, слабый - и тут же - быстрый топот, какой-то не очень серьёзный, как будто и правда собака бежала. Но бежали на двух ногах, да и вскрик был человеческий. Слух тут же подсказал Вовке, где незваный гость - и он, включив фонарик, пригвоздил того к месту лучом и выкриком:

       - Стоять, козёл!

       Вообще-то вместо выкрика Вовка хотел дать короткую очередь - и всё. Финал, точка, решён вопрос. Но снова сработали какие-то инстинкты - в бело-голубом мощном луче Вовка увидел буквально влипнувшую в обитую серым гипсокартоном стену маленькую бесформенную фигурку. И вместо пуль послал слова. Правда, эффект оказался почти таким же, как от пуль. Поднимаясь, Вовка удивлённо всматривался в посетителя склада. Ворох тряпок, в котором с трудом можно было узнать пуховик, меховую шапку, тёплые штаны, вроде бы - утеплённые кроссовки. Всё это обмотано-перемотано для тепла разной рванью. Этот двигающийся кулёк мелко дрожал, как будто его било током. Но молча, не издавая больше ни единого звука.

       Вовка на всякий случай осмотрелся снова, посветил вокруг, хотя и слух и инстинкты подсказывали ему, что тут больше нет никого. Потом неспешно поднялся и подошёл к гостю. Дёрнул на его лице рыже-чёрное тряпьё - вроде маски.

       На него с серого от въевшейся грязи лица смотрели полные ужаса остановившиеся светло-карие глаза, огромные и мокрые от слёз, которые не могли пролиться от страха. Дрожал приоткрытый беспомощно рот.

       Это был ребёнок. Лет 6-8.

       Вовка изумлённо отстранился. Спросил резко, чтобы убедиться:

       - Ты один?

       Вместо ответа малыш быстро закрыл лицо обеими руками - жутким и наивным жестом, который, видимо, у детей ничто не может изжить: если я не вижу страшного, то оно тоже меня не увидит и уйдёт, не тронет, минует.

       Вовка постоял напротив ребёнка с полминуты. Размышлял, разглядывал такую неожиданную, почти сказочную находку. Потом спокойно взял его за шиворот и потащил за собой. Тот вскрикнул - слабо, обморочно - и попытался укусить Вовку, но получил сильный и точный удар в грудь кулаком.

       - Иди за мной, - тихо, но зло сказал Вовка задохнувшемуся мальчишке. - Или я тебя пристрелю прямо тут. Ну?!

       Рывок за шиворот. Мальчишка сник и, прижав к груди кулак, потащился за Вовкой...

       ... - Рюкзак клади сюда, - Вовка закрыл шлюз, ткнул на пол у двери. - И стой, жди, я сейчас.

       Навьюченный найдёныш тяжело дышал и даже пошатывался - рюкзак был нелёгким - и груз скинул с явным облегчением. И остался стоять на месте, вроде бы глядя в пол - но в то же время явно озираясь. Вовка, раздеваясь, бросил на незваного-нежданого гостя взгляд и усмехнулся - любопытство у него всё ещё сильнее страха, хорошо.

       - Ты говорить умеешь? - спросил он ставя на печку, которая ещё не успела прогореть, цинковый таз и наливая в него ту воду, которая оставалась в принесённой в прошлый раз бутыли. Вопрос когда-то мог бы показаться глупым. Когда-то - да. Не сейчас.

       - Да, - раздался еле слышный писк из тряпок.

       - И меня понимаешь, всё понимаешь, что я говорю? - Вовка подошёл ближе, всмотрелся в лицо ребёнка.

       - Да, - вроде бы кивок.

       - Тогда раздевайся. Тебя надо вымыть... Быстро раздевайся, я сказал! - повысил Вовка голос, видя, что тот испуганно медлит...

       ...Одежда на мальчишке - это оказался мальчишка - разваливалась под пальцами. И была мала, а для тепла использованы всякие накрученные тут и там тряпки. Видимо, он не снимал её уже давно. Нижние штаны были мокрые - описался от страха там, на складе. Вовка покривился, но без особой брезгливости, скорей по привычке. От найдёныша в тепле начало отвратительно вонять, но это был запах не болезни какой-то, а просто предельной запущенности.

       Мальчишка был невероятно, ужасающе грязный и ещё - ещё вшивый. Длинные волосы, намертво сбитые в сплошную густую массу, кишели этими тварями. Но, хотя и голодный - не истощённый. Видимо, ему тоже повезло с едой, а когда она кончилась - ясное дело, выполз искать ещё. И не нашёл, где ему... Хотя - ха, нашёл как раз... Как ещё с ума не сошёл или не одичал совсем. Хотя мелкие - им сходить особо не с чего.

       Вшей подхватить - вот этого Вовка побаивался сильно. У него их никогда не было, даже в самые тяжёлые дни, и начинать знакомство он не собирался. Поэтому первым делом просто-напросто обрил пацана наголо станком, поставив его на свету около открученной почти на полную мощность лампы и внимательно глядя, чтобы ни одна тварька никуда не уползла. Потом старательно упаковал рваньё и состриженные колтуны в мыльной пене в плотный пакет - и вышвырнул его в коридор. Мальчишка стоял на том месте, куда его поставил Вовка, вздрагивал и переминался с ноги на ногу. Молчал, только иногда хлюпал носом - не от простуды, от страха, наверное.

       - Холодно, - наконец робко выдохнул он. Вовка хмыкнул, попробовал пальцем воду, вытер палец о штаны и спросил:

       - Ты человечину ел?

       - Нет, - мотание головы, не поспешное, а скорей испуганное и искреннее. - Я консервы ел. Там много было. И такие в пакетиках... сухие палочки и завитушки. И печеньки.

       - Ясно, - Вовка не стал уточнять, где это "там", потому что раз пацан оттуда вылез в жуть снаружи - значит, "там" уже ничего не осталось. - А с тобой был ещё кто-нибудь?

       - Неееет... - выдох и всхлип.

       - Ладно, тоже ясно... - Вовка опять побулькал пальцем в тазу. - Сам сможешь вымыться?..

       ...Им двигала вовсе не доброта или гуманность. Пятнадцатилетний подросток, который потерял всё на свете, включая привычный мир... а потом потерял и тот мир, который пришёл было привычному на смену - и попал, похоже, в ад... а потом убил двух ровесников и ровесницу - которые, впрочем, пытались втроём убить его, так что всё логично... и ещё много кого убил, от крыс до взрослых убийц... - так вот, такой подросток не будет маяться добротой или гуманностью.

       Нет. Странно, но им двигало чувство, редко встречавшееся у его сверстников в чистом виде - рационализм. Голый рационализм.

       Мальчик был напуган. И был моложе его - намного, лет на шесть, может - на восемь. Первачок. Малыш. А значит, он не мог представлять особой опасности для него. Но с другой стороны - он был не таким малышом, о котором надо постоянно тупо заботиться, который только сиську сосёт, срётся под себя и орёт; он, раз выжил, был сильным и не трусливым, он мог нести более-менее большой груз, мог дежурить, наконец, если понадобится. В третьих - он всё-таки маленький. В смысле, маленький по мозгам, так сказать. И из него можно будет вылепить, что угодно. Это была рациональная и очень жестокая сторона мыслей, да к тому же не самая насущная - но она была, и Вовка это осознавал: если он хочет жить - а он хочет жить - то он должен думать о будущем. А в будущем вдвоём лучше, чем одному. Но надо, чтобы второй был послушным - не равноправным партнёром, не другом - не хватало ещё друзей! - а вроде слуги-холопа у рыцаря. Вот так-то. Точно, так и есть. А потом он себе найдёт девчонку, обломает, если станет ерепениться и будет её трахать... и может быть, заведёт детей - как дальше вокруг станет, посмотрим... Была и четвёртая сторона, самая человечная - Вовке осточертело одиночество. Это он так говорил себе - "осточертело". На самом деле он его уже откровенно боялся. Особенно по ночам, перед тем, как заснуть. Одиночество хихикало в углах и подкрадывалось, чтобы усесться на грудь и смотреть в глаза сквозь темноту. Просто признаваться себе в этом страхе - значило стать слабым. А слабые все умирают.

       Умирать Вовка не хотел. Нет, иногда ему хотелось умереть так - лечь, закрыть глаза, заснуть и не проснуться. Но такой смерти в мире не осталось. Он был щедр на смерть вообще-то, но смерть гадкую, неприятную и долгую. А такой - нет, не хотел Вовка себе такой смерти...

       ...Мальчишка между тем вымылся несколько раз - с удовольствием. Вряд ли ему так нравилось наводить на себя чистоту, просто, очевидно, приятной была горячая вода. Вовка, занимавшийся обедом, обратил на него внимание, только когда услышал тихое:

       - Я всё...

       - Иди, поешь, - сказал он тогда, ногой двинув открытую банку консервов - разогретый рис с говядиной - по полу. Он говорил так, как говорил бы со щенком. И младший мальчик вёл себя, как запуганный голодный щенок, которому вдруг бросили вкусный кусок: страх, голод, надежда, жадность, поспешность, готовность заскулить и опрометью метнуться прочь... Он присел на корточки и, схватив банку, запустил туда пальцы. - Вилку! - повысил голос Вовка и бросил мальчишке пластмассовую вилку. Тот - заморгавший и сжавшийся от окрика - вилку тем не менее быстро поймал, но только недоумённо покрутил в пальцах, чуть сводя брови. - Не знаешь, что это такое? - Вовка кинул ему и запасное одеяло. - Завернись пока... А имя помнишь своё?

       - Я... не помню, как меня звали, - покачал головой мальчишка. Неуверенно пустил вилку в ход - как будто вспоминал что-то давно забытое.

       - Ладно, - Вовка полулёжа устроился на кровати. - Мне вообще-то и насрать, как тебя звали. Я тебя буду звать Мелкий, и всё. А меня зови Вовка.

       - Вовка, - послушно повторил мальчик. - Хорошо... - он всё-таки выговаривал слова неуверенно - наверное, давно ни с кем не говорил.

       - Теперь дальше, - продолжал Вовка, садясь на топчан. - Если будешь красть что-то, вообще брать или находить и прятать что-то, что не я тебе дал... врать мне хоть в чём-то... ослушаешься хоть какого-то моего приказа - я тебя вот такого просто вышвырну на улицу. Даже без одеяла. Сколько ты протянешь, а?

       - Я... не буду... - пошевелил губами Мелкий и чуть не уронил и банку и вилку. - Честно... не выгоняйте меня... я не хочу умирать... - его глаза плеснули чёрным ужасом, он всё-таки уронил всё из рук, судорожно спрятал лицо в ладони и задрожал, но плакать не посмел. Вовка хмыкнул - ему не было жалко младшего, а урок тот явно усвоил с первого раза. Вот и хорошо. Бить его или ещё как-то учить жизни тоже не хотелось. Стыдно, что ли, было? Не хотелось, и всё тут.

       - Ешь давай, - кивнул Вовка. - И можешь лечь отдыхать. Вот сюда, на топчан. Я потом тебе подберу всякое-разное барахло, его тут полно.

    * * *

       - Вов, вставай, завтрак готов.

       Вовка повёл плечами и подумал - ещё сонно - что немного обленился. Потом повернул голову. Мелкий стоял рядом - с ответственным видом держа в руках дымящуюся тарелку. Смешно топорщился русый отросший ёжик волос.

       Уже привычная картина за последние три недели. Только ёжик постепенно подрастал себе.

       - Встаю, - буркнул Вовка и всё-таки спрятал лицо в подушку, чтобы ещё немного полежать. - Поставь тарелку на тумбочку.

       Мелкий так и сделал (там уже стояла дымящаяся кружка с чаем), а сам тихо переместился в угол, где аккуратно лежали и были расставлены его игрушки - не очень много, хотя Вовка не запрещал ему их брать, если они находились где-то.

       - Ты зубы чистил? - строго спросил Вовка, садясь наконец на топчане и обеими руками лохматя волосы. Мелкий откликнулся, не глядя:

       - Ага... А мы сегодня пойдём куда?

       - Гляну. Позавтракаю и гляну. Пока вроде бы не надо ничего. Если только просто сходим воздухом подышим.

       Мелкий не оценил шутку и тут же снова углубился в игру. Как все дети, он умел отключаться от внешнего мира полностью и уходить в какие-то свои фантазии, становившиеся в такие моменты реальней окружающего. Вовка посидел, глядя на то, как, стоя на коленях, Мелкий что-то очень важное перевозит на грузовичке, тихонько озвучивая работу мотора (помнит этот звук? Может, отец был водилой?) Позавидовал немного. Потянулся. И встал - умываться...

       ...Самым удивительным было, что Вовка вскоре после появления в "бункере" младшего мальчишки поймал себя на мысли: а ведь ему вовсе и не хочется дрессировать Мелкого или как-то проявлять свою власть. Он был сильней и опытней настолько, что заниматься такими глупостями было смешно. А дрессировать - так что дрессировать, если Мелкий и без этого старательно выполнял всё, что ему говоришь, быстро учился и ничему не перечил. Нет, Вовка иногда гаркал на него, часто отпускал подзатыльники и щелбаны - почти без повода - но иного стиля общения с младшими он никогда и не придерживался. Даже... даже в ушедшем мире. А Мелкий-то ничуть и не обижался.

       И что интересно - Вовка заметил интересную особенность. Хорошую. Мелкий не скрывал обиду из страха перед Вовкой. Он и правда не обижался. На самом деле. А страх, который был у мальчишки вначале, растворился. Исчез. Очень быстро, буквально за пару дней.

       И ещё с ним было очень приятно спать на одном топчане. Мелкий был тёплый, всегда уютно сопел, когда заснёт и норовил во сне обнять Вовку руками - смешно так... А что иногда он вскрикивал и метался, не просыпаясь - так и у Вовки было то же самое... а вместе, кажется, это случалось реже у обоих. Как будто они чем-то друг другу помогали бороться с одиночеством и тоской. Мелкий уползал поглубже в спальник и старался уткнуться Вовке куда-нибудь за ключицу или вообще в бок. И засыпал почти тут же, как будто в нём поворачивали какой-то выключатель. А если шевельнёшься порезче - что-то тихо бормотал про маму и папу. Но и тут не просыпался.

       Одиночество его боялось и не показывалось больше. А может - не его, а их?

       А однажды, когда посреди ночи Вовка встал - чего с ним обычно не бывало - отлить, то в разгар своего занятия услышал, как Мелкий ползает в спальнике и хнычет. Он и на этот раз не проснулся толком, но в вернувшегося Вовку судорожно вцепился со всхлипом и тут же успокоился опять.

       Вовка как-то раз честно спросил себя перед сном вечером: а ты случайно не?.. В том лагере у него как раз была первая в жизни "связь" (идиотское слово, если подумать) с девчонкой, потом, в умирающем городе - череда ни к чему не обязывающих трах-трах, не сказать, чтобы частых, но не один раз и не десять даже. Как результат - девчонку ему хотелось часто. И временами очень сильно. Так сильно, что приходилось прибегать к крайним мерам.

       Но и организм и мозги в дружном союзе спокойно ответили на вопрос хозяина, что хочется - именно девчонку. И Вовка успокоился. А Мелкий о таких вещах и вовсе, похоже, не задумывался - срок не пришёл. Восьмилетние мальчишки проявляют интерес к девчонкам, только если его специально будят и старательно подогревают взрослые дураки или сволочи... Ну а когда придёт... может, как раз найдём ему какую девчонку, подумал Вовка. Нарожают мне типа как крепостных крестьян. Много.

       Но от этой мысли ему стало ещё тошней, чем от первой, хотя казалось бы - куда уж отвратительней? И об этом он тоже больше не думал. Не запрещал себе думать, а именно не думал...

       Мелкий Вовку часто смешил. Когда Вовка услышал первый раз вызванный какой-то его выходкой свой смех - то изумился и даже огляделся: что за звуки? Смех был неумелым, странным, даже страшным, пожалуй. Вовка подумал, что до войны, услышь он такой смех - решил бы, что смеётся сумасшедший.

       И задумался над этим...

       ...А вот давать Мелкому автомат или нет - вопрос у Петьки даже как-то не возник. Младший мальчишка из маленького арсенала Петьки получил АКМ-74У на пятый день проживания в "бункере" - и отнёсся к оружию очень ответственно, надо сказать. Быстро его освоил и полюбил, кажется... Видимо, с оружием он чувствовал себя сильным и в большей безопасности. А это вещь такая... важная вещь. Был Старший Вовка. Был Настоящий Автомат. И был Дом. И игрушки... Кажется, Мелкому этого вполне хватало...

       ...А вот вчера вечером - вспомнил Вовка, садясь есть и продолжая наблюдать, как Мелкий играет с грузовичком - Мелкий его, Вовку, напугал. Здорово напугал. Они просто лениво про что-то разговаривали, и вдруг Мелкий спросил:

       - А зелёные деревья - как это?

       Вовка осекся на полуслове. Непонимающе посмотрел на младшего мальчишку. Что за чушь он спрашивает: как это - как это зелёные деревья? На них зелёные лис...

       Тут до него дошёл наконец смысл вопроса - и, глядя в любопытные, чистые глаза Мелкого, Вовка почувствовал страх.

       Мелкий не помнил зелёных деревьев. Он знал только, что деревья - это чёрные и серые большие палки, утыканные палками поменьше, которые кое-где торчат на улицах. Ничего зелёного в них не было, конечно.

       Вовка засуетился. Хотел был объяснить на словах, но потом спохватился. Включил ноутбук и сам сел к экрану. Подтянул Мелкого - тоже суетливо - и сказал: "Вот, смотри, вот это деревья... - и добавил поспешно: - Настоящие!"

       Мелкий смотрел внимательно, почти не дыша...

       ...Ноутбук Вовка нашёл полгода назад на каком-то замёрзшем мужике. Наверное, тот упал от голода и замёрз. Хороший ноутбук, до войны такой мог стоить тысяч тридцать или даже побольше. И куча заряженных восьмичасовых батарей, штук десять, не меньше - тоже была. А в самом буке не оказалось ни игр, ни вообще ничего, почти вся нехилая память была забита книгами, фотками картин, чертежами, песнями, фильмами... Вовка иногда смотрел кое-что - но музыку или кино не включал ни разу, боялся, что разобьёт ноут. Почему-то так чувствовалось, отчётливо.

       Мужик, наверное, был из тех, кто раньше называл себя выживальщиками. Витька про них несколько раз читал. Но, видимо, его знания тут не смогли помочь. Умер выживальщик, и всё. Все умирают. Или живут все - или умирают все, выжить в одиночку не получается, иногда думал Витька вопреки собственному существованию. И пугался, когда осознавал, что не слишком-то причисляет себя к живым...

       ...На ноуте, кстати, было сколько-то чистого места, и Витька хотел было вести дневник - пришла такая мысль было - но потом ему стало смешно от этой самой пришедшей мысли, и он так ничего и не завёл. Зачем, для кого? А вот теперь машинка пригодилась...

       На экране шумели зелёные деревья, и Мелкий вдруг сказал неуверенно:

       - А я помню... на них должны быть птицы... живые... И ещё разные кошки на них. Которые птиц едят. Такие небольшие, с хвостами.

       Вовка нашёл ему в компьютере птиц. И кошек...

       ... - Вовка, а можно я спрошу? - отвлёк Вовку от завтрака (это была яичница из порошка с ветчиной) и размышлений голос оставившего грузовик Мелкого. Он сидел боком, упершись в пол рукой, и смотрел на старшего.

       - Угу, - Вовка хрустнул солёной галетой.

       - А на свете ещё есть люди? Хоть сколько-то? Или только мы?

       - Есть, - Вовка со вкусом отпил чай. - Наверняка. Людей было много, все всё равно погибнуть не могли. Еееесть где-нибудь.

       - Вовка, а почему мы к ним не пойдём?

       - Куда? - Вовке было лениво обрывать малька, пусть треплется. И самому в ответ - почему не поболтать? - В городе или нет никого давно, или прячутся хорошо. Я вообще знаю, как куда добраться, но ты тыквой-то подумай: снегопады, ветер иной раз крыши срывает, сам видел, - Мелкий кивнул. - Куда мы пойдём-то? Нас за околицей или заметёт, или просто в сугробах застрянем... Да и вообще, - он кивнул на радиоприёмник. - Вон, стоит. Я раньше часто слушал. А потом и бросил - по-моему, полгода назад последняя станция заткнулась. Какие люди? Мы к ним выйдем, а они хавку отберут, одежду отберут, а нас к стенке, и всё. Или самих схавают. Ты про людоедов знаешь?

       Мелкий кивнул, глаза наполнились невыразимым ужасом. Но он всё-таки твёрдо сказал ломким голосом:

       - Люди людей не едят. Это разные дикие только, я... в книжках читал. Я помню, - закончил он несколько удивлённо. - Или, может, не читали... - он потёр лоб пальцем, пытаясь вспомнить.

       - А сейчас все дикие, - ответил Вовка и кинул Мальку галету. - На, лопай.

       - А я можно... - Мелкий захрустел галетой. - Я можно ещё спрошу?

       - Валяй.

       - А твои папа и мама... - Мелкий сбился, чуть съёжился, но Вовка пожал плечами:

       - Погибли. Я из лагеря вернулся, а весь центр в развалинах.

       - А ты их не искал? Вдруг они уехали?

       - Не искал. Да не уехал никто никуда, не успел. Нам военный так сказал. Мне и Сашке. Это дружбан мой... был.

       - Военный сказал?

       - Ну да, наш военный. В смысле, русский.

       - Наш - это русский?

       - Ну да.

       - А кто такой военный?

       - Это человек, который воюет... Слушай, заткни ты пасть галетой и хрусти, а то как дам!

       Мелкий заткнулся, сделав вид, что очень испуган...

       ...Мелкий, которого звали Петькой, и который вспомнил это совсем недавно, но не говорил, потому что Вовка приказал не говорить - не сердился на Вовку. Ничуть. Ни капли. Вовка для него был... был всем. Ничего такого в прежней жизни мальчика - которую он не очень хорошо помнил, и не только из-за возраста, а и потому, что ужас, к счастью, стёр большую часть памяти - не встречалось. Он даже не помнил, как и почему остался жив и выжил вообще. Что делал, где жил - почти не помнил и не стремился вспомнить. Рядом был Вовка - вот и здорово.

       Вовка был Вовка. И всё, что он делал, что он говорил - было хорошо и правильно. Даже когда он делал больно или ругался. Это всего лишь значило, что он, Петька, где-то ошибся. "Накосячил". Никакие иные мысли мальчику в голову не приходили.

       Вовка его спас. И что пригрозил сначала - тоже ничего. Мир злой. Страшный. Пустой. Холодный. А Вовка добрый...

       ... - Ты добрый, - вырвалось у прожевавшего галету Мелкого.

       Вовка вытаращился на него без шуток. Даже рот приоткрыл. Поскрёб, опустив глаза, вилкой по тарелке. Потом хмыкнул:

       - Ну тебе видней... - и вдруг спросил: - Слушай, Мелкий, а ты своих вообще не помнишь?

       - Собаку вспомнил. Когда вчера компьютер смотрели. Таксу, - ответил Мелкий. - И всё. Больше ничего. Потом только магазин помню, где ты меня... нашёл. И ещё как будто кусочки в голове пересыпаются, - он вздохнул, и Вовка поспешил заговорить о другом:

       - Сейчас урок повторим и пойдём прошвырнёмся.

       - Ага, - готовно кивнул Мелкий. - Вот тут я помню всё, - самодовольно похвалился он и, вскочив, потащил из тумбочки книжку с надписью "Хранители" на обложке...

       ...Как Вовке пришла в голову мысль учить Мелкого читать и писать - Петька и сам потом не мог вспомнить. Наверное, со скуки. А потом он увлёкся сам, и здорово увлёкся. Мелкий учился очень быстро и охотно - Вовка даже подумал, что, кажется, он умел читать и раньше, а теперь просто вспоминает; ну а что? В пять лет, даже в четыре года вполне мог уметь читать.

       А эту книжку они подобрали несколько дней назад. Вовка её раньше не читал, только смотрел фильм. Книжка была похожа, но не совсем. И трудно было объяснить Мелкому, что такое "фантастика". Кажется, он так и не поверил до конца, что писатель Толкиен просто выдумал всё, что написано в книжке. Может, даже думал - с Вовкой он про это не говорил - что раньше мир как раз и был такой? Кто знает...

       ...Но пойти сразу не удалось. Мелкий попросил ещё раз показать на ноуте деревья - и Вовка даже без ворчания включил аппарат. Пока тот запускал программы, вспомнил:

       - Были такие печки, я читал... к ним можно ноутбуки подключать и всякое такое разное. Топишь дровами, а она ток вырабатывает. Если найдём - возьмём.

       - А что - разное? - заинтересовался Мелкий. Вовка пожал плечами:

       - Ну... разное. Телефоны там. Аккумуляторы. Много всякого. Раньше ток много для чего был нужен.

       - А давай такую печку поищем?

       - Да я, понимаешь, не знаю - где, в каких магазинах... Вот, смотри, ты что хотел-то? - он толкнул Мелкого в затылок, поворачивая его голову к экрану.

       Мелкий смотрел ролики внимательно. Потом сказал задумчиво:

       - Сколько людей... Вов... а они все были плохими?

       - С чего ты взял? - удивился Вовка. Вспомнил прошлое и пояснил: - Ну... плохих было много, конечно. Но большинство так... обычные. Ну, обычные, короче, - Вовка не мог объяснить лучше и немного разозлился. Однако Мелкий слушал внимательно и понимающе, а потом спросил неожиданно:

       - А если они были не плохие - почему они друг другу не помогли? Вместе же легче.

       - Новости, - Вовка опешил. - Как бы они помогли?

       - Ну... - Мелкий задумался. - Ну я не знаю. Вот как ты мне. Ты же меня не убил. И тебе со мной не так скучно, я тебе помогаю, где могу... Смотри, вот какой у нас склад - с него бы человек... человек десять могли бы много-много лет есть. И вообще можно было бы много сделать разного... Вот тут есть фильм такой - как под землёй разную еду выращивать. Только мы вдвоём не сможем, а было бы нас десять - может, смогли бы? Вот я и спрашиваю - почему люди друг другу не помогли, если они были не плохие? Собрались бы, продукты собрали бы, и вообще... И жили бы все вместе. А плохих бы поубивали, и всё.

       Вовка ошеломлённо слушал Мелкого. Потом несколько раз открыл и закрыл рот - когда тот замолчал. И признался:

       - Слушай, Мелкий, я не знаю, что тебе сказать. Я... - он поморщился и неохотно продолжал. -

       Я ведь, например, сначала не один был. Нас команда целая была... мы просто вместе собрались. Пацаны, девчонки... человек двадцать. Мы даже не знакомы были до войны. Сбились вместе, жили у одной девки на квартире, я не знаю, куда её предки делись. Оружие достали. Ну, говорили, что будем обороняться. Было от кого... и такие же малолетки, и взрослые ещё хуже... Сперва правда оборонялись только. Потом, когда погода стала - ну, ухудшаться - то еду стали отнимать. Не всегда, искали сами, но если что - и отнимали. Убитые у нас уже были, кто-то от ран умер... Отнимать плохо, ну, мы так говорили, а делать-то что? А потом... - Вовка провёл по глазам рукой. - Потом мы семью убили. У них много консервов было, мы их в подвале нашли. Хотели сперва забрать половину. А потом мужика и пацана убили, а женщину... в общем... Не все. Я не стал, ещё кто-то не стал. А остальные - да. И девчонки некоторые смотрели и ржали. А потом они же её и добили. А дальше уже всё...

       - Что всё? - тихо спросил Мелкий. Его глаза поблёскивали в казавшемся тут странным свете экрана ноута.

       - Да всё... - Вовка вздохнул. - Как будто какое-то важное правило рухнуло. Я даже и не помню толком, что там было... да и не хочу вспоминать. Нас в конце концов всего четверо осталось - двое пацанов, девчонка и я. Остальных перебили - ну, такие же, как мы. Кого-то съели... И мы тоже много кого убили, только до человечины не докатились... Я ногу сломал. Сорвался с балки. Ну вот. Лежу как-то ночью, нога болит... И слышу - наши обсуждают, что со мной делать. И девчонка... а мы уже неделю голодали... короче, она и сказала - надо, мол, добить и съесть, он всё равно не ходячий. Пацаны помялись и согласились.

       - И?.. - Мелкий сглотнул.

       - Ну тут я просто стрелять начал. Сразу. В ответ только Ж... один пацан успел выстрелить, попал мне вот сюда, - Вовка хлопнул себя по бедру. - Я их положил и уполз в туннель... Вообще-то подыхать уполз, - признался он после короткой паузы. - А тут этот склад и вот... коллектор. Знаешь, Мелкий, - Вовка подпёр подбородок кулаками, - я не знаю, поймёшь ты, что я сейчас... я и сам не очень понимаю... Но вот я до войны книжку читал, нам в школе задали... Про другую войну... про Великую Отечественную. Там окружили такой город - Ленинград. Большущий город. Ну, потом его Петербург стали называть. Совсем окружили, на несколько лет. И там не было ни еды, ни топлива. Так вот за все те годы людоедства было всего с дюжину случаев.

       - Дюжину? - непонимающе переспросил Мелкий.

       - Ну, двенадцать... Дюжины - это так двенадцать называется... Люди от голода по натуре умирали, на улицах, прямо в домах умирали... а всё равно что-то строили, делали, да ещё от врагов оборонялись. И никому в голову не приходило съесть соседа. А у нас получилось совсем не так. Я несколько раз думал - почему? И я вот думаю - у тех людей в жизни был смысл. Ну, они Родину защищали, верили во что-то там такое... А мы - нет. Просто толпа народу, и никакого смысла. А если нет никакого смысла и веры никакой нету - то почему не съесть соседа? Может, мало быть обычным человеком, или даже неплохим, а надо... ну, надо, чтобы у тебя что-то большое было... больше тебя и даже больше там, например, семьи, потому что ведь своих детей тоже можно человечиной кормить - потому что ты их любишь и хочешь, чтобы они жили... Я видел... ну, когда снег ещё не совсем лёг - тут, на окраине, есть место, где одна семья целую ферму сделала. Детей наловили, там держали и ели их. Пересидеть хотели... холод и всё такое прочее. Мы когда нашли это место, то их сразу перебили всех, всё там сожгли, а сами потом почти такими же...

       Вовка замолчал и молчал долго. Молчал и Мелкий. И вдруг Вовка тихо сказал - сказал не Мелкому даже, а самому себе:

       - Я сейчас думаю... если бы я тогда... в самый первый раз... когда наши ту семью в подвале убивали... если бы я это дело прекратил... хоть как... хоть стрельбой - может, всё было бы иначе? - он мотнул головой. - А, ну его нафик... Одевайся, пошли!

    * * *

       Ночью ему приснились родители. Они садились в машину у подъезда. Мама беспокойно оглядывалась, а папа добродушно ворчал: "Да прибежит он сейчас, не суетись ты..."

       Лиц у них не было. Вернее, они были - просто Вовка не мог их рассмотреть. Он не прибежал, они остановились на вокзале выпить купленного каким-то дядькой по их просьбе пивка, и он не прибежал. Если бы он прибежал, то они бы погибли все трое, и было бы хорошо. Не было бы мучительно невидимых лиц.

       Вовка проснулся от всхлипов. Мазнул рукой по щекам - они были мокрые. Полежал, глядя в темноту, мысленно обещая, что в следующий раз, если Мелкий начнёт такие разговоры, то получит ремня.

       Он долго боялся заснуть, чтобы снова не увидеть тот же сон. Лежал и думал про людей. Вдруг очень захотелось, чтобы люди где-то были. Нормальные люди. Как в кино про такие вещи. Нормальные люди обязательно должны быть. На каком-нибудь острове. Или в горных пещерах. Или ещё где-то. На базе на какой-нибудь. На секретной. Живут там себе сейчас, пьют кофе и думают, как им спасти мир.

       Его собственный опыт подсказывал ему, что так не будет. Люди оказались дерьмом и сдохли или убили друг друга. Но что-то - что-то, чему он не находил имени - отрицало этот опыт яростно и непреклонно. И сегодняшние слова Мелкого - глупые слова - не давали покоя, как-то подтверждали то, против чего восставал весь вовкин опыт

       И Вовка вдруг задумался.

       Он впервые задумался над этим.

       А кого, собственно, он имеет в виду под нормальными людьми? Тех, кто откроет люк и скажет: "Ты в порядке, парень? Давай выходи. Мы тут построили школу и вообще восстановили всё, так что будем жить дальше."

       Но таких людей, наверное, и правда нет. А он-то - он есть.

       Интересно, подумал Вовка, с кого всё начинается.

       С этой мыслью он и уснул снова.

    * * *

       Зайти в галерею попросил Мелкий. А Вовка просто не стал отказывать - зачем? Он сам там был когда-то с классом на экскурсии...

       ...Городская картинная галерея раньше, говорят, была знаменитой. Даже на весь мир. Когда началось все Это - её не тронули. Она просто никому не была нужна. Смешно - банки разграбили, зачем-то растащили по домам деньги, драгоценные металлы и всё такое прочее. А галерею не тронули.

       Ну... не совсем не тронули. Окна были побиты и кое-где заткнуты - то ли тут кто жил, то ли персонал ещё что-то пытался спасти. На стенах надписи - но мало, и не только ругачка и прочие глупости, но и адреса, призывы, места встреч... На полах кое-где - следы костров, не всегда безобидных; на некоторых жарили человечину, видно по остаткам. Целые скелеты - не очень много, правда. И не только человеческие. А в одном из залов - огромный крест, тщательно наведённый на стене копотью, ниже - надпись:

    ИСКУПЛЕНИЕ ПЕРЕД ГОСПОДОМ !

       - а под нею - аккуратная горка из двух десятков черепов.

       А вот многие экспонаты были всё-таки повреждены или покалечены здорово. Но в основном всё осталось на местах.

       В гулких залах снега было мало - только под выбитыми окнами - но казалось ещё холодней, чем снаружи. Наверное, от неподвижности воздуха и ограниченной пустоты.

       Мелкому, впрочем, тут понравилось. Скелеты и прочее его не пугали, а на картины на стенах он смотрел изумлённо и с интересом. Вовка скользил по ним взглядом равнодушно - в компьютере, в конце концов, были самые разные рисунки. А Мелкий прилипал то к одной, то к другой стене, как будто его тянуло туда-сюда маленьким магнитиком, замирал, задрав голову и приоткрыв рот... Даже капюшон зимней белой куртки откинул, чтобы лучше смотреть.

       И Вовка решил его не торопить. Хотя Мелкий ещё и задавал вопросы - один за другим, и почти ни на какой Вовка не мог ответить. От этого было досадно, он хотел гаркнуть... но потом сказал в ответ на очередной вопрос - честно сказал и чуть виновато:

       - Мелкий... я ничего этого не знаю. Придём... домой - открой энциклопедию, там есть такая. И смотри, что есть что.

       Мелкий не стал насмехаться, даже в глаза у него насмешки не появилось. Он только озабоченно спросил:

       - А этот... ток? Батареи кончатся.

       - Ещё найдём, - обнадёжил Вовка, поправляя автомат на бедре. - Или печку разыщем, про которую я говорил.

       Мелкий счастливо улыбнулся и сунулся к новой картине, даже пальцами по ней поводил - там был какой-то ручей посреди луга, несколько камней, между которыми пробивалась струйка воды. И всё. Вовка хотел отойти... но не отошёл, остался стоять, тоже разглядывая картину.

       - Вовка, - Мелкий пошевелил губами, продолжая разглядывать картину. - А это будет ещё... когда-нибудь? Снег же... он прекратится и растает? Ведь солнце-то... оно не погасло же, а значит... должно же... Ну пусть я уже старый буду, пусть! - он умоляюще посмотрел на Вовку, как будто от него всё и зависело. - Но чтобы хоть тогда...

       Прекратится, растает, подумал Вовка. Может и так. И что потом? Будет болото. Серая, раскисшая, стерилизованная годами мороза мёртвая земля, на которой никогда уже ничего не взойдёт. Бурые ручьи с ядовитой пеной. Мёртвые моря и океаны. Чёрные и серые палки-деревья с отслоившейся мокрой корой, склизкой и неживой, медленно гниющие под лучами солнца.

       Нет!!!

       - Будет, конечно, - сказал он вслух. - И снег прекратится, и вообще... Может, даже скоро, кто ж знает? Завтра проснёмся - а солнце того... выглянет. Это ведь каждый день может быть, тут главное ждать. Ну и верить, что... ну, ты понимаешь...

       Он говорил и чувствовал, что сейчас расплачется. А плакать было нельзя, и он говорил, пока Мелкий, успокоенный словами Вовки, не кивнул весело и не повернулся опять к картине.

       Тогда Вовка повернулся и отошёл к окну - сбоку, конечно. Посмотрел в небо - бурое и рыжее, клочковатое, бурное. Зажмурился, вызывая в памяти - всей силой её - тёплое солнце, рыжее вечереющее солнце над диким пляжем, над коричнево-золотым песком, над серебряной водой. И попросил: "Вернись. Пожалуйста. Если надо, что бы я... пусть, только пусть Мелкий сначала подрастёт, чтобы он не маленький один остался... и я тогда - пусть... А ты вернись. Пожалуйста, вернись. Не ко мне. Я не за себя. Я тебя помню. Мелкий не помнит. У него нет солнца даже в памяти. Вернись, родненькое!!!"...

       А потом он ощутил запах.

       Его тонкая, но сильная волна пришла снизу, с улицы...

       ...Вовка не курил. То есть, до всего, что случилось, он как раз ещё как курил - начал в десять лет, потому что хотелось попробовать и ещё чтобы показать, что он не боится этих придурочных надписей в пол-пачки, что "курение убивает". Но потом оказалось, что курение и правда убивает. И не разным там раком-сраком. Просто курящий не так внимателен и быстр, как некурящий. И его легче выследить - по бычкам, по пеплу, да просто по запаху. Выследить - и убить. Всё было просто. Поэтому он курить бросил. Может, это было ещё одной из причин, по которым он остался жив?..

       ...Он мгновенно открыл глаза - по улице от угла шли люди.

       Цепочкой.

       И первое, что увидел Вовка - сразу, это бросилось ему в глаза - были торчащие над плечами идущего первым мужика синеватые палки.

       Отрубленные человеческие ноги - ступнями вверх...

       ...Вовка никогда не ел человечины. Честно говоря, он не думал - почему так получилось, и стал бы он её есть, "если что"; просто ему повезло с едой. А так он отлично понимал, что для многих выживших именно человеческое мясо станет самой доступной пищей. Людоедов он видел много раз, когда город ещё как-то жил, и многих убил - низачем, повинуясь какому-то тёмному глубинному инстинкту, повелевавшему таких уничтожать. И из страха перед судьбой, чуть не постигшей его самого. Но так далеко в город они не заходили никогда с самого начала сильных снегопадов.

       И Вовка понял, с чем это связано. Там, откуда они пришли, пищи не осталось. Наверное, уже никакой. Ни молчаливой в заброшенных супермаркетах, ни разной блеющей-кудахчущей... ни той, которая просит, чтобы её не ели.

       Вовка не был настолько развит, чтобы делать серьёзные широкие выводы и обобщения - но он был наблюдателен и умён от природы. Он давно заметил, что быстрей всего скатывались до самых ужасных дел, до того же людоедства, те, кто во время мира гордо назвал себя "средним классом" - разные-всякие офисные работники и "предприниматели", свысока посматривавшие на остальных. Возможно, дело тут было - Вовка не задавался этим вопросом серьёзно - в изначальном аморализме их деятельности? Бессмысленная работа всегда аморальна по сути своей... Какой-нибудь пьянчуга-работяга сопротивлялся озверению куда дольше и намного успешней, чем такие; собственно, они и не сопротивлялись толком, они "приспосабливались", и этим в своих глазах полностью обеляли себя.

       Правда - только в своих. И сейчас Вовка был практически уверен, что эта банда покинула какое-нибудь уютное загородное "гнёздышко", изгнанная оттуда голодом...

       ...Их было с десяток, все в снегоступах - тепло одетые мужики с оружием впереди, бабы - тоже с оружием - сзади, с ними несколько детей, в том числе - малышей на руках. У некоторых детей, постарше, тоже было оружие. Они двигались по улице, как настороженные бесшумные животные - опасные безжалостные хищники.

       Вовка вдруг подумал, что ещё не так давно они все были самыми обычными людьми. Может, даже никакими менеджерами не были они. Вон тот, может, мобильниками торговал. А вон та училкой была. А вон тот пацан ходил себе в школу...

       Точно. Ровно десять штук. Трое мужиков, три бабы. Четверо детей. У троих детей стволы. Один грудной, кажется - в "кенгуровке" болтается.

       Такой большой компании людей Вовка не видел уже очень давно. Да и сейчас... какие они люди-то?

       Если бы они не были людоедами, Вовка, может даже, вышел бы к ним. Или во всяком случае попытался бы заговорить из укрытия, узнать - кто, что...

       - Что делать, Вовка?

       Мелкий, оказывается, стоял рядом - тоже чуть сбоку, в тени. Конечно, всё он уже увидел. И теперь смотрел на Вовку - требовательно, немного испуганно, но пристально. Держал оружие наготове. И был немного бледный.

       - Пропустим, пусть уходят... - не сказал, а предположил Вовка. Мелкий посмотрел на улицу. Провёл языком по обветренным, примороженным немного губам. И сказал:

       - Они же людей едят. Вовк... их убить надо.

       Он сказал это просто, ясно и безыскусно. Как говорил "мне в тубзик" или "я есть хочу". Его слова не оставляли никаких сомнений я ясности и искренности намерений.

       - Их много, смотри, - Вовка хитрил, испытывал младшего. Мелкий покусал тёмную корочку на губе:

       - Ну... они ещё кого-нибудь съедят так. Вовка, убить их надо.

       - И ты будешь убивать? - настаивал Вовка.

       - Я... я буду, - решительно ответил Мелкий. И добавил: - Надо же ведь...

       Вовка натянул ему на голову капюшон и сказал резко и тихо:

       - Слушай тогда, что будем делать.

    * * *

       Группу врагов, идущих цепочкой без дозоров с тыла и флангов, атаковать лучше всего сзади. Так, чтобы они как бы уходили от тебя. Но не совсем сзади, а - сзади и справа. Если напасть просто сзади, то один-два последних прикроют собой остальных. А если стрелять сзади-справа, то перед тобой будет как бы густая линия мишеней, даже сплошная их стена - когда атакуешь сбоку, то так не получается, надо водить автоматом, многие успевают спрятаться. И ещё, когда ты атакуешь так, то ответный огонь враги не могут открыть сразу - им надо развернуться или через правый бок (долго), или через левый (рискуя уложить кого-то из своих). А если есть кому подстраховать огнём чисто справа - то и совсем хорошо.

       Вовка не был уверен, что Мелкий хоть раз в жизни стрелял по живым мишеням. Точнее - был уверен в обратном. Но в конце концов, Мелкий нужен просто для страховки. Пусть хоть в небо стреляет, если уж так.

       Города эта банда не знала, было заметно сразу. И была обречена несмотря на свой численный перевес и вооружённость.

       Вовка не горел желанием стрелять в детей. Но он отчётливо понимал, что это не дети, а - детёныши. У человеческого мяса есть ужасное свойство: тот, кто его попробовал хоть раз по доброй воле - становится каннибалом-наркоманом, если так можно сказать. Дороги назад нет. Вернее - есть... в обществе, где такое надо скрывать и от такого можно лечиться. Долгая и трудная дорога.

       А тут - какая дорога? И зачем, если у старшего стаи такой запасец на рюкзаке? Да и в рюкзаках, конечно, хватает всякого. Нашли кого-то и убили? Или своего прикончили? Нет, в таких случаях первыми убивают детей, а если дети с ними - значит, кто-то им попался.

       Ну и они - попались. Всё.

       Засаду Вовка рассчитал со всей хитростью молодого хищника. И, когда его автомат резко и длинно ударил точно в тыл косой плотной линии, а сбоку зачастила коротышка Мелкого, и бело-серые фигуры начали разбегаться и валиться, еле-еле успев огрызнуться огнём - Вовка понял, что они с Мелким победили. Сразу.

       Он вскочил с колена, пригнулся, чтобы перебежать по гребню стены вниз и добавить огнём по тем, кто ещё может быть жив...

       ...что-то хрустнуло и подалось под ногой. Вовка рванулся вверх-в сторону толчком, но и вторая нога провалилась, заскользила, он ударился плечом и спиной о стену, ноги окончательно потерял опору, предательский сугроб, казавшийся таким прочным и плотным, с тихом шорохом осел - и Вовка ощутил резкую боль-петлю на шее.

       Завязки капюшона, подумал Вовка, уронив автомат и зашарив по стене. Я повесился. Вот чёрт.

       Под ногами ничего не было. Пальцы скребли стену, дотянуться ни до чего Вовка не мог.

       Нелепость, подумал он ещё отчётливо. И понял, осознал наконец, что не может дышать. Это было так ужасно, что он хотел закричать, но вместо этого захрипел, вцепился в горло и понял, что куда-то очень быстро бежит...

       ...потом он мешком рухнул в снег. И начал дышать широко открытым ртом, понимая только одно - он дышит - и думая лишь об одном - как это здорово: дышать!!!

       - Вовкаааа, ты живооой?! - склонилось над ним лицом Мелкого. В правой его руке был автомат, в левой - нож...

       ...Они долго сидели, и старший мальчик кашлял, крутил головой и отплёвывался, а младший ревел. Потом старший вдруг обнял младшего за плечи и спросил сипло, чуть покачнув:

       - Тебя как зовут?

       Младший поднял голову, хлюпнул носом и ответил тихо:

       - Петька... - и снова заплакал, но теперь уже не просто так, не сам по себе, а - уткнувшись лицом в грязный бушлат старшего, руки которого обняли Петьку. Вовка что-то бурчал - сердитое, с матом - но Петька слышал в его голосе только ласку, только признательность, и от этого было больно и сладко где-то в сердце и хотелось сказать что-то вроде того, что Вовка ему самый-самый родной человек... но это так глупо прозвучало бы, правда? - Мы их всех... убили?

       - Сейчас проверим, - Витька встал, потёр горло. Кивнул: - Держись от меня слева и сзади.

       - Знаю, - Петька перехватил оружие.

       Целясь в тела на снегу, они пошли к ним. Каждый шаг - медленный, плавный, тихий. Шли и целились. Поэтому, когда одна из женщин вскинулась, выбрасывая вперёд руку с пистолетом - Вовка выстрелил и попал точно в лоб раньше, чем рука выпрямилась. А Петька тут же выстрелил короткой очередью в метнувшегося в сторону... то ли пацан, то ли девчонка, не поймёшь. Тот упал, взвыл тонко, нечеловечески, закрутился в снегу, взвихривая его... потом замер и длинно, жалобно всхлипнул. И застыл в такой позе, что было ясно - он мёртв.

       - Всё, кажется, - Вовка подошёл ближе. - Надо стволы и боеприпасы перетаскать. А трупешники в подвал скинуть, вдруг это разведка, а не просто банда.

       - Вов... а он живой, - вдруг жалобно сказал Петька...

       ...Они стояли по обе стороны тихо попискивающего свёртка на снегу. Вовка отстегнул замызганную "кенгуровку" от живота убитой в шею женщины, положил сумку на снег, и её теперь заметало. Малыш внутри ощутил, что исчезло внешнее тепло и чувство безопасности и стал проявлять недовольство.

       Вовка достал пистолет и прицелился. Петька заплакал, ничего не говоря, только кусая губы и стискивая кулаки. Вовка сощурился, тоже прикусил губу. Сильно, чёрная ленточка выползла из-под клыка. Опустил пистолет. Поднял. Прицелился. Опустил, выругался громко, яростно.

       Свёрток на снегу уже плакал вовсю. Рёв малыша стран звучал на вьющейся снежными дымами мёртвой улице - и казалось, что в домах по обе её стороны происходит что-то... что-то странное. То ли смотрят они, то ли слушают... и вроде бы... вроде бы как... что-то...

       - Пошли отсюда, - сказал Вовка. - Потом вернёмся. Он быстро...

       - Вов, Вов... - Петька присел на корточки. - Вовка, миленький, он живой же... - лицо Петьки кривилось, он молитвенно сложил на груди руки. - Вов, я больше тебя ни о чём никогда... не бросай его тут... он живой же, он же маленький...

       - Блинннн!!! - лопнувшей струной прозвенел Вовка и ударил Петьку сапогом в грудь. Ну, не ударил - пихнул. Петька отлетел, тут же поднялся, броском добрался до плачущего взахлёб обиженным малышовым плачем грудничка и закрыл его собой. Окаменел, и даже под тёплой курткой было видно, что он ждёт одного - пули, и готов её принять в спину, только не сходить с этого места, не отдавать того, что закрыто... - Задушишь его, встань, - сказал Вовка и сел рядом на корточки.

       - Ты его убьёшь, - глухо раздалось из-за края воротника.

       - Слово даю - не убью.

       - Тогда бросишь тут.

       - Да б...ь еб...ая, вот привязался! Не брошу! Петька, а если они его человечиной кормили, ты головой подумай?!

       - Да какой человечиной, такие никакого мяса не едят! - Петька осторожно сел, с усилием перетащил "кенгуровку" себе на колени. - Они только это... ну... - Петька вдруг покраснел и не договорил. - И ещё смеси разные... - он просиял. - Ой, у нас же в подвале есть! Полно же!

       - Коп-п-пать дрыном - "у нас в подвале"! - возмутился Вовка. Но Петька не смутился. Он даже немного улыбнулся, хотя и несмело - заметил, поганец, что Вовка уже не сможет убить малыша. - Забирай его и тащи в подвал! - прикрикнул Вовка на этого улыбающегося шкета. - Я тут сам справлюсь, приду - будем думать, что там делать теперь...

       - Ага, я сейчас! - Петька вскочил, осторожно поднял "кенгуровку", неуверенно потряс её, что-то такое изобразил губами. И потащился вслепую "домой", то и дело проваливаясь в снег глубже обычного.

       - Колыбельную ему спой, названный папаша, - проворчал Вовка, берясь за ноги убитой людоедки...

    * * *

    Из докладной записки.

       Обнаружены в .................. 17 сентября 4-го года Безвременья и доставлены в ..................... 17-м патрулём "витязей" РА следующие люди:

      -- Владимир Анатольевич Серов, 17 лет.

      -- Валерия Петровна Серова (Разина), 16 лет.

      -- Пётр Владимирович Серов (Денисов), 10 лет.

      -- Михаил Петрович Серов (Разин), 7 лет.

      -- Найдён Владимирович Серов, примерно 2 года.

      -- Антонина Владимировна Серова, 1 год 7 мес.

      -- Вадим Владимирович Серов, 22 дня.

       Оказали активное сопротивление (огневой контакт, рукопашная), проистекавшее от неясности обстановки - пометка: ненаказуемое. Потерь у "витязей" нет, ран и серьёзных травм у обнаруженных нет. В.А.Серов опознан его бывшим одноклассником кадетом "РА" Александром Шевчуком, свидетельство об опознании прилагается.

       Признаков тяжёлых болезней, каннибализма, истощения, опасных психических расстройств ни у кого не зафиксировано.

       Признаков мутаций у рождённых после наступления Безвременья детей не выявлено.

       Список изъятого с пометками о желательности возвращения по пунктам прилагается...




    "ВИТЁК"

    Воем, воем под Луною

    Зверем диким, тенью смерти!

    Все круша перед собою,

    Против Солнца Коло Вертим!

    Евгений Власкин. Мара.


       Нас там держали много - сто или больше, не знаю. Просто в подвале с бетонными стенками, но в тёплом, батареи были на стенах. Длинные такие, нас к ним приковывали, за ноги. Я не знаю, как кто туда попал, все по-разному, наверное, мы почти не разговаривали про это. Меня на дороге подобрали, я сперва думал, что это какие-то спасатели, потому что на машине был значок такой, эмчээсовский. Я только потом понял, куда меня привезли, и то не сразу. Даже когда одежду забрали и приковали, я ведь просто испугался, что это какие-нибудь работорговцы или извращенцы. Ну, я тогда думал, что это самое страшное и есть.

       Новеньких иногда приводили. Не очень часто, но приводили. И мальчишек, и девчонок, нас вместе держали. Стыдно очень было... но так - сперва... А вообще они радовались даже; кого поже привели, те вообще рассказывали, что там, снаружи, снег и холодище, а тут хоть кормят и тепло. А так ни про что старались просто не думать.

       За нами тётка такая ухаживала... красивая, молодая. Есть приносила, пить, это... чистила за нами. Она сперва многим нравилась, особенно кто младше. Добрая такая, весёлая. Я до сих пор помню, как она младшим говорила: "А теперь кушать, ну-ка?!" Она и потом так говорила, когда мы уже знали, что к чему.

       Мы потом догадались. Когда уже многих уводили, уводят, и не возвращается. Кто-то сказал про людоедов, но так... вроде бы в шутку. А может наоборот, все сразу поверили, только даже сами себе в этом не признавались. Не знаю... не помню... А потом просто в супе, нас супом кормили и мясом варёным... там попалось... разное. Наверное, они недоглядели. Или просто наплевали, мы им всё равно ничего сделать не могли.

       В общем... у нас там кто-то с ума сошёл. Сразу почти. А остальные почти все сперва есть перестали. Сказали, что больше не будут. Тогда уже мужики пришли. Ну... двух, кто больше всех шумел, при нас зарезали, разделали и дальше... Сказали, что кто не будет есть - тех будут первыми убивать. Но всё равно то и дело кто-то отказывался. Может, даже нарочно, чтобы убили. Кое-кто сговаривался, чтобы напасть, только эти... они осторожные очень были. Ну и кто не отказался, те ели, и всё. И я ел. Я не знаю, почему. Я как-то не думал, жить там хочется или что. В общем, я ел.

       Легче всего было, кто с ума сошёл. Они просто ели, и всё. Ели и спали. Та тётка их хвалила, что хорошо кушают. Я сейчас думаю - может, она тоже сумасшедшая была? Или ей так легче было, может, она нас даже жалела... А мне всё равно снится почти каждую ночь, как она нам это говорит - мол, кушать, а ну-ка, детки...

       Я не знаю, сколько там детей съели. Сто, больше... больше, наверное. Они и впрок заготавливали, мне потом сказали. Даже с кем-то менялись - на патроны, ещё на что-то.

       А я теперь не знаю, как мне жить. Наверное, лучше бы меня тоже убили. Я не знаю. Я подумаю ещё и умру, наверное. Как-нибудь умру.

    Антон Федунков, 14 лет.

    Из материалов опроса.

    9 мая 3-го года Безвременья.

       Кадет РА Сашка Шевчук отложил плотно исписанный ровными строчками от руки лист опроса. Посидел, резко отодвинул лист подальше - на край стола. Обеими руками потянул в стороны расстёгнутый ворот куртки. Хотелось его разорвать, чтобы с треском полетели продолговатые пуговицы, выдрались с хрустом петли... Но куртка была не его. Имущество посёлка. Имущество РА. И он отпустил ворот. Медленно, тщательно разогнув омертвевшие пальцы.

       Сидевший напротив с бумагами Воженкин посмотрел на парня молча, но к бумагам уже не вернулся. Сашка спросил, глядя вкось, на беловато-голубой свет лампы, изогнувшей гибкую шею-кронштейн на углу стола:

       - А что с ним... случилось? Его же сюда привезли? Меня просто не было... но я же могу спросить? Могу знать?

       - Повесился, - коротко ответил Воженкин. Худое, птичье какое-то, совсем не героическое лицо "витязя" было бесстрастным. Воженкин никогда и не выглядел суперменом. Даже на классического офицера не походил совсем, это Сашку, помнится, удивило ещё при их знакомстве...

       - Почему не уследили? - Сашка поймал себя на том, что кривится - неудержимо, против воли.

       - Так и не следил никто. Даже специально не следил. Мы одиннадцать человек привезли, чтобы доп... опросить. Этот Антон последним с собой покончил, повесился. Да ведь всё равно бы расстреливать пришлось. Возраст уже не тот... большой возраст. И срок питания тоже большой. Да что я тебе рассказываю, ты сам знаешь. Тоже не маленький.

       Сашка неотрывно смотрел на свет лампы. То оскаливался, то щурил глаза, как будто свет был нестерпимо ярким.

       - Они же ни в чём не виноваты... - он вдруг медленно вцепился себе в лицо, разодрал пальцами лоб и щёки. Воженкин смотрел на него спокойно и тяжело. - Они же не виноваты ни в чём. Они не виноваты ни в чём. Они не виноваты.

       - Не виноваты, - подтвердил "витязь". Сашка отнял пальцы, посмотрел застывшими безумными глазами запертого в клетку зверя.

       - Я тоже мог бы стать, как они. Запросто. Не подъехали бы вы тогда к нам с Вовкой, и что? Или я бы с вами не поехал? Как бы обернулось? Заперли бы в подвал, и всё.

       - Мог бы. Заперли бы - и всё, - подтвердил капитан. - Может, моя дочка вот так и погибла. Может ещё и хуже как. Или вообще жива и в банде человечину ест. Всё может быть.

       - Тогда какая разница? - Сашка разорвал себе губу, слизнул кровь, сплюнул её на стол. Вытер рукавом. Требовательно повторил: - Какая разница?

       - Ты не стал, как они... - лицо "витязя" треснуло - он улыбался. - Знаешь, раньше, говорят, воины под старость часто уходили в монастырь - замаливать грехи. Так вот. Наш монастырь - при жизни. И на всю жизнь. Защищать тех, кто нуждается в защите. Убить как можно больше тех, кто угрожает им. Уничтожить сколько сможешь тех, кто несёт в себе зёрна тьмы и хаоса - даже если и невинно несёт, не по своей воле. И зачать как можно больше детей. А все свои муки, вину и ужас - похоронить в душе. На самом дне. И с этим грузом, когда настанет час - отчего бы не настал он - уйти из этого мира. Унести с собой кусочек закапсулированного кошмара. Там мы и очистим мир - и физически и духовно. Иной цены не оставлено. Или можно опустить руки - и пусть миром завладеют вот такие... владельцы боен и адепты домашнего консервирования. Вкупе с гостями столицы, которые наверняка всё ещё копошатся где-то по югам. Зато мы, бля, останемся чисты и белы, как ангельские крылья - и по ебням.

       Ругательства совершенно не соответствовали его спокойному, почти доброжелательному тону. Сашка опять сплюнул кровь, царапнул себя ногтями левой руки по тыльной стороне правой, потом - ещё раз, сильно, потянулись наливающиеся спелой вишней борозды, хотя ногти у него были выстрижены очень коротко и тщательно, как положено. Задумчиво спросил:

       - Если я сейчас застрелюсь, это будет выход?

       - Для тебя - да, - согласился Воженкин. - Но у нас станет одним бойцом меньше. И не просто хорошим бойцом - кадетом РА, хоть и начинающим. Поэтому тебе придётся нести эту муку дальше. Долгие-долгие годы, Шевчук. Бесконечные годы.

       - Я застрелюсь, - Сашка тоже улыбнулся. - Это легко. И не уследит никто. Выйду отсюда, суну себе в рот пистолет... - он облизнулся с мучительной сладостью, слизнул кровь с губы, поморщился, широко улыбнулся опять. - А потом совсем хорошо будет. Ничего потому что не будет.

       - Ты не застрелишься, - скучно возразил "витязь". - Я вижу, что ты ненавидишь и любишь гораздо сильней, чем боишься.

       - Я не боюсь вообще, - отрезал Сашка.

       - Боишься, - покачал головой Воженкин. Добавил: - И было бы странно, если бы ты не боялся.

       - Я. Ничего. Не. Боюсь, - медленно разделил слова, не сводя жуткого взгляда с Воженкина, Шевчук. Тот пожал плечами и кивнул Сашке:

       - Пошли лечиться. Ты себя здорово изуродовал.

       - Я? - Сашка встал. - А... а, да, - в голосе его было искреннее удивление.

    * * *

       В посёлке было достаточно врачей. Самых разных. А круглосуточный медпункт скорой помощи с больницей вместе располагался в большущем госпитальном подвале, немного перестроенном, конечно. Сам госпитальный корпус гарнизона - тот, что наверху - был разрушен ещё во время "настоящей" войны.

       Дежурил Вольфрам Йост (1.). Он сидел за столом у входа в карантинный блок и читал толстый глянцевый журнал, на обложке которого на фоне пальм лежала у невероятно синего океана на неправдоподобно жёлтом песке идиотски улыбающаяся умопомрачительно длинноногая девушка. Сашка посмотрел на фотографию и подумал, что девушки этой, скорее всего нет в живых. Девушку ему не было жалко, а пальмы никогда не нравились. Но всё-таки...


       1.Вольфрам Хеннеке Йост. "Комплексная медицина кризисных периодов" Т.т.1-6. Изд. Имп. Академией Медицины в Великом Новгороде, 15-й г. Серых Войн;

       "Положительные разноплановые мутации человеческого организма." Изд. Имп. Академией Медицины в Великом Новгороде, 14-й г. Серых Войн.


       - А, пациенты, - Йост отложил журнал и скрестил руки на груди. Йост был немец, он работал по контракту в крупной московской клинике, где вставить зуб стоило столько, сколько Сашкины родители зарабатывали за месяц вдвоём. Но при этом Йост был отличным специалистом широкого профиля. Сашка иногда думал, почему доктор не уехал домой, в Германию, пока было можно. Почему-то ему казалось, что Йост этого просто не захотел. Он вообще был странный, например - всё свободное время проводил, ведя записи, в которые никому не позволял заглядывать. - А я тут подбираю место для летнего отдыха, - по-русски он говорил совершенно без акцента. - Я вам не рассказывал, как мой дед мне рассказывал про зиму 41-го под Москвой? Там, где сейчас море кипит? Ну так вот: особо холодно тогда вовсе не было, просто у частей не оказалось тёплой одежды... молодой человек, вы не пробовали пить бром?

       Это было сказано безо всякого перехода. Сашка даже не сразу понял, что обращаются к нему.

       - Бром реакцию притупляет, нельзя, - хмуро ответил парень.

       - В таком случае - не надо царапать лицо ногтями, как истеричная девочка, - посоветовал Йост. - Кадету РА стыдно, право ведь... Садитесь вот сюда и повернитесь вон туда... Вы знаете, - с этим он обратился уже к Воженкину, - нам поразительно повезло уже с этой нынешней зимой. Ядрёной, как вы шутите, зимой. Никаких эпидемий, которые могли бы придти с разложением такого дикого количества мёртвых тел. Стерильность. Я думаю, что и обычные-то инфекционные болезни не распространяются тоже из-за этого... Зато вот с психикой не всё в порядке, как я наблюдаю нередко.

       - Мне нравится ваш оптимизм, доктор, - без тени юмора заметил Воженкин.

       - Хотите поговорить об этом? - так же серьёзно спросил Йост, ловко обрабатывая царапины на лице смирно сидящего Сашки. - Молодой человек, как вы отнесётесь к тому, что вот эту вашу бесценную кровь, пролитую в припадке слабости, я использую как препарат для антинаучных опытов? - он показал Сашке окровавленную ватку. - Я бы с удовольствием выкачал у вас литр на анализ, мне даже положено так сделать - имидж немецкого врача обязывает - но... - он сокрушённо вздохнул.

       - Не против, - хмуро буркнул Шевчук. - Мне бумагу подписать?

       - Не надо, всё на доверии, как вы, русские, любите... Руку тоже давайте... Капитан, а как считаете, в этом году летом на Канарах будет прохладно?

       - И с осадками, - подтвердил Воженкин. - Я вообще не уверен, что Канары целы, кстати... А вы там были? На Канарах?

       - Трижды, - сообщил Йост. - С женой, с любовницей и с проверкой местного филиала нашей больницы... А вы?

       - Не был ни разу. Я даже в Турции не был. Зато дважды был на Кавказе, - похвастался Воженкин, и оба мужчины негромко рассмеялись...

       ...Когда Сашка вышел подземным коридором из медпункта - снаружи как обычно мело и дул ветер. Собственно, снег-то уже давно не шёл - просто он и не таял, а ветрище таскал его с места на место с увлечением пса, который никак не может расстаться с давно и дочиста выглоданной костью. Трещали - привычно, негромко - ряды мощных приземистых ветряков на восточном периметре, и ледяной белый свет прожекторов пробегал, распугивая тени, то по стенам, то по голому плацу, то по чёрным деревьям, вдруг вспыхивавшим в лучах серебряной мертвенностью.

       Наверное, эти уже не оживут, подумал Сашка, затягивая кулиску отороченного мехом капюшона. А солнца осталось ждать ещё несколько лет. Что оно появится - все были убеждены с почти религиозной истовостью. Да и расчёты это подтверждали. А то что такое - три часа дня, май месяц, а ощущение такое, что поздний вечер в декабре... Скоро новый год, Дед Мороз подарки привезёт... на бронеаэросанях, и за пулемётом в башенке - внучка Снегурочка. Иначе подарки сейчас возить опасно. А Санта-Клаус своих оленей, наверное, вообще на колбасу пустил... голодно старику...

       ...Сашка мысленно шутил, хотя на самом деле за возможность на минуту увидеть солнце он бы отдал всю свою жизнь. Без шуток. Без раздумий. Серьёзно. Четыре года назад он бы не мог так просто думать о том, чтобы всерьёз за что-то отдать свою жизнь.

       Да, в нынешнем мире ко многим вещам начинаешь относиться проще. Нет, не равнодушней - проще. Равнодушием тут и не пахнет, скорей наоборот, его стало намного меньше, чем раньше. В ноль сошло равнодушие, сказал бы Сашка. В ноль. Ну вот десять лет назад, если бы люди узнали о том, что кто-то где-то держал в подвале детей и ел их (а ведь было такое... случалось, только масштаб зверства был меньше...), что бы они сделали, эти люди? Ну - повозмущались бы, поахали, пообсуждали, посожалели бы, что нет смертной казни (её и правда не было... смешно...) и успокоились бы. А государство посадило бы пойманных людоедов в психушку, лечило бы, кто-то писал бы про них диссесрации. А родителям принявших жуткую смерть детей на приёмах в чистеньких кабинетах на пальцах объяснили бы, что отнимать жизнь может только бог.

       То есть, по этой ипанутой логике, эти людоеды - боги. А что? Они себя, наверное, считают если не богами, то уж новой ступенью развития человечества - точно...

       ...А ни х...я, братцы. Ни х...я вы не новая и ни х...я вы не ступень. Потому что Боги - это мы. Или во всяком случае - временно замещающие согласно мандата, пока Солнце отдыхает. Поэтому те новогенерационые паскуды, кого мы захватили живыми (немногие) умерли не сразу; мы не милосердные боги, мы - боги справедливые. Поэтому каждый из жителей посёлка на себя готов взять ответственность за что угодно. И отвечать своей жизнью. Единственной, неповторимой и ни х...я не сверхценной.

       Сверхценны мы все. Вместе. Никак иначе, только вместе. Потому что порознь нас убьют, сожрут, уничтожат. А вместе с нами - кусочки мира, которые мы бережём и стараемся собрать и сохранить.

       Пока "вместе" цело - отдельные частички не так уж важны. Осознай это - и уйдёт страх. А вот жалость и тоска - они никуда не денутся. Тошно, товарищи, как говорится. Тошнёхонько. Плохо обладать развитым воображением, а без развитого воображения - сдохнешь, развитое воображение - тоже оружие, вот и приходится ходить и прокручивать в голове эти материалы допросов и опросов - кто кем был, прежде чем стать консервами, кто как жил, прежде чем...

       Сашка сквозь зубы выругался. Помогло, точно. Правильно раньше считали, что мат отгоняет нечисть. Для неё сейчас самое раздолье, самое время - летай, ползай, крадись, питайся стылой мертвенной жутью. Вампир граф Дракула в чёрно-красном плаще, дамочку за шейку развитыми полыми клычками - цоп, дамочка глазки закатывает, ножкой дрыгает, стонет тихо, всё так прилично и даже эротикой отдаёт... Девочонки в классе - не сказать, чтоб массово, но не одна - буквально мастурбировали на вампиров.

       Бестелесная она, нечисть. Не нужны ей клыки. Бродит возле очередного бункера, в котором плачут дети, знающие свою судьбу, жмётся к кирпичным стенкам, сосёт с наслаждением страх, боль, безнадёжность.

       Есть он, этот бункер. Есть обязательно. Не один ещё - есть. Много их. Вот сейчас, вот в этот миг - есть.

       Сашка снова выматерился. Опять полегчало. Откатило полностью, даже можно сказать. Даже показалось, что вдоль стены казармы заскользила трусливо какая-то тень.

       Землю вдруг тряхнуло - короткой, резкой судорогой, тяжёлой и злой. Опять землетрясение в районе Москвы... наверное, хотя сейчас не поймёшь, трясёт и там, где от роду трясти не должно было. Взрослые говорили, что Москва запросто могла бы уцелеть, даром что в ней взорвалось чуть ли не тридцать боеголовок. Она же была огромная. Но до войны тамошние идиоты слишком много всего понастроили, нагромоздили ярус за ярусом, забыв о том, что под городом - многочисленные карстовые пустоты, уходящие в неизведанные глубины. Когда взрывы раскачали земную кору - гигантский город просто-напросто начал проваливаться. Уже сам по себе - но при этом в свою очередь рождая землетрясения немалой силы. А на его месте возникло кипящее озеро, даже море скорей... говорят, кстати, что на его берегах довольно тепло и даже растительность сохранилась. Хоть какой-то плюсик...

       ...В казарму Сашке идти не хотелось, хотя сейчас было можно. Хотелось ещё немного постоять, пусть и холодно (минус тридцать, похоже?), попереживать. Хорошо, что маму с отцом и маленьким братишкой убило сразу, бомбой - они не живут в этом мире. Но с другой стороны - как же хочется придти домой и... Он уже много лет уворачивался, отпихивался, когда мама хотела его обнять. Пусть бы обнимала, сколько угодно. Только бы была.

       Нет, надо в казарму. Холодно всё-таки. Даже дизеля в автопарке стучат как-то морозно, от этого звука ещё холодней, чтоб его...

       ..."Витязей" в поселении было шестеро. Никто, кстати, толком не знал, откуда оно взялось, это название. Как никто толком не мог объяснить, откуда вообще появилась Русская Армия - сетевая организация, которая просто "стала быть". Трое "витязей" были в прошлом военными (с капитаном Воженкиным Сашка сюда и пришёл после того, как их отряд ещё "до снега" разбил и вырезал усиленный ООНовский батальон, шедший с юга - но при этом сам почти весь полёг...), один - инженером (и выживальщиком), одна (единственая женщина) - полицейским, ещё один - доцентом ВУЗа. Их совет-Круг всё в поселении и решал, он же держал хрупкую связь с Великим Новгородом и лично Романовым, недавно прибывшим туда с Дальнего Востока. У троих "витязей" были свои постоянные отряды повышенной готовности - всего сорок два дружинника. В кадетском корпусе жили и учились двадцать мальчишек-кадетов. Ну и ещё жило в посёлке около тысячи человек, "граждан" - семьями в основном, и родными, и "приказными". Это когда Круг одинокому мужчине предлагал выбрать женщину и поручал им трёх (или больше, если они сами хотели - чаще всего хотели) сирот. И ещё около двухсот "обезличек" - тех, кто по какой-либо причине не мог быть допущен к общественной и самостоятельной хозяйственной жизни и являлся фактически рабом поселения. Из "обезличек" регулярно выкарабкивались в "граждане" то один, то другой - это было вполне реально, хотя и трудно...

       ...В посёлке многое работало, но ещё большего не было или не хватало. Временами казалось, что всей работы не сделать никогда и вообще ничего не получается; каждая решённая проблема порождала две новых. Но ещё страшней для Сашки была обыденная жестокость жизни. Он и не представлял себе, что жестокость может быть такой. Жестокость людоедства, садизма, мракобесия, вакханалии всего самого дикого и безумного - с одной стороны. Жестокость абсолютно справедливой боевой машины, состоящей из бесстрастно заменяемых в случае выхода из строя живых деталей - с другой стороны.

       Временами Сашке становилось жутко при мысли о том, какой мир они могут построить, даже если победят. Он старался себя постоянно напоминать о справедливости, о настоящей, бытовой, обыденной справедливости - их поселения, РА в целом - но это не всегда помогало. Только-только вроде бы успокоился - и снова накатывает такой ужас, что горят предохранители.

       Одна только переработка тел казнённых на удобрения чего стоит.

       Но ведь Воженкин был прав. Можно вывернуться от тоски наизнанку - но он прав. Ни единого слова из сказанного им не получается оспорить. Если только общими словами, как тот неделю назад посаженный на кол "теоретик каннибализма", с которым Круг даже какое-то время беседовал и у которого нашли тетрадку с чем-то вроде манифеста людоедов... Общими словами, которые вроде бы даже и правильные. Если не глядеть на зубы говорящего с тобой теоретика и не думать о них...

       ...Вдоль стены казармы, там, где направленный отводами поток ветра чисто выметал от снега дорожку, подтрусил к стоящему человеку большой серый пёс. В посёлке жило много собак. Это были и пришедшие с людьми, и прибившиеся - поодиночке иногда, но полгода назад подошла здоровенная разнопородная стая, все крупные, хотя и исхудавшие. Стая улеглась у главных ворот, как падает дошедший до главной в мире цели человек, и лежала, и её заносил снег, а собаки лежали молча, не двигались и смотрели на ворота и свет за ними. Не лаяли, не рычали, не бросались на ворота, просто - лежали, смотрели, и снег превращал их в сугробики.

       Тогда было решено их впустить. Никто не выносил такого решения, никто даже не помнил, кто и когда открыл ворота. И они вошли и остались жить. А с ними вошли и остались жить два ребёнка - похожие на жутких зверьков, замотанных в тряпьё, мальчик и девочка по два-три года. Как они выжили, знали только псы, а они не могли рассказать - и дети, хотя они очень быстро научились говорить и вообще восстановились, тоже ничего не помнили. Хотя их имена удалось узнать - Ниночка и Коля. Это стало известно, когда за тряпками на груди у девочки нашлась молодая кошка. Она тоже осталась жить в посёлке, а на её ошейнике была закреплена пластиковая карточка "МастерКард" с поспешной надписью маркёром - имена детей, имя кошки - Муська - и жуткая приписка, вопль в страшное смертоносное никуда: "Пожалуйста, пощадите их!"

       Муська жила с Ниной и Колей Собакиными, которых взяли в одну из семей. А стая поселилась на "псарне"...

       ...Этот пёс был как раз из тех. Подбежав к Сашке, он ткнулся носом в набедренный карман парки: привет, угостишь? Сашка - ему всегда нравились собаки - позволил псу залезть носом в карман. Там ничего не было, пёс вздохнул грустно, но не обиделся, а сел на пушистый хвост возле ноги кадета и посмотрел снизу вверх: у нас какое-то дело? Я готов! Сашка погладил лобастую голову, заснеженную шерсть над бровями, почесал за правым ухом, и пёс немедленно подставил другое: тогда и тут почеши.

       В мире пса всё было разумно и правильно - имелись люди-друзья, имелась важная служба, можно было во время отдыха побегать свободно, поиграть, а потом вернуться в тёплую по его меркам конуру, поесть и лечь спать. С его точки зрения ничего особо странного и страшного не происходило, разве что по утрам очень хотелось выть, потому что - тревожило отсутствие дневного света; пёс терпеливо и с надеждой ждал его каждое утро. Но это тоже беспокоило всё-таки не очень сильно, потому что люди, конечно, наладят разладившееся.

       - Давай, давай, иди, - Сашка усмехнулся, оттолкнул голову пса, и, поглядев ему вслед, вошёл наконец в здание...

       ...В кадетской казарме было тепло, светло и гулко. В смысле - в небольшом вестибюле, из которого дверь направо вела в спальник, налево - в классы, а лестница наверх - в форт. За столом сидел дежурный - не снимая ноги со спусковой педали установленного под столом старого "максима". Таково правило - дежурный может открыть огонь по малейшему подозрению, откроет огонь - сразу блокируется дверь первого этажа. А других входов сюда нет. И окон нет. Дежурному, естественно, было скучно, потому что на посту ни с кем заговаривать и ничем заниматься нельзя. Сиди и жди. Самые интересные мысли приходят типа - нажать педаль, вот будет веселуха... но это только у новичков. А так кадеты как правило на этом посту оставляют уголок сознания для наблюдения, а вообще что-нибудь учат или повторяют - в уме. Сашка раньше себе и представить не мог, что так вообще возможно. Впрочем, он и что видеть в темноте начнёт - тоже не представлял...

       На лестнице возился с ведром и тряпкой Аркашка. Одиннадцатилетний Аркашка Степанков был не кадет, а "букашка" - вот уже год как. Так называли мальчишек, которые хотели стать кадетами, но не были выбраны "витязями" по их праву выбора и добивались кадетства самостоятельно. Они учились - а точнее, их мучили - по отдельной программе, спали по пять-шесть часов в сутки, тащили все хозработы по корпусу, служили манекенами в тренировках кадетов и учебных боях, и ещё много чего на них сваливалось.

       "Букашек" было около десятка, и в любой момент любой из них мог вернуться в ряды "граждан". Просто уйти, и всё. Даже оружие не оставлять - "гражданам" оружие было не просто разрешено, но прямо положено. Ни одной безоружной семьи в посёлке не было в принципе. Разве что совсем малыши ходили без оружия - точнее, кое-как передвигались, именно что мелкие мельче некуда.

       Иногда Сашке становилось смешно. "Букашки" проходили через мучительные испытания, чтобы добиться права жить мучительною жизнью. Сумасшествие. Иначе не скажешь. Но это было. И "букашек" не убавлялось.

       Три месяца назад Круг приказал повесить одного из кад... нет - Сашка не желал вспоминать его имя, и кадетом его называть не желал. Тот попытался сделать из двух "букашек" личных слуг - подай-принеси-постирай. Это стало известно почти сразу, и мгновенно спонтанно избитого в кровь самими же кадетами пятнадцатилетнего парня повесили на плацу перед строем его вчерашних друзей на следующий день. Рядом с одним из помощников завхоза Сергейчука, вздёрнутым за день до этого. Тот был виновен в том, что детям на завтрак в тот день не выдали обязательный стакан молока. Его выдавали всем, кому не исполнилось 14 лет, и это входило в прямую обязанность повешенного. Коровы - двадцать коров - стояли в помещении с "искусственным солнцем". Их молоко только туда и шло - детям. Ну и немного - телятам.

       В тот день молока не выдали. И в полдень помощник завхоза уже висел. Ему дали рассказать, что к чему - но оправдания не были признаны значимыми Кругом...

       ...Аркашка при виде Сашки распрямился, встал "по стойке смирно". С тряпки капало. Вид мальчишки выражал полную, абсолютную преданность Идеалам. Может быть, если бы Аркашка не выглядел так смешно, как он выглядел - Сашка прошёл бы мимо. А тут вдруг вспомнилось про нагрудный карман, и Сашка полез в него и достал лимонный аэрофлотовский леденец:

       - Держи, подсласти уборку, - сказал он, опуская конфету в нагрудный карман рубашки Степанкова. Тот заморгал - Сашка никогда к младшим не проявлял внимания. Это было настолько необычно, что Аркашка осмелился спросить:

       - Это ведь... твоя?

       - Зуб ноет, - поморщился Сашка, берясь за ручку двери. - Застудил... Лопай, только домой сначала.

       - Ага, спасибо! - обалдело, но радостно крикнул ему уже в спину Аркашка. И зашлёпал тряпкой...

       ...Дарить - приятно. Раньше Сашка посмеялся бы над этим. Нет, он не был жадным никогда... но ведь иметь и получать - приятней, чем дарить, разве нет?

       Нет, оказывается. Оказывается, когда даришь - тебя как будто становится немного больше. И даже если тебя не станет - ты всё-таки остаёшься. Вон, у "букашки" Тольки ручка с шестью разноцветными стержнями. Её подарил Тольке на Новый Год Тимка. Кадеты тогда посадили "букашек" за один с собой стол, подарки были для всех. Но это были просто подарки, как традиция, а ручку Тимка подарил Тольке сам, от себя и просто так. Низачем и нипочему. Тольке было очень трудно, он на взгляд Сашки не годился для роли "букашки" и тем более в кадеты, и спокойно мог бы уйти в посёлок, где у него были родители. Родные, между прочим, огромная редкость. И две сестры. Может, потому Тимка и подарил эту ручку? Потому что у самого Тимки не было никого, хотя он пытался спасти младшую сестру и не смог - она замёрзла во время перехода уже недалеко от спасения - и пришёл в посёлок почти невменяемый от горя и вины, чёрный и словно бы каменный?

       А через месяц после того подарка его убили во время стычки с бандой. Он с верха развалин указывал пулемётчикам цели трессерами, и его подстрелили насмерть. На такие похороны - на сожжение - никого не пускают, кроме "витязей" и кадетов. А тут вдруг Толька пришёл и показал ручку, как пароль. И сказал: "Вот у меня... это он подарил..." И Воженкин его молча пропустил - Толька так и стоял в первом ряду, держа - нет, сжимая - ручку, словно оружие.

       А с тех пор Сашке стало казаться, что Толька, похоже, всё-таки выкарабкается в кадеты...

       ...Казарма встретила Сашку привычным - оружейными запахами, тонкой струйкой хлорки, разговорами. Над центральным проходом через одну горели лампы. Кадетов сейчас тут было шестеро, остальные "в разгоне" - на работах, в патрулях, на занятиях, на каких-то заданиях... Ещё - на одной кровати спал мальчишка, тоже кадет, но приехавший с "поездом" из Нижнего Новгорода - точнее, проезжал его старший, "витязь", а парня подранили, и он остался тут долечиваться, чтобы на обратном пути присоединиться к своим опять. Митька Зайцев и Денис Кораблёв боксировали около двери запасного выхода - довольно лениво, правда. Борька Мигачёв что-то подрисовывал на своей картине - он под неё занял целую стену, просто взял и однажды, ещё год назад, нарисовал на штукатурке где-то добытыми красками солнце, лес и реку. Ругать его никто не стал, и он с тех пор частенько что-то добавлял к рисунку. То стога на лугу, то дом на берегу реки. Над ним даже не посмеивались - смотреть на рисунок было приятно, и иначе как "Картина" его никто и не называл. Тем более, что Борька на самом деле умел рисовать, как выяснилось. Он и для стенгазеты делал рисунки, и для поселковой стоштучной тиражки, и просто зарисовки в большой альбом. Васька Анохин и поляк Богуш играли в шашки. Тим Семибратов возился со своим автоматом, точнее - с планкой для прицелов.

       Сашке тут нравилось. Вернее... ему тут было спокойно. Тут все были свои, и в казарме у него было место - левый ряд, третья от входа кровать. Самая обычная кровать, панцирная сетка, в ногах - стул и столик-тумбочка с лампой для занятий, в головах - стойка для оружия, шкафчик для одежды и всего прочего. Личное место кадета Шевчука.

       Иногда, впрочем, Сашке казалось, что он спит и всё это видит во сне. А иногда наоборот - что он спал раньше и видел во сне, что в шестнадцатиэтажке на пятом этаже у него была своя комната. И компьютер. И стереоцентр. Иногда он вспоминал эту комнату очень подробно, а иногда - наоборот, не мог вспомнить простейших вещей. (Кажется, в мобильнике были какие-то фотографии, в основном из летнего лагеря, где он отдыхал в те дни... но мобильник лежал на складе, мобильники у всех кадетов отобрали "витязи", не объясняя, почему. Да и села давно батарея.)

       Нет, подумал Сашка, садясь за столик и стягивая свитер. Последний раз на мобильник я фотографировал уже потом, сильно потом, перед последним боем с настоящими вражескими солдатами.

       Да...

       ...ООНовский батальон был составлен из европейских солдат - дисциплинированных и хорошо обученных. Кроме того, они, видимо, понимали, что дисциплина и спайка - хоть какой-то залог возможности остаться в живых среди того, что творится вокруг. Может быть - Сашка потом иногда думал об этом - они в принципе и не хотели вступать в бой, просто пробивались... куда? Куда-то. На родину, была же где-то и у них земля, на которой они родились, где их кто-то ждал... А может - всё ещё продолжали выполнять какой-то приказ, кто знает? Не меньше пятисот человек, бронетехника, а том числе три танка "леопард". Ещё с ними было "усиление" из сотни кавказских боевиков - слишком тупых, чтобы понимать глобально происходящее и ненавидевших русских природной ненавистью бездельника и работорговца, ненавистью, смешанной с завистью и страхом. Тот ещё компотик.

       У Воженкина людей было меньше. Человек двести солдат из разных частей, столько же гражданских с разным (иногда очень серьёзным, впрочем) оружием. И обоз с теми, кто не мог воевать. Не с "детьми и женщинами", как это определялось раньше, а именно с теми, кто физически не мог воевать. А те, кого раньше называли детьми, и женщины почти все были вооружены...

       ...Сашка помнил, что тогда почти всеми владела апатия и непонимание того, что надо делать дальше. Когда стало понятно, что боя с появившимся врагом не избежать - все даже как-то оживились, бой давал определённость и цель, снова делил мир на своих и врагов. А вот как назывался городок, в котором всё происходило - Сашка не помнил. В городке ещё кто-то жил, кто-то даже отстреливался от вошедших в город первыми кавказцев, но разрозненно.

       Воженкинцы прихлопнули муслимов разом, как гнилой помидор каблуком. По-тихому просочились на окраину, замкнули кольцо и за десять минут, не больше, перебили всех, никого не беря в плен, хотя желающих сразу нашлось очень много. Сашка тогда уже считал себя - да и был - ветераном...

       ...но с танками до этого он дела не имел. ООНовцы пошли в атаку штурмовыми группами, бронетехника поддерживала удар. Сашка до сих пор помнил - хотя это было не самым ярким и не самым жутким из того, что он увидел за последние годы - раскисшее заброшенное картофельное поле, утыканое серыми тростинками жухлых сорняков, серый дождь из противно беременного неба, ветер и склонённые фигуры. Тоже серые. Глупо это было. По грязи на поле нельзя было бежать. И ползти было нельзя без риска захлебнуться. Воженкин это увидел сразу и боялся только "брони". Поэтому приказал её сжечь...

       ...Сашка вызвался сам. Да много кто вызвался. Не от какой-то храбрости или ненависти к врагу - храбрость давно сталда обыденностью, а ненавидеть этого врага уже не имело смысла - просто момент боя забивал тоску и ужас жизни.

       Воженкин выбирал подростков - они были сильней детей и быстрей и гибче взрослых, всё разумно и логично.

       Они вчетвером спустились в овраг, уходивший через поле косой стрелой. Овраг был заполнен холодной густой жижей, доходившей до пояса, кое-где - до горла. Идти было трудно, чёрная гуща расталкивалась нехотя, липла и отвратительно разила чем-то. Сверху лило и лило, дождь тоже вонял - пластмассой и гнилью. Впереди шли Илья, сын отрядной врачихи, и Васька, он прибился к отряду только что, в городке. Артём - казачонок с юга - и сам Сашка - сзади. У Ильи и Сашки было по две "мухи"...

       ...Сашка не помнил, что он почувствовал - толчок опасности, заставивший его рвануть Артёма за рукав ближе к краю. Он сам тоже передвинулся - как мог быстро - туда и замахал рукой, ожесточённо шипя, Илье с Васькой, они даже обернулись... но опоздали. Надо было не оборачиваться.

       Наверху, в сером мокром небе, появились круглые чёрные головы с мутными бликами на месте глаз, плечи... Раздался непонятный истошный крик: "Нerre gud, ryssar!" [1]- и тут же - очереди, непохожие на сухой деловитый треск "калашниковых", звонкие, густые, почти музыкальные. Илья упал сразу, ничком, а Сашка крутнулся, неловко повалился набок, начал тонуть, выплёвывая мерзкую жижу и кровь - и, к счастью, ему попали ещё раз, в голову.

            Потом Артём махом выпустил в тех, наверху, полмагазина, и они исчезли, взорвавшись тёмными брызгами и ошмётками. Мальчишки, не сговариваясь, рванули на склон. Склон плыл, осклизал, проседал. Они ползли по нему наверх вечность. Сашка знал, что сейчас наверху появятся ещё круглые головы, раздастся красивая стрельба, и он упадёт в грязь и утонет, перестанет существовать. От ужаса хотелось перестать лезть и покориться склону, грязи внизу, дождю сверху - и пусть всё кончается, потому что невозможно жить среди такого ужаса... Артём, как видно, ощущал то же самое, потому что вдруг тонко монотонно завыл, не сводя с края оврага расширенных мокрых глаз - и этот звук был таким кошмарным, полным страха, ненависти, тоски, безнадёжности, что Сашка понял: схожу с ума...

       ...Они вылезли на край раньше, чем ещё двое добежали от грузно идущего в полусотне метров танка. Бежали - ползли, как мухи по старой клейкой бумаге. Артём, не переставая завывать на одной тонкой жуткой ноте, метнул им под ноги "лимонку", она густо, но очень тихо хлопнула, подняв небольшой фонтанчик грязи, тот, что бежал первым, сломался пополам, встал на колени и, уткнувшись головой в шлеме в жижу, застыл. Голова утонула по шею. Второй хотел выстрелить, но, кажется, заела винтовка, и Артём пустил в него всё, что оставалось в магазине, уложив наповал. Сашка между тем, перетащив себя через мылистый край, упал за лежавшие один на другом трупы первых двух ООНовцев, приготовил, спеша, но точными движениями, обе "мухи".

       Танк начал разворачиваться, но не успел. Первую гранату Сашка вогнал в борт кормы, вторую - в основание башни. "Леопард" сперва остановился, потом огрызнулся длинной, но неприцельной очередью из зенитного пулемёта... и вдруг сперва густо задымил, а потом разом вспыхнул. Пламя металось и по-змеиному шипело под дождём, но не гасло...

       ...Остатки ООНовского батальона, потеряв всю бронетехнику и множество убитых, попытались отступить за дорогу, пролегавшую в километре за полем. Но Воженкин послал туда полсотни бойцов на последней БМП и спешно найденных и заправленых машинах. Они проскочили по асфальту, соединявшему городок с автострадой и встретили отступающих густым огнём. С поля не ушёл никто.

       Потом бойцы долго бродили по полю, с трудом вытягивая ноги из грязи, в которой они вязли по колено. Искали в основном продукты - в общий котёл - но брали всё, что каждый считал нужным. Добивали раненых - впрочем, их было очень мало, большинство захлебнулись в раскисшем чернозёме. Были и живые, хоть и всего несколько. Они надеялись перележать на поле до темноты и как-то выползти; может, кому и удалось, но вряд ли.

       В том бою - последнем серьёзном бою с регулярной частью оккупантов - погибли многие. Сашка вспоминал одного писателя - сам он его книг не читал, но читал кое-кто из старших, Воженкин читал тот же - он очень обрадовался и удивился, когда к ним прибился этот человек с ещё десятком других - хорошо вооружённые и снаряжённые, но полуголодные и очень вымотанные. У писателя были прозвища - Леший и ещё Комиссар, и он больше всего беспокоился за свой рюкзак, где в большом тройном пакете лежали запаянные в толстый полиэтилен почти три сотни дисков, дивидюшных.

       Сейчас эти диски в местном хранилище. Там и правда оказалось очень много интересного и нужного, хотя и без особой системы, личный архив, в котором легко разибрается только хозяин - пришлось попотеть... А писатель похоронен на окраине того города. Города, конечно, уже нет давно, а над братской могилой - два-три метра слежавшегося снега. Но, подумал Сашка, он, наверное, был бы доволен, что его диски выжили...

       ...А лучше бы и он сам выжил. Они вломились во двор, где кричали, и Сашка сразу выстрелил в одного бородатого ублюдка, который ждал своей очереди, а писатель - в другого, который трахал на крыльце кричащую женщину. Ещё один - бросился сбоку, он там тихо-незамеченно срал под забором, успел вцепиться в автомат писателя, а другой рукой с визгом замахнулся ножом. Писатель отпустил автомат и перерезал серуну горло раньше, чем тот успел ударить - выхватив из ножен на левом предплечье кинжал, тем же движением; он обожал холодное оружие. Толкнул от себя булькающий кровью труп - и тут же из сеней выстрелили. Из темноты. Сашка выстрелил в ответ, попал, оттуда с хрипом вывалился носатый хиляк в зелёной повязке на чёрных патлах... и только потом увидел, что и хиляк - тоже попал. Писатель сел - не упал, а сел, с усилием - в проёме калитки, аккуратно вытер и убрал на место кинжал. Покачал головой.

       "Чёрт, обидно - не солдат, а крыса зеленозадая... ладно, пойду посмотрю новые мес..." - сказал он, усмехнулся, покривился, мягко завалился назад и умер. Воженкин сам потом таскал и постоянно проверял его рюкзак - не случилось ли чего...

       ... - Сашка, ты спишь, что ли? - Митька стукнул Шевчука в спину. - Пошли, лекции же ещё.

       У Митьки было круглое весёлое лицо. Лопоухое. От коротких "по приказу" причёсок он жутко страдал и держался подальше от девчонок, потому что был уверен, что они над ним смеются. А когда Воженкин присвоил ему позывной "Зайчик" - Митька так набух губами, так молча посмотрел на "витязя", что Воженкин поперхнулся и поправил на "Зайца". Это звучало солидней, хотя сам Митька от этого солидней выглядеть не стал. Он и боксом-то всерьёз занялся, чтобы поднять самоуважение, Сашка в этом был уверен.

       Митька появился в посёлке, уже когда они тут обжились. Зайцев больше ста километров тащил на снегокате полумёртвую от истощения и изнеможения, но живую мать, а сам весил двадцать пять килограмм. Не мог он не то что тащить кого-то, но и сам-то ходить был не должен, так сказал Йост.

       Но Сашка сам это видел. Своими глазами видел это. Видел, запомнил. И сейчас только кивнул - мол, иду.

       Хотя ходить особо никуда было не надо. С потолка просто спускали на цепях длинный стол, за него усаживались со своими табуретками кадеты - и пожалуйста, готова комната для занятий. По вечерам чаще всего читали лекции и проводили семинары и практикумы по чисто теоретическим предметам. Причём по таким, о которых Сашка в прежней жизни и не слышал толком. Логика, эвристика, мнемоника, теория управления и ещё много-много всякого. Кадеты как раз успели рассесться, когда в помещение вошёл доцент Сипягин - его лекции как раз "стояли" сегодня.

       Выслушав доклад дежурного и буркнув что-то насчёт малого количества людей, "витязь" прошёлся у стола, явно собираясь с мыслями. Кстати, отсутствие на занятиях даже по уважительной причине не избавляло никого от необходимости знать материал, который ты "пропустил". Это Сашка уже давно понял. Так что...

       ...Сипягин был так же не похож на "типичного доцента", как Воженкин - на "типичного военного". Высокий, в белом свитере с аккуратно отвёрнутым толстым воротом, в синих джинсах и белых с коричневым обшивом бурках, с двумя револьверами на украшенном серебром поясе, с чеканным лицом, светловолосый, ещё молодой, он скорей напоминал киношного "крутого плохого парня"[2]. Могло бы показаться, что Сипягин форсит, но это было ничуть не форсом. И револьверы у него служили не для украшения, и "витязем" он был не за красивые глаза...

       ...Вообще Сипягин говорил с расстановкой, очень часто уснащая речь междометиями. Но только не на лекциях, которые, кстати, читал без конспектов. Вот и теперь шестеро мальчишек слушали с искренним вниманием, как им объясняют теорию власти.

       - Одна из вещей, которых нам ни в коем случае нельзя допустить в будущем, если мы не хотим неизбежного повторения катастрофы - это возрождение идеи разделения властей. При которой принимают законы, исполняют их и судят по ним - разные люди. Эта система принесла человечеству множество бед - и не могла их не принести. Между тремя ветвями власти возникала конкуренция, неизбежная при крайне низких и всё более и более понижавшихся с годами моральных качествах "слуг демократии" любого ранга. Люди же оказывались между этих жерновов просто-напросто зёрнами, об интересах, судьбе, жизни которых никто на деле не думал, хотя красивых слов было произнесено много. Что ещё более страшно - даже честные люди в такой системе подсознательно верили, что ошибку, совершённую им конкретно, исправят "на других этажах" той же системы.

       - Неужели люди были настолько глупы? - спросил Анохин, подняв руку и дождавшись кивка. Это разрешалось, главное, чтобы преподаватель был не против отвечать на вопросы.

       - Нет, - покачал головой Сипягин. - Я даже думаю, что дело тут не в подлости или жестокости - в основании идеи разделения властей лежала казавшаяся очень разумной, почти спасительной мысль: человек в основе своей плох, и чем больше ограничителей на его пути поставлено - тем меньше шансов, что он совершит ошибку. Но это было хорошо лишь на словах и первое время. В реальности, как я уже сказал, подобная система расхолаживала, приучала её членов к безответственности и благодушию и открывала огромное поле для жульничества, подковёрных игр на всех уровнях - ну а страдали опять же обычные люди... На самом деле, если мы хотим добиться действительного счастья, нужно не воздвигать стены и врезать замки - а вырастить человека, которому не будет нужды в замках и стенах. То есть, изменить не систему, а человека. Человек старого образца в конечном счёте развалит и искорёжит любую систему вообще - так как в основе всех его действий лежит - пусть и глубоко спрятанная! - мысль о личном благополучии. А выращивать нового - сложно, долго и опасно. Лучше нагородить барьеров и надеяться на то, что они непреодолимы - но они преодолеваются всегда. Или сгнивают. Или под них подкапываются. Или их перепрыгивают. Вариантов масса. И только если в самом человеке есть что-то, что ему безошибочно подсказывает "нельзя!" - или "делай!" - или "пора!" - тогда можно быть спокойным за общество.

       - А если я совершу ошибку? - допытывался Васька.

       Сипягин пожал плечами:

       - Ты будешь наказан за неё. Возможно - смертью. Но в любом случае - тот, кто придёт за тобой, учтёт твой опыт и твоей ошибки уже не совершит.

       - Не очень-то приятная перспектива, - заметил Богуш. Сипягин сухо улыбнулся ему:

       - Ты волен выбирать. Изначально выбирать. Будучи оповещённым о возможности вот такого финала. Если ты не чувствуешь себя достаточно умным, смелым, сильным - не ходи по этой лестнице. А если ты спешил, если ошибался в себе или специально решил забраться наверх, чтобы подличать - лестница под тобой провалится. Вариантов нет... Да и вообще, знаешь, когда говорят о вариантах этического поведения - это почти всегда самооправдательная ложь; в лучшем случае - честное заблуждение... ничуть не менее опасное.

       Он прошёлся вокруг стола - медленно, глядя в пол. Мальчишки следили за ним с неослабным вниманием. Вновь вернувшись на место во главе стола, Сипягин уперся в него широко расставлеными руками (стол качнулся) и оглядел слушателей. Негромко сказал:

       - Вы все ещё помните тот мир, что был раньше. А ваши дети уже не будут его знать. И их будущее, то, какими они станут - только в ваших руках.

       Он качнул стол снова, уже нарочно. Мальчишки машинально поддержали его - все разом. Сипягин кивнул:

       - Да, только в ваших руках... А теперь покажите-ка конспекты.

    * * *

       Свиньи чувствовали себя просто замечательно. Завхоз Мстивой Сергейчук, опираясь на верх загородки, почти с умилением смотрел на ряд мощных пятачков. Воистину, они являли собой прямое доказательство того, что мир неистребим.

       Сашке свиньи не нравились. Вообще из всей живности ему нравились собаки, а все остальные... их же всё равно есть потом. Ещё не хватало полюбить какого-нибудь поросёнка, а потом участвовать в его убийстве... Впрочем, в Сергейчуке с истинно народной мудростью уживались любовь вот к этим пятачкам и свинине. И главное - без противоречий.

       - И на будущий год будет у нас сало, - мечтательно сказал завхоз и даже удостоил взглядлм Сашку, который заканчивал возиться с шестренями транспортёра. - Эх, Санёк... Ты знаешь, что такое сало? Сало - это...

       - Да что я, сала не ел, что ли? - неосмотрительно буркнул Сашка, со щелчком закрывая кожух. Сергейчук кровно оскорбился - немедленно и тяжко.

       - А что - ел, что ли?! - передразнил он кадета. - Сало он ел! Какое ты сало ел?! Жир магазинный в пластиковой плёночке?! Геномодифицированный?! Жыдами, скубентами и сицилистами замаскированными сделанный на погибель славянству?! Не с него ли и война началась?! - возвысил он голос, но потом презрительно махнул рукой: - Тьху. Разве это сало?! - он вздохнул. - Сало - это вот что... - но потом угас и не стал читать лекцию о салопроизводстве, чего Сашка побаивался. Тем более, что как солить сало - он знал неплохо. - Или отсюда. И скажи, чтобы больше тебя на такие работы не присылали. Подозрительный ты. Очень. Проследить за тобой надо.

       Сашка мысленно усмехнулся. Сергейчук не только обожал сельское хозяйство. Он, в прошлой жизни юрист, был ещё и очень хитрым и с удовольствием косил под слегка сдвинутого крышей "хохла"-конспиролога. Видимо, в прошлой жизни ему это помогало с его взглядами оставаться на плаву, а сейчас просто не хотелось расставаться с маской. В хозяйстве его практически всегда царил образцовый порядок, а как завхоз стрелял - Сашка и сам видел не раз.

       - Я прослежу, - пообещал Шевчук, выходя. - И вообще, дядь Мстивой, мы ж оба "-чуки", нам друг друга держаться надо, а то эти... как их...

       - Москали, - подсказал Сергейчук с удовольствием. - Кляти москали.

       - Во, они самые, точняк... Они же опять мир захватят.

       И выскочил за дверь, в которую несильно ляпнулось что-то мягкое. Похоже, пакет с комбикормом.

       Снаружи похолодало. Застёгивая куртку, Сашка затрусил по тропинке к казарме, думая только о душе. И сердито обернулся на бегу, когда его окликнули:

       - Сань! Шевчук, Санька!

    * * *

       В штабном помещении посёлка - небольшой комнатке - собрались все пятеро "витязей". Они сидели вокруг круглого стола, в центре которого в грубоватой чаше - на свастичной подставке, в виде ладони - горел живой огонь. Шло обычное вечернее рабочее совещание, и предметом обсуждения сейчас, уже почти в финале, был довольно отвлечённый вопрос, чего обычно не случалось - недавняя инициатива Романова, озвученная по всей сетевой системе РА.

       - Дворяне, - странно хмыкнул майор Локтионов. Сипягин покрутил большими пальцами одним возле другого и высказался, глядя в стол:

       - Могут быть... эм-мэ... нежелательные асоциации, знаете ли.

       - У кого, какие ассоциации? - уточнил Воженкин. - Люди вчерашнего дня толком не помнят, а кто помнит - с удовольствием забыли бы.

       - И всё-таки товарищу Романову следовало бы подумать, - настаивал Сипягин. - Эдак он себя Императором объявит... - вокруг стола прокатился хохоток. - Тем более, что фамилия... мнэм... подходящая.

       Хохоток превратился в короткий взрыв хохота.

       - Кстати, - смеявшийся вместе со всеми Воженкин кивнул Сипягину, - у вас-то фамилия тоже подходящая. Был такой министр при последнем императоре - Сипягин, кажется? - доцент кивнул, не поднимая глаз - похоже, он всё ещё улыбался. - Это мне будет нелегко... - и вдруг посерьёзнел: - Вы вот как хотите, а я лично, если ему придёт в голову такая мысль... в общем, я его поддержу. Не вижу причин не поддержать, знаете ли.

       Сипягин поднял внимательные глаза:

       - Хм. Название "Империя"... э... несколько, мне кажется... как бы... не соотносится с декларируемыми нами политическими и экономическими постулатами нового мира...

       - Почему? - тихо, резко и коротко спросил Воженкин.

       Ответом было общее изумлённое молчание.

       - Э... знаете ли... я... - Сипягин вдруг усмехнулся и признался: - Если честно - я не знаю. Да, действительно - никакого реального несоответствия... да, нет. Возможно, эта моя неприязнь - всего лишь атавизм. И как знать - может быть, вы правы. Но, мне кажется, пока речь об этом не идёт?

       - Не идёт, - подтвердил Воженкин. - Какая там Империя, если... а! - он досадливо и с горечью махнул рукой. - Кстати, что там с вашей прошлой инициативой? - он кивнул Захаркиной, единственной женщине среди присутствующих.

       Ещё молодая, очень красивая, хотя и с короткой стрижкой, Захаркина чуть откинулась назад, на спинку стула:

       - В общем-то я её уже двинула в массы, как раньше говорилось, - сообщила она буднично. - Половцева с охотой за это взялась. Думаю, что и слушать её будут охотно - и не только девчонки. Но стоит всё-таки подождать, такие вещи можно подсказать сверху, но никогда не стоит навязывать.

       Воженкин кивнул. Отодвинул по столу, потом - убрал в карман блокнот, кивнул снова, поднимаясь:

       - Таким образом, повестка на сегодня у нас исчерпана. Товарищи...

       Поднявшиеся "витязи" молча вскинули вверх и вперёд правые руки. Пламя в чаше, дотоле ровно горевшее, словно бы ожило, выросло, взметнулось вслед за ними, почти соприкоснувшимися кончиками пальцев над столом.

       - Именем Огня, - сказал Воженкин. - Помни.

       - Во имя Огня, - был тихий четырёхголосый ответ.

       И даже скептическое обычно лицо Сипягина было спокойным и сосредоточенным. Тем не менее он, перед тем, как выйти, пробормотал - самому себе:

       - Да... это будет очень странный мир... - но тут же добавил ещё тише: - А может быть, странным был тот, который ушёл?

       Он тряхнул головой, заложил большие пальцы за ремни револьверных перевязей и шагнул в коридор.

    * * *

       Ленка Половцева - с мужем (так они отрекомендовались) Денисом и совсем мелким, года не было, сыном Сашкой появилась в посёлке не так уж давно, но быстро "выдвинулась" на сложнейшей, изматывающей работе - с детьми и подростками. В Круг её (пока?) не брали, да она вроде бы и не очень стремилась. Лет Ленке было не больше двадцати, хотя выглядела она постарше - но всё равно, Сашке она нравилась, если честно. Весёлая, решительная, быстрая... Иногда он думал, что, не будь у неё мужа, он, Сашка, запросто женился бы на ней сам - а что? Не такая уж большая разница в годах-то... Поэтому недовольство в голосе у него, когда он ответил на её оклик "ну чего?", было скорей наигранным. Застегнув куртку до конца, он надвинул капюшон, натянул перчатки и стал ждать, пока спешащая Ленка доберётся до него через сугроб.

       Получалось это у неё ловко. Тёплая лёгкая бекеша (не куртка, а именно бекеша недавней местной выделки) Ленки была перечёркнута ремнями - плечевым (с офицерской сумкой) и поясным (на нём висела рыжая кобура со старым "парабеллумом", настоящим фашистским, со свастикой на рукоятке). На правом рукаве ярко цвёл чёрно-жёлто-белый шеврон, ниже - новенькая эмблема Хадарнави, поражающего Ангро Манью, далеко не у всех дружинников такие имелись пока. Ушанка - "уши" шапки были связаны на затылке - сидела на голове, как влитая. Ватные штаны почти не портили фигуру и были аккуратно забраны в чёрные лёгкие чёсанки, подшитые кожей. Кожаные перчатки - с полосками-вытачками - на меху болтались на подшитых к рукавам резинках. Если бы Сашка не знал совершенно точно, что Ленка почти каждый день бывает "в поле", то решил бы, что она не вылезает из кабинета, честное слово.

       - Оп, - она сделала последний прыжок и, отряхнув от снега коленку, встала перед Шевчуком. - Добралась... Мне мальчишки сказали, что ты у Сергейчука, я туда - а тебя там уже нет... Саш, ты мороженое любишь?

       - Люблю... - ошарашенно ответил Сашка. И даже посмотрел на руки Ленки - словно ожидал в них увидеть по "Бодрой корове". Конечно, там ничего не было, и Шевчук немного разозлился: - А что? У тебя аппарат завёлся?

       - Нет, - призналась Половцева. - Просто принцип такой... психологический. Если хочешь начать серьёзный разговор - ошарашь собеседника каким-нибудь неожиданным вопросом.

       - Половцева, - Сашка уже начал злиться сильно, - ты что, нафталином на складе обнюхалась?

       - Не сердись, - Ленка положила руку на плечо кадета. - Разговор-то правда серьёзный. И учти - у меня санкции Круга.

       Сашка забеспокоился. Буркнул хмуро, тряхнув плечом:

       - Говори давай... Что случилось?

       - Ты, Саш, хорошо умеешь младшими командовать, - серьёзно начала Ленка. - Я много раз замечала. И по делу, и не ручки на груди сложа, и без лишнего гавка.

       - Я?! - Сашка вытаращился. - Лен... ты правда что-то не то говоришь. Я их терпеть не могу... - он осекся, задумался, поправился, - ...ну не то что терпеть не могу, мне всё равно просто. Приказывают - работаю с ними. Приказывают - вон, у свиней транспортёр чиню. Или в патруль еду... Да и сколько раз это было?!

       - Почти двадцать раз, - заметила Половцева. Сашка подумал и согласился:

       - Ну да. Было.

       - И они сами о тебе очень хорошо говорят. В посёлке родители тебя очень уважают - именно из-за этого.

       Сашка потёр лоб сгибом пальца. Приоткрыл рот. Пожал плечами. Ничего не сказал - что тут говорить? Открытие, вот и всё. А Ленка продолжала:

       - Ну вот дальше смотри. Вот вы - кадеты. Есть у вас эти - младшие...

       - "Букашки", - уточнил Сашка.

       Ленка поморщилась, но поправлять не стала - заговорила снова:

       - А сколько в посёлке ещё ребят и девчонок?

       - Ннннне знаю...

       - Саш, ты "витязем" собираешься стать? - укоризненно спросила Ленка. Мальчишка кивнул, ощущая себя не выучившим важный урок. - Так вот, их там - ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ТРИ. Как ты думаешь, кем они вырастут?

       Сашка опять пожал плечами. Совершенно идиотски. Подумал - Половцева молчала с насмешливой укоризной - и пожал плечами в третиё раз. Разозлился на себя и бросил:

       - Да какая мне разница?!

       - Ой ты какой! - совсем по-девчоночьи покрутила головой Ленка. - Ты будешь, значит, "витязем", весь в белом и героический, а они что - я так понимаю, на полях тебя "обеспечивать" будут и в ведомостях крестиками расписываться? Хлеб им печь по домам хоть разрешишь, или на твоей пекарне будут, за проценты?

       Сашке стало не по себе. Стыдно и как-то страшновато.

       - Не гни, - упрямо возразил он. - У них школа есть, и тюкают их в сто раз меньше нашего...

       - ...и потому они все к вам хотят, - добавила Ленка.

       - Да не можем мы всех взять! - взорвался Сашка. - Половцева! Я-то тут вообще при чём?! Каждый месяц устраивают испытания для всех, вон - "витязи" сами отбирают, кого хотят, но что делать, если большинство не подходит?!

       - Дубина ты, Шевчук, - сказала Ленка печально и толкнула Сашку в лоб пальцем. Он сердито отмахнулся. - Я что - об этом тебе говорю? Чтобы вы их всех к себе взяли? Тогда кто работать будет? Кормить вас, одевать-обувать?

       - Тебя не поймёшь, - Сашка пнул сугроб. - То меня в эти... феодалы записала. То спрашиваешь, кто меня будет кормить.

       - Не понимаешь, потому что тебе эта зима мозги отморозила, - отрезала Ленка. Похоже, она тоже рассердилась. - Если бы я знала, что ты такой тупой - я бы кого другого выбрала. И что в тебе "витязи" нашли?!

       - Ленка... - угрожающе начал Сашка. Половцева помахала перед его носом пальцем - так, что даже воздух засвистел:

       - Молчи и слушай!

       - Йеппическая сссила... - Сашка развёл руками. - Как тебя Денис терпит... Я. СЛУ. ША. Ю. Это ты ничего не говоришь. Вернее, пургу какую-то гонишь. А я-то думал - хорошо бы на тебе жениться...

       - Че-го?! - Ленка нахмурилась и... рассмеялась. - Ой. Ладно. Извини. Слушай всерьёз. Понимаешь, всё это, - она повела вокруг рукой, - оно кончится когда-нибудь.

       Сашка посмотрел вокруг тоже. Улыбнулся - немного недоверчиво. Ленка неожиданно очень ласково и необидно сказала:

       - Маленький ты всё-таки ещё... Кончится. Будет какая-то жизнь. И какая она будет - от нас зависит.

       Сашка вспомнил сегодняшнюю лекцию Сипягина. И кивнул. Молча. Ленка продолжала:

       - И что получится? Что все вокруг только и умеют стрелять без промаха да работать, чтобы выжить. Кроме "витязей". И что тогда вам делать? Отбирать у людей оружие? А с какой стати, они что, не воевали рядом с вами? Заставлять их и дальше работать? А как? У них оружие... да и кем вы тогда будете, а? А ведь многие из них ещё и скажут - а всё, кончились страшные дела, можно опять... как раньше. Найдутся. Скажешь - нет?

       Сашка задумался. Он честно вспоминал всех людей из посёлка. Нет. Никого из них он не представлял - "как прежде". Они были смелые. Честные. Хорошие. Странно... оказывается, он о них не думал - а ведь думал. Именно так и думал. Сам не понимая, не осознавая. Нет среди них таких, не...

       ...а вдруг - пока нет? Пока можно и нужно держаться друг за друга? А потом... А язва Ленка тихо прочла:

       - ...и те найдутся, которые

       Землю очистят от мёртвых.

       Ею снова начнут торговать.

       Всё низкое вызовут к жизни -

       Объявят "высоким" опять.

       Забудут старые клятвы.

       Могилы бойцов осквернят...[3] - и голос у неё сорвался вдруг. Сашка тоже встревожился - от слов, от того, что за ними вставало. Он взялся за пояс, за кобуру пистолета, словно нужно было драться. Но... как? С кем?

       - Ну а делать-то что? - спросил он сердито. Ленка, всё ещё не поднимая глаз, примаргивая, оживилась:

       - Так вот и я про что! Вот... блин... что-то в глаз... Нужно сделать так, чтобы дети там, в посёлке, росли настоящими людьми. Лучше своих родителей. Хорошими не только когда плохо вокруг, а вообще... хорошими. И по-настоящему хорошими. Не добренькими, не беспомощными...

       - Лен, - Сашка хмурился. - Ну я ж говорю - не можем мы...

       - Да я не про то! Нужна особая организация для детей. Не как ваша, не такая... военная и не с такими требованиями жёсткими. И для всех, кто пожелает. И такая организация раньше была! Я про неё всё знаю! Нам просто надо её возродить - создать у нас пионерский отряд!

       - Какой пионерский отряд?! - ошалело вытаращился Сашка. - Ты о чём?!

       - То есть... а, - глаза Ленки стали заинтересованными. - А. Поняла. Ты не знаешь, кто такие пионеры?

       - Ну... так раньше называли военных инженеров, - вспомнил Сашка лекции по военному делу. И встревожился: - У меня по инженерке не очень. Ты же сама знаешь - я штурмовик в основном...

       Теперь уже вытаращилась Половцева - и поманила Сашку за собой:

       - Пошли. Пошли-пошли.

       И Сашка заспешил за ней - серьёзно заинтересованный...

       ...Кабинет-то у Ленки, если честно, был - комнатка три на три, большую часть которой занимали аппаратура и книги. Именно в книги и зарылась Половцева, пока Сашка рассматривал новые рисунки на стенах - плод какого-то детского конкурса. В уме у него зазвучала сама собой песенка про "солнечный круг - небо вокруг...", тематике рисунков она соответствовала как нельзя лучше.

       - Нашла, - объявила Ленка, держа в руках толстую коричневую книгу большого формата. - Держи.

       Сашка удивлённо глянул на Половцеву, взял книгу. Она была довольно увесистой. На обложке ещё можно было различить вытертую полностью надпись - одни контуры букв, когда-то, видимо, золотых:

    СОВЕТЫ ПИОНЕРВОЖАТОМУ

       Сашка пролистнул томик. Внутри книга оказалась неожиданно яркой, цветной, со множеством рисунков, схем и таблиц. Ленка гордо кивнула:

       - На. Читай. Хотя бы что успеешь до завтра. А завтра после утреннего построения поговорим...

    * * *

       К тому моменту, когда начало "светать" - то есть, небо из непроглядно-чёрного и вяло шевелящегося стало рыже-коричневым и активно движущимся - отряд прошёл почти восемьдесят километров. Майор Локтионов, десяток дружинников и трое кадетов, в том числе - Шевчук, шли всю ночь и определённо успевали. Они даже успели отдохнуть полчаса после того, как вышли на место, хотя на лёгких нартах с ними были "утёс" и 82-миллиметровый миномёт. Правда, личный груз каждого - двухлитровая фляга с водой, пачка пеммикана, спальник. Весь остальной вес составляли боеприпасы и снаряжение.

       Банда попалась в ловушку на повороте старой дороги. Ветра не давали тут особо залёживаться снегу, хорошая машина могла пройти по дороге даже сейчас, но около Цыг-бойни всяко приходилось сбрасывать скорость почти до нуля, а видимость полностью ограничивали кусты по сторонам, забитые снегом и превращённые почти в стены.

       Цыг-бойней это место называли потому, что сразу после того, как сбежала в полном составе вся областная власть, местные жители привезли сюда и, убив, покидали в большой овраг больше восьмисот цыган - наркоторговцев с их семьями. Впрочем, по традиции в этих семьях наркотой торговали все, так что подобное разделение было условностью. Миновать его по нынешним погодам не мог ни единый караван, в котором имелась хотя бы одна машина. А в банде их было минимум две. И не меньше полусотни стволов. В двухсоткилометровой округе банда была последней, если не считать ещё одну - возглавляемую бывшим крупным правозащтником по кличке "Адамыч". Ему не столь давно удалось ускользнуть от "витязей" буквально в последний момент. Правда, он лишился при бегстве почти всех подельников и сейчас РА не особо занимал.

       "Засада на повороте" была классикой огневого мешка, и то, что в банде имелось не меньше тридцати "стволов", давало повод Локтионову считать, что у него - подавляющее превосходство. Но он всё-таки подстраховался. Из троих кадетов он оставил при себе вестовым Артёма, а Денису и Сашке отдал приказ прикрывать с тыла с разных направлений позицию установленного в снежном окопе в полусотне метров от дороги миномёта. На всякий случай. Витязи многое делали "на всякий случай", даже не понимая, почему - если бы их кто-то спросил напрямую - они бы не смогли объяснить. Но это - работало. Всегда.

       Сашка, конечно, обиделся. Но выполнять приказы для него уже давно стало частью натуры, и он, замаскировав лыжи на общей стоянке, отошёл от миномётной ячейки туда, где начиналось бесконечное заснеженое поле, а слева шёл неглубокий овраг, даже скорей промоина - сейчас почти заровненная снегом. Там он устроился между кустов и стал практически не виден.

       Он всматривался, слушал и внюхивался, держа наготове автомат - небрежно, как держат оружие только те, кто в нём абсолютно уверен. Многие друзья Сашки предпочитали к автоматам большие 70-патронные "барабаны", но Сашка не собирался изменять тройным "бутербродам" обычных 30-зарядок. Горловинами вверх, с прокладками из плотного пенопласта, всё, как положено... Потом - шума машин он не слышал, снеговая стена на кустах мешала - коротко хлопнул миномёт. И через пару секунд разорвалась мина.

       Бой начался...

       ...Бандиты сломались почти мгновенно. Ответный огонь был шумным, но неприцельным, и его почти заглушали разноголосые, полные дикого ужаса вопли: "Витьки!" У банды был мощный снегоход - с закрытой кабиной, с установленным в ней ДШК - и ГАЗ-66, у которого в кузове стояло четыре "ручника" РПК. Но в грузовик попала вторая, предпоследняя из выпущенных мин, а массированный, выверенный огонь, почти в упор открытый по колонне, кого свалил сразу, кого согнал в предательски глубокий снег на противоположную обочину, по которому можно было разве что ползти. Фактически бой на этом кончился. При всей своей показной крутости - бандиты смертельно боялись "витязей", как всегда и везде боится пустодушный убийца того, за кем - нечто большее, чем собственное "я". Боялись до столбняка. Много раз в разговорах между собой они снова и снова повторяли, убеждая себя, что "витьки - они как мы, только понтов много", что по-другому не бывает, что никто не живёт иначе... и сами почти уверились во всём этом, в том, что РА - просто ещё одна людоедствующая банда.

       Тем страшнее было внезапное, потрясающее, как удар тока, прозрение. Оно пришло ко всем бандитам сразу, независимо друг от друга, по непонятным им самим причинам. Пришло из снов - пришёл судья и палач в одном лице, и ничего ему не противопоставишь, и не вымолишь прощенья. Отказавшихся от всего человеческого охватил такой же нечеловеческий, животный страх, затмивший разум полностью. Главарь - самый мощный, самый отважный хищник - около снегохода, из которого стреляли заполошно два пулемёта, ещё свирепо, истошно орал, размахивая "береттой", пока не заткнулся один пулемёт, и стрелявший из него, не выдержав неотвратимого ужаса, вывалился в снег и по-звериному на четвереньках побежал в сторону, но почти сразу завалился в сугроб с развороченным затылком... а пулемётчик второго не сполз в люк, недоумённо скуля и кашляя на сиденье кровью. Тогда зверь метнулся за руль, не глядя на задне сиденье, где скорчились обе его самки с тремя маленькими детёнышами - и его вышибло наружу в ворвавшееся в кабину тяжёлое тело. Он успел выстрелить, но мощный удар выбил пистолет в сторону, и в чёрном перчаточном кулаке, взлетевшем в небо, тускло, снежно сверкнула сталь. Бандит перехватил руку, сопя и рыча, стал её отталкивать, сам пытаясь достать нож - но вторая рука навалившегося сверху жуткого призрака врезалась в горло, за ворот бушлата, как стальной захват. Дышать стало нечем, и в разинутый рот бандита падали снежинки и капли пота медленно и неотвратимо убивающего его витязя.

       Потом мир исчез для главаря...

       ...Секрет и очарование Успешности в том, что она не делится. Ни на сколько и ни для кого - только целым куском. А ещё один - что она сама по себе является и целью - и средством. Поэтому истино Успешный никогда никому ничего не отдаст и ничем ни для кого не поступится.

       Нет, если всё вокруг благополучно - Успешный может поделиться сверхприбылями, особенно если речь идёт о близких ему физически людях. Если всё ОЧЕНЬ благополучно - то можно поделиться и с постороними, особенно если из этого можно сделать хороший PR. Но стоит внешней обстановке измениться к худшему - и кольцо щедрот Успешного сжимается. В сущности, оно очень гибко и эластично - человек, поставивший целью личный успех и только личный успех любой ценой, никогда не бывает обременён моралью или даже пресловутой самоутешительной выдумкой лишённых дружбы людишек - знаменитым "корпоративным духом". У Успешного даёт не душа, не сердце, не долг - расчёт и рука. А это очень холодные советчики. Рубежи обороны "сдаются" внешней всё более и более суровой реальности один за другим - ради сохранения личного и только личного уровня успешности - и в конечном счёте Успешный остаётся один. Совсем один, даже если у него были те, кого он называл близкими - так как в мире существует только он и мир существует только для него.

       Именно поэтому в рюкзаке у Успешного ещё оставалось мясо - замороженная человечина, конечно. Именно поэтому Успешный выжил все эти три года - выжил там, где погибали даже те, кто, подобно ему, питался человечиной.

       Они были недостаточно успешны, это же понятно. Цеплялись или за родственные узы, или за спайку в своём жутком коллективе - не понимая, что ничего этого не нужно, что Успешный может быть только один. И никак иначе. На самом деле Успешный - всегда ТОЛЬКО ОДИН. Раньше капиталом были акции и машины, сейчас - мясо и патроны, но ничего не изменилось. Ничего. Мир по-прежнему был стабилен и вращался вокруг Успешного...

       ...Добычи не было давно, уже несколько месяцев. Женщину, которая была женой Успешного и матерью его детей, они убили и съели втроём месяца четыре назад, как раз когда ускользнули - очень удачно, под носом у банды - из загородного дома, который служил им кормовой базой и ловушкой больше двух лет. Потом настал черёд младшего, 12-летнего на тот момент, сына, а неделю назад Успешный, понимая, что может опоздать и подставиться, убил и старшего, 17-летнего. Это его мясо лежало в рюкзаке - завёрнутое в полиэтиленовый пакет из супермаркета "Пятый Континент".

       Вот и сейчас - Успешный опять победил. Довольная усмешка тронула его губы. Схватка закончится, и победители - а что победителями будут "витязи" - Успешный не сомневался - уйдут. А он станет хозяином нескольких центнеров мяса. И будет жить дальше. А когда-нибудь всё это кончится, он вернётся в общество - к тем же "витязям" - и, конечно, быстро займёт там прежнее, истинно достойное Успешного место. Ведь люди не меняются. Меняются цвета флагов, риторика, имена - но Мисс Успешность всегда на троне. И он будет уже через несколько лет стоять по правую руку от неё...

       Недаром он столько шёл к Успешности в своей прежней жизни...

       ...Он был совершенно обычный паренек, и в 90-е годы ХХ века пареньку этому было всего ничего. Родители - военный и учительница - потерявшие работу в "новом мире равных возможностей" - калымили, где только могли.  А паренек учился. В школе - у него были только пятерки. Его не любили - не любили не за это, а за какую-то скользкость, расчётливость. А он уже тогда определил всех вокруг себя как "ненужное быдло". И подпитывал свою ненависть к нему. Даже учёба казалась ему чем-то вроде мести - приятно было ощущать себя одиночкой, который умней окружающих.

       Получив свою честно заработанную медаль, он поступил в технический ВУЗ. И посчитал, что пришла пора взрослеть по-настоящему. Для этого нужны были деньги. Он начал совмещать учебу с работой, за пару лет накопил кое-что и поехал в США на лето, работать официантом.

       Америка его поразила. Смывая чужие объедки с тарелок в душной плохо освещённой кухне, он не замечал ни этих объедков, ни духоты, ни тесноты, ни усталой злости окружающих работяг, ни контингента, который у них ел - полунищие, безработные, замотанные и замученные люди, вся жизнь которых была одной сплошной безнадёжной попыткой убежать от валящих со всех сторон проблем. Нет, они были неуспешны и некреативны, это же ясно! Быдло, как и успешность - понятие интернациональное. Зато в коротенькие промежутки свободного времени он бродил по кварталам успешных, жадно рассматривая офисы, элитные кондоминиумы, вдыхая, впитывая аромат Успешности и Свободы.

       Вернувшись, заработанные деньги он потратил на получение второго - уже заочного - образования, продолжая совмещать его с подработками. Брался за всё, за что платили. Даже за распространение по мелочи наркоты и съёмки в мерзких фильмах (главное, чтобы было закрыто лицо). И не забывал учиться на отлично, а так же поддерживать себя "в форме" - бассейн, фитнес; форма - тоже товар и торговая марка успешности.

       Не забывал он и инвестировать зарабатываемые средства. Подошёл к вопросу серьёзно, прочитав перед инвестированием три десятка книг про фондовую биржу, фундаментальный анализ и все такое прочее - уже сами слова эти казались ему сладкими, как недоеденные в детстве конфеты. Но на себя денег сверх необходимого для имиджа он и не тратил почти. Копил.

       Пришел черед уже и институтского выпускного. Паренек получил сначала первый красный диплом, а через некоторое время и второй. При этом опыт работы у него уже был - и не один год. И накопления некоторые были. Нашел уже серьезную работу - хотя и не на самые, прямо скажем, большие деньги. Всё это он делал сам. Без дурного совкового блата - просто потому, что умел тихо подсидеть, шепнуть, улыбнуться, подать, принести. Обо всём этом тоже подробно писалось в "учебниках успешности". И преподаватели в университете, и работодатели видели трудолюбивого, настойчивого, дисциплинированного и ответственного молодого человека. А что он о них думал - они просто не знали.

       Страна разваливалась на глазах. Гибла промышленность, гибли образование и здравоохранение, вырождались социальные программы, бушевали валы наркомании, педофилии, бездушия. Но он чувствовал себя в этой обстановке - как микроб в питательном бульоне. Вокруг издыхало быдло. До быдла ему не было никакого дела, оно само было виновато в том, что не желало себя спасать. Будь его воля - он бы просто истребил взрослое быдло физически, а детей быдла продал бы по необходимости тем, кому они нужны для бизнеса.

       Что людям может быть стыдно, совестно, противно, неинтересно, неприемлемо делать то, что делал он, что у людей могут быть совсем иные интересы и что эти интересы в сущности куда важней для будущего общества, страны, да государства в конце концов, чем его коротконогая успешность - просто не бралось им в расчёт. Не входило в информационное поле...

       ...Весной 2009-го года он пошёл ва-банк и совершил первую на самом деле большую финансовую операцию: на все скопленные деньги купил акций Сбербанка, посчитав, что кризис - явление временное, а цена в 15 рублей для самого быстро растущего банка Европы - смешные деньги, благо до кризиса они стоили почти 100. Скопил он за несколько лет немало. А еще некоторое время спустя этот бывший мальчик продал оные акции по 80 рублей, увеличив свой капитал в несколько раз. И совершенно спокойно купил на эти деньги себе трехкомнатную квартиру в строящемся доме и новую машину.

       Победу над жизнью и торжество креатива он отпраздновал свадьбой. И жену повез в свадебное путешествие не в Турцию или Египет, а на Мальдивы. В пятизвездочный отель для небыдла...

       ...То, что случилось потом, этот безумный, непрогнозируемый никакими аналитиками, страшный, алогичный бунт быдла, закончившийся катастрофой - застало его начальником отдела динамично развивающейся компании, работником с неплохим окладом и премиями. Машин в семье было уже две, был загородный дом, каждый год они всей семьёй ездили на курорты. То, что его оклад, премии, машины, квартира, дача - по простым законама капитализма оборачиваются беспросветностью жизни и зарплатой в 8-10 тысяч (хорошо если так) для людей, живущих в глубинке - его не заботило совершено. Он был горд собой и своим маленьким секретом успешности, простым секретом: он не жаловался на жизнь, на Путина, на Единую Россию, на Чубайса, на коррупцию. Когда его однокурсники бухали, ходили по митингам, добивались справедливости (ха-ха!) - он въебывал. Сидел дома и учил английский, испанский и немецкий. Пахал, пахал и пахал, обеспечивая себе будущее. А если кто-то живёт в гавне - то в своем положении винить стоит только себя. Стоит только начать работать над собой, пахать, быть небыдлом, любой ценой быть небыдлом - и будет и "Лексус", и квартира, и курорты...

       ...и мясо, и патроны. Главное - не купиться на красивые слова и не вздумать расширить круг привязанностей сверх необходимого.

       Успешность одинока. Хотя... может быть, потом он ещё женится во второй раз. Конечно, на хорошей партии...

       ...На человека это существо не было похоже совершенно. Даже ещё меньше, чем бандиты. Какая-то паукообразная белёсая масса с жуткой неподвижностью лежала в снегу, именно там, в ложбинке на месте бывшего оврага - почти незаметная, даже пар от дыхания она хитро и бесшумно пускала в снег. Сашка не заметил, как она подползла. Да и потом не различил бы её, если бы не запах.

       Запах грязи. Не той, что на коже, а иной - скверны, насквозь пропитавшей мозг. Сашка умел различать этот запах очень хорошо; иногда ему казалось, что он может даже проникать в мысли вот таких Существ. Одиночек. Они были как бы не хуже бандитов, хотя встречались реже - люди, даже вырожденные, обезумевшие, стремились прижаться друг к другу в пустом холодном мире, полном смерти, продлить себя хоть как-то. Существа - нет. Они уже не были людьми ни в каком смысле слова, хотя зачастую внятно и связно говорили и чаще всего хранили в бумажниках или просто за подкладками документы, говорившие о том, что когда-то они считали себя Элитой того или иного уровня. Было что-то жуткое и закономерное в том, что в Существ превращались именно они.

       И они - несли зародыши болезни. Спящие маленькие вирусы; как их назвал один англичанин, проезжавший через посёлок на Север? Чёрный Лорд Разврат, Сука Леди Подлость, Древняя Тварь Жадность, Ползучая Гадина Трусость, Мисс Блядь Успешность, Злобный Шут Цинизм, Её Тёмное Величество Равнодушие... Иногда Сашке казалось, что он видит их воочию на допросах схваченных врагов, вылетающие из их ртов в потоках нередко очень гладкой речи крохотные серые сгусточки. И думал, что дезинфекция - хорошая вещь, хотя эти сгусточки умирали в атмосфере посёлка, не жили. Но всё-таки - на всякий случай. А будь его воля - он бы и вовсе не приводил Существ даже на допрос.

       Перед Сашкой было именно Существо. И Сашка знал, чего оно ждёт так терпеливо и неподвижно. Поэтому он больше не стал медлить...

       ...Когда что-то тяжело и сильно упало сверху, Успешный успел подумать, что это неправильно и некреативно. Потом что-то хрустнуло, он непроизвольно мокро пукнул и удивился - почему-то он видел то, что за его спиной: склонившееся над ним темное от мороза лицо, оскал белых очень ровных зубов, клок русых волос на лбу, серые безжалостные глаза - ненавистное ему по прошлой жизни лицо типичного русского быдлёнка с улицы, сынка каких-нибудь полунищих вечно ноющих работяг, живой символ вечной неуспешности и...

       ...ОН СЛОМАЛ МНЕ ШЕЮ, была последняя мысль. Потом гаснущее убогое сознание Успешного, жадно, сыто чавкнув, поглотила и растворила без остатка вечная стылая тьма.

       - Шевчук! - и свист. Это Артём. - Сашка! Кончили, собираемся!

       - Иду! - отозвался Сашка, поднимаясь на ноги. Мельком он поглядел на растоптанного в снегу паука, поморщился. Добавил: - Сейчас!

       Ему было жарко, хотелось пить. Кадет расстегнул парку, достал из-под неё - с бока - фляжку, открыл, сделал несколько больших глотков и на какое-то время застыл, жадно дыша и не обращая внимания на то, что поднявшийся утренний ветер бьёт ему через расстёгнутый ворот парки в свитер.

       В чёрном и белом мире повязанный под горло свитера алый галстук на сашкиной груди, казалось, пылал собственным огнём. Словно в груди Сашки горел упрямый костёр, который не могли погасить никакие, даже самые страшные и сильные, холод и ветер.

     


    Сергей Арсеньев. Педагог поневоле

    Там свеча горела,

    Там струна гудела,

    Непогода пела: "Пропадай..."

    Гр. "Скомороший бунт".

      События этого рассказа происходят в сущности одновременно и сразу после окончания рассказа "Витёк".


       - ...несколько месяцев. Кажется, два месяца или даже три. В пути корабли Колумба попали в область, где густо росли плавучие водоросли. Настолько густо, что корабли потеряли ход и почти не могли двигаться. К счастью, вскоре подул сильный ветер и все три корабля смогли освободиться и выйти на чистую воду. А место, где росли эти водоросли, назвали Саргассовым морем. К концу путешествия у них почти закончилась пресная вода, а та, что ещё оставалась в бочках - протухла. И тогда команда едва не взбунтовалась, матросы требовали от Колумба, чтобы он повернул назад, но Колумб не соглашался с ними, он понимал, что вернуться назад они уже не смогут, не хватит воды, и путь у них только один - вперёд, на запад! Неизвестно, чем бы всё это закончилось, быть может, на корабле вспыхнул бы бунт и все бы погибли, но тут из прикреплённой к вершине мачты бочки сидящий там матрос закричал: "Земля!!".

       - Они нашли Америку?

       - Да, Петя, нашли Америку. Это произошло в 1482 году. Кажется. Наверное, это было лето, вряд ли Колумб отправился бы в экспедицию зимой, ведь он был опытным мореплавателем и побоялся бы идти в неизвестность, рискуя попасть в зимние шторма. Но высадились они не на континенте, а на каком-то небольшом острове, точно не на Кубе. Не помню, на каком. Может быть, Санто-Доминго? Нет, не помню, не буду врать.

       - А на континенте когда высадились?

       - На континенте? Точно не во время первой экспедиции. Всего Колумб совершил к берегам Америки три экспедиции, но я не уверен, что он хоть раз высаживался на самом континенте. Может быть, такого и не было. Кстати, Колумб так и не узнал, что открыл новую часть света, он до самой своей смерти думал, что всего лишь подплыл к Индии с востока.

       - Как не узнал? Открыл Америку и сам не заметил этого, что ли?

       - Именно так, Ваня. Открыл - и не заметил.

       - Разве так может быть? Как можно найти целый материк и не понять этого?

       - А ты что думал, Колумб приплыл, а на берегу к его прибытию местные индейцы натянули на пальмах огромный транспарант с надписью "Добро пожаловать в Америку!"? Откуда он мог знать, что это Америка?

       - Ааа... А когда узнали? И кто это первый понял?

       - Не знаю, ребята, это я не помню. Возможно, первым догадался об этом другой великий путешественник, Америго Веспуччи. Кажется, португалец. Кстати, сам американский континент назван в его честь.

       - Дмитрий Степанович, а когда Австралию открыли?

       - Хм... Не помню. Но мне кажется, что позже Америки. Кто открыл - тоже не помню. По-моему, голландцы открыли, но не уверен. Ребята, давайте про Австралию в следующий раз, я постараюсь вспомнить побольше. А пока... Вика, как у тебя дела?

       Пожилой мужчина с роскошной седой бородой взял из рук девочки школьную тетрадку, поднёс её поближе к горящей на столе свече, наклонился над ней и, близоруко щурясь, принялся читать. Пару минут спустя мужчина недовольно хмыкнул и сказал:

       - Вика! Сколько будет семью восемь?

       - Пятьдесят четыре, - несколько неуверенно ответила девочка, на вид лет восьми-девяти.

       - А если подумать?

       ...

       - Ну?

       - Пятьдесят шесть?

       - Пятьдесят шесть, - согласно кивает головой мужчина. - На, переделывай. Алёша, ты как?

       - Я формулу площади треугольника забыл, - с другой стороны стола отвечает мальчишка лет десяти.

       - Так выводи.

       - А как?

       - Формулу площади прямоугольника, надеюсь, помнишь?

       - Помню.

       - Площадь треугольника чудесно выводится из неё. Для начала, нужно получить формулу площади параллелограмма, а треугольник - это всего лишь параллелограмм, поделённый пополам. Делай чертёж, я помогу тебе.

       Откуда-то сверху приглушённо доносится звяканье стекла. Миг - и все находившиеся в комнате дети, а их было чуть больше десятка, ни слова не говоря, сгрудились вокруг мальчишки, который только что забыл формулу площади треугольника. А тот молча достал из висевшей у него на поясе маленькой женской сумочки гранату, ухватил её обеими руками, а руки с гранатой положил на стол перед собой. Бородатый старик задул две из трёх горевших на столе свечи, снял с вешалки карабин и взял на прицел единственную дверь, ведущую в помещение.

       Тишина. Все замерли, лишь свеча на столе тихонько потрескивает.

       Тук. Тук-тук. Тук-тук-тук.

       Тишина, никто не двигается.

       Тук-тук. Тук. Тук-тук.

       Одна из девчонок молча подходит к двери, отодвигает тяжёлый с виду засов, после чего бегом возвращается обратно на своё место, поближе к мальчику с гранатой. Старик поднимает карабин к плечу. Мальчишка с гранатой напрягся.

       Открывается дверь и в комнату, со словами: "Это я, всё нормально", вваливается с ног до головы мокрая и заляпанная грязью девчонка лет четырнадцати. Старик опускает карабин, мальчишка прячет гранату обратно в свою сумочку, а мокрая девчонка, повесив свой АКМ на стену рядом с карабином старика, стянула с головы шерстяную шапку, тряхнула мокрыми и давно не мытыми волосами и сказала:

       - Дмитрий Степанович, мы воду достали.

       - Да ну? Молодцы! - говорит бородатый старик. - А то я уже беспокоиться начал, думал, опять дрянь какую пить придётся, как в тот раз. Ну, осенью, помнишь?

       - Такое забудешь, как же, - морщится от отвращения девчонка. - Я, Дмитрий Степанович, наверное, никогда в жизни больше этой гадости в рот не возьму. Как вспомню, чего нам с Гришкой стоило потом выходить и всё равно искать воду! Тошнит, голова раскалывается, во рту помойка, глаза в разные стороны, а идти по-любому нужно, даже и если ты в зюзю.

       - Младшим было хуже, Свет. Я уж и так им поменьше давать старался, но хоть стакан-то в день нужно, иначе никак. А ты, всё-таки, постарше, тебе проще.

       - Так я и пила больше. Под конец вообще думала, что сдохну от этой дряни.

       - Да, дрянь, согласен, из дешёвых сортов, но другого-то ничего и не было. Чистый снег, без пепла, тогда вовремя пошёл, спас нас, а то пропали бы.

       - Пропали бы. Я в последние дни уже и ходить почти не могла, шутка ли - две недели не пить ничего, кроме вина. Брр... гадость!

       - Вот и не пей его никогда больше.

       - Шутите? Чтобы я, добровольно... Ни за что!!

       - И правильно. Сейчас нормальную воду нашли, не колу?

       - Нормальную, она даже негазированная, просто питьевая. Там много, четыре бадьи, я тащить её запарилась, местами просто волоком пёрла. Гришка охраняет меня, а я перебежками их тащу. Протащу одну метров двадцать - за следующей иду. Так и шли, потому и долго. Они там наверху, Гришка сторожит.

       - Я сейчас. Света, я сейчас помогу.

       - И думать не смейте, Дмитрий Степанович! Куда Вам с Вашим сердцем?! Что мы, не затащим, что ли? Ребята, поможете? Зато сегодня можно будет лапшу заварить!

       Последнее заявление мокрой девчонки вызвало в комнате оживление и радостное бормотание. Лапши, видимо, хотелось всем.

       - А ещё мы чай нашли, много, две пачки, и он даже не мокрый!

       Новая порция радостного бормотания.

       - Но самое главное, - важно добавила старшая девчонка, - самое главное - не это. Гришка молодец, затащил меня. Мы по квартирам шарились, хоть там уже и побывали до нас явно, но мы всё равно пошли проверить. Так в одной квартире, на шкафу коробка стояла, и Гришка её снял оттуда. А там знаете что было? Диафильмы! Новые диафильмы, мы такие не смотрели ещё! И много, почти тридцать штук!

       И вот тут комната утонула в радостном визге ребят. Правда, визжали все только шёпотом...

    * * *

       Довольная и сытая (относительно) Света Самохина возилась возле старенького фильмоскопа, настраивая его. Этот фильмоскоп, а ещё два десятка диафильмов, они таскали с собой, когда перекочёвывали на новое место. Таскали, несмотря на то, что тот был довольно тяжёлым. Да, из него выкинули всю электрическую начинку, но и оставшееся весило прилично. Там остался механизм прокрутки ленты (он механический), остались линзы, остался сам корпус, в конце концов! Корпус - самое тяжёлое, он металлический, добротный такой. Но без корпуса никак, он нужен.

       А сколько они мучились, когда переделывали этот проектор под свечной свет! Это кошмар какой-то! Конечно, проектор им достался вполне исправным (наверное) и даже была запасная лампа к нему, но... где же они возьмут электричество? Электричества давно не было. Вот и пришлось старенькому Дмитрию Степановичу, Гришке и Лёхе мудрить со свечами и зеркалами, подстраиваясь под новые условия.

       Результат у них получился... не очень. Изображение бледное, мерцающее, буквы едва читаются, но... Но всё равно просмотр диафильмов мгновенно стал любимым общим развлечением. Вернее, не любимым, а вообще единственным, других у них не было. Неудивительно, что все имевшиеся диафильмы уже были пересмотрены чуть ли не по десятку раз. Все подряд пересмотрены, от сказки про курочку Рябу, до научно-популярного о строении Солнца. Так что сейчас все ребята, включая шестилетнего Вовку (который солнце почти не помнил), знали о нашей звезде гораздо больше среднего взрослого (даже с высшим образованием).

       Потому что диафильмы - это была часть ТОЙ жизни. Жизни ДО.

       Особенно часто смотрели диафильм "Повесть о Настоящем Человеке". Вовка просил. Этот диафильм все посмотрели раз двадцать и буквально выучили его наизусть.

       А сегодня Света и Гриша принесли новые диафильмы, нашли случайно. Света и Гриша - штатные добытчики отряда, фактически - кормильцы и защитники. Правда, защитники они аховые, отбиться смогут разве что от сумасшедшего одиночки, но... других не было. Света была самой старшей и сильной в отряде, ей уже исполнилось четырнадцать. Грише через три месяца должно было стукнуть тринадцать, если он доживёт. Ещё старше Светы был лишь Дмитрий Степанович, но он уж слишком сильно старше, ему почти шестьдесят (хотя выглядит сейчас на все семьдесят с хвостиком). И у него больное сердце, а ещё он разбил свои единственные очки, а новых, хоть чуть подходящих, найти не удаётся. А без очков... ну, какой из него добытчик и разведчик? Никакой, он слона за пять метров не разглядит.

       Вообще, Дмитрию Степановичу три года назад и в страшном сне не могло присниться, что на старости лет он вдруг поменяет род деятельности и из начальника отдела планирования крупной фирмы он вдруг станет школьным учителем. Дмитрий Степанович никогда в жизни не работал с детьми и совершенно не умел этого делать. Собственно, детей он просто боялся и с посторонними (не своими) детьми общался лишь в случае ну совсем уж крайней необходимости, либо если те первые к нему обращались. К счастью, такое случалось весьма редко.

       А тут - на тебе! Сразу тринадцать человек! Чёртова дюжина!

       Первым стал Вовка, которого пожилой начальник отдела подобрал возле разграбленного поезда. Что случилось с поездом - выяснить не удалось. Кроме Вовки выживших не было (либо они уже разбежались). Когда машина, за рулём которой сидел возвращавшийся в Москву Дмитрий Степанович, намертво встала в жуткой пробке вблизи Липецка, Дмитрий Степанович принял решение возвращаться домой пешком. Боясь заблудиться (GPS-навигатор уже не работал), Дмитрий Степанович вышел к железной дороге и пошёл вдоль неё. И уже к вечеру он нашёл поезд дальнего следования. Вернее, дымящиеся останки поезда. Живых людей там не было, а вот мёртвых - предостаточно. Все - безоружные гражданские. Просто пассажиры.

       Дмитрий Степанович подобрал себе там, в руинах, немного еды, одеяло, пластиковую бутылку и небольшой рюкзачок. Уже хотел уходить, как вдруг заметил лежащего на земле Вовку. Как мальчишка не истёк кровью - непонятно. Возможно, его спасло валявшееся рядом одеяло, в которое он упёр свои культи. У Вовки не было ступней обеих ног, только торчащие на их месте обломки костей и лохмотья мяса.

       Что мальчишка вскоре умрёт, было очевидно. Тут и настоящий хирург вряд ли бы помог. Только просто так бросить трёхлетнего малыша начальник отдела планирования не смог. Он перетянул ему ноги верёвкой, выковырял ножом самые крупные обломки костей, подровнял лоскутья кожи и мяса и замотал культи разорванной простынёй. На этом его медицинские познания заканчивались, это всё, что он мог сделать для мальчишки. Всё время операции мальчик, к счастью, был без сознания. Он умирал, это понятно. Но Дмитрий Степанович всё равно поднял его и понёс. Куда-то понёс, он и сам не знал, куда идёт. Куда-то на север, вдоль железнодорожного полотна.

       А вторым стал Гришка. Он как раз и жил в этом Липецке, когда всё началось. Гришка вылез из кустов, и молча пошёл следом за Дмитрием Степановичем вдоль железной дороги, метров в двадцати от него. Как Гришка потом объяснил, он стал очень бояться взрослых людей, потому что они... они делали такое... ему казалось, что мир вдруг сошёл с ума. Такого просто быть не могло, чтобы жечь паяльной лампой, нарочно!, живого человека, девушку!! Но это - было, он сам видел. А за Дмитрием Степановичем он пошёл лишь оттого, что увидел у него на руках почти мёртвого Вовку, посчитал старика спасателем. Но всё равно вплотную подойти к Дмитрию Степановичу и заговорить с ним Гришка набрался храбрости лишь к вечеру, когда пожилой мужчина раскладывал на земле одеяло и готовился ко сну.

       Третьей же стала Светка. Вот тут уже им повезло, просто повезло. Всем повезло, и Светке, и Гришке, и Дмитрию Степановичу с Вовкой на руках. Если честно, то никто из троих (Вовка не считается) в одиночку (или даже парой), не был бы способен выжить, они все должны были умереть. Но... Когда их стало трое, то это уже был маленький, но отряд. Втроём... выжить втроём уже было реально.

       О! Светка закончила регулировать фильмоскоп, ребята расселись поудобнее, и начался просмотр диафильма (нового!). Они ещё не видели такого. И вот тут...

       С развешенной на бетонной стене несвежей простыни на детей хлынула даже не сказка, хлынул целый новый мир. Мир светлый, свободный, радостный и... недостижимый. Ребята жадно всматриваются в яркие картинки счастливого мира на простыне, а Светка читает им:


       А Алиса - самая обыкновенная девочка. Но с ней случаются события, необыкновенные даже для XXI века.


       - Для XXI века, - глухо ворчит Гришка. - Да уж, для XXI века эти события действительно необыкновенны. В XXI веке такого не бывает.

       Все молчат. Просмотр продолжается. Кадр за кадром проходят мимо ребят картинки другого мира. Лёшка (всё равно голодный), увидев динозавра с бубликом в зубах, потянул к себе пустой одноразовый лоток из-под лапши, лизнул его, убедился, что девчонки и без него тот тщательно вылизали, и вновь обратил своё внимание на экран. Светка же, тем временем, продолжает:


       Все остолбенели. Профессор Селезнёв хотел перепрыгнуть через барьер к Алисе. Но она замахала рукой. - "Тише, папа, Бронтя тебя боится. Отойди, пожалуйста".


       И снова в полной тишине и темноте один за другим пошли с трудом различимые в свете трёх свечей кадры диафильма. Слышится лишь голос Светы Самохиной:


       Космонавты даже спасли одного шушонка, чуть не утонувшего в большой банке сгущённого молока.


       В этом месте Гришка громко сглотнул, он один из немногих, кто помнил вкус настоящего сгущённого молока.

       Всё, диафильм закончился, ребята сидят, как пришибленные.

       - Дмитрий Степанович! - первой не выдерживает Вика Королёва. - Дмитрий Степанович, а что это было?

       - Это? Это ваше будущее, ребята.

       - Наше?

       - Ваше. Ваше, каким оно должно было бы быть, если бы...

       - Если бы?

       - Если бы его не украли наши враги. Предатели.

       - Но...

       - Посмотри сюда, Вова, - Дмитрий Степанович быстро отматывает назад кадры диафильма и останавливается на картинке, где пожилой профессор рассматривает яйцо динозавра. - Вова, вот этот человек - это ты. Там должен был быть ты!

       - Я? - обхвативший ладонями свои культи Вовка делает огромные глаза.

       - Ты. А вот это, - ещё несколько кадров назад, - Вика, вот эта женщина в скафандре - это твоя дочь. Ребята, там, в том мире - это вы и ваши дети. Вы должны были быть ТАМ, но...

       - Но что, Дмитрий Степанович?

       - Простите меня, дети. Это я не смог, это я допустил. Я, как и все мы, взрослые. Мы позволили гнили и дряни вылезти наружу, захватить власть. А потому сейчас мы тут, в подвале, а наверху у нас ядерная зима, и нам нечего кушать, и... Простите. Если сможете.

       Света подходит к ставшему вдруг таким маленьким и жалким Учителю, обнимает его, целует во влажную от слёз щёку, что-то хочет сказать, но...

       Откуда-то сверху приглушённо доноситься звяканье стекла. Сигнальная бутылка! Миг - и все находившиеся в комнате дети, ни слова не говоря, сгрудились вокруг Лёшки, который опять молча достал из сумочки гранату. Дмитрий Степанович задул свечи в фильмоскопе, снял с вешалки карабин, и взял на прицел единственную дверь, ведущую в помещение. К нему тотчас присоединились Светка и Гришка со своими АКМ. И вот дверь уже под прицелом трёх стволов, а в глубине комнаты малышня тесно сгрудилась вокруг сжимающего в напряжённых ладонях гранату Лёшки.

       Они никого не ждут. Кто это?

       Стук в дверь. Ещё стук, настойчивее.

       Дмитрий Степанович не выдержал и негромко спросил: "Кто там?"

       В ответ детский голос: "Это я, впустите".

       Минута на раздумье, затем Вика, повинуясь жесту Учителя, подходит к двери, отваливает засов, и бегом бежит обратно, поближе к гранате. Дверь, находящаяся под прицелом трёх стволов, медленно открывается, и в комнату входит девчонка.

       Какая чистая! И сытая с виду. Таких давно нет уже. Очень-очень короткая юбка, на обтянутых чёрными колготками (колготками! они же рвутся!) ногах полусапожки, выше тоже очень чистый чёрный свитер с белой эмблемой хищника и надписью "Puma". Невероятно чистые волосы заплетены в длинную косу.

       - Здравствуйте, - вежливо говорит девчонка.

       - Здравствуй. А ты кто такая?

       - Меня зовут Катя. Хотя на самом деле я Ромка...

    * * *

       ...Снег. Июнь месяц, а опять пошёл снег. Ну, когда же выглянет солнце, когда?! Все устали от этих бесконечных и унылых чёрно-серых туч и постоянного дождя.

       Отряд медленно продвигается вперёд, ведомый Катей-Ромкой. Косу ему отрезали под корень, но лишней одежды для мальчика нужного размера у них не было. Вообще-то, для девочки тоже не было, никакой не было. Если поискать, то что-то можно было бы найти в окружающих домах, но время... времени тоже не было. Потому так и идёт Ромка в своих девчачьих тряпках вместе со всеми. Весь промок, колготки порвались уже в нескольких местах, его мини-юбка висит на бёдрах мальчишки мокрой тряпкой, но... идёт и не вякает. Кажется, он уже простудился, но ему всё равно.

       Ромка говорит, что ему всё равно. Теперь - всё равно. Его мечта - стать живой бомбой, а если не получится, то хотя бы повеситься, ничего большего он для себя не желает.

       Но он хочет, чтобы сначала сдох Адамыч. Только одно лишь это желание всё ещё и удерживает Ромку на этом свете, больше ничего. Адамыч должен подохнуть!! Ведь это именно он сделал из Ромки то, чем он стал.

       Когда ребята отряда узнали, кто именно стоит перед ними и чем он занимался в последние годы... От немедленной расправы Ромку спасло только то, что к нему брезговали прикасаться, а тратить пулю было жалко. Его начали было облаивать самыми последними словами (особенно Гришка старался), но Ромка сказал, что это бесполезно. Они все правы и он не спорит. Больше того, сильнее, чем он сам себя, они его обругать всё равно не смогут. Всё правильно. Он - такое. Такая. Такое.

       А ещё он сказал, что отряд выследили и спасаться нужно немедленно. Через пару часов тут будут люди Адамыча (ему срочно нужны новые рабы) и отбиться тремя стволами от них точно не удастся. Поэтому ребята бросили всё нажитое, взяли с собой лишь жизненно необходимое (немного еды и воды, запас лекарств и фильмоскоп с диафильмами) и бросились бежать. Ну, вечный снег им помог ещё, смыл следы. По случаю июня месяца снег был мокрым (лето же!), но следы он всё равно заметал превосходно.

       И вот они снова, в который раз уже за последние три года, бредут, не зная куда, спасаясь из предыдущего места жительства, вдруг ставшего неуютным. Бредут своим обычным порядком. Впереди - Гришка с АКМ, за ним основная толпа, Лёшка несёт старую "Сайгу" Светки, а свою гранату он временно отдал Вике. В центре построения - Дмитрий Степанович с Вовкой на плечах, а в самом конце, позади всех, основная ударная сила отряда - четырнадцатилетняя Света Самохина со своим АКМ.

       Дмитрий Степанович не вооружён. Это бесполезно, с его зрением боеспособность старого офисного хомячка всё равно близка к нулю, чем бы его ни вооружить. Он несёт на плечах Вовку.

       Бубух-бубух! Бубух-бубух! Бубух-бубух!

       Глухо бьётся в груди изношенное сердце старика. Но он - единственный, кто в состоянии тащить на себе Вовку продолжительное время. А потому Дмитрий Степанович шаг за шагом буквально заставляет своё сердце биться снова и снова. Нельзя, сейчас нельзя останавливаться. Сейчас - не время! Иначе Вовка пропадёт, больше его нести некому.

       Да, Вовка выжил. Выжил, несмотря на потерю обеих ступней. Три года назад им сказочно повезло, просто неверояно повезло. Гришка, стараясь особо не смотреть в сторону распятой между вбитых в землю колышков обнажённой Светки, резал верёвки, которыми та была привязана. Дмитрий Степанович, сидя на земле и тяжело привалившись к резному крыльцу, перекатывал под языком таблетку, пытаясь успокоить вдруг взбунтовавшееся сердце. На том же крыльце лежал мёртвый мужчина (как потом выяснилось, родной дядя Светы), а рядом с крыльцом, в луже, плавали с пробитыми головами двое неизвестных лиц "южно-чебуречной" национальности (один со спущенными штанами). Дмитрий Степанович сидел, оплакивал погибшие в схватке собственные очки, смотрел на тела в луже, и удивлялся сам себе. Откуда силы-то у старика взялись? Вот так вот, с одной лопатой, да на двоих и на спортивных. Конечно, атаковал со спины, да ещё один из этих двух к обороне явно готов не был (он к другому готовился), но всё равно... годы не те и здоровье не то. Просто эта девочка, эта Света, кричала так похоже на его младшую, на Валерку, что... Словом, так получилось.

       И в тот момент очнулся Вовка. Очнулся и попросил пить. Так их стало четверо.

       Самое смешное, что фамилия у Вовы была Путин, он сам так сказал. Конечно, доверять лепету трёхлетнего малыша особо не стоило, но... он себя называл "Вова Путин". Может, телевизора пересмотрел, может, это такая домашняя дразнилка была у него, а может и вправду однофамилец (родители пошутить захотели). Только так вот и получилось, что спас Дмитрий Степанович от смерти самого Владимира Путина. Жаль, что за этого Путина орден вряд ли дадут.

       Ещё Вова называл и свой адрес: "улица Мисиськая, квартира семнадцать". Расшифровать название улицы не удалось, Вова так и произносил его: "Мисиськая". К тому же, он не называл ни номера дома, ни название города, где эта улица находится. Возможно, во времена ДО полиция и по фразе "улица Мисиськая, квартира семнадцать" смогла бы найти родных Вовы (если бы стала искать). Но это ДО, сейчас этим точно никто и заниматься не станет. Так что, поехал дальше Вова на Дмитрии Степановиче. Первое время тот нёс его, а когда ножки у ребёнка немного зажили, то он прочно переселился на шею пожилому мужчине и дальше путешествовал уже там.

       Эта неожиданная встреча спасла не только Свету, Дмитрий Степанович и Гришка выиграли от неё немногим меньше. Дело в том, что Свету и её дядю (к которому она приехала в гости), просто застали врасплох. Если бы они были готовы, то этим двум ублюдкам бы не поздоровилось. Дядя Светы был заядлым охотником, у него в доме были две "Сайги" и изрядный запас патронов к ним. Света тоже довольно прилично (для девчонки одиннадцати лет) умела стрелять. Собственно, она и в гости-то приехала именно для того, чтобы сходить на охоту с дядей. Так что, когда отряд из трёх человек и одного инвалида покинул дом дяди Светы, то он уже был неплохо экипирован. Помимо запаса продуктов у них было на троих две "Сайги", каковые достались Свете и Гришке. Гришке, конечно, было тяжело (впрочем, как и Свете) тащить эту бандуру, но идти с оружием в руках намного безопаснее, а Дмитрию Степановичу после потери очков давать огнестрельное оружие было практически бессмысленно. К тому же, он всё равно нёс на себе Вовку.

       Ну, а дальше всё как-то так само собой получилось. Ребята смертельно боялись взрослых и шарахались от каждого человека. Дмитрий Степанович этих взрослых просто тупо не видел без очков, а потому всегда на слово верил своим молодым и глазастым спутникам, когда те говорили, что впереди опасность и нужно спрятаться и переждать. А вот детей, особенно одиночных и моложе их, Светка и Гришка не боялись. Потому и шёл потихоньку на север отряд, постепенно обрастая новыми молодыми членами.

       И стал Дмитрий Степанович, совершенно неожиданно для себя, сначала воспитателем, а затем и учителем всей этой мелюзги.

       Впервые на относительно длительный срок они остановились где-то месяц спустя после начала их путешествия. Солнца уже не было, постоянно шёл дождь (временами переходящий в снег) пополам с пеплом, все были мокрые и чёрные от этого пепла. К тому же, шестилетняя Вика заболела и нехорошо кашляла.

       Они нашли какую-то полузаброшенную деревню в паре километров от железной дороги, Гришка сходил туда на разведку и, вернувшись, доложил, что деревня заброшена не "полу", а совсем. Вернее, до недавнего времени там ещё кто-то жил в нескольких домах, но прямо сейчас нет никого. Вот, там они и встали передохнуть.

       Светка и Гришка мародёрничали, вовсю шерстя дома в деревне. Ещё они вскрыли склад старого сельпо и, к собственному удивлению, обнаружили там полдюжины упаковок ржаной муки, по восемь двухкилограммовых пачек в каждой. Мука была просрочена, но... при отсутствии другой еды...

       Да, Света и Гришка стали добытчиками и охотниками. А другим что? Просто так сидеть сиднем дома? И кем они тогда вырастут? Так и стал Дмитрий Степанович ещё и учителем младших школьников.

       Быть учителем он не умел, никогда не готовил себя к такому Подвигу. Ученики ему попались с весьма разным уровнем подготовки - кто-то уже и делить столбиком умел, а кто-то ещё ни одной буквы не знал. К тому же, не было ничего, напоминавшее учебники (хоть какие-нибудь). Но...

       Но он взялся их учить, потому что кто, если не он?

       Учил Дмитрий Степанович ребят совершенно бессистемно и тому, что помнил сам, без учебников. Вот и получились у ребят знания ну очень-очень неровные. Через три года все, кроме Вовки, уже умели неплохо считать, многие могли в уме перемножать трёхзначные числа, да и Вовка научился счёту в пределах сотни. Но при этом все, кроме Светы и Гришки, читали кое-как и по слогам. Все знали, что такое математическое ожидание, сетевое планирование и комплексные числа, но писали с чудовищным количеством ошибок. Нет, сам-то Дмитрий Степанович писал вполне грамотно, но он это делал практически на инстинкте, оно само у него так получалось, а вот правил русского языка дальше "жи-ши" и "чу-щу" он вспомнить не мог. Его ученики неплохо представляли себе строение ядра атома, знали, что такое период полураспада и чем альфа-радиация отличается от бета и гамма-радиации. Но при этом ни один ребёнок ни за что не смог бы отличить липу от ясеня, не знал, чем питаются панды и в каком веке началась Столетняя война. Такой вот им попался учитель. И таким стал мир вокруг.

       Мокрый снег, наконец-то, прекратился. Даже небо чуть посветлело. Вымокшие и озябшие дети с надеждой подняли свои взоры вверх. Быть может, выглянет солнце?

       Но нет, солнце выглядывать пока не спешило, слишком сильно обидели его люди своей глупостью. Ромка стряхнул ладонями влагу со своей насквозь промокшей ну очень уж неприлично-короткой юбки, тряхнул головой, и веселее зашагал рядом с Гришкой.

       А Гришка, похоже, немного оттаял. Он уже не отпрыгивал от Ромки на два метра, когда тот приближался к нему, и не плевался, когда Ромка пытался что-то говорить. Собственно, Гришка даже иногда удостаивал того короткими ответами.

       Сам же Ромка был доволен и всем своим видом выражал это. Он шёл умирать, не скрывал этого ни от кого, но при этом был счастлив, впервые за три года Беды счастлив. Для него скоро всё закончится. Он - отомстит.

       Ведь отряд шёл не просто так, впервые они не мигрировали куда-то бесцельно, а шли в конкретное место. И вёл их туда Ромка, он помнил дорогу. Они шли в... одно место, место, расположенное недалеко от Рязани. Туда, откуда пару недель назад едва-едва смог унести ноги Адамыч. Он бежал, в панике бросив почти всё и всех, захватив с собой лишь полдюжины самых близких и отмороженных сподвижников, да ещё любимую "девочку" Катю. Конечно, Адамыч был достаточно силён по нынешним временам, чтобы завести себе и нормальную девочку, обыкновенную (а то и не одну), только... ему больше нравились именно такие, как Рома. Насколько это нравится самому Роме для Адамыча значения не имело совершенно.

       А вот теперь он и заплатит за это.

       Ромка вёл отряд, чтобы попросить помощи у каких-то загадочных "витязей". Кто это такие, Ромка доподлинно не знал, он знал только, что Адамыч боится их буквально до усрачки и чуть ли не ходит жидким под себя при одном лишь упоминании этих непонятных "витязей". А Ромка знал где, в каких именно утёсах, прячет своё жирное тело Адамыч. Он это знал и он расскажет об этом "витязям". Единственное, что он хотел для себя в награду - право стать живой бомбой, больше ничего.

       Ромка всё расскажет витязям, всё, что только знает. А знает он не так уж и мало. Расскажет про главный тайник Адамыча близ станции Ожерелье. Расскажет про место, где ежемесячно проходят рынки рабов, на которые прибывают покупатели со всей округи. И про "дядю Гогу" Ханапойского расскажет тоже. Кажется, этот "дядя Гога" имеет какие-то отношения с витязями и чуть ли не их союзник. Что ж, пусть теперь и витязи кое-что узнают о таком вот своём "союзнике". Ромка ходил с ним в баню (конечно, не добровольно, его согласия никто не спрашивал). Этот Ханапойский тоже оказался любителем "необычных" девочек. Правда, в бане кроме лапанья и вонючих поцелуев у того ничего не получилось (а не будет столько пить!). Ханапойский там просто нагрузился водкой до состояния овоща и заснул (Ромка хотел спихнуть спящее тело в бассейн и свалить всё на несчастный случай, но просто не смог сдвинуть с места стодвадцатикилограммовую потную тушу). Но, прежде чем заснуть, "дядя Гога" много чего интересного рассказал. Наверняка, витязям будет любопытно послушать про это.

       Да, дорогу к витязям Ромка знал. Но в одиночку он побоялся туда идти, путь-то неблизкий. На одинокого путника (тем более - девчонку!!) по дороге нападут практически наверняка. Другое дело - отряд из полутора десятков человек, трое из которых явно вооружены. У остальных же, возможно, оружие просто не на виду. На такую толпу и группа из полудюжины бойцов трижды подумает, прежде чем напасть. Даже если и победят, потери у такой группы будут наверняка. А оно им надо? Что у этих прохожих брать-то? Может, у них и нет ничего, ведь пешком идут, много с собой нести не могут.

       Опять же, и ребят незнакомых Ромке было жалко. Своей судьбы он не пожелал бы никому. Вчера он слышал, как подручные Адамыча уже разыгрывали очерёдность "подходов" к незнакомой ему девчонке (теперь он знал, что зовут её Света). Ему стало так жаль её... Да и мелких ребят жаль, в рабстве у Адамыча жизнь такая, что лучше подохнуть, это Ромка видел не раз. Правда, как выяснилось, эти мелкие ребята и сами прекрасно понимали это и при малейшей опасности дисциплинированно сбегались поближе к своей единственной гранате. Наверное, Адамыч всё равно не смог бы взять их живьём, ему бы только мясо досталось. Впрочем, от мяса тот тоже не отказался бы.

       А небо-то светлеет! Солнце. Ну пожалуйста, солнышко! Ромке так хочется ещё раз посмотреть на солнце. В последний раз...

    * * *

       Вызов селектора с КПП-1 прозвучал громко и неожиданно. Дежуривший по посёлку майор Локтионов даже едва не пролил себе на колени чай, который только что заварил. Недовольно поставив на стол перед собой чашку с горячим напитком, тот включил связь и спросил:

       - Что там у вас случилось?

       - Тащ майор, тут это...

       - Чего "это"?

       - Тут... тут к воротам с той стороны Дед Мороз подходит.

       - Кто подходит?!

       - Дед Мороз. Ну, он выглядит так, только без посоха и одет плохо.

       - И с ним Снегурочка, конечно.

       - Да, есть такая, причём не одна. Снегурочка АКМ вооружена.

       - А Дед Мороз - базукой?

       - Нет, он ребёнка на шее тащит.

       - Часовой, Вы что, вчера в медсанчасти литр спирта украли?

       - Никак нет. Я не пьян, товарищ майор! Вам лучше подойти сюда, они уже почти пришли. Я не знаю, что мне делать, товарищ майор.

       - Иду, ждите, - недовольно сказал селектору Локтионов, отключил связь, с сожалением посмотрел на кружку с недопитым чаем, кивнул своему помощнику и вышел из штаба.

       Весть о том, что к ним пришёл Дед Мороз (в июне месяце), распространилась по посёлку, как лесной пожар. Наверняка, дежурный по штабу разболтал (ох и влетит ему потом от майора!). Как бы то ни было, к тому времени, когда Локтионов отдал команду открыть ворота, изнутри около ворот собралась уже довольно порядочная толпа человек из двадцати. Всем любопытно.

       Вот взревел электродвигатель, тяжёлые ворота медленно и плавно отъехали в сторону, и в образовавшийся неширокий проход по одному стали заходить люди. Точнее - дети. Самой старшей лет четырнадцать, младшему около восьми. Тощие, грязные, оборванные. Только одна девчонка с неровно обрезанными короткими волосами в совершенно неприличной юбке выглядела относительно ухоженно, хотя и у неё колготки порвались в нескольких местах, а вся она была мокрая насквозь. Мокрая, но не грязная, как все остальные.

       А вот и он, Дед Мороз. Да ну, никакой это не Дед Мороз, простой старик, худой и грязный, как и все остальные, пришедшие с ним. Это всего лишь борода у него такая седая и роскошная, какой любой Дед Мороз позавидовал бы. На плечах у него сидит ребёнок, мальчик лет шести, самый маленький из всех. На коленях у ребёнка нашиты какие-то не то очень толстые накладки, не то очень маленькие подушки. Зачем?

       Но вот, все зашли внутрь, ворота закрываются. Дед Мороз степенно осмотрелся по сторонам, оглядел своих детей, осторожно снял с шеи мальчишку, подошёл к удивлённому майору, и, ни слова не говоря, передал ему ребёнка. Тот совершенно машинально принял тело и вопросительно посмотрел на "Деда Мороза". Старик же... старик только тихо сказал: "Дошли. Вот и славно". А потом неожиданно мягко и быстро лёг на землю. Не упал, а именно лёг. Лёг и лежит. Молча и неподвижно.

       Майор Локтионов кивнул дежурному по КПП в сторону лежащего "Деда Мороза": проверь, мол, как он. Часовой наклонился над стариком, потрогал его, затем встал перед ним на колени и стал щупать пульс на шее. Полминуты спустя дежурный по КПП разогнулся и растерянно сказал: "Товарищ майор, а он кажись того, помер"...

    Полчаса спустя.

       Ответственная за санобработку Елена Половцева пропустила грязных немытых детей в санитарный блок и сказала:

       - Так, мальчики вон в ту дверь, девочки в эту. Девочкам я помогу, а вы, парни, сами разберётесь. Барахло своё грязное в жёлтый контейнер складывайте. Если в карманах чего есть ценное - сразу вынимайте, больше вы эти тряпки не увидите. Жёлтый контейнер - утилизация. Стирать у вас нечего, новое всё выдавать придётся. И... эээ... Вове помогите.

       - Да он сам может. По дому он шустро ползает, это на улице ему тяжело.

       - Да? Ну, ладно.

       - Мне, наверное, не нужно на обработку, - говорит девчонка в рваных чёрных колготках. - Я три дня назад в бане... ну, и помыться тоже довелось.

       - Давай-давай, дорогуша, как все. На обработку шагом марш!

       - Ладно, как скажете.

       - Э! Э!! Ты куда? Я же сказала: девочки - вот в эту дверь! Ты глухая?

       - Я это, как бы, не совсем девочка.

       - Чего?

       - Его Ромкой зовут, - вдруг говорит старший из мальчишек. - Парень это.

       - Парень?! - Елена Половцева обводит взглядом с ног до головы наряженного девчонкой Ромку, и на лице её постепенно проступает гримаса непередаваемого отвращения. - Парень?!!

       - У него это... особые обстоятельства.

       - Да не, Гриш, спасибо, но... всё правильно. Я бы раньше и сам с таким... с такой срать на одном гектаре не сел бы, а вот видишь, как оно получилось-то...

       - Ну ладно, "парень", иди с мальчиками. Если они не боятся с тобой в баню идти. Девчонки, а вы за мной! Пошли-пошли, в темпе!

       Зайдя в женскую раздевалку, девчонки принялись не спеша раздеваться. Первой грязную драную куртку сняла с себя старшая девочка, четырнадцатилетняя Светлана. Сняла и... Елена Половцева огромными удивлёнными глазами уставилась на неё.

       - Это, - хриплым голосом сказала она. - Это что?

       - Не дам! - резко выкрикнула Светка, отпрыгивая на полметра назад.

       - Вот это, - Половцева делает шаг к Светлане и протягивает вперёд руку. Остальные девчонки в раздевалке прекратили раздеваться и неподвижно наблюдают за разворачивающейся на их глазах сценой.

       - Не подходите! - уже срывается на крик Светка. - Не подходите. Не дам! Убью! За галстук - убью!!

       - Но... почему?

       - Потому что я - Пионер!

       - Пионер?

       - Пионер!! Нас... Нас Дмитрий Степанович принял, у нас у всех такие! Он имел право, он комсомолец, настоящий, он БАМ строил, ещё ТОГДА. Не отдам!!

       - У всех? И у мальчишек?

       - И у мальчишек. У нас отряд!

       - Но... ты знаешь, девочка, что это значит, быть пионером?

       - Знаю! Нам Дмитрий Степанович рассказывал. И мы потом ещё книжки нашли, там про Лёню Голикова, про Марата Казея, про Зину Портнову и ещё много про кого было, мы все прочитали, все! Жаль, потом бросить их пришлось.

       - Отряд... вот как...

       - Отряд! Да, Отряд!

       - Но... у отряда должно быть имя. Чьё имя носит ваш отряд, Света?

       - Имя... у нас...

       - У нас есть имя! - кричит вдруг с другой стороны мелкая конопатая девчонка. - Есть! Светка, вспомни диафильм! Ну!

       - А мальчишки? Надо бы и их спросить.

       - Думаешь, кто-то будет против?

       - Пожалуй, нет, не будет. Да. Елена... эээ...

       - Игоревна, но можно просто Елена.

       - Елена, у нашего отряда есть имя. Наш отряд называется "Отряд имени Алисы Селезнёвой"!

       - Кого?!!

       - Алисы Селезнёвой.

       - Но... она ведь не герой. Она вообще вымышленный персонаж. Её совсем никогда не было. А теперь уже и не будет.

       - И что с того, что вымышленный? Дон Кихот - тоже вымышленный персонаж, но это не помешало ему стать тем, кем он стал! А Алиса - знамя, символ того, к чему мы должны пытаться прийти. Я так думаю.

       ...

       - И Дмитрий Степанович бы одобрил, я уверена.

       - Этот Дмитрий Степанович, он кем вам был?

       - Учителем. Наставником. А ещё он был вожатым нашего пионерского отряда. Жаль, что теперь у нас больше нет вожатого.

       Елена Игоревна Половцева постояла немного в нерешительности, помолчала, а затем полезла во внутренний карман своей куртки. Достала оттуда аккуратно сложенный полиэтиленовый пакет, а из него... красный пионерский галстук. Явно настоящий, фабричного производства, а не жалкую корявую самоделку, какие висели на шеях у всех девчонок. Достала, ловко повязала его себе на шею, и решительно сказала:

       - Есть. У вашего отряда теперь есть вожатый...



    Сергей Арсеньев. Волшебный голос Джельсомино

    Я ещё раз настаиваю на том, что автор рассказа подвергал меня моральным пыткам, принуждая выложить очередной его фанфик ИМЕННО У МЕНЯ! *** А если серьёзно - то помните историю Джельсомино? Про "победившую правду"? Про "открытые глаза"? Откройте глаза - войны бывают святы!

    О.Верещагин


       [Где-то в Космосе, военно-учебный корабль "Александр Казарский"]

       Мишка Воронов пристегнулся к креслу и постарался поудобнее устроиться в нём. Собственно, никакой необходимости идти в Прыжок именно сидя, да ещё и пристёгнутым, не было, Прыжок прекрасно можно было перенести и вообще стоя или даже работая, но... Старую инструкцию пока ещё никто не отменил, она действовала. А потому перед каждым Прыжком весь экипаж в обязательном порядке садился в кресла либо ложился, дополнительно ещё и пристёгиваясь ремнями. Это всех находившихся на борту касалось, от наряда по камбузу до капитана.

       Ну, теоретически касалось, на самом деле Мишка не знал, что происходит в Рубке во время прыжка, может, там вся вахта на головах стоит. Ведь Мишка учился на канонира и в Рубке, тем более, во время прыжка, делать ему было ну совершенно нечего, его место - у пульта управления орудием. Правда, зная дотошность и прямо-таки болезненную педантичность капитана их корабля, каперанга Геринга, Мишка очень сильно подозревал, что и в Рубке все, включая самого капитана, в Прыжок уходят только пристёгнутыми, ведь так положено по инструкции.

       Три минуты до Прыжка. Да где же его черти-то носят? Опоздает ведь! И влетит за опоздание от воспитателя, конечно, не одному только Рамзану, но и Мишке тоже, потому что Мишка - командир орудия и за свой расчёт отвечает. Неважно, что весь расчёт - это он сам плюс Рамзан Ахметов, неважно. Мишка - командир, и точка.

       Рамзан примчался бегом, когда на табло уже посекундный отчёт шёл. Плюхнулся на своё кресло рядом с Мишкой и стал суетливо пристёгиваться.

       - Извини, Миха, - чуть виноватым голосом сказал Рамзан. - Так получилось, я пока отключил там всё, пока запоры на крольчатнике проверил, пока беретку искал, она куда-то провалилась опять.

       - Вечно ты её теряешь, чучело.

       - Так получилось. Знаешь, где нашёл?

       - Где?

       - Ни за что не угадаешь!

       - Говори сам, не стану я гадать.

       - В самом углу, за четвёртым компостным блоком!

       - Как она попала туда?

       - Сам удивляюсь. Может, кролики утащили?

       - Чушь-то не пори. Ещё скажи: "Домовой". Нафига кроликам твоя беретка? И потом, они ведь заперты. Или ты опять их "погулять" выпускал.

       - Миш, ну жалко мне их. Сидят, бедные, по этим ящикам, ждут, пока из них рагу сделают.

       - Балда. Смотри, замелит мичман твои художества, да и влепит пару нарядов. И мне заодно.

       - Да я осторожно, Миш, он не заметит.

       - Всё равно. Гардемарин Ахметов

       - Я!!

       - Приказываю Вам прекратить выпускать кроликов на прогулку во время хозяйственных работ!

       - Есть прекратить выпускать кроликов на прогулку во время хозяйственных работ! Миш, а после работ можно выпускать?

       - Та-а-ак!!

       - Ой, Миха, Прыжок!!

       И точно, пока мальчишки разговаривали между собой, обратный отсчёт секунд на табло дошёл до нуля и... И ничего не случилось, всё осталось точно так же. Но Мишка знал, что так и должно быть, удачный Прыжок не чувствуется, а неудачный... Об этом ничего не известно, ведь те, кто совершил неудачный Прыжок никогда и никому о своих ощущениях от этого рассказать не могли.

       Мишка сразу запустил систему полного автотестирования своего орудия и уже через пару секунд его пульт радостно пискнул и мигнул зелёным огоньком: проблем не обнаружено. Одновременно с Мишкой, сигнал об исправности орудия получил и их командир батареи, мичман Огоньков, но Мишка всё равно связался с ним по внутренней сети и голосом доложил, что "БП-13 к бою готов".

       Глупость, конечно, докладывать голосом, Огоньков и без этого видит на своём пульте, что орудие исправно, а расчёт здоров. Глупость, но... её никто не отменял, она, эта глупость, была прописана в уставе. После Прыжка положено доложить голосом своему старшему о реальном положении дел, вот Мишка и доложил. И он знал, что после таких сигналов от всех орудий своей батареи Огоньков и сам голосом будет докладывать о готовности командиру учебного сектора, лейтенанту Павлову, а тот - старшему канониру, и уже последний доложит общую картину самому капитану.

       По кораблю из динамиков общей связи разнёсся сигнал "внимание всем", а затем голос командора Геринга сообщил:

       Товарищи гардемарины и офицеры! Наш корабль успешно совершил Прыжок в систему Брэссе. Повреждений во время Прыжка получено не было, все системы работают нормально. Поздравляю, товарищи! Продолжать занятия по распорядку...




       [Планета Брэссудза, подземное Убежище Хранителей]

       Нуалло Энро Пятый стоял перед тремя Хранителями, беспомощно опустив голову. Бесполезно. Всё бесполезно, он не смог убедить их помочь. Хранители считают, что Время ещё не пришло. Нужно смириться и терпеть, терпеть во имя Шэни.

       Терпеть.

       Опять терпеть. Снова терпеть. Тысячи детей шэни каждый год отправляются в безнадёжное и позорное рабство на другие планеты, вдаль от Родины. И никто из них никогда не возвращается обратно, никогда. Да и участь живущих на самой Брэссудзе не слишком отличается от рабской. А ведь когда-то... Когда-то... Когда-то шэни были таким весёлым и радостным народом. От той поры, от поры расцвета расы, теперь остались лишь великолепные произведения искусства и брошенные прекрасные дворцы и города. И ещё песни, ведь шэни очень любили песни. Но как же сильно отличаются древние песни времён Покоя от современной рабской музыки, наполненной глухой и безнадёжной тоской по прошлому.

       Но Мудрые не вняли голосу Нуалло Энро Пятого, не поверили ему. Они, шэни, слишком долго ждали, Вера в Покой почти угасла, даже Мудрые уже не верят в неё. А вот Нуалло Энро Пятый - верит. Он был на Земле, на самой Земле, видел людей и много говорил с ними. Нельзя, дальше так жить нельзя! Ведь шэни не живут, они существуют.

       И тогда Нуалло Энро Пятый решил сделать последнюю попытку переубедить трёх Хранителей. Он достал из своей сумочки для мелочи кристалл памяти, который на Земле ему при прощании подарил его друг-человек Илья. Нуалло Энро Пятый многому научился у того Ильи-человека, хотя годами был значительно старше его. Научился прежде всего не сдаваться, научился бороться со своим страхом. А ещё научился бить, а не сносить побои. Бить в ответ.

       Быть может, сейчас другой землянин поможет ему? В конце концов, шэни очень любят хорошую музыку и хорошую песню. Любят и понимают. Песня не может лгать. А Хранители - тоже шэни, пусть и потерявшие Веру в Победу. Но они - шэни!

       Нуалло Энро Пятый включил воспроизведение кристалла и в комнате появилась неподвижно застывшая фигура землянина.

       - Мудрые, - сказал Нуалло Энро Пятый, - позвольте мне показать вам кое-что.

       - Что это? - спросил Второй Хранитель.

       - Это запись одной песни, я хочу, чтобы вы посмотрели и послушали её.

       - Это изображение землянина, я узнал биологический вид, - заявил Первый Хранитель.

       - Предполагаю, - поддержал его Третий Хранитель, - что это самец. У него нет выраженных молочных желез.

       - Это действительно самец человека, - согласился с Хранителем Нуалло Энро Пятый. - Но тут ты всего лишь угадал, о Мудрый. Это очень юный человек, в таком возрасте выраженных молочных желез нет и у их самок. Пока человек такого возраста не снимет с себя одежду, отличить самца от самки бывает непросто даже для другого человека. А для нас это и вовсе невозможно.

       - Мы не знаем языка людей, Нуалло Энро Пятый.

       - Незначительная трудность, я буду переводить слова песни.

       - Так чего же ты ждёшь? Включай.

       Нуалло Энро Пятый тронул изображение и оно тут же ожило. В тёмной подземной комнате Убежища раздались звонкие и задорные звуки музыки, а стоящий на фрагменте сцены мальчишка в отглаженной пионерской форме начал петь.

       Вернувшийся с Земли путешественник синхронно переводил Хранителям слова земной песни. Когда мальчишка стал исполнять припев третий раз, Первый Хранитель жестом остановил Нуалло Энро Пятого, в переводе Мудрые уже не нуждались. А едва песня закончилась, как Третий Хранитель попросил воспроизвести её ещё раз, но теперь без перевода. Перевод Хранители наверняка уже запомнили и так - недаром же их называли Мудрецами.

       Ещё трижды Нуалло Энро Пятый включал пение маленького землянина. Хранители слушали, внимательно слушали и смотрели. Когда пение в очередной раз прекратилось, Третий Хранитель молча встал, подошёл к столику в центре комнаты и опустил в стоявший в его центре чёрный от времени глиняный сосуд руку. Внутри сосуда что-то тихо стукнуло.

       Вслед за ним к столику подошёл Второй Хранитель и также опустил в сосуд руку. Первый Хранитель тоже опустил руку в сосуд, а затем перевернул его вверх дном. Когда он поднял сосуд над столом, все находившиеся в комнате увидели, что на поверхности стола лежат три круглых чёрных камня.

       - Нуалло Энро Пятый! - громко и торжественно провозгласил Первый Хранитель. - Ты услышан! Ты убедил Трёх Мудрых, твои речи верны. Время пришло! Ты получишь помощь Древних. Врата Главного Хранилища будут открыты!..



       [Система Брэссе, военно-учебный корабль "Александр Казарский"]

       Учебная тревога! Учебная тревога! Учебная тревога!

       Громкие и пронзительно-мерзкие звуки буквально вырвали Мишку из ласковых объятий сна. Тревога! Мишка вскочил с койки и лихорадочно принялся натягивать на себя мундир, путаясь в застёжках. Прошло целых двадцать две секунды с момента начала тревоги, прежде чем Мишка успел защёлкнуть последнюю пряжку. Рядом с ним заканчивал одеваться его товарищ Рамзан.

       Выскочив из отсека, ребята бегом понеслись к своему орудию. За ними сзади раздавался топот многочисленных бегущих по коридору ног, но вот именно, что сзади! То есть, Мишка и Рамзан на этот раз пока первые. Первые!

       Заскочив в боевой отсек, Мишка кинулся к шкафу со скафандрами, а Рамзан задержался у входной двери, задраивая её. Три секунды - и боевые скафандры активированы и готовы к использованию, за это время Рамзан уже успел задраить отсек. Насколько было возможно быстро, мальчишки нырнули внутрь скафандров (у каждого - свой, они индивидуальные, чужой боевой скафандр не подходит без перенастройки) и синхронно плюхнулись в боевые кресла. Подключили скафандры к системе жизнеобеспечения и пристегнулись. Всё, теперь они смогут вести бой даже при разгерметизации отсека. А в случае выхода из строя общекорабельной системы жизнеобеспечения, запасов воздуха и энергии самого скафандра всё равно хватит ещё на десять часов. За это время любой бой окончится так или иначе.

       Мишка сразу вышел на связь с командиров батареи и доложил: "БП-13 к бою готов".

       Потом некоторое (довольно долгое) время ничего не происходило. Мишка и Рамзан успели даже соскучиться от ничегонеделанья и принялись болтать друг с другом по приватному каналу на двоих. Они обсудили текущую политическую обстановку в мире, Мишка пожаловался, что его достаёт такая низкая точность Прыжков, отчего после Прыжка так долго приходится подползать к цели путешествия на релятивистской скорости, а Рамзан рассказал Мишке, что у Хавроньи-второй скоро будут поросята. В общем, скукотища!

       Наконец, общий канал связи в скафандрах ребят ожил, и мичман Огоньков бодро сказал: "Отбой учебной тревоги. Поздравляю БП-13, сегодня они были первые! Всему расчёту за ужином по пирожному. Позор БП-2 Позор! Они - последние. Наказывать не буду, так как их результат на четыре секунды меньше положенного по нормативам ВКС, то есть у них ещё четыре секунды было в запасе по сравнению с нормативом, но всё равно - Позор улиткам! А теперь - всем продолжать занятия по распорядку"...



       [Планета Брэссудза, Главное Хранилище расы шэни]

       - Лирро, сюда иди, пожалуйста. Осторожно, не споткнись.

       - Как их много, Нуалло. А я и не знала, что их столько ещё осталось.

       - Я тоже не знал. Я думал, в Хранилище десятка три-четыре, не больше, а тут...

       - Сколько их?

       - Тяжёлых танков почти шесть сотен, орбитальных штурмовиков вдвое больше, плюс ещё мелочь всякая вроде шагающих скафандров-разрушителей, этих вообще тысяч десять. Я только про исправные говорю, а вообще, если и ремонтопригодные сосчитать, то три раза по столько наберётся.

       - Удивительно. Но почему? Почему, Нуалло? Отчего Древние сами не использовали их? Отчего они всё это спрятали, а не послали в бой тогда, во время Последней Битвы?

       - Потому, что тогда у них не было Настоящего Оружия.

       - Шестьсот тяжёлых танков могли изменить исход войны, Нуалло.

       - Не могли. Они могли отсрочить поражение, но на исход войны они бы не повлияли.

       - Но... если это всё было бесполезно тогда, то на что ты надеешься теперь, Нуалло Энро Пятый?

       - На тебя.

       - На меня?

       - Да, на тебя, Лирро Имми Пятая. На тебя и на твой Талант. Именно поэтому я и привёл тебя сюда.

       - Но я не умею стрелять из пушки, я не умею пилотировать штурмовик. Чем может помочь слабая женщина?

       - Лирро, танки, ракеты, штурмовики - это всего лишь железки. Воюют не танки. Шестьсот тяжёлых танков - это много, это очень много, у нас даже не хватает экипажей на них, но... Стокард выставит в сто раз больше сил, причём с опытными экипажами против наших новичков. Нам ведь приходится сажать в штурмовики и танки всех, хоть немного подходящих, невзирая ни на пол, ни на возраст. Нашему лучшему пилоту восемь лет и он - девочка. Девочка, у которой ещё даже не сформировалась сумка. Но она - лучшая. Вернее - это все остальные ещё хуже. А Стокард выставит против неё десять штурмовиков, пилотируемых ветеранами. Причём их штурмовики будут лучше, у них сильнее вооружение, крепче броня и выше скорость, ведь наши - устаревшие.

       - Значит - всё бесполезно?

       - Нет! Не бесполезно. Воюют - не танки, я говорил уже. Лирро.

       - Что?

       - Лирро Имми Пятая, я никогда ни о чём не просил тебя, но сейчас я прошу. Помоги нам. Помоги всем шэни.

       - ???

       - Твой талант известен всем шэни. Над твоими стихами плачут даже мужчины. Ты - великий поэт, возможно, даже величайший с эпохи Древних. Помоги.

       - Что я должна сделать?

       - Песня. Идём, тут больше нечего смотреть. Идём, сейчас я покажу тебе. Это земная песня, я переведу её для тебя, а ты... А ты переложи её на язык шэни. Именно это - наше Настоящее Оружие. Песня, а не танки. Пожалуйста, сделай это так, как могли писать Древние, а теперь умеешь лишь ты одна...



       [Орбита планеты Брэссудза, грузовой терминал, военно-учебный корабль "Александр Казарский", мойка при втором камбузе]

       БДЗЫННЬ!!

       Это упала на пол и разбилась тарелка, косорукий Рамзан уронил её. Голый по пояс Мишка Воронов покосился в его сторону, но ничего не сказал, молча продолжил оттирать губкой с очередной миски остатки кетчупа. Слева от него высилась куча уже вымытой посуды, а справа - прямо-таки гора ещё не мытой. Рамзан убежал за веником, подмести осколки, а Лёшка Алексеев (так родители его пошутили, причём он ещё даже и Алексеевич) притащил из обеденного зала очередной поднос с грязными тарелками.

       Это всё Борька виноват, поросёнок. В данном случае слово "поросёнок" не метафора, а просто существительное, Борька на самом деле поросёнок, взаправдошний. Он сын свиньи Хавроньи-второй.

       Дело в том, что Борька, в отличие от шести своих братьев и сестёр, родился каким-то слабеньким и, кажется, собрался помирать. И помер бы, если бы не Рамзан. Тот подобрал его и стал с этим молодым кабаном носиться, как с писаной торбой. Притащил его в свою каюту, кормил из бутылочки тёплым молоком (коровьим, конечно, доить свинью не стал даже такой любитель животных, как Рамзан), сделал ему мягкую постельку в коробке из-под элементов питания БЭ-12. И Борька выжил. Передумал помирать, повеселел, а своей настоящей мамой совершенно искренне считал гардемарина Ахметова.

       Когда Рамзан был на вахте или в наряде, Борька скучал по нему и со скуки делал всякие свинячьи шалости. То подушку Рамзана на пол стянет с койки и заснёт на ней, то корзину для бумаг опрокинет, то Мишкины тапочки описает. В общем, развлекался Борька в отсутствии Рамзана, как мог. А вчера, когда Мишка и Рамзан стояли вахту у своего орудия, к ним в каюту зашёл с проверкой мичман Огоньков.

       Зашёл. И обнаружил там Борьку, который, навалив в туалетном блоке кучу, возил по полу зубами фуражку от парадки Рамзана (как он её достал из шкафа - непонятно). Вот и загремели Мишка и Рамзан по полной программе. Борька отправился в загон к своим родственникам, а гардемарины Воронов и Ахмедов получили по пять нарядов на кухню. За то, что сделали из своей каюты свинарник, причём в самом буквальном смысле этого слова, свиней они в каюте развели!

       Мишка с тоской посмотрел на огромную гору ещё не вымытой посуды, вздохнул, и взял оттуда очередную тарелку. Смахнул в ведро свиного корма остатки гречневой каши и сунул её под струю воды. До конца наряда оставалось ещё шесть часов...



       [Планета Брэссудза, город Траанг, центр охраны детства]

       Маленькая Даанти Ауно Седьмая плакала, цепляясь руками за мать. Она очень боялась страшных сторков, она не хотела никуда улетать, она хотела вернуться домой, к себе домой. Разве это так много? Она просто хотела жить дома, со своими родителями. И всё.

       Но вместо этого она сейчас находилась в приёмном отделении Траангского центра охраны детства, откуда ей уже сегодня предстояло отбыть на Стокард, на страшный, ужасный Стокард. Одной, без родителей!

       Официально считалось, что она, как и другие ребята, отправляется туда на экскурсию с чисто познавательными целями и должна вернуться обратно домой примерно через полгода. Так считалось. Но на самом деле, из таких вот бесплатных "экскурсий", организовываемых центрами охраны детства по всей планете, никто и никогда не возвращался. И все про это знали.

       Нет, по планетарному головидению иногда показывали коротенькие фильмы (созданные самими шэни) о том, как здорово дети шэни проводят время на Стокарде, как им там хорошо. Показывали детей, которые сами рассказывали, как им там, на Стокарде, чудесно. Показывали. Только вот встретить детей, вернувшихся со Стокарда обратно домой, на Брэссудза, встретить таких детей было нельзя. Их показывали по головидению, но вживую таких детей никто никогда не видел.

       А что же на самом деле происходило там, на ужасном и загадочном Стокарде, с детьми шэни? А вот этого не знал никто. Доподлинно не знал никто, но слухи ходили самые ужасные.

       Конечно, далеко не все дети шэни отправлялись на Стокард, даже не большинство, даже не заметная часть. Всего-то около одного процента. Всего. Только вот тем, кто попал в этот самый "один процент" от этого было ничуть не легче. А три дня назад и родителям Даанти Ауно Седьмой пришло извещение о том, что их старшая дочь избрана. Она отправляется на экскурсию на Стокард и должна прибыть тогда-то и туда-то.

       Мама плакала всю ночь, отец куда-то ходил, что-то пытался сделать, но у него ничего не вышло. Отказаться от "экскурсии" было немыслимо. Невозможно. Даанти Ауно Седьмая уже внесена в списки.

       Самой Даанти Ауно Седьмой было вдвойне, втройне, вдесятерне обидно. Родители не знали об этом, но она уже почти полгода входила в тайную организацию Сопротивления. И не просто входила, она училась на пилота тяжёлого штурмовика. Конечно, не вживую училась, сторки никогда не позволили бы шэни иметь свои настоящие боевые космические корабли. Даанти Ауно Седьмая училась на симуляторе, но это был очень хороший симулятор, полностью повторявший кабину пилота старинного, ещё времён Покоя, штурмовика шэни. И скоро, очень скоро, Великий Вождь шэни Нуалло Энро Пятый должен был дать Сигнал. Сигнал к Восстанию.

       Но он не дал Сигнал. Не успел. Даанти Ауно Седьмая забрали раньше.

       Так обидно.

       Вот и её очередь. Всё. Пора. Прощай, мамочка, я всегда-всегда буду помнить и любить тебя. А мои игрушки отдай девочкам с нижнего этажа, братьям всё равно игрушки девчонки будут неинтересны. Прощай.

       И тут... Тут случись нечто немыслимое, невероятное. Такого не было на Брэссудзе уже очень давно, сотни лет. Не было - и случилось. Отец Даанти Ауно Седьмой встал, отодвинул свою дочь себе за спину и твёрдо сказал: "Нет. Моя девочка никуда не поедет. Нет. Я - не позволю!"...



       [Орбита планеты Брэссудза, грузовой терминал, военно-учебный корабль "Александр Казарский", боевая рубка]

       - Товарищ каперанг, разрешите обратиться! - молоденький, прошлого года выпуска, мичман Ковалёв вытягивается в струнку пред командиром корабля.

       - Что у Вас, мичман? - несколько недовольно отрывается от своих мыслей капитан первого ранга Лотар Геринг.

       - Вот, товарищ каперанг, сообщение с планеты. Открытым текстом.

       - Открытым текстом? Что же там?

       - Сторки уведомляют, что будут наказывать кучку мятежников. Просят нас не вмешиваться и вообще никак не реагировать.

       - Что-то новое. Какие мятежники на Брэссудза? Откуда они там?

       - Так в том-то и дело, товарищ каперанг! У них, похоже, шэни взбунтовались.

       - Was?! То есть... что?!

       - Шэни взбунтовались. На планете восстание!..



       [Планета Брэссудза, город Траанг, администрация]

       Сэлк кен ло Сиан токк Сэлк ап мит Сэлк допил последний глоток ширра и аккуратно поставил пустую чашу на стол. Что же они там так долго копаются? Уже больше суток не могут задавить эти растения. Уже даже лёгкие танки послал им в помощь, а всё никак. Танки! Позор какой, танки используются в расправе с бунтовщиками. Жалкая кучка каких-то безумцев посмела восстать против великого Народа!

       И ведь началось-то всё с какого-то совершенного пустяка. Какой-то обезумевший шэни отчего-то воспротивился тому, чтобы его дочь отправили на Стокард. Поразительно - "труп", "растение" - вздумал иди против воли Народа! Это было непонятно до смешного. Сэлк кен ло Сиан токк Сэлк ап мит Сэлк презирал шэни, как только может презирать их сторк - за покорность, за пришибленость, за... да за то, в конце концов, как раз, что они отдают своих детей чужакам и сами себя обманывают дикими лживыми сказочками, которые крутят в информационных каналах. Но чтобы ШЭНИ - ВЗБУНТОВАЛСЯ?!

       Скорее всего, это и правда приступ безумия. Болезни. Шэни не может вести себя, как сторк. По природе своей, по определению - не может. А значит - тут и думать не о чем.

       Глупец. Однозначно, глупец, безумец.

       Ола! Вызов идёт. Ага, это командир танкового взвода, самого тяжёлого оружия, что имелось в распоряжении Сэлк кен ло Сиан токк Сэлк ап мит Сэлка, более тяжёлое вооружение есть лишь у имперской армии. Конечно, танки лёгкие, но у мятежников-то и против таких ничего нет, они вообще чуть ли не кухонными ножами вооружены. Ну, что там у них? Рассеяли?

       ЧЕГО?!!

       Голосовому сообщению командира танкистов Сэлк кен ло Сиан токк Сэлк ап мит Сэлк, разумеется, не поверил. Это было немыслимо, невероятно. Такого просто не могло быть. Не могло! Разумеется, Сэлк кен ло Сиан токк Сэлк ап мит Сэлк затребовал доказательств. И немедленно получил их. На экран его личного коммуникатора была выведена картинка, которую в данный момент наблюдала передняя камера командирского танка.

       Три штуки. Действительно, три штуки! Они медленно, но неотвратимо ползли по улице города, продавливая своими массивными бронированными тушами дорожное покрытие. Вспышка! И изображение исчезло. Коммуникатор работал, но сигнала от танка он более не получал. Они что? Они что, стреляют? Шэни - СТРЕЛЯЮТ?!

       А такого колосса, как эти три, Сэлк кен ло Сиан токк Сэлк ап мит Сэлк уже видел раньше. Видел и даже трогал его рукой. В музее видел, на Стокарде. Только там, в музее, рядом с ним была установлена табличка, гласящая, что это самый последний, единственный из сохранившихся, все остальные уничтожены. Как выяснилось, уничтожены не все, кое-что ещё осталось.

       Сэлк кен ло Сиан токк Сэлк ап мит Сэлк вспомнил технические характеристики того монстра из музея и внезапно ощутил парализующую оторопь. Мир вокруг пошатнулся и на миг стал каким-то нереальным. Сэлк кен ло Сиан токк Сэлк ап мит Сэлк растерянно оглянулся, чтобы убедиться: он всё ещё в настоящем мире...

       ...но это был лишь миг - миг неверия и растерянности. На смену ему пришла волна холодного гнева.

       Они заплатят. Страшно заплатят. Прямо сейчас.



       [Орбита планеты Брэссудза, грузовой терминал, военно-учебный корабль "Александр Казарский", каюта гардемаринов]

       - ...Слышал, обезьянки взбунтовались! - толкает в бок и шепчет Мишке в ухо Рамзан.

       - Какие обезьянки? - спросонок не понял его Мишка Воронов. - Ты о чём?

       - На планете, на Брэссудзе, там дикари местные взбунтовались против сторков. Недовольны чем-то. Наверное, бананов им недокладывают.

       - Погоди, - Мишка садится на кровати. - Рамзик, какие обезьянки? Повтори, я не понял.

       - Так говорю же, местные аборигены против сторков восстали. На поверхности планеты бои, число жертв уже тысячами считают.

       - А при чём тут "обезьянки"?

       - Так... Шэни же. Против сторков. Как ещё этих идиотов назвать?

       - Шэни - идиоты и обезьянки? Рамзик, а вот мне кажется, кто-то сейчас в глаз получит. И этот кто-то - не я.

       - ША!! Ещё неизвестно, кто первее получит. А вообще...

       - А вообще - ты осёл. Шэни хорошие. За что ты так на них?

       Молчание. Гардемарин Ахмедов протянул руку и выключил ночной светильник. Сопение.

       - Миша?

       - Чего?

       - Я - ишак, - голос Рамзана в темноте.

       - Включи свет.

       - Нет. Мне стыдно. Мне стыдно смотреть на тебя, Миша. Действительно, а отчего я решил, что это сторки тут правые? А если правы не они?..



       [Орбита планеты Брэссудза, грузовой терминал, военно-учебный корабль "Александр Казарский", боевая рубка]

       - ...Что они сделали?

       - Предположительно, захватили главную планетарную станцию головещания. Во всяком случае, характер идущих с поверхности сигналов резко изменился десять минут назад. Они больше не говорят, что на планете всё нормально и под контролем.

       - А что говорят?

       - Говорят, что раса шэни более не признаёт главенства над собой сторков или какой-либо иной расы. Шэни - свободный народ. И они готовы защищать такие свои слова с оружием в руках.

       - Любопытно. А что сторки?

       - Пока молчат.

       - Понятно. Лейтенант Муравьёв!

       - Я!

       - Как продвигается загрузка на борт питьевой воды?

       - Всё по графику, товарищ командор, перебоев нет. Через три часа закончим.

       - Не годится. Всемерно ускорить погрузку! Разрешаю использовать аварийные комплекты водосборников. Поднять вторую вахту гардемаринов! Быстрее, лейтенант!

       - Есть, ускорить погрузку воды, товарищ каперанг!..



       [Граница атмосферы планеты Брэссудза]

       Выше! Выше! Выше!

       Все!!

       Вот он - Космос! Впервые в жизни Даанти Ауно Седьмая вышла в космос. По-настоящему вышла, не на симуляторе. Старинный, но всё ещё грозный штурмовик, в кабине которого она находилась, уверенно рвался вверх, прочь от планеты. Сторки - там!! Там - враги!!

       Но теперь она не беззащитная маленькая девочка. Теперь она - смертоносная боевая машина, созданная её народом сотни лет назад и все эти сотни лет пролежавшая в секретном Хранилище Древних. И теперь она отомстит.

       Отомстит за погибших в безумном уличном бою родителей. Отомстит за мальчишку жившего через дорогу, которого проходивший мимо сторк зарубил за то, что тот слишком громко плакал. Отомстит за всех шэни. Они - больше не рабы!

       Свободные шэни уже захватили центральную планетарную станцию головещания и великий Нуалло Энро Пятый выступил на весь мир. Шэни больше не признают сторков своими хозяевами. Шэни - свободны! И прямо сейчас, в эти минуты, древний приёмник штурмовика продолжал принимать сигналы с планеты, от Свободной станции головещания. Непревзойдённая Лирро Имми Пятая написала новую песню, песню Свободы!

       Вот это песня! Даанти Ауно Седьмая просто плакала, когда слушала её слова и музыку. Лирро Имми Пятая, наверное, написала свою Самую Лучшую Песню. Где враги? ГДЕ?!

       Ага, вот они! Со стороны дрейфующей в пространстве эскадры сторков приближается несколько точек. Это их орбитальные штурмовики, штурмовики Врагов! Вперёд! И Даанти Ауно Седьмая ведь не одна, их много, вместе с ней ещё почти семь сотен могучих штурмовых машин Древних. А сторков... Да их всего... всего... три десятка? Так мало? Они что, издеваются?

       Что ж, тем лучше, Даанти Ауно Седьмая подумала, что лавина шэни просто сметёт жалкую кучку самодовольных сторков. Ведь их семьсот против тридцати! Сторки открыли огонь, но Даанти Ауно Седьмая пока стрелять не может, её старинный кораблик с такого расстояния делать это не способен.

       Шедший слева от Даанти Ауно Седьмой штурмовик шэни вдруг превратился в огненный шар. На информационной панели видно, что штурмовики Древних гибнут один за другим, огонь сторков убийственно точен. Но машина Даанти Ауно Седьмой пока не повреждена, ей везёт. Ближе, ещё ближе! Вот первая машина сторков входит в радиус поражения. Огонь! Огонь!! Получайте, гады!!

       Стреляет по сторкам не только Даанти Ауно Седьмая, уже больше стони машин Древних ведут огонь, ещё большее количество подходит к месту битвы. Огонь! ОГОНЬ!!

       Даанти Ауно Седьмая бросает взгляд на информационную панель. Боезапас 73%. Попаданий 0. Точность 0%. Как ноль попаданий? И тут Даанти Ауно Седьмая с ужасом и удивлением замечает, что ноль попаданий не только у неё. По сторкам не попал никто. ВООБЩЕ НИКТО!! Тысячи выпущенных ракет и НИ ОДНОГО попадания. А машины сторков, тем временем, не прекращают стрелять и исполняют какой-то безумный и страшный Танец Смерти. И штурмовики шэни гибнут. Гибнут. Гибнут. Гибнут. Один за другим.

       Но в кабине всё ещё звучит передаваемая с планеты гениальная песня великой Лирро Имми Пятой, которой она, несомненно, обессмертила своё имя. Разве можно проиграть с Такой песней? Нет! Никогда. И тогда Даанти Ауно Седьмая поняла, что ей нужно делать. Поняла. Ведь руки у неё чисты. Ракеты не берут сторков? А если вот так?!



       [Орбита планеты Брэссудза, грузовой терминал, военно-учебный корабль "Александр Казарский", кают-компания гардемаринов]

       - Ребята, смотрите! - кричит Лёшка Алексеев и тычет пальцем в огромный информационный экран, висящий на стене. Вся галдящая куча мальчишек, что только что с жаром обсуждала последние события на домашней планете шэни, развернулась в его сторону.

       - Что это? - спрашивает Рамзан Ахмедов. - Лёха, это чего?

       - Ты что, тупой?! Это шэни, они атакуют!

       - В космосе? Брось, гонишь. На планете ещё куда ни шло, можно поверить. Но откуда у них боевые космические корабли?

       - Не знаю, откуда, но они есть, видишь же!

       - Да ещё так много. Их же сотни. Сотни!

       - Это какая-то мелочь, - говорит Степанов, - что-то типа штурмовиков. Видите, как они маневрируют.

       - О боги, что это за построение? "Пчелиный рой", что ли?

       - Куча какая-то невнятная. Они что, такой кучей воевать собираются? Их хоть чему-нибудь учили?

       - Смотрите, сторки!

       - Где? Где?!

       - Да вон же, видишь!

       - Их всего штук тридцать. Шэни сожрут их и не поморщатся.

       - Не говори "гоп". Ты хоть понял, на чём шэни воевать собрались?

       - Не, я ж медик, в типах кораблей не очень.

       - Балда ты, а не медик. Я в тот раз просто слив неспелых обожрался, а ты сразу: "Аппендицит! Срочно резать!". А если бы правда разрезали?

       - Санёк, я же уже извинился! Зато я вывих тебе вправил тогда в походе, помнишь?

       - Помню. Так ты...

       - СТОП!! Лёха, чего ты там говорил? На чём Шэни воевать собрались?

       - Да на старье каком-то, что-то вроде нашего МиГ-"космо". Такого уже и в учебных эскадрильях не осталось, только в музеях. А у сторков-то штурмовики нормальные, современные.

       - Зато их вон сколько! Они же одной массой сомнут.

       - Сомнут? Ну, посмотрим-посмотрим.

       - Оба! Сторки стрелять начали!

       - И попали.

       ...

       - Блин.

       - Ребята, они их как салаг делают.

       - Да что же это такое-то?

       - Сразу двоих. Ребя, эти шэни беспомощные, будто котята.

       - А чего они сами не стреляют?

       - Да стреляют они.

       - Куда? В космос?

       - У них ракеты наверняка такие же допотопные, как и корабли. Такими они запарятся в сторков попадать.

       - Факт, запарятся.

       - Почему?

       - Да глупые старые ракеты, у них интеллект, будто у таракана, их обмануть как нефиг делать. Наверняка сторки систему кодов "свой-чужой" раскололи и ракеты шэни не могут их захватить, они сами специально в сторону от кораблей сторков отворачивают, своими их считают.

       - Смотрите, попали!

       - Где?

       - Вон, справа, видишь?

       - Ага. Значит, работают ракеты-то!

       - Может, одна бракованная попалась, вот и попала сдуру.

       - Не, вон ещё раз попали!

       - И ещё.

       - Во, сразу три. Чего-то шэни резко воевать научились. То мимо-мимо, а тут попадать начали. Ракеты, что-ли, другие использовать стали.

       - Нет, не ракеты.

       - А чего?

       - Парни, я всё понял.

       - Чего ты понял, Лёх?

       - Это никакие не ракеты, ракетами шэни попасть не могут.

       - А что же тогда? Сбивают же!

       - Не сбивают. Ребята, это - не ракеты. Это тараны. Шэни идут на сторков в таранную атаку...



       [Орбита планеты Брэссудзе, грузовой терминал, военно-учебный корабль "Александр Казарский", боевая рубка]

       - ...на таран.

       - Я вижу, лейтенант.

       - Товарищ каперанг!

       - Да?

       - Возможно, это нужно посмотреть, передача по головидению с Брэссудзе.

       - А что там?

       - Они обещают, что об их борьбе сейчас будет петь молодой землянин.

       - Молодой землянин? Любопытно. Ну-ка, выведите это на большой экран.

       - Есть.

       - Товарищ командор, в кают-компании гардемарины, похоже, устроили митинг. Вот, взгляните.

       - Хм...

       - Вот он, товарищ каперанг, я сделал.

       На экране появилось изображение мальчишки в отглаженной пионерской форме. Заиграла музыка, мальчишка переступил с ноги на ногу и запел невероятно чистым пронзительным голосом:


       Добром и словом другу помоги,    И лишь когда грозят ему враги,    Ты можешь силу духа и руки,    Вложить в свой гнев, удары и броски.    Своё непревзойдённое оружие    Для подвига готовь и береги.

       - Я его знаю! Товарищи офицеры, я его знаю! Это Женя Самойлов, у меня дочка увлекается, записи всех его выступления собрала.

       - Я тоже видел его. Да, это Самойлов.

       - А я его живьём видел, жена затащила на выступление. Мальчишка как мальчишка, но поёт действительно здорово.

       - Тихо, товарищи офицеры! А это что такое?

       Женя закончил петь первый куплет, но дальше песню не продолжил. Вместо этого головизор показывает группу шэни низкого роста (вероятно, молодые особи), которые начали что-то петь под ту же музыку.

       - Они повторяют. Товарищи, я не слишком хорошо знаю язык шэни, но сейчас могу уверенно утверждать - они повторяют слова Самойлова на своём языке. Они что, песню перевели?

       Молодые шэни допели, и вновь появилось изображение Жени, который продолжил:


       Насилье точит сталь,    Но сталь его не вечна,    А ты душою крепче стали стань,    Когда чиста рука, а цели человечны,    Рука крошит отточенную сталь.

       В рубке напряжённое молчание. Никто ничего не говорит, все взгляды явно сосредоточены на командире. Первым не выдержал каперанг Геринг:

       - ЧТО?! Что вы от меня хотите?!

       - Товарищ каперанг, а мы так и простоим в сторонке?

       - У нас мир, лейтенант. Мир! Мир - это значит, что нет войны, Вам ясно?

       - Так точно, ясно, товарищ капитан первого ранга.

       - Тогда занимайтесь своими прямыми обязанностями.

       - Есть.

       - Шэни уничтожили все штурмовики сторков, товарищ каперанг. Уничтожили только таранными атаками, попаданий ракет в штурмовики сторков не зафиксировано.

       - Я услышал и понял.

       - Штурмовики шэни движутся в сторону главных сил сторков. Всего их осталось около пятисот, примерно двести погибло в бою с тремя десятками сторков.

       - Я услышал и понял.

       На экране вновь появился Женя Самойлов. Появился и начал петь второй куплет:


       Гордится зло могуществом своим    И тем, что большинство смирилось с ним,    Но разве мы с тобой себе простим,    Когда мы злу урока не дадим.    Своё непревзойдённое оружие    С тобой соединим и победим.

       - Товарищ каперанг.

       - Что?

       - Там... там гардемарины пришли. Много. Около сотни, или даже больше. Похоже, все свободные от работ и от вахты.

       - Что им нужно?

       - Эээ...

       - Идите и разберитесь с ними, товарищ капитан-лейтенант. В конце концов, ведь это Вы у меня зам по воспитательной работе. Вот и воспитывайте.

       - Слушаюсь.

       - Штурмовики шэни вступили в бой с основными силами орбитальной группировки сторков.

       - Я вижу, лейтенант.

       - Товарищ каперанг ...

       - ЧТО?!! Но что я могу?! У них тут два крейсера. ДВА! КРЕЙСЕРА!!

       - Товарищ каперанг, я всё понимаю, но...

       - Что "но", товарищ лейтенант? Договаривайте уже, раз начали. Что "но"?

       Тем временем, Женя поёт с экрана:


       Насилье точит сталь,    Но сталь его не вечна,    А ты душою крепче стали стань,    Когда чиста рука, а цели человечны,    Рука крошит отточенную сталь.

       - Но я просто вынужден напомнить Вам, товарищ капитан первого ранга, о человеке, чьё имя носит наш корабль.

       Пауза. Молчание. Тишина в рубке, только хор юных шэни поёт на своём языке старую земную песню.

       - У него была нормальная команда, - наконец глухо говорит каперанг Геринг. - У него были матросы. А у меня - сопливые мальчишки. Они же дети! Ребята, они ведь дети!! Я не могу отправить их в бой! Не могу!!

       - Они - не дети. Они гардемарины Его Величества, и они тоже давали присягу.

       - Всё равно они дети.

       - Товарищ каперанг! - говорит вернувшийся в рубку кап-лей Зелёный.

       - Да, что там?

       - Товарищ каперанг, гардемарины требуют...

       - Требуют?!

       - Да, они именно требуют вмешаться. И это не только их требование, стоящие на вахте и находящиеся в наряде поддерживают пришедших. Это общее требование. Они требуют вмешаться и остановить расправу сторков над шэни.

       - Это как же это кто-то посмел хоть что-то "требовать" от капитана на борту его корабля? На борту корабля даже император может меня лишь просить. А они - требуют?!

       - А они требуют. Командир, честное слово, команда находится на грани бунта.

       - Бунта?

       - Мальчишки. Я не могу их успокоить.

       В наступившей тишине неожиданно громко звучит звонкий голос Самойлова:


       Всегда и всюду жертву защити,    Поверженного в схватке пощади,    Достиг победы, снова к ней иди,    Важнее прошлой та, что впереди.    Своё непревзойдённое оружие    Носи в своей груди и пой в пути.

       - Нет.

       - Товарищ каперанг ...

       - Нет! Мой ответ: НЕТ!!

       - Но...

       - Идиоты. Вы понимаете, сколько людских жизней нам придётся потерять, если мы сейчас атакуем сторков? Миллионы! Десятки миллионов! Ведь это - война.

       - И потому мы будем спокойно смотреть на всё это?

       - Будем.

       - Почему?

       - Потому, что это Я так решил. Кораблём командую я, а не Вы, товарищ капитан второго ранга.

       - Но как объяснить всё это гардемаринам? Они не поймут, они же... мальчишки.

       - Бунт. Кому-то не дают покоя лавры Джона Сильвера? "Весёлого Роджера" поднять захотели, да? Может, ещё мне чёрную метку вручите, а? У нас тут Императорский флот или Береговое Братство? Так вот, забывчивым напоминаю, что для участников мятежа предусмотрено всего два вида наказания. Два, независимо от пола и возраста. Это либо смертная казнь, либо, при наличии смягчающих обстоятельств, разжалование без пенсиона и права ношения формы. Кто-то ещё хочет бунтовать против Императора?

       - О небо, - тихо говорит лейтенант Муравьёв, сидящий на месте Наблюдателя.

       - Что там ещё? - недовольно оборачивается в его сторону каперанг Геринг, а уже почти забытый всеми Женя Самойлов невероятно красивым голосом продолжает свою песню:


       Насилье точит сталь,    Но сталь его не вечна,    А ты душою крепче стали стань,    Когда чиста рука, а цели человечны,    Рука крошит отточенную сталь.

       - Так что там, лейтенант?

       - Они...

       - Что "они", лейтенант?

       - Сторки подвергли часть районов планеты орбитальной бомбардировке масс-бомбами.

       - ЧТО?!!

       - Сторки подвергли планету орбитальной бомбардировке масс-бомбами.

       - И...

       - Город Траанг, где начался мятеж, полностью уничтожен.

       ...

       - Мощность взрыва при ударе порядка шести-девяти мегатонн в тротиловом эквиваленте. По предварительным оценкам, число жертв от двухсот до четырёхсот тысяч шэни.

       В рубке гробовая тишина.

       Капитан первого ранга Геринг с кривой улыбкой на почерневшем вдруг лице молча подошёл к капитанскому креслу. Сел, резко сунул руку в сканер, затем достал маленький фигурный ключик, висевший у него на груди на цепочке. Вставил ключик в предназначенное для него отверстие и повернул. Три раза по часовой стрелке, один раз против, а затем ещё дважды вновь по часовой стрелке. Набрал на клавиатуре код. Бесстрастный мужской голос из динамиков сообщил:

       <Полный контроль активирован>

       - Перевести боевые системы корабля в активный режим!

       <Боевые системы корабля переведены из режима "учебный" в режим "боевой">

       - Аварийная расстыковка!

       <Аварийная расстыковка противопоказана. Возможные повреждения в случае аварийной расстыковки: разрыв второго...>

       - ИСПОНЯТЬ!!!

       Корабль чуть дёрнулся.

       <Аварийная расстыковка произведена>

       - Алёшин!

       - Я!

       - Курс на сближение с эскадрой сторков. Попробуйте зайти в хвост вон тому толстяку.

       - Есть.

       - Яковлев!

       - Я!

       - Приказываю подготовить боеприпасы Особой мощности к боевому применению.

       - Есть, подготовить боеприпасы Особой мощности к боевому применению!

       - Всё, сынки, это война, - негромко сказал капитан первого ранга Геринг. А затем произнёс самые последние слова, сказанные ещё в мирное время: "Боевая тревога!!"


       Гордится зло могуществом своим    И тем, что большинство смирилось с ним,    Но разве мы с тобой себе простим,    Когда мы злу урока не дадим...



    ПРОЙТИ ТРИ МЕТРА

    Пускай в этих снах будет радость легка

    И сбудется чудо любое.

    Пускай им приснится спокойный закат

    Над тихой землёй после боя.

    Пускай им приснится... Особенно тем,

    Кто завтра не выйдет из схваток,

    Кто в горькую пыль упадёт насовсем

    И больше не встретит закатов.

    ...Но только сейчас не закат, а рассвет

    Раздвинул упругие тучи.

    И ветер, проснувшись в холодной траве,

    Крадётся, как вражий лазутчик.

    Для сказок и снов уже времени нет.

    Лучи бьют в оконную раму...

    Постойте! Пусть мальчик хотя бы во сне

    Ещё раз увидит маму.

    В.П.Крапивин.


    Кончилась Первая Галактическая война. Но вместе с войной не кончаются "по заказу" боль, память, раны... и проблемы. И, чтобы называться Человеком, их нужно решать.

     

    МЕСТО

       Это было очень древнее место.

       Неизвестно, кто и когда первым обратил внимание на то, что вода, текущая в этих краях, позволяет лечить самые разные болезни. Наверное, это было ещё до нашей эры... Но точно известно, что ещё во времена римского владычества эти края были популярны у больных и уставших людей.

       Как и все места, которые часто посещают люди, оно - Место - постепенно обрело что-то вроде жизни и души, если можно так сказать. И - памяти. Помнило оно многое, но были в памяти этого Места кое-какие времена, которые не хотелось помнить вообще.

       Первое такое время - случилось, когда золотистые пляжи, сосновые рощи, тропинки и дорожки вдруг наводнили толпы очень непривычных для Места людей. Неприятные, надменные и в то же время подловатые мужчины привозили с собой тощих ротастых самок с маленькими головками. Иногда с ними приезжали визгливые, надоедливые дети, не умевшие ни смотреть, ни слушать - но редко, самки не умели рожать и любить детей. Место любило говорить с людьми. С детьми - особенно. Но этим оно ничего не могло сказать и ничего не умело показать. Они слышали и слушали только себя. И любили только себя. А там, где раньше стояли старые надёжные дома, у которых тоже была душа, всё чаще стали расти похожие на извращённые опухоли блестящие, зеркальные... помещения. Не дома. Нет. А сами существа, называвшие себя людьми, больше походили на суетливых жадных крыс, одержимых одной мыслью - грызть и жрать, тащить и гадить.

       И Место - задремало...

       ...Его разбудила боль. Огромная бессмысленная боль обрушилась отовсюду сразу, и конца этому потоку не было. Лазурный океан стал серым и шёл на берег стеной. Сыпал чёрный снег с низкого, чиркающего по вершинам умирающих сосен неба. Тряслась, корчилась земля, сбрасывая в огненные расщелины уродливые коробки.

       Потом всё успокоилось. Только шёл и шёл снег. А потом унялся и он, и мир стал серым, бессветным и бесцветным. Тихим, молчаливым. Мёртвым.

       Место старалось помочь. Нет, не людям - они или сбежали или погибли в своих коробках-помещениях, на роскошных нелепых кораблях, которые целыми стаями пытались спастись во взбесившемся океане - океан топил их или, подняв в пене, швырял на километры вглубь суши... Спасения не было - и Месту не было их жаль. Место пыталось спасти сосны. Белок. Барсуков. Птиц.

       И - ощущало с ужасом, насколько мала его сила по сравнению с Тем, Что Проснулось.

       Оно сумело сделать немногое. Очень немногое. Но кое-что всё-таки - сумело. И стало ждать - ждать, само не зная, чего.

       А потом - потом снова появились люди.

       Они были совсем не похожи на прежних, эти несколько взрослых и два десятка детей. Оборванные, закутанные в тряпьё, они пришли по старой дороге через снег и жуткий ледяной туман - шли и пели слабым хором какую-то песню про лето, несли на закорках малышей и раненых на самодельных носилках... Они умирали и всё равно шли и несли. Только тогда Место осознало - в мир пришла какая-то страшная беда. Такая большая, что не выразить человеческими словами...

       ...И Место их спасло. Оно показало им, что тут можно выжить и жить. А когда через несколько лет шайка других... людей, проведав о спасшихся, хотела сделать с ними что-то плохое - Место это почуяло издалека. И в молодых горах, поднявшихся у берега, на сквернавцев сошла лавина...

       ...А мир между тем снова менялся. И Место видело, что меняется он - к лучшему, как ни странно. Как будто постепенно возвращались старые времена - когда в том, что делали и строили люди, были душа и смысл, когда сами люди умели и любили слушать и слышать... Вернулось солнце, пробилась вокруг зелень. И самих людей становилось всё больше, и под проснувшимися соснами играли родившиеся недавно многочисленные дети - друзья Места с самого рождения, а в поуспокоившийся океан уходили рыбачьи баркасы.

       Больше всего Место боялось, что вернутся и заснуют вокруг люди-крысы. И насторожилось, когда люди-друзья потеснились, а приехавшие незнакомые люди - деловитые, громкие - снова начали строить большие дома. Правда, эти дома были не уродливыми и бездушными, они росли молодыми и весёлыми, с некоторыми Место даже разговаривало - но они не знали, зачем их строят, хотя и были уверены, что для чего-то очень важного и нужного, а как иначе?! И Место насторожилось.

       Потом на какое-то время стало тихо. Но эту тишину однажды ранним утром весело обрушила звонкая лавина детских голосов и многоголосое пение горнов - над всем побережьем. Если можно тут мыслить человеческими категориями, то Место опешило, наблюдая за вскипевшей жизнью. Неуёмной, совсем юной, любопытной, вездесущей, весёлой и...

       ...и доброй. Место вздохнуло с облегчением. Нет. Никогда не вернутся люди-крысы. Им не пробиться, не прогрызться сквозь смех, горны и разноцветные флаги, вытянутые по ветру над посветлевшим, почти прежним океаном. Наверное, Злое Время оказалось злым и к ним - считавшим себя хозяевами всего и вся.

       Так прошло много-много лет.

       Это были очень хорошие годы. Никогда ещё не было для Места таких хороших лет... Оно дружило с теми, кто - Место иногда сравнивало это с прибоем - снова и снова приезжал на его берега. Многие приезжали раз за разом - и первым делом бежали здороваться с Местом, и учили этому новичков. Потом люди взрослели, быстро взрослели... но уже взрослыми - тоже приезжали. Не все. Но многие, очень многие. Место любило своих жителей. Помогало им. Оберегало - осторожно, незаметно, чтобы не обидеть и не стать назойливым. Показывало и открывало самые разные тайны.

       Но однажды берег опустел. Совсем. Место встревожилось, но не успело ничего понять - тревога сменилась болью.

       Боль хлынула на берега, в красивые живые дома, чёрным прибоем разбилась о скалы, и пеной взлетела к Солнцу. Не бессмысленная боль, как та, о которой Место не хотело даже вспоминать - но всё равно страшная. Очень.

       Туда, где совсем недавно жили весёлые юные друзья Места, везли и везли людей. Разных. И взрослых, и юных, и совсем маленьких даже - таких, которые не приезжали раньше. Их всех объединяло одно - Боль. Оцепенев в ужасе, Место наблюдало за этим бесконечным потоком. Оно не могло понять, кто, где, зачем калечит людские тела и души? И что такое Война - оно не могло понять тоже.

       Но оно понимало - людям - хорошим - больно. И Место, отойдя от сострадания и непонимания, само бросилось в бой. В тот бой, который понимало... Оно посылало измученным, отчаявшимся людям хорошие сны. Оно показывало в окна палат синее небо, любопытных белочек на зелёных, приветливо машущих лапах сосен - и отталкивало, оттесняло что-то жуткое, чёрными водоворотами вившееся над побережьем. Оно стражей стояло у ночных комнат, в которые тихо и вкрадчиво скреблось или уже уверенно стучалось то, что люди называли коротким страшным словом - Смерть.

       И очень часто Смерть была не в силах сладить с Местом. Смерти было всё равно, она лишь делала извечную работу. А Место любило тех, кого защищало...

       ...Весь персонал военных госпиталей сходился в одном - здесь парадоксально быстро и легко выздоравливают даже после самых тяжёлых ранений, восстанавливаются после самых сложных операций. И даже те, кто уже не может выздороветь - умирают без мучений, очень спокойно и тихо. Умирают во сне. А это очень немало. Очень.

       Объяснить это никто не брался. Может быть, лишь дворяне, да и то не все, чувствовали что-то такое... но и те молчали, чтобы не спугнуть удачу. А вообще люди в белых халатах с усталыми лицами лишь пожимали плечами и говорили, сами не зная зачастую, насколько они близки от истины: "Чего вы хотите? Место такое..."

    24-Й ГОД ПЕРВОЙ ГАЛАКТИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ .

       Взрослые, конечно, бывают дураки. Особенно те, кто в тылу, кто не воевал. И особенно насчёт военных дел. С другой стороны, конечно, вот наш завотделением Науманн - послать его на фронт - тоже глупость. Науманн человеку голову оторванную может пришить, и тот и не заметит, что без головы какое-то время был. Шутка, конечно. Но я иной раз думаю, что и не шутка. В общем, на фронт его посылать - всё равно что оптическим прицелом колоть орехи.

       Но вот такие люди глупости по военной части делают иногда. От непонимания.

       В общем, нас в тот день в палате лежало трое. То есть, лежало четверо, но Мишка как раз прошлым днём выписался и улетел домой на свой Зелёный Шар. Его как раз полностью освободили. Мишка вообще чудной был - мы все жалели, что война к концу идёт, и мы уже больше не повоюем, а он радовался. В смысле - что война кончается. И ведь он не трус, и не слюнтяй, а настоящий герой. Да ещё какой - с "Солнечным Пламенем"[4]! Мне с моими двумя медальками и даже Тодди с его Крестом Виктории - тянуться и тянуться. А уж про Мелкого - ну, про Франтика - и говорить нечего. Он так - боеприпасы подносил, воду, когда его родной Сапфир освобождали. Важное дело, конечно, это я глупость сказал. Кто без воды хоть сутки воевал - тот поймёт. Или без боеприпасов тем более. Но всё равно...

       Так вот Мишка радовался, что его выписали и что война кончилась... почти. Не знаю - может, потому что он умереть должен был, а не умер. Вернее - он умер, если уж совсем по правде. Но доктор Науманн его и спас... Да он и нас всех спас - всех, кто из палаты 24НТ. Двадцать четвёртая, несовершеннолетние тяжёлые. И из других палат тоже...

       ...Мы и правда тяжёлые. Про Мишку я больше не буду, тем более, что он улетел уже, когда эта история началась. Мне оставил свой ноут, старый, но надёжный, а главное - с большущей библиотекой, несколько десятков тысяч самых разных книг. Тодди - тульчик, замечательный просто, на двадцать четыре инструмента. А Франтику - пакет какой-то. И сказал: "Пообещай, что откроешь только когда видеть начнёшь." Франтик захрустел бумагой, закивал и захлюпал. Без слёз, одним носом и горлом - как щенок заскулил. Слёзы у него не текут пока - неоткуда... Ладно. Ему тяжелей всех. Семьи нет совсем, вообще никого, глаз тоже почти нет. Хотя Науманн говорит - будет наш Франтик видеть. Со временем - будет обязательно. Это не обсуждается. Тогда и пакет откроет; а пока он его каждое утро на грудь себе положит и ощупывает. Мордочка довольная, счастливая прямо-таки, я вам скажу...

       ...А мне щупать особо нечем. Биопротезы не прижились толком ещё. Новая технология... как вспомню, какая боль была, когда их ставили и "наживляли" почти неделю - пот по всему телу, в глазах звёздочки и во рту кисло. Но это уже прошло. А Науманн говорит - приживутся и будут почти как живые руки. Точно. А пока я стило в зубы - и тычу. Наловчился... У Тодди другая проблема - ему весь таз размололо в кашу. Ну там, на "Астре". Слышали, конечно, про "Астру" и про то, как Тодди фактически в одиночку уничтожил нэйкельский линкор? Тогда его просто-напросто пополам перебило. Почти надвое...

       ...Будет наш Тодди ходить. Это тоже доктор Науманн сказал. Будет ходить...

       ...Но всё-таки на фронте он - Науманн - не был. Иначе не знаю даже, как ему это в голову пришло, такое. Может, думал, что мы не догадаемся? Или какой-нибудь "психологический ход" - ну вроде как он по команде одного парня ходить заставил? У того паралич был - с перенапряга, ложный называется. Но серьёзный. И не ходит парень ни в какую. Так Науманн как-то вошёл к нему в палату спозаранок, да как заорёт: "Встать, боец!" Тот и вскочил...

       Но тут-то какая психология может быть?! Не знаю...

       ...Да мы, собственно, и правда не догадались. Его ночью привезли. Я как раз проснулся - от сна проснулся. Опять взрыв - и мои руки на скорострелке. Дёргаются, правая давит на рычаг - надавит-отпустит, надавит-отпустит. Пушка стреляет - короткими. А я сижу метра за три от пушки и хохочу, потому что смешно и глупо, как в дурацком доисторическом мультике.

       А потом до меня доходит, что это мои руки висят на пушке.

       Я на этом месте всегда просыпаюсь. И хорошо. Да и реже мне эти сны стали сниться, намного реже. Хорошо если раз в неделю - то есть, плохо. Но хорошо, что раз в неделю, а не каждую ночь, как сначала. И не снится дальше, как я ползаю на спине, как червяк, по дымящемуся капониру, толкаюсь ногами, переваливаюсь через трупы остального расчёта, катаюсь по гильзам и бетонной крошке, и боль такая, что даже сознание потерять не получается... и кричу в мутное, огненное от взрывов, небо: "Умеретьумеретьумереть!" Мыслей нет. Только боль и этот крик.

       Это всё я просто помню. Наверное, уже никогда не смогу забыть. Но во сне - во сне не вижу...

       ...Ну так вот. Я проснулся, когда новенького клали на Мишкину койку. Он был вроде бы наших с Тодди лет, 13-14, рыжий. Вялый, хотя и не без сознания. Весь в ортопедическом биокорсете-массажёре. Уложили его, подключили разные штуки - ну и всё. Я, когда вышли все, его окликнул потихоньку - но бесполезно. А второй раз окликать не стал - может, не хочет говорить или не получается. Или разной фигнёй обкололи...

       ...А заговорил он через день. Утром. Так-то днём он молчал, лежал - то с закрытыми глазами, то с открытыми. На нас не смотрел, а мы к нему не приставали, потому что видели: глаза (зелёные очень) у него больные - больные глаза сразу отличить можно, они как будто в себя смотрят, а не вокруг. Ну да и понятно - у него, кажется, было то же, что и у Тодди, даже хуже: во всяком случае - до горла этот корсет. От самых кончиков пальцев на ногах. Мы с ним заговаривали, но бесполезно опять же, даже Франтик его не расшевелил. Ну и оставили его в покое.

       А утром, после завтрака, он, наверное, опять уснул. Покормили его какой-то кашей (полезной, ясен перец, вся из минералов и витаминов - жрать невозможно, по себе знаю...) Задремал. И, ясное дело, во сне увидел то, что мы все иногда видим, ну и заорал во всю дурь. И сам проснулся от своего вопля.

       А на каком языке он заорал - это мы тоже сразу сообразил. "Маам, з'овва миз!"[5].  Кто хоть раз слышал, как они орут "фордан, фордан!"[6] - не спутает их голоса уже ни с чем и никогда... Помню, Франтик - я ему как раз читал книжку, сказку про приключения мальчишки Альки, старинного какого-то писателя книжку, детскую, но интересную, смешную такую - только ойкнул и назад подался и кувикнул: "Это что?!". Я - просто обалдел, даже стило на пол выплюнул. Рефлекторно. А Тодди...

       ...У меня к сторкам личного счёт нет. Мои счёты - к дайрисам, хотя - какие там к ним счёты, их и ненавидеть по-людски не получается. Булыжники они и есть булыжники... А вот Тодди - при нём даже просто слово это, "сторк", говорить не надо. Он белеет весь. А глаза такие становятся, что мне нехорошо делается. А я всякое повидал.

       Что там у него со сторками было - я не знаю. По ночам хорошо о приятных вещах говорить, а не о таком. Мы и говорили по ночам. О разном. Но не о своих счётах.

       И вот теперь смотрите. От кровати Тодди до кровати этого сторка было метра три.

       Ну, где-то так. Не больше. Метра три.

       Я понял, что дело кончится плохо, ещё когда Тодди не взбесился, не начал орать или требовать убрать этого парня. Нет. Я понял, что - плохо дело, когда он начал говорить.

       - Эй, гад, - окликнул сторка Тодди. На локти оперся, шею вывернул и так - с улыбочкой... - Слышишь, гад? Чего, гад, молчишь?..

       ...В общем - он так и завёлся и не умолкал. И так и сяк склонял этого "гада". Час, два, три... И если бы кричал или что - нет, голос такой нудный, тягучий, ровный. Гад, гада, гадом, гаду и там по всем падежам, короче. Гад, ты есть не хочешь? Гад, а тебе очень больно? Гад, а ты почему не сдох? Гад, а у тебя ... и ... целы? Гад, чего молчишь, уже отходишь? Мне уже начало казаться, что Тодди и не молчал никогда. Он даже когда приходил кто-то из персонала - что-то такое про гада себе под нос бубнил и бубнил. Даже когда ел - бубнил. Так про гада и говорил всё время. Франтик сперва спрашивал, что и как, потом - притих. Испуганно так притих. Лежит и молчит, съёжился даже как-то. Сказку дальше слушать не захотел...

       А мне - интересно. Интересно, чем всё это кончится. Отстранённый такой интерес, как у какого-то исследователя-учёного. Сторк-то молчит. Тодди говорит, говорит, говорит, бубнит своего "гада" - а сторк молчит. Он не спал, не притворялся спящим - он просто молчал и смотрел в потолок. Неотрывно, кажется, даже не мигал. Я бы решил, что он умер, если бы не огоньки на главном мониторе, мы тут все в них разбираемся хорошо - живой; организм-то у сторков такой же, как у нас... Или подумал бы, что он того - в отключке, если бы не его глаза. Они были живые, эти глаза. И боль в них стала не углублённой, а яркой, горячей...

       Видимо, это его молчание и неподвижность как раз и "добили" Тодди в конце концов. Он на какое-то время тоже замолчал - но я и порадоваться этому не успел. Потому что...

       - Тодди, не надо! - закричал вдруг Франтик. - Тодди, не молчи! Тодди, что ты... Тодди, мне страшно! Тоддииии!

       А Тодди не просто замолчал. Да, он совсем не просто замолчал. Он вдруг рывком рук - диким каким-то рывком, разом оборвав все провода и прочее - перевалил себя через край кровати. Упал. Я услышал, как он упал. Но он не просто упал. В смысле, он упал, но лежать - лежать не остался.

       Он начал вставать на ноги.

       Он вставал, ронял с губ кровь и слюну и смотрел на сторка. Смотрел так, что, будь перед ним стена - она бы взорвалась. Рассыпалась бы она. Расплавилась. Или убежала бы нахрен куда подальше со страху. И встал-таки. Встал, в правой руке держа свой дарёный тул с выщелкнутым основным лезвием.

       А Франтик уже просто визжал.

       А сторк смотрел. Глазами, в которых не было ни капельки страха, но зато было столько тоски, что, казалось, она выливается из этих глаз и растекается по палате, по госпиталю, по всей планете, и всё тонет в ней, всё в ней тонет...

       Мне казалось, что это было сто миллионов лет.

       По-моему, я тоже закричал. Без слов, просто закричал.

       Конечно, на самом деле это было секунды какие-то. Набежало народу... Тодди - он так и не упал - стали грузить обратно, хлопотать над ним... А он плакал. Сжимал тул и плакал. Плакал, как Франтик, только со слезами - даже хуже, потому что Франтик всё-таки старался сдерживаться, он хотел быть "как взрослые", то есть как мы. А Тодди, наверное, было уже всё равно. Он просто плакал и тянул жалобно "мааааа... мааааа..."

       Но это как раз было не рыдание. Он маму звал. Так звал, что... ну... на такой зов мама прибежит босиком по огню с другого края Галактики.

       Это если она жива. А если нет - то не докричишься. Даже так не докричишься.

       Я, например, уже давно её не звал. Даже во сне не звал...

       ...Короче, все суетились, и вообще... А я смотрел на сторка. И видел, что он плачет. Он не двигал лицом, не всхлипывал - слёзы просто выкатывались из глаз на щёки, а оттуда - на жёсткий воротник корсета.

       Я смотрел - наверное, ещё одну стомиллионнолетнюю вечность. А потом крикнул - без мыслей крикнул, само крикнулось:

       - Он же плачет!

       Почему-то этот крик сразу всё отрезал. И все уставились на сторка с каким-то изумлением - как будто мысль, что он может плакать, была невероятной даже просто в допущении. Разве они - умеют плакать?! Они умеют только жечь и рушить не ими построенное, жестоко сражаться, страшней всех из Чужих - да умирать, когда мы их убиваем. Молча умирать. А плакать?!

       И Тодди смотрел тоже - мокрыми удивлёнными глазами, всхлипывая. У него было сейчас очень детское лицо - лицо ребёнка, которому показали удивительный и даже подозрительный фокус...

       Когда вошёл Науманн - видно, спешил, белый халат на нём был расстёгнут - и стал сам что-то делать со сторком, я дёрнулся. Я опонился после увиденных слёз, мне вдруг захотелось сказать, чтобы от него все отошли. Нет, убивать его, конечно, не надо. Но пусть он умрёт сам. Или пусть его отсюда увезут куда-нибудь. Но потом я вспомнил его глаза, и мне стало тошно. Так тошно от самого себя, от происходящего, что захотелось закрыть глаза и заснуть. Да я и закрыл - вот только ненадолго.

       - Поставьте мою кровать рядом с его, - тихо сказал Тодди. Я обалдел и открыл глаза. А Франтик, было успокоившийся, опять заскулил и попросил:

       - Не ставьте, не ставьте, он убьёт...

       - Зачем? - устало спросил Науманн, распрямляясь и поворачиваясь к англосаксу - и я вдруг вспомнил, что его старший сын - на два года старше меня - погиб на Сельговии. - Чтобы ты и вправду мог его убить? Это легко, кстати. У него вместо позвоночника - костяное крошево. Мы по граммам собирали. По нерву. Он даже защищаться не может, а ты...

       Впервые я видел, как Науманн разозлился на одного из нас. Нет, голос его остался спокойным, но он очень покраснел, а на лбу вспухла синяя толстая вена. Но Тодди ответил тихо:

       - У меня всё-таки руки... работают. А у него нет совсем. Я... ну передвиньте, что вам стоит?

       И опустил глаза.

       Несколько секунд Науманн смотрел на него. Краснота сходила с лица германца. Потом он спокойно и коротко скомандовал:

       - Передвиньте, - и вышел...

       ...Сторк ничего не говорил, когда передвигали кровать. На какой-то миг в его глазах мелькнул ужас, но, когда мы снова остались одни, он по-прежнему смотрел спокойно. Франтик беспомощно сказал, снова сжимаясь в постели:

       - Тодди... - а я хотел уже крикнуть, потому что увидел, как Тодди, чуть привстав (лоб у него осыпало потом), наклонился к сторку - и тот закрыл глаза и чуть-чуть откинул голову назад... подставлял под удар горло из-под корсета. Но Тодди сипло спросил:

       - Ты... как тебя... пить хочешь? - и когда сторк изумлённо глянул на него - показал, что пьёт. Сторк молчал и по-прежнему смотрел удивлённо, глаза стали здоровенными и недоверчивыми. Потом он медленно чуть-чуть наклонил голову, тоже как-то недоверчиво. Тодди взял со столика удобную поилку с носиком, в которой был морс, хотел сунуть в зубы сторку этот носик, но вместо этого сердито вздохнул и осторожно поднёс посудинку к его губам.

       Сторк начал пить. Он, наверное, правда очень хотел пить, и, пока пил, не сводил с нас всех глаз. Глаза были непонимающие и испуганные. Не от страха испуганные, а от удивления, если вы понимаете, о чём я. Потом толкнул носик губами и что-то тихонько сказал.

       Мне показалось - поблагодарил...

       ...Ночью я опять проснулся. Не от сна, хорошо - просто тут, в госпитале, делать нечего в сущности, днём то и дело засыпаешь, ну а ночью бывает спишь плохо. И не сразу понял, с кем разговаривает Тодди, а потом всё вспомнил и удивился.

       Тодди шептался со сторком.

       Я не знаю, как они там друг друга понимали. Слов сторка я не слышал - видно, ему было трудно говорить, он совсем уж шептал. А Тодди я слышал, хотя он говорил тоже тихо.

       - Мама? Маму убили, да? У меня тоже... маму... и двух младших сестричек, и прадеда с прабабушкой. Прямо у дома. Прадед успел меня столкнуть в компостную яму. Я... затаился... и видел всё. Я их потом похоронил... Да, ваши. Они очень много потеряли, когда наш посёлок... я потому сегодня когда тебя увидел - я... У тебя тоже все? Ничего не осталось от твоих? Ты не смог, да?.. Нет, меня потом, на корабле ударило... Тоже на корабле?.. Ну и дурак. Кончится война, и ты вернёшься домой... И всё равно дурак. Хотя ты храбрый, я думаю...

       Под этот шёпот я и уснул снова. И мне снилось, что я проснулся дома и жду маму с работы. Спокойный был такой сон и светлый-светлый. Хороший был сон...

       ...Утром я долго гулял в парке с Мари. Кто такая Мари - это отдельно надо сказать.

       Когда меня только-только сюда привезли и поставили протезы, то нас навещали ребята из местной школы. Ну, такое часто бывает, чуть ли не каждый день вообще-то, почему я про этот случай вспомнил - я объясню. Концерт, подарки... Что интересно - вроде бы такое должно надоесть, самодеятельность эта... А ведь не надоедает. Наоборот - какое-то ощущение... приятное, в общем. Тёплое. Вслух я об этом, конечно, не говорю - а может, мы просто в госпитале послабже стали, не знаю...

       В общем, я познакомился с Мари. Она девчонка из рыбачьей семьи, помладше меня, ненамного. В том концерте она пела - я, честно сказать, уже не помню, что именно, что-то про море. А потом подсела ко мне. Я только-только начал отходить от дикой постоянной боли, сопровождавшей меня много дней после операции - её нельзя было глушить лекарствами, только терпеть и терпеть. Мир, в котором не было этой боли, уже сам по себе казался мне чудесным. А тут ещё концерт. И Мари.

       Девчонки они и есть девчонки. Что с них взять? Я больше всего боялся, что она начнёт меня жалеть. Это невыносимо - когда жалеют. Хуже пытки. Я бы за эту жалость гвозди в башку вбивал. Но она и не подумала. Познакомилась и давай про разные свои дела рассказывать. Про море, про скаутский отряд, про всё подряд. Про войну ни слова не говорила. Я сперва просто слушал. И, честно скажу, любовался. У меня девчонки не было никогда. Женщина одна... была. Старше меня. Перед тем боем. Так получилось. В том бою её и убили, а я ей на всю жизнь благодарен. Кто не понимает - тот и не поймёт. Мне было очень страшно, я знал, что мы их не остановим, не сможем, сможем только задержать на полчаса, погибнуть, и эти полчаса будут самым важным для очередной небольшой победы... мне было страшно, а потом, с ней, сделалось уже не очень; я как-то собрался, потому что знал, осязаемо знал, что защищаю и за что умру... Но это не то. Это была просто Женщина. Я, честное слово, сейчас даже лица толком вспомнить не могу. А Мари была симпатичная такая - круглолицая, улыбчивая, волосы светлые, как лён, тут редко у кого такие, подстрижены коротко. В форме, галстук аккуратно повязан - зелёный, не красный, как мой (я его под подушкой храню). Глаза серые и немного с золотинкой, носик курносый. Потом я тоже начал говорить - по словечку сперва, дальше разговорился... А потом им пора уже было уходить почти, и она сказала: "Я ещё к тебе приду. Можно? У меня нет мальчика, правда, и не было никогда, я хочу, чтобы ты был мой мальчик." Она немного с акцентом говорили по-русски, точней - просто как-то странновато фразы строила. Смешно так... было. До этих слов.

       А вот тут меня толкнуло.

       Я думал, что она просто не знает, что со мной. Биопротезы - они же в точности как руки, да и не видно их толком под пижамными рукавами. Мало ли, какое у человека ранение, почему он руками не двигает? Я и сказал: "Слушай, ты что, не видишь, что у меня нет рук? Это протезы." Грубо сказал. Резко так. Думал, она разговор потихоньку вежливо свернёт, уйдёт, ну и всё. Зачем ей парень без рук? Я так подумал, и сами протезы, на которые я столько возлагал надежд, показались мне отвратительными... никчёмными совершенно.

       ...А она посмотрела мне в глаза, подняла свои руки и начала пальцы загибать. И говорить, кто у них в семье где и когда погиб. Много людей. Почти как у меня. Пальцев на руках ей не хватило... Перечислила всех и дальше сказала: "Я не воевала. И уже не успею, наверное. А ты воевал. Ты ИХ сюда не пустил. Неужели ты думаешь, что я такая дрянь и..." - и не договорила. Просто обняла, носом в нос уперлась и шепчет: "Когда ты выздоровеешь, я поеду с тобой. Никто не будет против, все будут рады. А когда нам будет по шестнадцать - мы поженимся. Я тебе клянусь морскими волнами, лунным светом и бортами нашего баркаса."

       Я обалдел. Не знал, что сказать, даже не поцеловал её. А потом подумал - а почему нет? Я согласен. У нас будет много детей, и мы их будем называть в честь её родни - и моей. В честь тех, кто погиб...

       ...В общем, так мы и решили. Отца у неё убили, приходила вместе с ней несколько раз мать. Мы ни о чём таком не говорили, но я по глазам увидел - мать знает. И по тому, как она со мной обходилась, понимал ещё - мать рада.

       Вот в это утро мы с ней нагулялись. И нацеловались. Она всё хихикала, что я пока очень удобный парень - целуюсь, а руками никуда не лезу - и это не было ничуть обидно, а правда смешно. Ещё я начал хвастаться про войну и про свои медали, и мы опять целовались, но нас спалила уборщица из соседнего корпуса - энергичная такая бабулька - и разогнала шваброй. Ей-то не докажешь, что ты герой, а, между прочим, без рук и бегать неудобно тоже.

       Ну ничего. Науманн сказал - недолго осталось подождать.

       В общем, в нашу палату я вернулся в самом что ни на есть хорошем настроении. Тодди спал. А Франтик...

       Франтик сидел на краю постели сторка, пождав одну ногу. И что-то весело болтал на смеси русского, английского и родного чешского. А сторк слушал. Внимательно.

       Услышав меня, Франтик явно смутился. Опасливо поспешил сказать:

       - Тодди спит... а я чтобы не скучно было... ничего же?

       - Ничего, - ответил я. И посмотрел в глаза сторка.

       Я раньше много раз видел глаза врагов. Враги были разные, разных рас, и, если у них вообще были привычные глаза, то я читал в них ярость, страх, ненависть - что угодно, но только не это. только вчера я понял, что они могут быть и другими. Так вот. Сейчас - глаза сторка были извиняющимися.

       - Нье ру'атт, - шевельнулись его губы. И я понял, что он просит не ругать Франтика.

       - Болтайте, болтайте, - я сел на кровать. С трудом удержал себя от желания пошевелить руками - Науманн настрого запретил это делать, даже пытаться делать. А Франтик, кстати, до самого вечера на меня посматривал опасливо. И к сторку больше не подходил. Но, когда был отбой и погасили свет - я уже начал дремать и вдруг услышал рядом:

       - Можно я к тебе?

       Это был Франтик. Я чуть подвинулся и спросил тихонько (Тодди и сторк спали):

       - Давай... приснилось что-нибудь?

       - Не... - он забрался ко мне, устроился удобней и вдруг сообщил: - Его Хевирт зовут.

       - Ко... а, ясно, - кивнул я. - Ну и хорошо.

       - Я знаю, что он враг, - Франтик засопел мне в плечо. - Ну... я просто забыл. Тодди спит, ты ушёл... а я... я ему просто сказку ту пересказывал... А он слушал... Знаешь, он немного по-русски понимает! И говорит... немного. Только смешно.

       Ну ещё бы, подумал я. У них многие понимают русский. Даже учат. Перепугали мы их здорово, как ни крути. И, насколько мне известно, наших раненых они не содержат в своих госпиталях... Но сказать это Франтику я не мог - и не хотел. Да и не было у меня на сторка по имени Хевирт никакого зла, вот вы как хотите. Вместо этого...

       - Франтишек, - тихо сказал я. - Когда мы выздоровеем и кончится война... поехали ко мне? Жить. Ты, я и Мари. Я вечером тёте Тане визитировал, она обрадовалась, говорит, что по мне очень скучает... и тебе будет рада. Очень-очень.

       И тут Франтик... заплакал. Тихо, радостно. Тёрся носом о моё плечо, чтобы стереть слёзы, хлюпал и даже тихонько подвывал. Я обмер. А он, кажется, ничего и не замечал, только ревел и шептал:

       - Спасибо, ты знаешь, такое спасибо... я бы обязательно... я бы с тобой... только меня тётя Ирма зовёт, из столовой которая - у неё никого не осталось, и она чешка, говорит, мы в наши места полетим, она хочет с Земли улететь... Она уже и согласие написала и передала... и я подписал... Ты знаешь, на свете столько-столько хороших людей... и ты к нам прилетай, ты обязательно к нам... ой! Ты обиделся?! - он пружинкой распрямился над моим плечом, в голосе был ужас. - Ты чего... молчишь?!

       - Франтик... - с трудом сказал я. - Фратик, ты плачешь. У тебя слёзы текут.

       Он замер. Тихо сказал "ой" и взялся за лицо. Я рыкнул на него, но он не убирал рук и снова плакал, только на секунду и унялся...

       Почти тут же, как по волшебству, появился Науманн и увёл ревущего Франтика с собой. Я ждал-ждал их обратно - но так и не дождался. Уснул. А когда проснулся - было утро, и Франтик сидел на своей постели, скрестив ноги - и рассматривал, держа на коленях, небольшую, но красивую шахматную коробку. Рядом валялись небрежно и поспешно разбросанные клочки упаковки.

       Он сразу почувствовал, что я уже не сплю - и быстро вскинул голову. Весело улыбнулся и нерешительно сказал:

       - Доброе утро.

       У него были зеленовато-серые глаза. Удивлённые, словно Франтик никак не мог перестать поражаться тому, что вокруг. И осторожные немножко - он ведь никогда раньше не видел ни меня, ни вообще кого-то из нас.

       - Доброе, - искренне согласился я.

    * * *

       Науманн сказал правду.

       Биопротезы не руки, конечно. Во-первых, ты всегда помнишь, что они - не руки. Во-вторых, есть ощущение... ну, как бы... что руки эти-не руки немного затекли. Чуть-чуть. И в третьих - если рукой ты просто что-то берёшь и всё, даже без мыслей - то с протезом надо подумать, что хочешь делать. И тогда рука это делает.

       Но, понимаете ли, если ты несколько месяцев жил без рук вообще - тут уж не до привередства, подумал я, рассеянно крутя в пальцах только что "взятого" у Франтика чёрного конька. Победить мне, впрочем, всё равно не светило - Франтик, оказывается, играл, как взрослый мастер. Я не знаю, откуда Мишка про это узнал и где добыл старинный набор, в котором фигурки были сделаны в виде древних воинов. Но вот узнал. И Франтик теперь буквально замучил всех, кого мог, таскаясь со своей доской по госпиталю. По-моему, у него никто так и не выиграл ни разу.

       Тодди, полусидя на своей кровати, сопел - делал гимнастику для ног. Ноги у него ни черта ещё не двигались, но пальцы начали шевелиться. Шахматами он не интересовался в принципе - я подозреваю, что этот принцип на него нашёл после первой игры, когда Франтик поставил ему трёхходовой мат... А Хевирта в очередной раз уволокли на процедуры. У него дела тоже шли на лад - освободили руки, и он уже разлил по постели и полу два стакана, пытаясь начать пить самостоятельно. Но стаканы для него были пока что явно тяжелы. А вот фигурки в шахматах он переставлял сам. Игра ему очень понравилась - я так понял, что на Сторкаде есть какая-то похожая. Название - "Высокий замок" - мы поняли, а вот объяснить правила Хевирт так и не смог - не хватало слов пока. Хотя вообще мы разговаривали часто. Только не про войну... Потому что на войне мы были враги, а я например от этого устал. Лучше слушать, как Хевирт рассказывает про своего накьятт по кличке - нет, по имени, на "кличку" Хевирт обижался - Белое Крыло и про то, как однажды сбросил большой пакет с мусором во двор вредному учителю истории. Ну, или вспоминать, как недавно я опробовал на Мари свои новые руки. Она была совершенно не против, только потом сказал: мол, это был чисто научный эксперимент и она пострадала ради знания. Я спросил, так ли уж сильно она пострадала, Мари подумала и сообщила, что не очень и, пожалуй, вынесет ещё несколько испытаний...

       ...Только теперь я понял, что Франтик уже какое-то время пытается от нас с Тодди добиться ответа на очень важный вопрос: что будет с Хевиртом, когда он выздоровеет. Я тряхнул головой и поставил конька на постель.

       - Его ведь в лагерь отправят? - Франтик посмотрел на нас с испугом и округлил глаза и рот. Мы промолчали. Что мы сказать-то могли? Тодди только буркнул, не прекращая упражнений - наоборот, словно бы сильней на них сосредотачиваясь:

       - Плохо там, в лагере...

       - Да ладно, - возразил я - больше чтобы успокоить Франтика. - Ну посидит... там же не старинная тюрьма, и там такие же, как он... Скоро закончится война, вернут его домой.

       - Ага, посидит, - Франтик шмыгнул носом. - Ага, не тюрьма... А если попадётся кто, у кого сторки... - он покосился на Тодди. Тот хмуро промолчал. А я подумал, что всякое бывает. И если Пятый форт[7] ещё можно как-то понять - недаром даже судить никого не стали! - то ведь есть ещё, например, Рокфилд[8]...

       - Ходи наконец, - сердито сказал я Франтику.

    * * *

       Хевирт не попал в лагерь.

       Это случилось через два дня после того нашего разговора, утром, рано. Нас разбудил какой-то жуткий рёв, и, пока мы соображали, что к чему, в двери всунулся какой-то парень, посмотрел совершенно ненормальными, пьяными какими-то глазами, проорал: "Чужие капитулировали!" - и исчез...

       ...Я тот день почти не помню, хоть убейте. Я понимаю, что это глупо звучит, но - не помню почти ничего. Только почему-то заполошно и нестрашно мечущиеся в вечернем звёздном небе мощные разноцветные лучи прожекторов с военной базы неподалёку. А нет - ещё то, что я тоже был как будто пьяный. (А может - и не как будто, из посёлка в горах приехала здоровенная цистерна с молодым вином, и его разливали во дворе корпуса из шланга - под общие шум и хохот; я не помню, пил я или нет, честное слово) И ещё удивление. Я столько думал про победу и про мир, а теперь, когда мы победили и был мир, я не знал, что и как будет дальше. Ведь когда я родился - война шла уже почти десять лет. Я рос, а она шла. Шла, шла... и вдруг кончилась? А как же?!.

       Наверное, где-то в душе я был уверен, что война будет всегда...

       ...Только к вечеру мы вспомнили, что Хевирт весь день молчал. И до нас какими-то тупыми рывками подоходило, что это мы победили. Мы. А он - проиграл.

       И почему-то стало - вы не поверите - неудобно. Мы молча собрались ближе к их с Тодди по-прежнему сдвинутым постелям. Хевирт смотрел на нас - злым, неприязненным взглядом. Мы - молчали, но потом Франтик растерянно начал:

       - Ну чего... - и замолчал. Зато сторка прорвало!

       - Я не верю, - рубил он слова. - Мы не могли. Это враньё.

       - Да как же враньё, - возразил Франтик. - И вообще что ты - ты же домой теперь...

       - Мы не могли проиграть! - вскрикнул Хевирт. И слабо стукнул по одеялу кулаками. Смешно так стукнул, только нам было не смешно. У него блестели глаза. - Не могли капитулировать! Сторки не капитулируют! Нас предали! Я знаю! - глаза его загорелись, и это был страшноватый огонёк. - Союзники... рабы... нас предали! Предали! Трусы! - теперь он выплёвывал русские слова, как пули. - Будь прокляты! - и сорвался на свой язык, но было ясно - это тоже ругань, проклятья.

       Мы не знали, что сказать. Только Франтик вдруг зло, непохоже на себя, выпалил:

       - Вы начали эту войну! Вы...

       Он тут же осекся, лицо стало жалобным. А Хевирт... замолчал. Закрыл глаза - веки у него дрожали - и замолчал. И мы с Франтиком ещё постояли, а потом тихонько пошли к своим постелям. И тогда Хевирт громко, тоскливо сказал:

       - Я хочу домой!

       А Тодди наклонился к нему и ответил:

       - Скоро поедешь.

    * * *

       Они приехали в тот самый день, когда выписывали Франтика. Тот с самого утра носился, как заводной, бегал к своей тёте Ирме, летал по палатам и вообще вёл себя, как дурак. Мари сидела у меня и подначивала Тодди, который потихоньку учился ходить. Хевирт сердито наблюдал за ним - у него ноги ещё только-только начали шевелиться.

       И тут в палату влетел Франтик. С удивлёнными, перепуганными и восторженными глазами. Уже в новенькой пионерской форме, поверх которой был наброшен халат - развевавшийся, как плащ. Он чуть не кувыркнулся через мои ноги - я успел его подхватить, но зато ничего не успел сказать, потому что Франтик сам завопил:

       - За тобой приехали!

       Мы не сразу поняли, что он это кричит Хевирту. Тот и сам не сообразил, мельком посмотрел на Франтика, на вход, потом снова уставился на Тодди... и окаменел. Тяжело, словно на несмазанном шарнире, повернул голову - опять к дверям.

       А в них как раз вошёл Науманн. Чуть посторонился, указал рукой, сухо, коротко сказал:

       - Прошу.

       Я дёрнул Франтика за плечо, и он плюхнулся рядом со мной, не сводя глаз с двери. С двери, в которую - один за другим - вошли двое.

       Двое сторков. Мужчина лет... ну... лет сорока. И молодой парень - вдвое младше. В ярких парадных мундирах, таких ярких, что они виделись не бывшими пленными - а кто же они были, не специально же за Хевиртом прилетели со Сторкада? - а какими-нибудь важными инспекторами. На нас они даже не поглядели, словно в палате никого и не было; старший чуть поклонился Науманну, а младший, глядя на Хевирта, сделал какой-то жест левой рукой и пальцами - и тот (он сидел в постели, чуть приоткрыв рот, лоб был мокрый, и капля пота сползала по щеке) - быстро сделал тот же жест и вдруг зажмурился и спрятал лицо в сгиб локтя. А они подошли и встали рядом с кроватью, старший быстро, тихо заговорил, несколько раз коснулся - прямой ладонью - волос и видной щеки безудержно кивающего Хевирта.

       Мы все смотрели на них. От Науманна до Мари, сжавшей мои новые пальцы - как в тисках. Мы смотрели и не могли понять того, что видели.

       Это было... знаете... так странно...

       ...Я так понял, они были из его Рода, хотя и не близкая родня. Их отпустили из лагеря, сторков уже начали отпускать, была договорённость - они сразу, ещё на церемонии капитуляции, заявили, что освобождают всех наших, сколько у них есть (говорят, было около трёхсот пятидесяти тысяч, причём треть их Император выкупил у частных владельцев...). А наши потом в ответ сообщили, что тоже отпускают пленных - у нас было больше миллиона пленных и интернированных сторков. Конечно, много времени понадобится, чтобы все вернулись по домам - и наши, и их...

       Эти двое как раз узнали, что в госпитале лежит мальчик-сторк, да ещё и своя кровь - и тут же приехали забрать. Я помнил по войне - они любой ценой старались уносить к себе не только раненых, но даже трупы своих не оставлять врагу. Мы, впрочем - тоже. И у нас и у них это получалось далеко не всегда... Сколько раз видел я - в грязи, снегу, пыли, лужах, траве, среди хламья и мусора городских боёв - тела в покорёженной броне, открытые рты, наполненные кровью, дождём; рты, оскаленные в небо; выцветшие, увядшие зелёные глаза. И всегда ощущал удовлетворение - это были убитые враги. Опасные враги. Даже те - а они попадались среди мертвецов часто - что были не старше или вовсе младше меня самого.

       А сейчас мне казалось, что у всех у них было лицо Хевирта. Мёртвого Хевирта...

       ...Сторки начали говорить с Науманом, а мы смотрели друг на друга. Тодди - полусидя в кровати. Хевирт - почти так же. Франтик, приткнувшийся мне под бок. Мари, держащая меня за руку. И нам казалось, что на свете стоит тишина.

       И на самом деле - взрослые постепенно начали замолкать, замечая, что мы все неподвижные и молчим.

       А мы и правда молчали, молчали... Друг на друга не смотрели и молчали. Мне было как-то... скучно, что ли? Пусто, грустно... не знаю. Вязкая стояла такая тишина. Неловкая. Когда так - хочется, чтобы это поскорей кончилось, и в то же время сам боишься заговорить первым.

       Эту тишину нарушил Науманн. Он всё-таки всё понимал, хоть и не воевал. Но это и не было военным делом. Скорей этой - психологией.

       - Давайте выйдем, - сказал он, обращаясь к сторкам и к Мари. - Пусть они... сами. Без нас. Это недолго.

       Сторки запереглядывались. Но тут Хевирт что-то произнёс, обращаясь к ним. Негромко, но решительно. Как будто приказывал. Я потом часто думал - может, и правда приказал? Мы ведь так и не узнали, кто он был в своём Роду, а у них, у сторков, там сложно всё... Но так или иначе - они оба вышли, только младший в дверях приостановился, полуобернулся и снова сделал какой-то жест.

       И мы остались вчетвером в нашей палате.

       Я думал, что сейчас увезут Хевирта, а потом уедет Франтик. А на днях, наверное, выпишут и меня, и мы с Мари улетим к тёте Тане, которая нас уже ждёт. Тодди останется один - хотя, наверное, к нему кого-то ещё положат, да и он тоже уже... скоро. А потом 24НТ вообще закроют, потому что детей с такими ранениями, как у нас, не станет. Ну... почти не станет, наверное. Если только случайно такое будет. И все госпиталя на побережье закроют, и тут снова будут, как до войны, детские лагеря.

       Я сам этого не помнил. Я за всю жизнь ни разу не отдыхал в таком лагере, было просто некогда. Нам говорили, что тут были такие лагеря. Как в кино. Теперь опять будут, конечно, и наши дети будут в них отдыхать... а может, ещё и мы успеем. Разве четырнадцать лет - это так уж много, если мир?

       - Я... - Хевирт словно бы забыл слова, с трудом поморщился. - Я...

       Франтик подошёл к нему, аккуратно положил на живот шахматную доску. Толкнул её пальцем, сказал тихо:

       - Вот... дарёное не дарят, я знаю, но это... Мишка бы разрешил.

       - Спасибо, - просто сказал Хевирт. И развёл руками. - У меня нечего...

       - И не надо ничего, - Франтик вздохнул, видимо, шахмат ему было всё-таки жалко.

       - Я пришлю "Замок", - сказал Хевирт. - Тебе. Долго будет идти, да... но теперь время... оно у нас есть. Много. Ты адрес напиши.

       - Ага, - Франтик улыбнулся широко. - Я ждать буду. А адрес вот тут прямо напишу, - он показал на корсет, всё ещё закрывавший ноги сторка.

       Хевирт кивнул. Посмотрел на нас с Тодди и вдруг быстро заговорил - слова набегали друг на друга, как горячие волны. Я никогда не слышал у него такого голоса - даже в тот день, когда стало известно, что они проиграли войну, Хевирт говорил спокойней...

       - Вы хорошие люди. Я не знал. Я не думал. Я не верил - даже когда сам увидел. Я думал - обман. Ловушка. Издевательство. Я думал - меня убьют. Я бы - убил. Раньше убил бы. Когда ты... - он посмотрел на Тодди, - ...нож - я даже... мне стало легко. Я думал: вот, всё, как надо. Сейчас он убьёт врага. Я - враг. Я был удивлён дальше... потом. Я не верил. Я злился: почему?! Почему вы такие?! Я... - он снова обвёл нас взглядом - всех, и нас с Тодди, и Франтика, замершего с ручкой в пальцах. - Я... я... - он сделал досадливый жест. - Я хотел... хочу дружить с вами. Но это нельзя. Мы всё равно - враги. И далеко. Мы больше не увидимся. Мне от этого - плохо.

       Он замолчал, запалённо дыша и опустив глаза.

       И тогда я отобрал у Франтика ручку. Подсел на кровать к сторку и строго сказал:

       - Давайте-ка по старшинству. Вот мой адрес, Хевирт...

       И начал писать.

       Я тщательно выводил буквы, радуясь тому, что могу писать - и радуясь тому, что делаю. Это почему-то было очень правильно.

       Именно в этот момент, тщательно выводя букву за буквой, я осознал полностью -

    МЫ - ПОБЕДИЛИ.





    БОГИ ДОБРА



    Конник зломиць прыблудыв колонни.

    Ён праломиць чужиньцив сталь, брат.

    Бог Добра, Свеця Бог, воян-конник.

    Скуголь, захрэбэцьник магнат-кат!..

    ...Конник вичносьци. Конник розплаты.

    Солньця свецьлага добрый сын.

    Пусць надмянно сверкаюць гарматы та латы -

    Подавяцьця все.

    Як один.

    "Мать Урагана".

    Это тяжёлый рассказ. Но он посвещается настоящим Людям. Может быть - даже где-то Богам. Тоже настоящим. Какими они - непременно будут...


       Смотреть вдаль с балкона кафе было забавно. Размытый, не имевший чёткой привычной линии и при этом очень близкий горизонт как бы таял в золотисто-голубом мареве. Поверхность к этой неясной черте странно поднималась, и могло показаться, что деревья большого лесопарка, протянувшегося на семь километров вдоль берега Утиного Озера - потихоньку-полегоньку стремятся опрокинуться вершинами вниз.

       Кафе называлось неизобретательно - "Утиное Озеро" же. Оно было государственным и только-только вернуло себе свою довоенную функцию - в войну тут, судя по всему, располагалась столовая для экипажей транзитных кораблей. На стене - над тем самым местом на балконе, которое статский советник Корнеев облюбовал для завтраков, обедов и ужинов - висело старое довоенное меню с большой подписью: "Воюй за то, чтобы это вернулось!" Меню было роскошным, некоторых блюд Корнеев не ел никогда, другие помнились очень смутно, из детства. Но даже за те четыре месяца, что жил и работал на СДТ, оно - новое меню - постепенно улучшалось. Передавала свои запасы сокращаемая огромная армия, пошли первые продукты с освобождённых и новых планет.

       Сегодня в меню появился гусь по-фламандски с гарниром из риса. Корнеев ел с интересом, почти как древний гурман. Ему приходилось едать самое разное, в том числе - и условно съедобное, и приготовленное кто знает как, и приготовленное непонятно из чего, и просто голодать по многу дней... но что самое главное - он уже много лет ел наспех, даже если пища была обильной и хорошо приготовленной. Специфика профессии... Поэтому, если честно, он на самом деле наслаждался в первую очередь самой обстановкой кафе.

       В обед в отличие от завтрака и ужина оно было полупустым. Даже не так - на 9/10 пустым, в основном люди обедают на рабочих местах. В принципе, Радомир Владимирович Корнеев мог поступать так же, в распоряжение Межимперской Комиссии Плутон была предоставлена в числе прочего большая столовая около пятого причала. Но "Утиное Озеро" располагалось недалеко от места работы МКП, и Корнеев не считал ненужной тратой времени пять минут пути. Тем более, что это вполне искупал отличный вид.

       Даже забываешь, сидя здесь, что СДТ - Спутник Десятой Тысячи - летит в космосе недалеко от Плутона. И что не так уж далеко под ногами - бронеоболочка, за которой - вакуум...

       ...Когда-то - Человечество тогда здорово споткнулось на пороге Дальнего Космоса - вот такие вот "межпланетные острова", огромные спутники с искусственными "внутренними" гравитацией и солнцем, имевшие каждый население в 5-50 тысяч человек - многим казались чем-то вроде неплохого временного решения проблемы. Он сам тогда был совсем малышом, но всё-таки помнил не очень понятную, однако жаркую научную и общественную дискуссию о создании на основе Солнечной Системы так называемой "Сферы Дайсона"!

       А потом звёзды открылись.

       Да. Открылись...

       ...Англо-саксонский Спутник Десятой Тысячи (названный так в честь книги какого-то уже забытого древнего писателя главным строителем, эту книгу, по легенде, как раз очень любившим) когда-то населяло почти сорок тысяч человек. Он был форпостом Человечества - за орбитой Плутона. Потом - перевалочная база колонистов, потом - пограничная крепость... Такой статус он пока что сохранял и сейчас, но тут всё ещё жило почти десять тысяч обычных людей. В смысле, гражданских... впрочем, все они или недавно служили в армии - или до сих пор имели к ней отношение.

       Наверное, скоро спутник опять поменяет назначение. Ходили слухи, что Десятую Тысячу просто хотят превратить в большую школу для космонавтов. Ну что ж - это самое разумное...

       ...У входа в кафе мирно горел четырьмя зелёными лампочками обтекаемый автомат по продаже мороженого. Кстати - ещё вчера он не работал. Корнеев вспомнил, что при входе машинально прочитал на панели целых четыре надписи (хотя вообще-то там было больше трёх десятков ячеек) -

      -- Эскимо

      -- Сливочное

      -- Крем-брюле

      -- Черничный лёд

       - и подумал, что зря не взял мороженого себе. Почему-то застеснялся.

       Ага. Вот эти не застесняются.

       Кафе наполнилось сдержанным шумом. Его всегда производят собравшиеся в одном месте мальчишки, за которыми не следят взрослые и которые не увлечены чем-то, требующим тишины - это неизбежно и с этим можно только смириться. Тем более, что покупка мороженого - вещь важнейшая, особенно когда денег мало, а пайщиков много.

       Пайщиков было, кстати, человек семь-восемь. Это тоже закон - трудно определить точно, сколько мальчишек собирается в одном месте, потому что они всё время передвигаются и путаются. Сдержанно позванивала в руках рослого темноволосого с рыжиной мальчишки лет 13-14 общая касса. Новенькие медные фартинги и полупенни. Кажется, пока был только один выпуск - Империи возвращались к национальным валютам от общих военных бонов, карточек и талонов... Пайщики были одеты в основном в перешитую и разукрашенную по их вкусу армейку, почти все - в зелёных галстуках скаутов, у троих на поясах - пистолеты, у остальных - многофункциональные ножи, у всех - школьные сумки, сделанные под офицерские рабочие. И обувь. Одни футбольные бутсы на всю компанию - они лежали в прозрачном пакете у мальчишки, который первым после сложных расчётов получил право на мороженое (как понял с интересом слушавший Корнеев - "пять раз лизнуть вот тут и откусить вот столько стаканчика, понял?!") и выбрался из терзавшей автомат плотной сопящей кучки. Там победно позванивало и щёлкало. Автомат обречённо гудел.

       Счастливец, ответственно примерившись взглядом, честно лизнул (с дикой, почти кошачьей быстротой - ровно пять раз) и откусил, после чего обнаружил, что на него смотрят. И, облизывая уже губы и нос от мороженого (чтобы точно ничего не пропало), принялся бесцеремонно разглядывать Корнеева тоже. Статский советник смотрел в ответ - смотрел пристально, но бессознательно, так же неосознанно улыбаясь. В конце концов глаза мальчика чуть сощурились, губы разъехались в улыбке и он дружелюбно показал Корнееву язык. А потом помахал рукой и отскочил к товарищам, передал кому-то в нетерпеливо протянутую руку стаканчик... Но перед тем, как они всей стайкой (купили три порции, первая - сливочное, а ещё какого - не поймёшь) выскочили из кафе, на ходу деля мороженое - опять обернулся и снова помахал.

       Ему лет десять. Наверное, жалеет, что война не продлилась ещё года три-четыре. Чтобы он мог пойти добровольцем.

       Хвала небесам, война не продлилась эти три или четыре года. Беги, паренёк. Ешь мороженое, играй в войну, всегда побеждая врагов - и расти. А аппарат будет зажигать для тебя всё новые и новые лампочки - чудо каждый день. Только не забывай, только не смей забыть и не дай забыть, чем оплачено это зелёное мирное свечение...

       ...Как же это пел Борис? Он был священник - настоящий православный священник и ещё - пулемётчик того партизанского отряда, в который его, Радку Корнеева, ещё совсем юного врача, только-только после Лицея, сбросили на ту планету... В отряде было мало людей, в основном инструктора. И откуда-то взявшийся отец Борис. Из местной миссии, кажется - её сожгли в начале войны.

       И молодой священник Лавров взял пулемёт.    А ещё у него была гитара. Как это всё-таки... а!    - Старая пластинка завелась на тридцать три оборота,    Песня про волшебника, сражённая врагами страна,    С нами Божья милость,    Божья милость, и Сова с пулеметом,    Начинаем!    Зло приходит к детям    Мы убьём его, да будет война![9]

       Странная была песня. Странная, загадочная, немного смешная и суровая. Ещё там были строчки... вот эти: "Но пока мы бьемся, на планету не опустится тьма!"

       Корнеев потом часто повторял их. Очень часто, когда не хватало сил и накатывало чёрное глухое отчаянье, смешанное с тупым ощущением своей беспомощности.

       ЗЛО ПРИХОДИТ К ДЕТЯМ. МЫ УБЬЁМ ЕГО. ДА БУДЕТ ВОЙНА!

       И только так.

       Ему вдруг захотелось связаться с дочерью и с обоими сыновьями. Желание было сильным и почти испуганным. Да нет. Война кончилась. И они живы. И будут жить.

       Зло убито. Да. ТО - убито. Их оно не коснётся. Никого не коснётся уже.

       Но...

       ...Когда война приняла тяжёлый оборот, то где-то в Канаде вылезла на поверхность секта - человек... существ тридать - которая принялась вещать о том, что происходящее - кара Человечеству за его попытки достичь звёзд. Что было с сектой - он не помнил, но зато помнил другое: как нет-нет, да и думал - может, это и правда так? Может, и правда кто-то очень могущественный и непонятный не хочет, чтобы люди прорвались к звёздам? Может, все эти ужасающие бойни и колоссальные жертвы - наказание тем, кто не внял предупреждениям?

       Он честно, как привык, оценивал эти мысли. И всякий раз понимал: нет. Случись ему пройти путь сначала - он бы пошёл тем же путём. Не боясь призраков и реальных бед. А звёзды... звёзды просто никому не даются даром. Трус откажется. Смелый дойдёт.

       И они - дошли.

       И всё-таки как тяжёл был этот путь...

       ...Часы показывали, что время перерыва ещё не кончилось, и далеко не кончилось. Кроме того, после перерыва разбирали дело Стригалёва (см.Приложение-2), и Корнеев подумал, что обойдутся и без него. Это было не малодушием - он хорошо изучил материалы дела. Именно потому и не собирался идти на заседание. Своё мнение он уже написал - и всё. Точка.

       Будь его воля - он бы создал для такой вот мрази отдельный Трибунал. Чтобы она не оскверняла своим соседством и без того исстрадавшихся, истерзанных людей. Но уж больно мало её - это мрази. Возиться ещё...

       ... - Радка.

       Он обернулся на голос - быстро. И так же быстро вскочил, хватая за предплечья плотного, наголо бритого человека, протянувшего к нему с широкой улыбкой сразу обе руки.

       - Васёк! Ты?! Не может быть... - он тряхнул руки старого друга в совершенно бешеном темпе. - Но это правда ты... я падаю - лысый! Лысый и при параде!

       - Бритый, - уточнил полковник Василий Иванович Пичаев, осторожно усаживаясь всем своим масивным, тяжёлым, но не обременённым ни граммом жира телом на кафешный стул. Покачался на нём сомнительно, хмыкнул. - А вообще у меня роскошная кудрявая шевелюра. С бла-ародной сединой. Женщины падают в аккуратные поленницы по обе стороны моего жизненного пути...

       - Балабол, - Корнеев радостно улыбался. - Слушай, лысый, я и не знал, что и ты здесь!

       - Так и я не знал, - развёл руками (из-под парадного мундира выглянули аккуратные манжеты форменной рубашки) Пичаев. - Смотрю - сидит кто-то прямой, как жердь и исполненный Важности и Значимости... думаю - ну, дурней на свете мн... то есть, люди - оне ж разные бывают, подошёл ближе, гляжу - мать моя космическая яшшырыца! Ты!

       - Я... - Корнеев помедлил. - Я, да. И да, здесь уже несколько месяцев. Консультирую одну комиссию.

       Пичаев понимающе кивнул. После войны уже прошло больше года, но окончившаяся победой почти четверьтвековая схватка оставила после себя такие завалы самых неожиданных проблем, что разгребанию их не виделось конца.

       - И всё-таки не встреча - чудо, - покачал головой Корнеев. - Мы с тобой сколько не виделись? Десять лет?

       - Семь, - поправил один из лучших военных хирургов Человечества, плотоядно принюхиваясь к запахам с кухоньки.

       - А, точно - семь. Чёрт, мне больше показалось... - Корнеев налил себе минералки из сифона, брызнул половину в молча пододвинутый другом стакан. - Я про тебя только в журналах читал. Честное слово, когда тебя премировали - я уже собрался совсем, думаю - нет, надо его найти, хотья руку потрясти! Да тут как раз все отпуска позакрывали, и вообще...

       - Ну, я про тебя тоже читал, - Пичаев покачал головой. - Да все, наверное, кто у Науманна учился, знаменитыми стали... Я лично от знаменитости просто забронзовел. Знакомого вижу - так ещё думаю, руку давать или нет... А как меня судить хотели, ты не читал? Ещё до премии и прочих почестей?

       - Читал, - вздохнул Корнеев. - За дело, между прочим. Скромняга ты наш.

       - За дело, - согласился Пичаев и отхлебнул разом полстакана. - Слушай, раз уж встреча такая чудесная - давай-ка я поем чего-нибудь, у меня... - он мельком посмотрел на тяжёлый офицерский хронометр на мощном широченном запястье, - ...через пять часов семинар... а потом наговоримся. Я тут где-то на месяц. У тебя-то как, кстати - время есть? Ты же у нас какой - ты не в кишках там возишься, в душе человеццкой, это, брат, знаешь ли... - он покрутил в воздухе рукой.

       - Есть, - кивнул Корнеев, не сводя глаз с хорошо знакомого и такого изменившегося лица и не отвечая на добродушную подколку. - Есть у меня время. Наговоримся...

    * * *
    20-й год П.Г.В.
    Госпиталь терминала на орбите Надежды.

       Первое, что он спросил, открыв глаза, было:

       - Где я? Что со мной?

       Военный врач, стоявший у его постели, штабс-капитан Пичаев, слышал этот вопрос уже тысячи раз. И всегда отвечал на него честно - ни к чему прятать от человека правду, лгать можно, лишь когда ложь поможет выздоровлению. А тут... какая тут помощь. И какое выздоровление?

       Но всё-таки перед ним был двенадцатилетний мальчик. И хотя врач слышал этот вопрос и от младших, чем нынешний пациент - он всё же не смог себя сдержать и, присев на край постели, не отводя взгляда, ответил... он хотел положить руку на локоть парнишке, но ответ сам по себе исключал такую возможность:

       - Саша, ты постарайся остаться мужчиной. Ты в военном госпитале. У тебя нет рук и ног.

       Он был готов к крику, к слезам, хотя и не ожидал их стопроцентно. Это поколение выросло особым. Его отцы и матери вышли в Дальний Космос, буквально рванулись к звёздам, к давней мечте Человечества - с открытой душой, с улыбкой и широко распахнутыми глазами, готовые дружить, готовые учиться... и были тяжело обижены, оскорблены, удивлены тем, как их встретили. Их дети родились и росли на войне. Они чётко понимали, что есть враг, и этот враг стоит между ними и звёздами. И не тратились на ненужные рефлексии, готовые чуть ли не с пелёнок и убить - и умереть. И это было немного страшно - но в то же время лишь в этом оставалась надежда на победу. Ну а без победы дальнейшей жизни просто не существовало ни для кого...

       ...Врач не ошибся. Мальчишка сделал судорожное телодвижение - видимо, рефлекторное, очень жуткое - всем оставшимся у него телом, тут же "перехваченное" кроватью. Быстро посмотрел вниз - на себя. И перевёл взгляд на врача:

       - Мужчиной? Без рук и ног? - между красивых тёмных бровей мальчика пролегла складочка. Его глаза смотрели внимательно и задумчиво. Он оценивал своё положение, и врачу вдруг захотелось начать биться головой о стену, пока не выбьется из неё вся эта боль, весь этот ужас, вот этот взгляд... - Послушайте, - голос мальчишки был деловитым, - а вы не можете меня убить? У меня никого нет, я могу и сам решить... кажется. Созовите Консилиум Смерти, это же можно? Укол сделайте какой-нибудь. Чтобы я уснул. И всё.

       - Саш, - врач говорил спокойно, - они ведь так сделали как раз, чтобы ты помучился и сам принял такое решение. Сам себя убил. Из чистого садизма они так сделали. Понимаешь?

       - Я понимаю, - кивнул мальчик. - Но выхода всё равно нет. Мне не надо было им попадаться живым. А так жить дальше... - он улыбнулся. - Ну это же глупость, разве нет? Только чужой хлеб прожирать. Вы ведь не можете мне вырастить новые руки и ноги?

       - Нет. Не могу, - сказал врач и... и решился. Решился потому, что всё в нём вдруг взбунтовалось против этой жестокости - слепой жестокости войны, трусливой жестокости врага, даже правильной и расчётливой жестокости мальчика к самому себе.

       - Послушай, Саша, - сказал он спокойно. - Если вопрос стоит так, то я хочу тебе предложить одну вещь. Участие в эксперименте. Я много лет работал над этой технологией. Технологией биопротезирования. Она... она мной разработана полностью, но чисто теоретически. Практики не было. Не было уже полгода, с тех пор, как я закончил расчёты и внепрактические эксперименты. Я просто опасаюсь - процесс долгий, мучительный и даже по расчётам далеко не стопроцентный, вдобавок - могущий закончиться гибелью участника. Я даже заявку на разрешение не стал подавать. Но... надо же когда-то начинать.

       Он умолчал о том, почему решил начать именно с Саши. Умолчал о своём желании разбить себе голову о стену. И пояснил деловито и тоже правдиво, вот только это был лишь второй слой правды:

       - Ты ещё не взрослый, ты бурно растёшь, у тебя вовсю работает весь организм, понимаешь? - мальчик медленно кивнул, не сводя с врача пристального взгляда. - Ты сможешь выдержать то, от чего взрослый умрёт. Подумай сегодня... и скажи. Тогда я вызову главврача и военного коменданта, мы составим заявку и начнём работать. Но учти, что это... я повторяю... это будет больно. Ужасно больно. И долго. Очень.

       В этот самый миг, совершенно неподходящий для такой реакции миг, лицо мальчика стало лицом двенадцатилетнего ребёнка, поверившего в сказку.

       - У меня будут... руки и ноги?! - выдохнул он. - Я смогу...

       - Может быть - и нет, - покачал головой врач. - Шансов на успех не очень много. Но они есть. И в любом случае это будут всё-таки не твои руки и ноги. Протезы. Но - живые. И, если у нас получится, то мы сможем так лечить и других. Ты не один такой, Саша.

       Мальчишка на секунду прикрыл глаза. И, не открывая их, тоненько сказал - почти пискнул:

       - Я согласен.

       А потом - открыл их.

       В глазах был бездонный океан - полный звёздного света океан веры и надежды...

       ...В 20-м году Первой Галактической Войны двенадцатилетний Саша Вакулич стал первым человеком, получившим биопротезы рук и ног. На двух из них он сплясал вприсядку на заседании следственной комиссии, после чего неожиданно очень по-детски начал умолять ошарашеных военных врачей не наказывать человека, который вернул ему жизнь...

    * * *

       Нет, всё-таки во многом Пичаев не изменился. Корнеев почти с умилением смотрел, как старый друг с каким-то даже тихим похрюкиваньем поглощает двойную порцию гречки с тушёным мясом (гуся он презрел, обозвав все экзотичные блюда вообще непечатными ретро-словами)

       - Ты себя ведёшь, как свинья, - дружелюбно заметил он наконец. Пичаев хрюкнул, запил последнюю порцию гречки минералкой, уже самочинно налитой из графина, возразил:

       - Я себя веду, как голодный человек. Ты знаешь, чем в перелёте кормили?! Во, - он показал между двух пальцев что-то неощутимо крохотное, - во сэндвичи, затхлые, как мозги джаго, и энергетик в банках. Я им там говорю, у вас же у всех гастрит будет, язва будет, я хирург, я уже по вашим лицам знаю вашу страшную судьбу... дайте мне колбаски хоть... а экипаж, матеворит им в анус, весь сплошь финский. Специально подобрали гады, для нечувствительной перевозки пассажиров! Смотрят прозрачными глазами и коффоррятт, что расион утферштённ оффисиально и соттершитт фсё неопкотиммоййе, а такше песфреттен и фесьма полессен... Но зато там одна бортушка была... - Пичаев закатил глаза. - Ох, небеса и звёзды, такая была бортушка... - он поводил по воздуху руками, покрутил головой и звонко крякнул.

       Корнеев покачал головой. Пичаев немедленно приоткрыл один глаз и осуждающе уставился на друга:

       - Ты же меня знаешь. Только незамужние. И только добровольно.

       - А всё-таки ты натуральная свинья. Жалко мне Маришку... - начал Корнеев и осекся, вглядываясь в лицо друга. - Что? Васёк, что?!

       - Ничего, - Пичаев пожал плечами с золотыи крыльями погон. - Нормально всё, Радка. Нормалёк, помнишь, как мы в Лицее говорили, словечко такое? Война. Пацаны мои пристроены, все трое. Всё как надо. Я вообще-то ей говорил, что ей не обязательно. Призыва им тогда ещё не было, а врачи и в тылу нужны. Но ты же знаешь, она тоже врач была хороший... - он снова налил себе минералки, аккуратно, через край, вылил тонкую струйку в тарелку. - На Золотом Шаре, Радка. В эвакуацию. Прямо за операционым столом её... зарезали. Джаго. Ворвались - и...

       Он аккуратно поставил стакан и стал глядеть на озеро.

       Зелёный Шар, подумал Корнеев, чувствуя, как немеют щёки.

       Толик Сенцов, бесстрастно и безошибочно подсказала память первое же связанное с этой планетой имя из многотысячного списка.


    23-й год П.Г.В.
    Госпиталь на Земле.
    Южное побережье Франции.

       Он полгода партизанил на Зелёном Шаре и в конце концов был схвачен джаго. Двенадцатилетнего мальчика ждал ад лагеря на Сельговии. Настоящий ад, описывать который почти так же тяжело, как быть в этом аду самому. Джаго были трусами. Это вошло в их плоть и кровь. И, как и все трусы, они с особым наслаждением подвергали мучениям детей смелых врагов, получая неописуемое удовольствие от их страданий, а особенное - если кого-то удавалось сломать. Тщательно следили, чтобы их пленники не покончили с собой без их разрешения, не убежали из ада в смерть.

       Толик Сенцов провёл в лагере ещё полгода, невыносимо страшных полгода, до того, как его оскопили. Джаго часто делали это с мальчишками - уже не совсем детьми, но ещё и не подростками. Психика вычеркнула то, что было, из памяти мальчика - осталось только воспоминание о нестерпимом ужасе, своих первых в жизни криках о пощаде и дикой боли. Сильнейшее отупение, навалившееся на Толика после того, как он пришёл в себя, было сродни состоянию после лоботомии. Даже когда дверь барака треснула, вылетела, и внутрь ворвались люди в родной форме - желания вскочить и радостно закричать не было.

       Отсутствие интереса к жизни начало проходить, когда он - усыплённый прямо в бараке - очнулся на белой кровати в комнате с неяркими зеленоватыми стенами и потолком. Он тут был не один, на кроватях лежало много детей, и к нему сразу подошёл молодой мужчина (позже Толик узнал, что в этом госпитале не было среди персонала женщин, которые в других госпиталях составляли до 90% - женская ласка не смогла бы перевесить унижение...) и сказал: "Не бойся, ты пока ничем ниже пояса шевелить не сможешь. Просто лежи спокойно, ага?" - и улыбнулся. Толик всё-таки спросил: "У меня всё цело?" И услышал ответ: "Даже кое-что вернулось. Давай-ка, поспи."

       Легко сказать - "поспи"... Как только сознание и организм убедились, что восстановлена физическая целостность, в мозг вместе с гормонами хлынули воспоминания. Потоком. Воспоминания о тех месяцах в лагере и обо всём, что там было. Это происходило не только с ним - мальчишки в палате с ужасом ждали прихода ночи, а смены выбивались из сил от отчаянья. Детей лечили, привлекая все самые современные средства медицины, а иногда обращаясь к старым средствам, от грубых уколов до "шарлатанщины" типа выступлений клоунов. И, надо сказать, постепенно дети оттаивали. Каждому находилось что-то своё, из чего удавалось выстроить стену между нынешней жизнью и прошлым лагеря. Ну... не совсем каждому. Не совсем... нет. Через две кровати от Толика лежал белокурый мальчик на пару лет помладше его, Мишка Снежко. Мальчик на каждом обходе умолял доктора: "...усыпите меня совсем, ну пожалуйста, что вам стоит!" Слушать это было страшно. Врачи бились с пациентом долго. Очень долго. Но в конце концов у того остались лишь видения из прошлого - уже и наяву - и эта просьба. Тогда его увезли. Увезли совсем.

       Позже Толик узнал, что таких было несколько десятков. Тогда его это, если честно, не очень заинтересовало - он сам балансировал на грани безумия, воспоминания не оставляли его в покое и забавлялись с ним, обещая только одно избавление - ту же смерть...

       ...Щенка подарил ему один из врачей - надворный советник Корнеев. Пришёл и вывалил на грудь глядящего в угол потолка мальчика совершенно септический упитанный комок. Толстолапый недавно прозревший щенок с тупой мордочкой и рыжеватой шёрсткой полежал пару секунд, заскулил от непривычности пространства, поелозил и решительно пополз вверх и вперёд, к лёгкому запаху молока. Это было дыхание Толика, который изумлённо разглядывал пробирающегося по его груди кутёнка. А тот между тем добрался до лица, встал лапками на подбородок, понюхал и решительно принялся требовательно лизать нос человека.

       Мальчик засмеялся - негромко, дрожаще - отвалил щенка обратно себе на грудь и, почёсывая ему пузо, стал рассматривать его. Светло-карие глаза мальчика легонько заискрились и ожили...

       "Если ты не будешь его кормить и заботиться о нём, он умрёт," - сказал врач, глядя пристально и спокойно. Мальчик, гладивший щенка, который урчал и хватал его пальцы зубками, задержал руку и посмотрел на стоящего рядом мужчину испуганно: "Умрёт?!" "Да, умрёт. Ты ведь знаешь, как умирают. Если не сможешь или не хочешь заботиться - скажи мне сразу, я отнесу его усыпить." "Нет," - быстро сказал мальчик и закрыл щенка ладонью - её почти хватило на это.

       Тот немедленно снова вцепился в пальцы - полуиграя-полутребуя еды...

       ...Живчик уже вырос в молодого почти годовалого пса, всё ещё немного неуклюжего, когда Толика и почти четыреста других детей выгрузили из пяти шаттлов на орбитальном космодроме столицы Зелёного Шара. Они все пожелали вернуться на родную планету - у кого-то там ещё оставались близкие и родственники, кто-то просто хотел оказаться там, где родился. Их спрашивали, как взрослых, не торопили с раздумьями, советовали, подсказывали... Может быть, именно в те дни Сенцов по-настоящему понял, что такое Империя. Это была семья. Огромная сплочённая семья, во главе которой стоял любящий, строгий и умный отец. И, когда им раздавали конверты с деньгами - уже не бонами, уже настоящими рублями на новеньких карточках - и Высочайшими Письмами "всем-всем-всем - именем Его Императорского Величества особое внимание и полное содействие владельцу письма!" и упаковки с подарками - захотелось плакать. Но он не стал, просто подошёл к куратору и сказал, что летит "домой"...

       ...Им сразу сказали, что тех, кого не встретят на космодроме (три четверти ждали такой встречи; Толик - нет, его некому было встречать) отправят в бывшие казармы на окраине столицы и "разберут" в ближайшие два-три дня, очередь уже стояла огромная. Но получилось так, что он-то в казармы и не попал.

       Они сидели во внешнем зале ожидания, новом, только что построенном. Через остекление была видна медленно растаскиваемая деловитыми пресс-погрузчиками гора металла - битые корабли джаго, которые атака застала на земле. Разговаривали, обещали обменяться новыми адресами, как только устроятся на местах, клялись в дружбе. Все были взволнованы, даже взвинчены. Толик несколько раз ощущал на себе чей-то взгляд - это было уже полузабытое чувство из партизанского детства, не очень приятное чувство.

       Уже подавали транспорт, когда к ним подошёл высокий старик в рабочей одежде лесника. С ним была девочка - лет десяти, где-то так. Она тянула старика за собой через пол-зала, а тут вдруг засмущалась, и старик подтолкнул её, чуть улыбаясь, а Толик напрягся (ему было стыдно говорить с девчонками, и ничего он с этим поделать не мог) - девочка подошла прямо к нему и сказал с подкупающей простотой: "Мальчик, хочешь жить с нами?"

       Он поднялся, сам себе видясь неуклюжим каким-то, неловким. И сказал, толкнув коленкой тоже вставшего Живчика: "А у меня вот... собака." Девочка засмеялась и махнула рукой: "А у нас их пять!" - и, ухватив его, поволокла за собой - туда, где старик уже разговаривал со старшим группы...

       ...Первых джаго после лагеря он увидел тридцать лет спустя.

       Он потом, после того, как поселился на кордоне, ещё года два по ночам садился в постели с мучительным животным криком, в холодном поту, озираясь по сторонам. И та девчонка оказывалась рядом почти одновременно с тем, как вскакивал на ноги и клал голову на колени плачущего хозяина Живчик. Садилась, нежно-невесомо гладила по голове и плечам, по спине и говорила искренне-убеждённо про то, какой он смелый и как много сделал для победы. И сны - ушли. Совсем ушли, отступили трусливо-неохотно, побежкой гиены, куда-то в никуда, не справились с девочкой и собакой, с их верностью и... да, и любовью. Обеих. В смысле, и девочки тоже.

       Так Анатолий Михайлович Сенцов прожил почти тридцать лет. Родились пятеро детей и уже два первых внука.

       А встреча с джаго на космодроме закончилась тем, что городской голова А.М.Сенцов на аэродроме застрелил всех троих гостей с Джаггана, прилетевших из столицы колонии. Просто и обыденно. Тремя выстрелами в головы.

       Куда более интересным было то, что джаго не предъявили никаких претензий ни на каком уровне. А оставивший пост мэра Сенцов уехал с женой туда, где он, сменив её деда, почти двадцать лет работал лесником...

       Он хорошо знал и очень любил эту работу.

    * * *

       - Вот, значит, чем ты занимаешься... - голос Пичаева был необычайно задумчивым и негромким. - Да. Это, Радка... в общем, не буду я ничего говорить. Что я-то скажу? Я бы не потянул.

       - Ты хирург, - напомнил Корнеев. - Это давно было ясно. Jedem das seine[10], как Науманн говорил. И скажи-ка мне, сколько людей благодаря тебе...


       - Оставь... - по-прежнему тихо отозвался Пичаев. В кафе было уже совсем пусто, лишь они - двое мужчин, двое врачей - сидели на балконе, словно не могли подняться под тяжестью невидимого, но неподъёмного груза. - Тело телом, но душа... это штука такая. Такая штука. Я никогда не знал, как подойти.

       - Душа - штука сложная, - согласился Корнеев. Ему вспомнилось вчерашнее вечернее заседание...

       ...Сидящая напротив выгнутого стола - как бы в фокусе параболоида - девушка лет двадцати была спокойна, скорее даже безралична. Довольно коротко стриженая, светловолосая, немного скуластая, она смотрела прямо перед собой и на вопросы отвечала с лёгким опозданием и отчётливой расстановкой между словами.

       - Вы - Сигюнн Арна Аральдан, человек, скандинавка, подданная Англо-Саксонской Империи, двадцати одного года?

       - Да.

       - Расскажите, что произошло с вами в 19-м году Первой Галактической Войны.

       - Во время захвата Луны-17 АСИ погибла моя бабушка, у которой мы жили с Сигге. Сигге - мой брат-близнец. Мы были захвачены джаго и увезены в плен.

       - Сколько вам было лет?

       - Двенадцать.

       - Через год ваш брат покончил с собой, а вы стали служить джаго.

       - Это так. Я была проституткой в командирском салоне орбитальной базы.

       - Вам известно, что согласно осоновополагающему принципу работы нашей комиссии те девушки и девочки, которым на момент принятия подобного решения не исполнилось 15 лет,считая возраст на момент начала сотрудничества с врагом, осовобождаются от ответствености и направляются на реабилитацию, предварительно получив по своему желанию новые имена и биографии?

       - Я знаю это.

       - Тогда зачем вы настояли на встрече?

       - Я хочу, чтобы вы знали, как это было. Чтобы выслушали.

       - Комиссии всё это известно. Нам так же известно, что в 22-м году Первой Галактической Войны вы установили связь с группой сопротивленцев-гаргайлианцев, и ваши совместные действия привели к практчиески полному разрушению орбитальной базы джаго. Вы уцелели чудом.

       - Я не стремилась к этому. Это получилось случайно.

       - Ясно.

       - Вас не удивляют мои слова?

       - Нет. Можем вас заверить, что комиссия понимает ваши мотивы. Мотивы всех поступков. Нам известно так же, что вы более двух лет жили среди спасших вас гаргайлианцев.

       - Я пыталась забыть. Когда не получилось - я решила вернуться. Чтобы меня судили.

       - У нас нет никаких прав - ни законных, ни тем более моральных - судить вас, Сигюнн Арна Аральдан. Или как пожелаете назваться.

       - Я хочу, чтобы меня судили.

       - Вы уже сделали это; мы не в силах что-то ещё предпринять. Но, если вы позволите, мы вам попробуем помочь.

       - Я не хочу менять имя. И биографию не хочу менять.

       - Мы говорим не об этом.

       На лице девушки впервые отразилось что-то, похожее на чувство - на любопытство и недоверчивый интерес.

       - Если вы хотите - с вами побеседует Радомир Владимирович. Вы ведь не слышали о докторе Корнееве?..

    * * *

       Джагганская тюрьма на Сельговии была особенно страшным местом даже на фоне обычного плена у джаго. Страшнее была только чудовищно легендарная Планета Ад (см. Примечания-3). Пленных тут силой принуждали делать вещи, о которых землянин даже не мог помыслить. А потом, натешившись, подбрасывали им кусок верёвки, осколок стекла - и частью развлечения было наблюдать за тем, как те кончают с собой. Это делали почти все.

       Сигюнн тоже собиралась это сделать - после того, как... после случившегося с нею. Она думала, что всё самое ужасное уже произошло с нею и братом сразу после начала плена, но оказалось - нет. Покончить с собой, как покончил с собой Сигге - невольный участник происходившего ужасного спектакля. Она его не отговаривала и не осуждала - мальчишке с таким жить было бы, наверное, просто невозможно, есть окончательные пределы, если в тебе хоть капелька человеческого сохранилась - за них не переступают, переступив - умирают. А она...

       Она передумала. Её остановил не страх - нет. С холодным спокойствием отчаянья девчонка решила жить. Жить, чтобы отомстить.

       Джаго поверили ей. Трудно не поверить, ведь она смеялась и ласкалась к ним за тем обедом в командирском салоне, когда её угощали мясом Сигге. И она ела.

       Джаго решили, что страх окончательно её переломил.

       Она ждала два с лишним года. Очень спокойно, очень выдержанно ждала. Ждала ради одного момента - того момента, когда она стояла в быстро леденеющем, полном свиста воздуха и ухающего рёва тревожных сирен, коридоре быстро умирающей вражеской базы - базы, убитой ею - и смотрела через стекло запертого снаружи салона, как внутри мечется обезумевшее стадо - бьётся в стены, беззвучно воет, как лопаются их глаза и вылетают из разинутых в судороге пастей кровавые ошмётки лёгких... а в пролом в борту спокойно и всевидяще глядит Космос.

       Она улыбалась. И знала, что перед смертью джаго видят в окне эту её улыбку.

       Хорошо. Правильно. "Рок," - позволила она себе подумать на родном языке, хотя уже много месяцев запрещала себе это - считала, чт оне имеет права поганить его.

       Они мучились даже тяжелей, чем Сигге - и вид их невыносимых мучений наполнял её сердце льдом радости. Хотя - мучились и даже близко не так долго, как он. Не год. Всего лишь минуты. Но хоть что-то. А моральных мучений, которые в конце концов и убили брата, эти твари всё равно не могли познать, и тут её месть не имела и не могла иметь силы.

       Жаль, конечно.

       Подскочивший - хватило силы преодолеть бешеный напор рвущегося наружу воздуха - комендант отчаяно замолотил кулачищами в дверь, беззвучно кривя черногубую пасть в мольбе о спасении. Она улыбнулась и последний раз в жизни опоганила себя словами речи врагов, ясно пошевелив губами: "Я убила вас."

       Джаго исчез, словно его отбросило словами. Она сказала - громко, чтобы услышать саму себя, хоть и не имела права складывать таких слов:

       - Пившие наши жизни -

       Ныне свою пейте кровь.

       Весело мне.

       Потом сзади с оглушительными хрустом что-то взорвалось, лопнуло, её потянуло - за всё тело, властной ледяной рукой - и она, обернувшись, радостно и спокойно шагнула во Вселенную...

    * * *

       Успехи медицины вообще и регенерационой хирургии в частности на Земле и до войны были весьма значительными даже на галактическом фоне, а во время войны она и вовсе сделала невольный мощный рывок вперёд. Дело оказалось не в этом. Можно было биопротезировать части человеческих тел, восстанавливать и выращивать целые органы. Но что делать с человеком, у которого сломана психика? Или хуже того - не просто сломана, а раздроблена в кашу? Или ещё хуже - раздроблена и восстановлена нарочито неправильно? И терапия - тоже очень мощная - помогала не всегда. Далеко не всегда. Как будто враг, даже разбитый вдребезги, издеваясь, заложил в сознание множества спасённых телом людей жуткую бомбу с постояно меняющимся - от жертвы к жертве! - часовым механизмом...

       Корнеев временами проклинал себя за то, что согласился на эту работу. Согласился в самое тяжёлое время - когда стали массами возвращать и отбивать пленных. На неё не посылали по приказу. Хирургу можно приказать быть хирургом. А как приказать делать то, что делал он? В каких методичках написано, что делать, если ты в самый последний момент успеваешь не дать одиннадцатилетнему мальчику, которого ещё недавно собрал почти из кусков (двадцать три операции, двадцать три!), перерезать себе горло заботливо обёрнутым тряпкой с одного конца (чтобы не порезать пальцы!) куском где-то раздобытого стекла? Он ухитряется глубоко рассечь тебе руку, вырывается и при этом - что самое страшное! - не плачет, а визжит и воет. Когда же ты его более-менее успокаиваешь, он в ответ на твои слова начинает кричать: "А зачем мне жить?! Вы говорите, что я должен жить, а как я буду жить, если я даже не знаю, что я такое?! Тогда сотрите мне память! Сотрите мне память, будьте же человеком!" - и тебе нечего ответить на эти жуткие слова? Можно стереть память, можно... вот только скверная это штука. И глупая в конечном счёте.

       Ну а если таких случаев - сотни?

       А "переделки" - жертвы опытов нэйкельцев? А "зомби" - те, кого слишком поздно спасли из дайрисского плена?!.

       ...И приходится находить слова. Для каждого - свои. Обязательно находить, потому что если не найти - то в следующий раз он выпрыгнет из окна, или удавится на разорванном белье, или разобьёт себе голову о стену... и ни небьющиеся окна, ни бельё из хитрых тканей, ни мягкие стены его не остановят.

       Приходится учить их, как собрать себя из оставшихся кусочков. Хоть как-то. И когда ты в ответ на горькое тихое: "А... получится?" - сказанное откуда-то из района своей подмышки, отвечаешь честно: "Совсем - нет. Но что-то, что-то да - получится. А потом заново нарастёт остальное, потому что ты будешь жить - ну знаешь, как рану затягивает новой плотью и кожей?" - и слышишь вздох и бурчание: "Я попробую..." - ты понимаешь, что победил.

       И такая победа искупает все твои муки.

       А поражение, и снова поражение, и снова - лишь дают волю к новой борьбе и злость для этой борьбы...

       ...и - выжигают тебя самого...

       ... - И что ты ей сказал?

       Голос Пичаева отвлёк уже давно молчавшего после рассказа Корнеева от этих мыслей.

       - Я пока только слушал, - тихо ответил Корнеев. - Мы с ней ещё не раз встретимся; вторая встреча - завтра в обед. Здесь. Я не знаю, что я ей скажу. Не нашёл ещё. Но я - я найду.

       Корнеев встал. Глядя на него, поднялся и Пичаев, одёрнул привычно форменный мундир. Серьёзно подтвердил:

       - Ты - найдёшь... Надо же кому-то это... латать. Ты держись, Радка. И держи... иначе победа будет... неполная она будет, Радка. Неправильная... - потом сменил тон на беззаботный: - Ну что, тебе пора, я вижу? - Пичаев, думая ещё о чём-то своём, кивнул. - Давай провожу тебя, а сам погуляют тут немного. Не поверишь - никогда раньше на "островах" не был!

       Пичаев снова кивнул. Они - плечом к плечу - пошли к выходу. Молча уже. Но около автомата Корнеев вдруг задержался и неожиданно предложил:

       - Давай возьмём мороженого. Ударим по порции, а?

       И Пичаев почти обрадованно оживился:

       - Давай! Я ведь - не поверишь! - миллион лет его не ел!..

    * * *
    Мы уходим, В бой за ваши души, Потому - что нам иначе нельзя!
    ПРИЛОЖЕНИЯ:
    1.Земляне в плену в годы Первой Галактической Войны

       Следует напомнить, что всего за годы Первой Галактической Войны в плену Альянса побывало 8 188 285 людей обоего пола, разного возраста и рода занятий (население колоний, оказавшееся под оккупацией, в их число не входит - подразумеваются только так или иначе полностью лишённые свободы люди). 1 637 675 из них - погибли, 3 170 167 - были обменяны (в основном - до 14-17 г.г. П.Г.В.) или освобождены в ходе войны при тех или иных обстоятельствах, 1 824 589 - в то или иное время различными способами так или иначе успешно бежали, 1 555 806 получили свободу уже после окончания боевых действий. 48 человек, в основном те, кто попал в руки врагов маленькими детьми, на Землю вернуться по разным причинам отказались.

       Земные пленные были в большем или меньшем количестве у всех воевавших против Земли рас (а это более пяти десятков), но основная их масса, конечно, приходилась на следующие расы (в порядке убывания):

       1.сторки;

       2.джаго;

       3.нэрионы;

       4.дайрисы;

       5.скиутты;

       6.нэйкельцы;

       7.гаргайлианцы.

       В той или иной степени все эти расы склоняли пленных землян к сотрудничеству. Но, например, скиутты в этом не усердствовали по причине презрения к предателям, нэрионы и гаргайлианцы - по причине довольно (а нэрионы - скорей ОЧЕНЬ) сильного сочувствия к землянам, сторки - из сохранявшегося буквально до последних дней войны высокомерия. Плен у этих рас был более или менее тяжёл зависимо как от расы, так и от конкретных случаев. Сторки чаще всего использовали пленных как обменный фонд, а иногда - и как рабочую силу (отличаясь, надо сказать, крайне изощрёнными способами нефизического давления на людей в принуждении к работе; ближе к концу войны они так же "отметились" несколькими крайне жестокими массовыми истреблениями пленных военных), нэрионы, скиутты, гаргайлианцы тоже охотно меняли пленных и содержали в более или менее комфортных лагерях; гаргайлианцы ставили пленных перед необходимостью обрабатывать землю, разводить скот и т.д. для их же, пленных, прокорма, но при этом не гнушались забирать часть произведённого (а среди нэрионов и скиуттов были очень часты случаи помещения оставшихся без родных и близких земных детей в собственные семьи).

       Джаго, нэйкельцы и дайрисы совершали против оказавшихся в их руках землян регулярные и постоянные акты жестокости.

       У дайрисов это было бесцельное с точки зрения человека ментальное воздействие, разрушавшее психику и сознание, а так же оставшиеся до сих пор до конца не понятыми разноплановые эксперименты. До 80% людей, побывавших в плену у дайрисов и вернувшихся оттуда, были либо искалечены физически, либо превращены в психически больных и полных идиотов, либо имели комплексные травмы - более половины из них так и не удалось вернуть к нормальной жизни. Но при этом дайрисы не пытались склонять людей ни к каким формам сотрудничества.

       Нэйкельцы ставили на людях опыты, имевшие целью понять возможности человеческого организма, научиться сращивать живую ткань человека с биомеханикой и механикой и т.д. (пострадали до 70% побывавших в плену, очень многие - необратимо). Помимо этого практиковались и обычные пытки с целью склонить определённых людей к сотрудничеству. По разным данным, от 800 до 1500 людей, принуждённых к этому пытками, в той или иной форме сотрудничали с нэйкельцами. Среди них были женщины и дети. В 7-8 раз большее количество умерло или стало калеками в ходе "обработки", но согласия на сотрудничество не дало.

       Джаго пытали или убивали пытками людей из страха перед ними и по природной склонности мучить свои жертвы. Зачастую эти пытки были бесцельны с точки зрения достижения какого-то военного результата (так, имела место массовая кастрация оказавшихся в руках джаго мужчин и мальчиков) или имели целью получение удовольствия (изнасилованию подверглись 97% женщин и 84% детей до 15 лет независимо от пола, попавших в плен к джаго - из-за физических особенностей джаго, своего возраста или многократности изнасилований многие при этом умерли, многие позже покончили с собой). Однако джаго так же склоняли людей к сотрудничеству со своей расой. И здесь мы не можем привести точную цифру, но порядка 500-1000 человек сотрудничали с джаго - примерно каждый 14-й-15-й из подвергшихся "целевым" пыткам.

       Те из людей, кто, не выдержав физических пыток либо морального давления, сотрудничал с врагами и пережил войну, частично (всего несколько человек) скрылись на территории Альянса, и Земля не стала требовать их выдачи. 227 (практически все, оставшиеся в живых) вернулись на Землю добровольно. Их дела рассматривались в 1-3 г. Г.Э. Межимперской Комиссией Плутон (поимённые данные остаются засекречены на н.в. - 210-й г. Г.Э.). Сразу были оправданы дети до 12 лет (11) и девочки до 15 лет (3) считая возраст на момент начала сотрудничества с врагом - их направили на реабилитацию, предварительно по их желанию дав им новые имена и биографии. В отношении остальных были вынесены и приведены в исполнение 27 смертных приговоров. Остальные так же получили возможность пройти курс реабилитации и "сменить биографию"; из их числа 153 отказались от помощи в любом виде и покончили с собой в течение двух лет после окончания работы МКП. Покончили с собой и четверо из оправданных в самом начале в силу их возраста на момент согласия сотрудничать.

       В многочисленных исследованиях, посвящённых теме пленных землян в годы П.Г.В. и проводившихся многими расами - как участвовавшими в войне, так и сторонними наблюдателями - отмечалось, что земляне обоего пола и всех сознательных возрастов (буквально от 3-5 лет) показали поразительно высокую стойкость к любым попыткам вербовки - стойкость, превзошедшую самые пессимистичные прогнозы врагов Земли. Кроме того, и на завербованных положиться в серьёзных делах было почти невозможно - они иногда полностью теряли инициативность, превращаясь в безвольных исполнителей приказов, а чаще ждали момента для побега, самоубийства или нанесения "хозяевам" вреда.

       2.Стригалёв, Андрей Викторович

     Один из девяти Предателей Человечества. Родился на Земле в 51 году Реконкисты. Прибыл на планету Китеж с первой волной колонистов. Работал врачом-хирургом в больнице столицы колонии г.Трезубец. О его жизни на Земле известно довольно мало, но на Китеже он показал себя специалистом высокого класса. Однако, его продвижение по службе застопорилось в самом начале из-за неприятных черт характера, отмеченных в личном деле - скрытности, неких скаредности и мелочности, склонности к бессмысленной назидательности. Тем не менее, во время первой высадки десанта Чужих на планету и штурма столицы вновь показал себя высококлассным специалистом, был отмечен военной наградой и вплоть до оккупации планеты в 20 г. П.Г.В. работал внешне добросовестно и честно, хотя от службы на фронтах уклонился, что, впрочем, осталось незамеченным.

       Сейчас уже нельзя установить точно, в какой момент и как Стригалёв связался с разведкой нэйкельцев. Но совершенно точно доказано, что перед самой атакой вражеского флота на планету именно Стригалёв отравил командующего обороной планеты генерал-полковника Добжанского, а затем передал врагу тщательно составленные схемы обороны, фактически сдав нэйкельцам столицу, население которой было практически полностью уничтожено. В период оккупации служил нэйкельцам, проводя для них разноплановые демонстрационные опыты над людьми. Всего во время опытов Стригалёв лично убил 1278 и искалечил 412 человек, среди которых было много детей.

       Во время боёв за освобождение планеты нэйкельцы подготовили эвакуацию ценного предателя, однако увозивший его конвой был атакован группой партизан, давно выслеживавших хирурга, и Стригалёв попал в их руки.

       Во время допросов Стригалёв признался в том, что, помимо опытов по заказу своих хозяев, он занимался "для себя" ролевыми истязаниями детей и показал под своим домом камеру пыток, а так же 74 захоронения мальчиков и 35 захоронений девочек в возрасте 4-12 лет. (Отвратительней всего, что замученных детей ранее доверили ему защищавшие столицу и погибшие в боях родители.) Что же до своей политической деятельности - Стригалёв сообщил, что в перспективе ему был обещан пост "куратора" Китежа и главного специалиста по анатомии и физиологии землян при Альянсе. Также по его словам, на предательство его толкнула возникшая ещё в детстве ненависть к дворянству и тоталитарному режиму Земли. Тщательное психиатрическое исследование выявило у предателя генетические аномалии, трагически повлиявшие на его мировосприятие в целом: Стригалёв действительно верил, что борется с некоей злой силой за счастье Человечества!

       27 мая 2 года Г.Э. А.В.Стригалёв был выдан родственникам замученных им людей и растерзан в клочья на главной площади Трезубца.

       3."Планета Ад"

    (Когумба Таган-фугархх) - одна из джагганских лун. В сущности - чудовищная пыточная камера, созданная джаго в 14 г. П.Г.В. "по мотивам" древних земных легенд об аде. До конца войны через "Планету Ад" прошли в смерть 45 410 человек. Из них почти четырём тысячам не исполнилось ещё и двенадцати лет.

       Практически все эти люди погибли от ужасающих пыток. В руки землян попали лишь многочисленные фото- и видеоматериалы - их широко распространяли среди джагганских солдат "с целью поднятия боевого духа". Не удалось даже выяснить, где именно находилась эта Луна.




    Бойцовые Коты Его Величества


    К книге Стругацких или её переложениям и продолжениям не имеет никакого отношения. Одна из немногих у меня на страничке вещей, которые размещены "низачем" - просто потому, что автору так захотелось. Но вообще-то эта штука напрямую относится к циклу "Хрустальное яблоко" с присными ея. Как заядлый англофил и подлый тайный агент британского империализма - не мог не почтить будущую память героев...


    ШИЛД - 11-я планета альфаОрла (Альтаир).

    Колония Англо-Саксонской Империи.

    Население на 20-й год П.Г.В.: 29 млн.чл.

    (81% англосаксы, 9% скандинавы, 2% русские, 2% фризы, 3% люди прочих народов,

    1% нэрионы, 2% прочие разумные)

    Высокоразвитое сельское хозяйство (2-е место среди планет Человечества).

    20-й год Первой Галактической Войны

       Март. Начало тяжёлых двухмесячных боёв флотов в системе Альтаир. В обороне планеты на основе личного теода графа Кобэма и по его инициативе формируется подразделение "Бойцовых Котов", вооружённое и оснащённое по штатам смешанного армейского егерско-драгунского.


       Апрель. Граф Кобэм получает право зачислять в подразделение всех добровольцев, достигших 15 лет. Генерал-губернатор планеты передаёт в его распоряжение старший личный состав двух кадетских школ. Подразделение приобретает официальный статус дивизии "Бойцовый Кот" и набирает штатную численность 16 000 чл.


       Май. Чужие прорывают внешнюю оборону и начинают высадку десантов на планету. Бойцовые Коты участвуют в своих первых боях.


       Май-сентябрь. Ожесточённые регулярные бои в освоенных районах планеты. В июле в рядах Бойцовых Котов появляются первые кадеты и скауты младше 15 лет. К началу сентября они составляют уже 40% численности дивизии.


       Август. Сражение за столицу колонии. Захват и уничтожение бойцами дивизии при глубокой контратаке штаба нэйкельского корпуса вторжения.


       Сентябрь. Гибель в бою графа Кобэма. Командование дивизией (4300 чл.) и титул принимает на себя третий сын графа, на данный момент - старший из четырёх оставшихся в живых детей графа, 16-летний Артур. Дивизия прикрывает отлёт с планеты последних могущих и успевающих взлететь кораблей с беженцами.


       Октябрь. "Садовое сражение". Дивизия удачно прикрывает отход в Мидлвуд стодвадцатитысячной массы беженцев. "Скандальный ужин", на котором граф Кобэм отказывает в приёме в ряды дивизии "всем лицам женского пола". Насчитывающая на тот момент 1400 чл. дивизия вырастает до 4800 в основном за счёт влившихся в её ряды подростков и детей, младшим из которых - 9-11 лет. Всего 217 бойцам дивизии на тот момент более 16 лет, из них старше 21 года - 57 человек.


    21-й год Первой Галактической Войны

       Ноябрь-декабрь 20 г.П.Г.В. - январь-февраль 21 г. Р.Г.В.. "Рейд перекати-поля". Дивизия проходит с боями 617 миль по оккупированной территории, нанося серьёзный ущерб противнику в живой силе и разрушая его инфраструктуру.


       Январь. Запущенным с захваченного полевого космодрома автоматическим шаттлом-тараном уничтожен флагман эскадры оккупации, нэйкельский линкор.


       Март. Дивизия окружена в предгорьях Уорроу Рок. Оставив 127 раненых бойцов в православной миссии, укрытой в Лабиринтах Эхо, граф Кобэм переходит Уорроу Рок через неприступный Центральный Хребет. На северную сторону гор из 2900 вышедших в переход с ним спускаются всего 562 человека.


       Апрель. Глава православной миссии о.Нафанаил, тайно снесясь с врагом, выдаёт оставленных на его попечение "котов" - и выздоровевших, и ещё оправляющихся от ран - джагганским карателям. С ними на смерть добровольно уходят все девять монахов миссии; брат Александр перед уходом убивает о.Нафанаила на глазах джаго. Начало "Сирвикского ада" - джаго определяют "котов" в специально для них созданный лагерь в опустевшем посёлке Сирвик. Граф Кобэм распускает дивизию, объявив о личном намерении продолжать борьбу. В результате никто из бойцов его не покидает.


       Май-июнь. Численность дивизии, расположенной в горных лесах Анкомб, вырастает до 2700 чл. Граф Кобэм устанавливает связь с одиннадцатью партизанскими отрядами на севере материка.


       Июль-ноябрь. Постоянные партизанские действия разной степени интенсивности "котов" по всем предгорным районам.


       Июль. Налёт на Сирвик. К сожалению, джаго успевают убить 16 всё ещё живых пленных буквально в последний момент. По приказу графа Кобэм всех пленных джаго (115) вешают за ноги и потрошат, затем снимают с верёвок и, четвертовав, сажают на колья. "Приказ "О беспощадности" - после просмотра захваченных материалов "Сирвикского ада" граф Кобэм подписывает приказ о поголовном уничтожении всех попадающихся джаго.


       Август. Уничтожение армейских складов в г.Уошфорд. Обстрел захваченными и перенастроенными ракетами находящихся на орбите грузовых кораблей, уничтожение шести крупных транспортов с военными грузами.


       Сентябрь. Взрыв двух трофейных нейробомб в полевом лагере джаго (выведено из строя более 30 тысяч бойцов врага) Полный разгром в горном сражении высланной против дивизии карательной экспедиции.


       Октябрь. Последовательный разгром 14 береговых баз снабжения Чужих вдоль побережья залива Мэрмэйдс Хамп. Уничтожение в полном составе прибывшей инспекторской делегации дайрисов. Казнь в полном составе джагганской оккупационной администрации.


       Ноябрь. Налёт на лагерь Оскомб. "Коты" выводят в леса более 20 тысяч содержавшихся там гражданских пленных. Трёхтысячный гаргайлианский гарнизон из Оскомба уходит в лес вместе с "котами". 12-летний скаут Мартин о`Шелли, 13-летний младший брат графа Кобэма Освальд и 14-летний кадет Грэг Корнби, пробравшиеся в столицу, уничтожают особняк, в котором расположилась новая джагганская оккупационная администрация. Все трое "котов" в бессознательном состоянии схвачены сторками.


       Декабрь. Массированное антипартизанское наступление оккупантов на всём севере. Граф Кобэм после двухнедельных ожесточённых боёв распускает дивизию, отдав приказ мелкими группками пробираться в долину Харден. Под Новый Год там собирается 117 чл. из 1200 ушедших на прорыв. В ночь на 1 января 22 г.П.Г.В. в долину высаживается скиуттский десант. В эту же ночь в столице обезглавлены в числе сорока других схваченных сторками в разное время и в разных местах партизан и подпольщиков Освальд Кобэм и Корнби. Перед казнью один из офицеров-сторков полуофициально передаёт мальчикам лекарство, позволяющее "затемнить" сознание; после казни капсулы будут найдены на столе в камере лежащими на выцарапанной надписи: "Искреннее спасибо, но мы хотим умереть, как жили - с ясным умом! Слава Британии!" Казнить о`Шелли сторкадский военный совет не считает возможным в силу возраста, и его отправляют на орбитальную базу.


    22-й год Первой Галактической Войны

       Январь. Захватившие остатки "котов" скиутты вместо того, чтобы вывезти их из Хардена, переходят на сторону своих пленных. До конца месяца к графу Кобэму присоединяются более 10 тысяч повстанцев - в том числе, женщины и Чужие ещё нескольких рас.


       Февраль. После налаживания связи с наступающими земными силами готовится общепланетное восстание.


       Март. Одновременный десант землян и восстание во всех ключевых точках планеты, а так же бунты во многих гарнизонах Чужих. Скоротечные бои.


       Апрель-май. "Коты" принимают участие в стычках-зачистках на территории полностью освобождённого от врага Шилда.


       Май. Торжественное расформирование дивизии, насчитывающей на данный момент 12 000 землян и более 2 тысяч Чужих.


    * * *



    Начало мая 20 г. Первой Галактической Войны.

    Шилд.

     

    Знамя дивизии

     

    Нарукавный шеврон

     

    Кокарда

     

    Нарукавная подложка для знаков различия

    "Вonnie Еnglish rose" - марш дивизии см.в приложениях

    "Sergeant Guy" - неофициальная песня дивизии см.в приложениях

    * * *

    Егерская рота

    (по изменённым раскладкам "партизанских" времён):

    102 чл.

    Управление - 6 чл.

       1.Командир роты (офицер) - L1A22 + "кольт"М1911Sp. + "зорн"MkI

       2.Адъютант-заместитель (офицер) - L1A22 + "кольт"М1911Sp. + "зорн"MkI

       3.Адьютант-полевой врач (офицер) - L1A22 + "кольт"М1911Sp. + "зорн"MkI

       4.Связные-вестовые - 2; L1A17 + "кольт"М1911Sp. + "зорн"MkI

       5.Снайперская пара:

       1. AW50 (12,7 х 99) + "кольт"М1911Sp.

       2. L1A22 + "кольт"М1911Sp. + "зорн"MkI


    Пэтфайндеры - 12 чл.

    4 тройки

       Тройка:

       1.следопыт - L1A17sh + "кольт"М1911Sp.

       2.сапёр - L1A17sh + "кольт"М1911Sp. + "зорн"MkI

       3.оператор мини-БПЛА - L1A17sh + "кольт"М1911Sp.


    Снайперская группа - 12 чл.

    6 снайперских пар

       Пара:

       1. L96AW (8,58 х 70) + "кольт"М1911Sp.

       2. L1A17 + "кольт"М1911Sp. + "зорн"MkI


    Группы огневой поддержки - 36 чл.

    12 троек

       Тройка:

       1. "Тунор"MkIII + "кольт"М1911Sp.

       2. L1A22 + "кольт"М1911Sp.

       3. MG-Sp + "кольт"М1911Sp.


    Штурмовые группы - 36 чл.

    12 троек

       Тройка:

       1. L1A17 + "кольт"М1911Sp. + "зорн"MkI

       2. L1A17 + "кольт"М1911Sp. + "зорн"MkI

       3. "Джекхаммер" + "кольт"М1911Sp. + "зорн"MkI


      -- L1A22: самозарядная винтовка, 7,62х51-мм, 45-зарядный барабанный магазин;

      -- L1A17: автоматическая винтовка, 7,62х51-мм, 70-зарядный барабанный магазин, сошки, тяжёлый ствол (L1A17sh - вариант без сошек, со складным прикладом и укороченным стволом);

      -- MG-Sp: модернизированный пулемёт МG3, 8,58х70-мм, 75-зарядный барабанный магазин;

      -- "Тунор"MkIII: 40-мм пятизарядное полуавтоматическое оружие поддержки (9 наименований типов боеприпасов);

      -- "Джекхаммер" MkII: 12-зарядное полуавтоматическое ружьё 12-го охотничьего калибра;

      -- "кольт"М1911Sp. (11,43) - 11-зарядный пистолет "кольт";

      -- "зорн"MkI: 80-мм реактивная осколочно-фугасная граната.





    КАПЛЯ ВОДЫ


    Лейб-гвардейский старый барабан

    Бьёт сухую дробь, струнами дрожа!

    Разная - но гордая судьба...

    А.Розенбаум. Бронзовые львы.


    Один из эпизодов Первой Галактической Войны. Бои местного значения на вполне заштатной планетке...

    7-Й ГОД ПЕРВОЙ ГАЛАКТИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ .
    ПЛАНЕТА АРК-СУТ'ИР
    (КОЛОНИЯ СТОРКАДА) .
    КРЕПОСТЬ ХИ'Т ХРУ'АН ФЭСТ .

       Ба-уммм.

       И через несколько секунд опять - ба-уммм.

       И опять - ба-умм.

       Тело само съёживается, а глаза так и поднимаются к потолку. Каменному, надёжному. Но в свете длинных белых ламп, протянувшихся вдоль стен, видно, как то тут, то там с потолка сыплются шуршащие струйки каменой пыли. Из трещин... невидимых трещин. Пока невидимых.

       Ба-уммм. Ба-уммм. Ба-уммм. Звука доносится размеренно и ясно через природную твердь скалы, через сталь и жидкий камень.

       Это били земные орудия. Чудовищные пушки с жерлами в пол-ханды[11] диаметром, больше старых мортир Сторкада из дозвёздных времён. Из крепости было видно, как они ползают вдали по специальным, с чудовищной быстротой проложенным, путям, иногда останавливаясь, медленно, неотвратимо высовывая из-под угловатой пятнистой брони короткий толстый хобот... и тут же окутываясь лёгким белым дымом, из которого вылетал вверх - медленней, медленней, медленней - снаряд, замирал в вышине чёрной точкой и с унылым жутким рёвом начинал падение, вновь набирая скорость.

       И - взрыв. Страшный, которому только и могло противостоять что древняя скала. Снаряды землян были "умные", они искали в своём валком медленном полёте трещины и щели, расшатанные глыбы и тонкие места. Но скала всё равно была всё ещё слишком мощной, и лишь сотрясалась до основания, да сбрасывала по склонам лавины валунов и щебня.

       Ссссшшшиаххххх! И снова - взрыв. Только другой немного.

       А это ракета. Восьмой день земляне крушат снарядами и ракетами оборону Хи`т Хру'ан Фэст. Восьмой... опять сыплется песок, и плечи невольно приподнимаются вверх; страшно думать, что там трещины, и что каждый такой удар расширяет их, расшатывает камень, и в любой миг...

       - Аракси.

       В голосе отца - чуть брезгливое недовольство, и мальчик, сидящий за столом, краснеет, старается не прятать глаза. Отец стоит по другую сторону стола, скрестив руки на груди - в полевом мундире, только без защиты (она аккуратно сложена на скамье справа от входа). И даже повязка на правой руке кажется какой-то необычной частью формы, не больше - она свежая и чистая, хотя вчера отец сражался, как и все...

       ...На столе - две чаши, прикрытые листами бумаги. В каждой - пол-зитта воды, дневная норма на сегодня. У Аракси норма, как и у отца, потому что он тоже сражается. Начал вчера, когда был второй земной штурм, и над предпольем, чёрным, сплошь вывороченным снарядами и минами, покрытом руинами передовых фортов, расчерченным математическими, выверенными от и до, линиями земных траншей и других укрепелний, страшно, звонко, с каким-то длинным шипением долбили земные барабаны, перемежая своим боем в перерывах стонущую, но в то же время угрожающую музыку ещё каких-то инструментов.

       Земляне всегда ходят в атаки под эту музыку. Она бьёт из невидимых мощных динамиков - словно бы из-за горизонта. Отец говорит, что её транслирует живой оркестр...

       ...Вчера утром, ещё в темноте, земляне усилили огонь. Появились самолёты-штурмовики, поливавшие градом снарядов и мелких бомб и ракет оборонительные площадки. Рвались - глухо, словно бы ковёр выбивают - бомбы с газом, который вязко тёк в щели и трещины. Так продолжалось до рассвета. А потом над краем поля - там, где земные позиции - развернулось в пол-неба чудовищное алое знамя с золотым знаком, боевой штандарт Земли. Оно угрожающе, тяжко колыхалось - как будто ходили на небе кровавые волны. Ударили и заполнили всё пространство до самой крепостной скалы барабаны, взвилась музыка.

       И началась атака. Вторая.

       Первой атаки Аракси не видел, потому что был внизу, в подземельях. Но бойцов стало не хватать почти сразу, и он сперва стоял на подаче у одного из шаровиков - таскал четырёхзвеньевые тяжёлые кассеты к коротко, упруго бумкающему жерлу.. И замер от ужаса, когда увидел в бойницу - СКОЛЬКО землян. И СКОЛЬКО у них техники. Жуткая серо-зелёная лавина катилась на крепость, извергая потоки дымов, металла и пламени. Аракси даже не сразу понял, что земляне вооружили туземцев, а собственно их войска - это техника и похожие на наконечники выброшенных вперёд копий ударные группы. Он даже застыл на миг около бойницы, забранной подвижным прозрачным щитом - понадобилось усилие воли, чтобы сдвинуться с места...

       ...Земляне хорошо разведали оборону и умело составили план атаки. Они неожиданно быстро ворвались на нижний передний ярус. Как раз когда Аракси спустился туда на лифте за боеприпасами. Дверь открылась, и он увидел, что ниже галереи идёт свирепая драка. Дрались все и чем попало. Стреляли в упор, били друг друга клинками, обломками камня, складными станинами, ящиками, шлемами... В проломах клубились дым и пыль. Через них лезли и лезли полусогнутые чёрные фигуры - казалось, дым их и порождает, как неживых воинов злого хадди Маэр'гэзо - и не спешит на помощь своим бьющимся потомкам отважный удалец Асгерран... Мальчишке запомнилось одно - чёрные рты землян. Они были в шлемах, но рты почти свободны, и эти рты казались чёрными ямами, изрыгавшими жуткое "ырррааааа!" - то ли вой, то ли рёв.

       Потом он увидел отца. Над лестницей справа отец - без шлема - дрался врукопашную с огромным - Аракси не просто показалось так, землянин был гигант даже для рослых сторков - землянином. Каждый сжимал левой рукой правую руку противника. В руках были тесаки. Ниже на лестнице недвижной жуткой грудой лежали оба отцовских адъютанта и пятеро землян - мёртвые.

       Землянин хрипло, жутко рычал. Отец молча скалился. Лицо у него было таким страшным, что Аракси едва не побежал обратно в лифт - запереться, уехать, не видеть, не помнить!

       Но отец проигрывал. Вздох за вздохом. Палец за пальцем. И это тоже было страшно, и от этого тоже надо было бежать, но...

       ...СТОЙ, вдруг сказал Аракси голос - тихий, но суровый и непреклонный, чем-то похожий на сухой, безразличный, необсуждаемый голос прадеда, умершего в прошлом году. И этого было достаточно. Он снова стал самим собой. Мужчиной рода Шаттард.

       Он побежал. Но не в лифт, а вперёд. И прыгнул с последних шагов, крикнув: "Хадрра!" - чтобы убить остатки страха. И повис на землянине - на спине и руках - мёртвым грузом.

       И этого было достаточно, чтобы отец, освободившись, оттолкнул и ударил противника - в рот наотмашь - тесаком. Почти отрубив верх головы вместе со шлемом. Чужой листовидный тесак вылетел из руки землянина, с упругим, до смешного ясным звоном запрыгал по металлическим ступенькам лестницы и упал на трупы.

       Аракси оказался под заваливавшимся врагом - тот бы его покалечил своей тяжестью, не откатись мальчишка стремительно в сторону. Его обдало кровью - рухнувшее изувеченное тело обливалось ею. Отец схватил его за шкирку, поднял, бросил к лежавшему неподалёку телу сторка, вооружённого трёхствольным лазером-вертушкой, выкрикнул: "Стреляй, куда покажу! - и выкинул руку. - Туда!"

       И Аракси - залёгший за вертушкой, как учили на недавно только начавшихся занятиях Рантшпайра - начал стрелять, куда указывала отцовская рука сбоку - окровавленная, каменно-твёрдая.

       Эта же рука потом, после боя, после отбитой всё-таки атаки, хлестнула его по щеке - как посмел оставить место в расчёте?! И она же легла на плечо - будешь моим адъютантом...

       ...Вчера вечером он хотел отнести воду маме и трём младшим сёстрам - они ведь получали уже два дня по четверти зитта, в два раза меньше, чем он. Пить очень хотелось, но он думал: мама и сестрёнки хотят пить сильнее. И понёс, отпил только половину, хотя рот жил своей жизнью, жадной и тупой, старался впиться губами в край чаши и вытянуть всё до капли.

       Понёс. Но мать встретила его на пороге. Увидела чашу и, скривив губы, сказала спокойно: "Пошёл вон, дурак." Потом ушла в комнаты, и Аракси, стоявший с этой чашей на пороге, услышал её весёлый голос: "Ну что, разучим следующий куплет, дочки?!"...

       ... - Аракси, ты очень невнимателен, - в голосе отца снова недовольство.

       - Прости, отец, - мальчик наклонил голову.

       - Ты боишься? - в голосе отца не было насмешки. Аракси покачал головой:

       - Нет. Я думаю о том, что происходит.

       - Ничего не происходит, - усмехнулся комендант. Углом губ; землянин сказал бы "двинул ртом", но для сторка это была усмешка, даже почти смех. - Ты знаешь Историю Народа. Такое бывало - дикари на какое-то время ухитрялись победить на каком-то участке. Кончалось это всегда одинаково.

       Аракси снова наклонил голову. Конечно, отец прав. Это обязательно будет. Придёт Флот. Появятся в небе тысячи десантных бауттов, прольют огонь на землю, с них сойдут сверкающие золотом и огнём соорды, и земляне побегут, разбитые, и не смогут убежать. Сторкад не может проиграть, отец прав.

       Ему стало легче. Намного легче. И он только по-настоящему улыбнулся в ответ на голос отца:

       - Аракси! Положительно так невозможно - ты совершенно ушёл в себя! Я накажу тебя, сын!

       - Я тебя люблю, - вырвалось у мальчика. Джарран кен ло Фарья токк Шаттард ап мит Шаттард чуть прикрыл глаза и сокрушённо вздохнул. Ровно сказал:

       - Болтливый глупый мальчишка.

       Аракси потупился, чтобы скрыть новую улыбку. Отец указал ладонью: встань, и Аракси поднялся.

       - Можешь быть свободен. Но сначала прочти заанк Творения Предков, - приказал Джарран кен ло Фарья токк Шаттард ап мит Шаттард. - Он наверняка помнится тебе лучше, чем уравнения.

       Бледные щёки мальчика вспыхнули резким румянцем удовольствия. Он встал ещё прямей, хоть это и было, казалось, невозможно, и чистый, ясный голос (землянину он показался бы слишком монотонным и металлически-резким) зазвучал в каземате, перекрывая размеренный гул осадных орудий:

          - Во имя древней славы       Мы строим новый мир.       Согреет солнце наше рощи и холмы.       Смех юных, забвения не зная,       С пеньем птиц сливаясь, будет там звучать.       Всю бесконечность лета. Все радости весны.       Глубины осени и тишину зимы       Подарим им.       И ты меня прими...[12]

       ...Наверху, на открытых площадках стены, был ветер. Здесь находились только дозорные, да и те в бронеколпаках - но сейчас за зубцами с бойницами и даже между них, открыто, стояло немало сторков. Обстрел прекратился, а тут дул ветер, прохладный, от него меньше хотелось пить - и кроме того, увидев, сколько там собралось народу, Аракси забежал сюда, наверх, в надежде найти кого-нибудь из товарищей. Ему хотелось поиграть во что-нибудь, спуститься в один из внутренних дворов - и поиграть.

       Вместо этого он услышал голос. Голос со стороны врага - и сразу понял, почему тут так много народу и почему все неподвижны. И - застыл тоже, вслушиваясь...

       - Отважные защитники крепости Хи`т Хру'ан Фэст! - голос на сторкадском, настоящем сторкадском, старом, говорил без акцента. - Мы снова предлагаем вам почётную сдачу. Планета пала, и вы не можете этого не знать и не можете этого отрицать. Не умножайте страданий своего народа в этой войне, которая была не нужна нам с самого начала и стала бессмысленной для вас. Вы покинуты союзниками - флот нэйкельцев три дня назад даже не сделал попытки прорвать нашу блокаду и отступил вглубь их территорий. Наши эскадры преследуют трусливых головастиков и скоро выловят их и посадят в уютную баночку... В вашей защите нуждаются находящиеся у нас женщины и дети вашей крови - их много, нас мало и мы не можем успеть везде, туземцы обозлены. Не торопитесь на Мост, там большая очередь и очень тесно...

       Аракси услышал, как рядом кто-то заскрипел зубами. Обернулся - но, конечно, ничьё лицо не выдало чувств. А ему самому хотелось или взвыть в бессмысленной тоске - или закричать, что всё это неправда! Но он мог лишь молчать. Надменно и спокойно, как и все остальные вокруг - взрослые, ровесники и те, кто даже младше его...

       ...Народ владел Арк-Сут`Ир-ом почти сто вёсен. Небольшая, меньше Сторкада, неспешно вращавшаяся планета, в своих умеренных областях покрытая горными лесами, между которых лежали тут и там узкие длинные долины с густой травой; каждая долина - целый мир. Полярные области были почти безжизненны, южней (в северном полушарии) и северней (в южном) лежали раскалённые, мёртвые пустыни из крупного чёрного песка. Когда сторки пришли на Арк-Сут`Ир - вершиной достижений здешних жителей были зачатки государственности у нескольких племён. Остальные ни о чём таком и не помышляли.

       Сторки покорили планету легко. Построили на горных реках мощные каскады энергостанций, на горных плато - космодромы и аэродромы. Долины были распаханы, застроены и связаны пробитыми сквозными тоннелями. (Сторки не очень любили наземный транспорт, но тут он оказался выгодным, а значит - стоило потрудиться.) Сопротивлявшиеся - их нашлось много за первые двадцать или тридцать вёсен, но сопротивление было разрозненным и обречённым изначально - уничтожены. Лежавшая далеко от границ с другими сильными расами, вблизи от Медленной Зоны, планета считалась тихой и безопасной.

       Она считалась таковой даже когда началась война с землянами...

       ...По сторкадской традиции оборону планеты возлагали на космическую эскадру прикрытия и сеть мощных крепостей на земле. Таких крепостей было двадцать две - по числу крупных поселений Народа; всего сторков жило на планете около пяти миллионов. Туземцев - раз в восемьдесят-девяносто больше. Земляне учли всё это. Их эскадра, которую возглавляли три линкора, вынырнувшая из подпространства, смяла корабли охранения. Не очень большой, но отлично оснащённый десант высадился на полюсах, которые практически не были прикрыты с земли. Словно по заказу на остальной территории вспыхнуло глобальное восстание, и поселения сторков вместе с крепостями превратились в островки в бушующем море. Может быть, и несокрушимые островки - но не имевшие возможности ни помочь друг другу толком, ни воспрепятствовать продвижению двух земных армий с полюсов. Собирая вокруг себя всё умножающихся повстанцев, перевооружая их и непрестанно атакуя узлы обороны с воздуха своей очень сильной атмосферной авиацией, земляне взяли под контроль всю планету и стали методично давить один очаг сопротивления за другим. Связи - никакой - не было не только у планеты с другими мирами - но и у отдельных частей, гарнизонов, поселений сторков на планете друг с другом, земляне прихлопнули Арк-Сут`Ир "колпаком" полного подавления. При этом они лишились планетной аудио- и видеосвязи сами, но это лишь замедлило их действия - связь вестовыми у них была отработана до мелочей, а спешить им особо так и так оказалось некуда.

       Сторки не были готовы к такой наземной войне. Значительная часть сил и очень много драгоценного времени ушли на то, чтобы собрать в относительно безопасных местах стариков, женщин и маленьких детей - и всё равно не успели спасти всех, тысячи были убиты туземцами, десятки тысяч - захвачены землянами (старались не говорить о том, что "захват" нередко был просто-напросто спасением, и со своими новыми союзниками, если их заставали за расправами, земляне не церемонились совершенно, отчего убийства быстро прекратились). Вставшие "под ружьё" двести тысяч сторков были раздроблены на тысячи изолированных узлов сопротивления, окружённых восставшими. Ни умение сражаться, ни храбрость, ни превосходство в вооружении не делись никуда - но удары по туземцам вязли в жаждущей крови массе тел и не достигали цели - прорыва на соединение. А потом неизбежно подходили земляне и довершали дело с каждым отрядом или гарнизоном в отдельности. Самым обидным, нестерпимо обидным было то, что Северная десантная армия насчитывала по данным разведки сорок пять тысяч, Южная - тридцать три тысячи бойцов. То есть, даже вместе они чуть ли не втрое уступали сторкам по численности. Уступали даже по количеству техники.

       И всё равно - медленно, уверенно зачищали планету. Аккуратно зачищали. Сторкам было бы легче, честно слово, начни земляне сжигать замки, заливать горные леса какой-нибудь дрянью и бросать детей и женщин под гусеницы своих машин.

       Земляне не делали этого. И от этого всё становилось ещё безнадёжней. И каждому гарнизону казалось, что он - последний.

       Последним способом хоть как-то связываться между собой и даже контратаковать были для сторков старые верные друзья и братья - накьятт. Земляне это если и не понимали, то поняли быстро - отряд врагов на накьятт, пойдя в самоубийственную ночную атаку с воздуха, сумел уничтожить почти весь штаб Южной армии землян ещё в начале боевых действий. Они даже пытались использовать накьятт сами, но очень быстро поняли, что это не получится - звери признавали только сторков - и стали выслеживать и уничтожать крылатых воинов. Кроме того, накьятт нужно было кормить и поить, а далеко не в каждой крепости хватало воды и еды даже людям...

       ...Аракси к накьятт был равнодушен - насколько вообще мог быть к ним равнодушен сторк. Но часто вспоминал своего друга Кайнара - пять вёсен назад они ещё малышами познакомились в озёрном детском лагере для мальчиков из Высоких Родов и с тех пор встречались при каждой возможности. Кайнар был неразлучен со своим чёрно-серебристым Зигандом.

       И где они теперь? Прячутся где-то в лесах? Или воюют? Или... убиты?

       Может быть - и убиты.

       Нет. Смерть и правда не казалась Аракси, сыну своего народа, чем-то ужасным и конечным. Даже в том первом настоящем бою он испугался только сначала, и не смерти, а - неожиданности происходящего. Когда-то предки Народа ушли с погибающей земли, и боги их потеряли в суматохе катастрофы. Тогда богами стали для Народа те, кто первыми пришёл на эту землю из Старого Мира и умер на ней - Предки. Не просто предки, а Предки. Они выстроили за гранями зримого и ощущаемого мира большую страну и ждут возвращения богов. А пока каждый сторк после смерти уходит туда - по звенящему многоцветному мосту. Но каждого на том мосту встречают те - Предки. И спрашивают, кто он и как пришёл сюда. И если ты трус, клятвопреступник, предатель, если ты опозорил Род и Народ - тебя сбросят вниз, где над ледяными, но незамерзающими болотами крутятся белые вихри снежных туманов, и ты вечно будешь блуждать там без надежды увидеть своих, без надежды дожить до Возвращения Богов.

       Если же ты погиб в бою, с оружием в руках - не важно, сколько тебе лет - тебя ждёт Дружина Отцов. Есть место у Предков и для тех, кто достойно прожил и умер в старости - невоинственное место, но хорошее, доброе. Встретят на мосту и проводят к близким растерянного малыша - бывает и такое. И женщина найдёт там любимых людей, с которыми рассталась при жизни - или сама сможет подождать... хоть и говорят некоторые старики, что там нет места для женщин, но вряд ли Предки так глупы и жестоки...

       ...Хорошо, что мост этот - священный. Иначе, думал Аракси, он бы обломился от тесноты, от бесчисленного множества сторков, которые идут и идут по нему. Нескончаемым потоком. И, наверное, хмуреют предки, и спрашивают мужчин: что там, в Мире?! Кто столь сильный враг Народа? Кто побеждает в великой войне?! И - что им ответить?

       Когда я попаду туда, спокойно думал мальчик, я скажу правду. Что мы бьёмся, как можем. И что мы - победим. Мы не можем не победить. а потом отыщу Кайнара, если он там... Нет, я не боюсь умирать. Я только не хочу умереть вот так - видя, что побеждает враг...

       ...Он толкнул плечом взрослого мужчину, стоявшего впереди. Взялся руками за зубце стены. И - вскинул себя наверх. Выпрямился в рост. Поднял руки - вперёд и ввысь...

       ...На стенах и в казематах крепости защитники удивлённо вслушивались, как наверху, над бастионами, юный звонкий голос поёт строки заанка:  

          - Встав       К пропасти лицом,       Помни -       Смерти нет.       Ветру улыбнись и пой о вечной славе! -       Когда наступит тьма.       Нам нет пути назад.       Но золотом горят       Башни и мосты       Где распахнутся для тебя врата Хэлэ-На-Эйле![13]       Ты встретишь новый мир!

    * * *

       Мальчишка успел застрелить двоих донцов.

       Одного - сразу, из засады, всадив с каких-то пяти метров в шею и всю левую сторону тела концентрированный заряд бластера. Броня оплавилась и вспучилась, часть тела превратилась в головёшку. Потом - вместо того, чтобы бежать - парень почему-то продолжал стрелять, перебегая туда-сюда - и угодил-таки в рот ещё одному из казаков. Луч выжег пол-затылка. Через какие-то секунды брошенная граната разорвалась точно под ногами перебегавшего сторка - его бросило вверх и в сторону, завертев юлой, ударило о стену - под нею он и остался лежать, не выпустив бластер. От осколков его почти спасла броня, но взрывная волна раздробила сторка, как удар молотом по мешку с костями.

       - Пацан совсем... - сожалеюще сказал есаул донцов, поднимая острое, похожее на утюг, матовое забрало на шлеме убитого и глядя в залитое кровью из носа и рта, полное злости и упорства, не растаявших даже после смерти, лицо. - Лет двенадцать всего... - он выпрямился и яростно сплюнул в сторону.

       Около дома, где этот сумасшедший напал на патруль, нашли мёртвого крылатого кота - большого, чёрно-серебристого, со снятой лёгкой бронёй, пробитой в нескольких местах. Труп лежал рядом с сожжёнными выстрелом перемётными сумками - видимо, парень сжёг что-то, что не должно было достаться людям. Но всё равно было непонятно, почему сторк не попытался уйти пешком, унеся с собой донесения или что там было.

       Непонятно - пока один из казаков не сунулся проверить дом, дверной проём которого буквально манил чернотой открытого входа.

       Обратно он вылетел пулей, почти спотыкаясь о собственные ноги, сразу же метнувшись к есаулу.

       - Там это... - в глаза казака был растерянный ужас, и есаул невольно насторожился, покосился в сторону дома и быстро спросил:

       - Ну?! - готовый услышать что угодно. В мозгу, заточенном войной, мгновенной вереницей пронеслись самые ужасные и отвратительные варианты. Казак сглотнул, снова оглянулся и, нагнувшись к есаулу, выдохнул ему в самое лицо - как будто сообщал о конце света:

       - Там это... баба, - и, прежде чем есаул успел осознать ответ и высказаться как следует - добавил: - Она это... - и с окончательным беспросветным ужасом закончил: - Рожает она.

       Есаул онемел и тоже уставился на дом - так, словно тот вот-вот должен был взорваться и разнести полпланеты. Выдавил наконец:

       - Она что... - и вспомнил старинные ругательства, - ...ох...ла?!

       - А я при чём?! - казак вытер лицо. - Захожу, а она это... уже... делать-то что, есаул?!

       Есаул с трудом успел подавить желание пожать плечами. Но что делать - он не знал. Зато теперь понимал, почему так яростно сопротивлялся мальчишка. Она ему мать, сестра... кто? Хотя - неважно.

       Мысль о том, что кому-то пришло в голову рожать посреди войны, есаула злила - но в то же время он осознавал, что тут уж есть, как есть. Конечно, надо бы вызвать врача или отвезти женщину в госпиталь... но раз она - уже, то что теперь-то?!

       - А чего она не орёт? - задал идиотский вопрос кто-то из казаков - войти в дом ни один больше не осмеливался, все косились туда с опаской.

       - Или спроси! - огрызнулся казак-разведчик.

       - Померла, - ахнул кто-то. - Братцы, померла, точно! Со страху или от боли!

       Казаки заволновались. Они уже давно не помнили, скольких убили на этой войне - но мысль о том, что рядом может умереть рожающая женщина и, конечно, её ребёнок - ужаснула всех. Почему-то ужаснула так, что других мыслей не осталось.

       - А ну молчать, - собрался есаул с мыслями. - Они же это... как наши? - он посмотрел на санинструктора. - Иди. Принимай.

       - Й-аааа?! - молодой плечистый приказный вытаращил глаза.

       - Ты. Это приказ, - есаул ткнул в сторону дома. - Иди... - и вдруг уже некомандным тоном добавил: - Помрёт же баба.

       Приказный огляделся, вздохнул. И, на ходу расстёгивая передвинутый на живот футляр, пошёл к дому.

       Обратно он вернулся неожиданно скоро. Так скоро, что даже удивительно - и вслед ему из открытой двери нёсся захлёбывающийся бессмысленный плач... но потом постепенно затих, сменился какими-то непонятными, но очень мирными звуками.

       - Мальчишка родился, - объявил улыбающийся приказный. Казаки загудели, поднимаясь, послышался смех, выкрики. - И она жива, вон - кормит уже... Спросила ещё про Кайнара - это мальчишка этот. Который стрелял.

       Казаки притихли. Есаул спросил хмуро:

       - Кто он ей?

       - Никто, я разобрал, - приказный снял с пояса фляжку, отпил, побулькал водой, сплюнул. - Фух, лучше ногу пришивать или кишки обратно собирать, чем опять роды... бррр! - его даже передёрнуло без наигрыша. - Он просто сел тут, зверь у него помер, подбили... А она лежит и того... Ну он помог ей, чем мог. А тут мы...

       - Ехё... - грустно сказал кто-то. - Так он её... её защищал, выходит. Вот почему не убежал. Ну крикнул бы хоть, что ли!

       - Мы для них - звери, - ответил есаул тихо. - Как им сказали, так они и верят. Небось, думал, что мы её на куски, или малыша вырежем и сожрём... Эх, парень, парень... - он махнул рукой. - Кладите его с нашими на огонь. У них тоже обычай... похожий.

       - А её-то оставлять нельзя, - сказал приказный. Есаул нахмурился и кивнул:

       - Нельзя.

       И посмотрел туда, где между развалин уже маячили прибежавшие на звуки боя местные ополченцы.

       Они ничего не делали, молча признавая за землянами право распоряжаться. Но - ждали. И вообще земляне не могли пожаловаться на местных, как на бойцов. Воевали они неумело, но яростно, лезли вперёд безудержно (и несли огромные потери) и сторков ненавидели до безумия.

       Вот в этом-то и было дело. Всего три дня назад полусотня на какие-то минуты опоздала к окончанию жуткой расправы местных со схваченными сторками. Пятеро раненых, две женщины и шестеро маленьких детей, не старше лет пяти-семи по земному счёту...

       ...есаул вздрогнул. Раненых убили сразу - точнее, растерзали в клочья, в настоящие клочья. А женщин убили очень быстро, просто застрелили, когда увидели бегущих к месту расправы землян. Они бежали на крики. Наверное, если бы убивали их самих, сторкадки молчали бы. Но убили детей - у них на глазах брали за ноги и руки - и били спиной о ствол дерева. Не один раз, даже аккуратно, чтобы не сразу убить. Раз, другой, третий - пока наконец не ломался позвоночник. И только тогда - с размаху бросали головой в то же дерево...

       ...Есаул тогда сорвался. Поотбирал оружие, наорал, лупя нагайкой. И приказал повесить всех, кто попался под руки казакам.

       Туземцы даже не пытались сопротивляться. Только их командир, путая земные слова и свой посвистывающий язык, пояснил - дико спокойно - что раньше, не так давно, они жили не здесь, а в другом месте, которое понадобилось сторкам для охотничьего заказника. Они, жившие там, не хотели уходить. И тогда сторки сожгли почти все деревни вместе с жителями, объяснив, что просто начали охотничий сезон, а так они никого не выгоняют, кто хочет - пусть и дальше остаётся.

       И что было делать?..

       ... - Да, оставлять нельзя, - решительно сказал есаул. - Подгоняйте танкетку. Повезём, что теперь...

    * * *

       В этот день - пятнадцатый день осады Хи`т Хру'ан Фэст - барабанщику Уфимского гренадёрского полка Серёжке Шевырёву исполнилось четырнадцать лет.

       На праздничный стол подали большой торт с четырнадцатью карамельными свечами, которые горели по-настоящему, распространяя приятный запах конфет. За тортом лежали подарки - разные полезные мелочи, дарить что-то крупное и "невоенное" юному солдату было, конечно, нелепо. Но Серёжка растрогался, и сильно. Торты на день рожденья у него были всегда. Первые восемь лет его жизни их пекла мама. Потом ещё пять - тётя Маша. А тут... он и не думал, что кто-то этим озаботится.

       Но торт был. И подарки. И полковник Жалнин его поздравил - сам - сперва принял у именинника рапорт, потом потряс руку, что-то бурча, а потом вдруг взял и поцеловал мальчишку, как будто Серёжка был ему сын.

       Хотя отец у Сергея был. И старший брат тоже был. А больше из близкой родни - никого...

       ...Серёжка совершенно точно знал, зачем он год назад сбежал на войну - мстить. За разбомбленный шесть лет назад на Надежде родной посёлок. Он тогда спасся чудом. И хорошо помнил, как ползал по руинам, плакал от боли и ужаса и звал. Звал, пока не сорвал голос.

       Пять лет он думал о мести и готовился мстить. И уже год - мстил.

       Не он один такой был, почему-то желающий воевать наравне со взрослыми - но везло добраться до фронта одному на сотню. И одному на десяток удавалось остаться там.

       Вот одним из этой тысячи и был Серёжка.

       Сперва, когда его поймали на десантном корабле во время перелёта, его для начала выдрали. Просто со зла - такие вот "мстители" всех уже здорово вывели из себя, потому что с каждым была куча хлопот в конечном счёте, а их - хлопот - и так хватало сверх всякой меры. Серёжка сперва возмущённо орал (его в жизни вот так вот... только один-единственный раз, в самом неразумном детстве), потом молча терпел, а, вставая, буркнул: "Я всё равно на фронт убегу."

       Но бежать-то бежать, а на "десантнике" ему пришлось лететь до места назначения. До высадки...

       ...Ох, как же ему стало страшно и тошно, когда с планеты хлынул поток (ему показалось - тысячи, хотя их было всего несколько десятков) раненых! Как бы не страшней, чем в тот день, когда в ничто превратился его родной посёлок. Весь воинственный запал, вся уверенность в себе куда-то подевались начисто. Хотелось забиться под кровать и затихнуть намертво.

       Но он не дал себе этого сделать. Да, сражаться его не взяли, но что теперь - струсить?! И он помогал в корабельном госпитале. Целый день помогал - молча, сноровисто, делая, что прикажут и не обижаясь на ругань и даже тычки (скорей, скорей, не так, скорей, вот же безручь!) А на следующий день его вызвал к себе Жалнин.

       Полковник только-только поднялся с планеты. Иногда - особенно люди не очень умные или не знающие - думают, что гренадёры на войне в относительной безопасности. Они же только поддерживают огнём тех, кто на самом деле наступает! А на самом деле это глупость настоящая. Потому что приходится идти в наступление вместе с пехотой и танками. И потому, что враги-то знают, что такое гренадёры. Это умные дальнобойные ракеты, поражающие цели где угодно, это снаряды мощных орудий, это маленькие и вроде бы смешные скорострелки, создающие огненные ливни, это установки ложных целей и ещё много такого, без чего потери были бы в десятки раз выше. И враги изо всех сил стараются задавить гренадёров в первую очередь. И никакие голубые береты[14] без гренадёров ничего не могут. Серёжка не был дураком или неучем - он это знал. И книжки читал, и смотрел фильмы, и не только художественные, и занимался на уроках НВП... Только юнармейцем стать не успел.

       Жалнин сказал ему, что связался с отцом. И с тётей Машей. И замолчал. А Серёжка тихо, но очень-очень упрямо сказал: "Я всё равно убегу воевать. Я не могу по-другому." "Тётя твоя тебя любит, - продолжал полковник, как ни в чём не бывало. - Просит, чтобы ты вернулся." Серёжка молчал. Возражать ему было нечего, оставалось лишь упрямство. "А отец сказал, чтобы ты сам решал," - закончил полковник.

       И Серёжка решил...

       ...Он представлял себе, как будет убивать врагов - сторков в первую очередь - и мысленно считал, скольких нужно убить за кого из близких. В снах - беспощадных и ясных - он уничтожал врагов, как убивают вредителей в поле. Всех и дочиста. А как иначе?! Они, земляне, не бомбили городов Чужих, не затевали этой войны. Чужие сами пришли и стали убивать.

       Надо убить их самих. И всё станет правильно.

       И он мстил. Конечно, барабанщик - это барабанщик. Со знаменем (или даже с барабаном) в атаку впереди строя ему не идти, не те времена. Но Серёжка помогал - и не только в госпитале, ему приходилось становиться за рычаг на подачу обойм к 40-миллиметровке на одной из танкеток. И он видел, как его - его, не чьи-то ещё - длинные рыжие трассы выкашивают врагов, рвут в клочья солдат и размолачивают технику. И всякий раз думал: "Вот вам. Вот вам. А вы что думали - только вам можно?" - спокойно и холодно.

       И ещё, конечно, он всё-таки был барабанщик. И, когда он бил в барабан в оркестре, ему казалось, что именно он посылает в бой с врагом земную армию.

       А бой значил месть...

       ...Как это ни странно, но одновременно с боями приходилось ещё и учиться. Включают лекции - и соизволь готовиться, потому что на лекциях-то можно хоть спать, никто не контролирует, а вот вечером кто-то из офицеров обязательно проверяет, как приготовлены задания. Вживую, не увильнёшь и не обманешь. Сперва Сергею это казалось глупым до невозможности. Но потом он вдруг подумал: а ведь никогда-никогда он не собирался стать военным. Мечтал - да. Но не собирался. А хотел он стать... да, он же строителем хотел стать. И - Сергей обнаружил это с удивлением - и хочет. По-прежнему хочет. А какой строитель из неуча? Про военного и говорить нечего...

       А ещё ему было грустно смотреть на разрушенные здания, дома сторков. Местные - туземцы - их ненавидели и при каждой возможности старались сжечь, взорвать, развалить. И, хотя землянам прощали практически всё, глядели на них, почти как на добрых богов, но их стремления поменьше разрушать - не понимали. Ну, это-то ясно, для них всё, сделанное сторками, было символами рабства.

       А всё-таки это были красивые дома. Может, немного однообразные: башня с тремя ответвлениями, возле неё несколько длинных строений с низкими крышами и резными коньками, стена (иногда просто символическая, декоративная), ещё несколько домов... но при всём внешнем однообразии в каждом доме жила душа тех, кто его строил. Поэтому, наверное, радовавшийся смертям врагов Серёжка грустил, когда видел развалины. Их вокруг было множество.

       И ещё. Серёжка никому в этом не признавался, потому что за такое признание можно было и в госпиталь загреметь... но ему казалось несколько раз - вот сейчас он повернёт за угол, и там будет зелёная калитка из тонких планок, и за нею, среди густых струй сладковатого вкусного запаха, мама будет готовить в большом блестящем тазу варенье на живом огне. Варенье из так хорошо принявшейся в их огороде земляники... Это ощущение приходило так сильно и властно, что он даже не злился на шедшее следом разочарование - мгновения уверенности, что вот сейчас, ещё миг - и... всё искупали...

       ...Он и в этот день сразу после праздника ходил по развалинам. Далеко от крепости, разумеется - у сторков уже оказалось несколько трофейных снайперских винтовок, а технические возможности мастерских крепости позволяли наладить и производство копий; хорошо ещё, что винтовка - это не снайпер сама по себе, а навыки стрельбы из такого оружия у сторков были утеряны давным-давно, как говорил старший оружейник полка капитан Зимин. Точнее, Серёжка ходил по почти целому кварталу, где даже длинные зелёные с золотыми прожилками листья на тонких качающихся красноватых ветках уцелели, не пожухли от огня и не осыпались. Окна домов были выбиты, но следов боёв не было нигде - видимо, квартал успели эвакуировать. А может, выселили в лагерь уже наши. В лагере для пленных, хоть он и был рядом совсем, даже рядом с лагерем, Серёжка не был ни разу. Их там ещё и кормили, этих гадов. Кормили, защищали, вместо того, чтобы всех перебить. Вообще всех. Чтобы не было их на свете...

       ...Но эти мысли тут не очень досаждали. Из глубины небольших садиков пахло влажной землёй, кое-где журчали ручейки. И было тихо. Так тихо, что донёсшийся спереди голос Сергей не сразу уловил, не сразу понял, что это человеческий голос...

       ...человеческий?! Ну нет! Мальчишка сбил шаг, остановился, глядя, как откуда-то - может быть, из переулка или с одного из дворов - вышла женщина.

       И, конечно, не землянка.

       Эта женщина была первым невоенным сторком, которого Серёжка увидел. В длинном странноватом платье - правда, рваном и погоревшем кое-где, но всё равно красивом, с грязным молодым лицом, рыжеволосая, растрёпанная, она бережно несла на руках и чуть покачивала, напевая, какой-то свёрток. Ребёнок, подумал Серёжка. У соседки, тёти Люси, был малыш. Серёжка видел в тот день, как соседка выбежала из огня, неся вот так же того малыша. Серёжка не помнил имени, хотя они справляли его первый и последний день рожденья всей улицей. А вот, то, как она...

       ...она бежала, несла ребёнка - и они оба горели - вот это он помнил. А потом они упали. Женщина и ребёнок.

       - Стой, - сказал Серёжка онемевшими губами. Оттолкнулся от ограды плечом. Встал на дороге. И сжал рукоять ножа на поясе. Без стрельбы. Два удара. Сначала этого... гадёнка на руках, потом - её. Чтобы больше никогда не рожала гадов и убийц. Не родит - и они не сожгут ничей дом. Никогда. Не вырастут, не станут сильными и жестокими, которых убивать намного трудней. Не...

       Женщина остановилась. Перестала петь. Посмотрела на заступившего ей дорогу земного мальчика-солдата спокойным долгим взглядом. Каким-то нехорошим, не угрожающим, а именно нехорошим - но Серёжка не успел понять, в чём она - эта "нехорошесть". Сторкадка что-то сказал тихо и вдруг улыбнулась. Непонятно приговаривая, протянула - по-прежнему с улыбкой, широкой, гордой - свёрток на руках Серёжке и бережно откинула тонкое покрывало, расшитое какими-то знаками.

       И Серёжка ощутил запах...

       ...и бесконечную вечность стоял, глядя в то, как медленно и деловито одновременно копошатся в проваленных маленьких глазницах черви. Он видел и ещё что-то такое же страшное - шрам на шее, грубый шрам там, где оторванную головку пришили к плоти руки матери - но запомнил только червей и голос. Голос женщины, который радостно что-то говорил - тихо, чтобы...

       ...чтобы что? Не разбудить?!

       А если... если это сделало орудие его, серёжкиного, полка?!

       Потом Серёжка увидел, как сторкадка с улыбкой наклонилась, нежно поцеловала то, что было губами когда-то, посмотрела на Серёжку - во взгляде было приглашение разделить гордость матери за своё дитя.

       Серёжка не закричал, потому что знал: если закричит - то сойдёт с ума. Он сглотнул полный шипов твёрдый комок и сказал:

       - Тётенька... пойдёмте со мной... чего вы тут ходите одна с... с... с маленьким? - он взял сторкадку за руку и повёл за собой. И она доверчиво пошла, что-то тихо напевая ребёнку на руках.

       В её мире не было места войне, ужасу, смерти... Наверное, и Серёжка виделся ей кем-то совсем не тем, кем он был...

       ...К его удивлению в лагере никто даже не попытался обидеть сторкадку. Не то что делом - словом или взглядом. А он-то уже собрался защищать её - почему-то это казалось самым важным. Её накормили, указали место в отгороженном по-быстрому углу одного из кунгов, где можно отдыхать. Пробовали взять труп, но она с удивлённым смехом отказывалась, глядя недоумённо - мол, зачем мне его вам отдавать, он же мой и он со мной?

       Смотреть на это было тяжело. Но настаивать и возражать - хотя тяжёлый запах быстро заполнил помещение - никто не пробовал. А полковник Жильцов сказал, что до завтра он решит, что делать с женщиной. Наверное, надо будет отвезти её в лагерь и лечить. Там есть специалисты, это точно...

       ...Серёжку разбудили собственные рыдания - такого с ним давно не было. Во сне он откапывал маму - и находил то, что от неё осталось. Он тряс её окровавленными, обожжёнными пальцами, целовал и просил: "Мамусенька, встань, бежим скорее, мамусенька, бежим, ты сгоришь, мамусенька!" - и просыпался, когда их накрывал огонь...

       ...Что это?! Рука?! Женская рука - наяву?! Что это?! Это...

       - ...ма-ма... - простонал Серёжка. - Мамочка, не уходи... мне страшно... - и услышал тихое:

       - Чишшшш... чишшш... - и тёплое дыхание поцелуя в лоб. - Чишшш... с эйта мам, тай'в мам, за'ни... сиипт, сиипт, за'ни... чишшш, сиипт, ал'та силле... чш, чшшш...

       Он хотел сесть и оттолкнуть руки - это была не мама, конечно - но почему-то не смог. Было темно и никто не видел, что происходит.

       И он закрыл мокрые глаза и, всхлипывая устало, но уже без страха, начал засыпать, слушая негромкое, защищающее ото всех - самых страшных! - бед пение. Слова были непонятными, но Серёжка их понимал всё равно, потому что все матери Вселенной желают своим детям перед сном одного и того же, одними и теми же словами...

       ...Он проснулся утром, ещё до общей побудки. Ночь была очень-очень хорошей, хотя ему ничего не снилось. Но первое, что он сделал - бросил взгляд на отгороженный угол.

       Там никого не было.

       Серёжку тряхнуло неожиданным беспокойством. Он вскочил, стал быстро одеваться (кто-то сонно цыкнул на него). И уже на выходе, на бегу обувая второй сапог, наткнулся на командира полка.

       - А где... то есть, товарищ полковник, где... - тяжело дыша, начал Сергей. Жильцов вздохнул:

       - Около кухни под навесом... Скоро отправим её.

       - Я... - Сергей козырнул, хотел проскочить мимо, но задержался. Жильцов ждал - внимательно глядя на барабанщика. И Сергей решился. - Товарищ полковник... я ещё вчера думал... а что если, это мы... убили... убили её... - он смешался, тяжело замолк.

       - Нет, - покачал головой Жильцов. - Сам подумай - когда мы могли, где? Это во время орбитальных бомбардировок... но понимаешь, Сергей, не важно это. Всё равно ребёнка убили мы. И ещё знаешь сколько? Не меньше двадцати тысяч сторков убили, когда били с орбиты. По городам били.

       - Но тогда какая разница?! - шёпотом закричал Серёжка, забыв, что перед ним целый полковник, человек, которого он, Серёжка, любил и уважал, как отца. - Какая разница?! Он был маленький, а она его любила! Она его до сих пор любит, он до сих пор для неё живой! И что теперь?! Сколько их там, под развалинами?! По всей планете?! Что теперь-то?!

       - Разница в том, что не мы начали такую войну, - тихо сказал Жильцов. - Не мы, Серёжка. Понимаешь, не мы её начали... А это ты запомни, то, что видел. И если будет хоть малейшая возможность - щади.

       Сергей замолк. Опустил глаза, тяжело дыша. Потом - вскинул их и тихо, решительно сказал:

       - Я буду. Мы их победим, но я всё равно никого... и никогда.

       Полковник притянул к себе за шею слабо упирающегося мальчишку и прижал к жёсткой обтянутой тканью кирасе. На миг. Потом - оттолкнул и сухо приказал:

       - Иди навести её. Думаю, это нужно...

       ...Женщина плакала. Плакала тихо, бессильно, чуть покачиваясь над свёртком, лежащим на её коленях. И Серёжка понял, что безумие её оставило.

       Это же сказали ему и вскинутые на него - подошедшего - глаза. Глаза, на которых в миг выкипели в раскалённой ненависти слёзы. Глаза, полные зелёной холодной ярости.

       - Ших'ан-ролл[15]! - раздалось шипение из узких красивых губ. Серёжка не успел даже дёрнуться - из левого рукава выскочил тонкий длинный нож...


       ...и не ударил, хотя мальчишка и не думал защищаться. Женщина остановила удар всего в ладони от шеи мальчика. Растерянно, беспомощно вгляделась в его лицо. Тонкое лезвие задрожало.

       - Не надо, тётя, - тихо сказал Сергей и встал на колени, протягивая руки. - Его не вернёшь, а у меня папка есть. И брат. И тётя... ну, родная тётя есть... она меня растила, когда маму... ваши убили. И ты ещё родишь детей... А его давай отпустим. Не держи его. Ему же тяжело так.

       Губы сторкадки задрожали вслед за стилетом. Потом разжалась рука, и оружие упало наземь. Сергей взял женщину за запястья, она хотела рвануться, напряглась... но потом обмякла и покачала головой. Высвободила правую руку, коснулась лба, глаз, губ земного мальчишки. Вздохнула и поникла головой.

       Только упавшая рука тихо поглаживала расшитое покрывало...

       ...Останки малыша они хоронили вместе. Серёжка сам сложил костёр, а полковник выделил почётный караул. Наверное, это было нелепо - ведь, должно быть, на планете были сотни убитых детей. Но их-то проводить было нельзя. А этого ребёнка - можно. Стыдно не не суметь сделать то, что не можешь, хоть и хочется. Стыдно не сделать то, что можешь...

       Полковник Жильцов объяснил женщине, что она может идти, куда хочет. Хотя лично он советует ей отправиться в лагерь и прямо сейчас может приказать её отконвоировать. Сторкадка что-то ответила - сухо, коротко. Полковник развёл руками, отдал честь. Пояснил людям вокруг:

       - Она хочет идти в крепость. Я дал слово, что она вольна поступать, как угодно... пусть идёт...

       ...Сергей нагнал женщину у переднего края. Она остановилась, едва увидев его - около капонира со скорострелкой. Дальше начиналось жуткое поле - до самой циклопической стены, избитой и расшатанной взрывами.

       - Не ходите в крепость, - мальчишка показал на женщину, потом - на серо-жёлтую дымящуюся тут и там скалу Хи`т Хру'ан Фэст, черкнул в воздухе рукой крест-накрест. - Мы, - тычок в грудь, - возьмём крепость, - хватающее движение в сторону скалы. - Идите в лагерь... - это Сергей не знал, как сказать и замялся. Но она, наверное, всё поняла. Улыбнулась, снова коснулась лба, глаз, губ земного мальчишки. Потом коснулась щекой его щеки - чуть нагнувшись и взяв его пальцами - прохладными, тонкими и сильными - за затылок.

       Оттолкнула и, пройдя по переброшенному штурмовому мостику, пошла через поле - к крепости.

       Сергей смотрел ей вслед - вслед смотрели все молчащие позиции - пока превратившаяся в еле различимую тень фигура не исчезла в открывшемся где-то внизу коридоре.

       Который тут же вновь превратился в монолит стены

    * * *

       Этот день оказался богат на неординарные события. Впрочем, о таком Сергей подумал лишь гораздо позже. А тогда он просто, гуля в свободное время по лагерю и подумывая, не пойти ли к лагерю для пленных, буквально споткнулся на ровном месте.

       Ходить никуда было не надо.

       Недалеко от генеральского кунга сидел настоящий сторк.

       Сторк был моложе Серёжки. Наверное, года на два. Без оружия и доспехов, босиком, в плотной ячеистой густо-зелёной куртке-поддоспешнике и узких штанах того же цвета с валиками и гребнями амортизаторов. Знаков различия не было, но шитьё (тускло-серебристое, "полевое") на рукавах и воротнике указывало, что мальчик из Высокого Рода, а сама форма - что он всё-таки воюет. Пленный, что ли? Но потом Серёжка различил на правом плече белую широкую повязку - через подмышку. Парламентёр! Ну да, конечно, раз вообще без оружия и без обуви - Серёжка читал про такое. Неужели крепость решила сдаться?! Вот это ноооовоооость... Но... почему мальчишка-то?!

       Мальчишка был бледный, даже сероватый какой-то - а точнее, наверное, просто неумытый до предела. Ярко-рыжие волосы коротко подстрижены - под шлем, вроде бы дети на Сторкаде обычно коротко не стригутся. Он сидел на корточках (дикая это поза была для Сергея, он сам бы просто сел на землю или даже полуприлёг бы), свесив руки между колен и глядел прямо перед собой. Видно было, то сидеть так он готов сколько угодно, а смотреть по сторонам ему неохота совершенно.

       И всё-таки он, наверное, ощутил взгляд землянина и поднял глаза. Зелёные, конечно. Усталые, воспалённые, это было видно издалека. Моргнул и снова отвёл взгляд - куда-то в сторону.

       А Серёжка вдруг понял, что у него нету к этому сторку никакого зла. Любопытство и немного сочувствия. Конечно, если бы это был взрослый, Серёжка не подошёл бы ближе ни за что. А так - сделал несколько шагов, по-прежнему с интересом разглядывая сторка. Теперь он различал и то, что губы у врага страшные - коричневые, в глубоких чёрных трещинах и кровавых корках. "Он же пить хочет! - догадался Серёжка. - Ну конечно! А почему ему не дали пить?! Как так можно?!" - он бросил сердитый взгляд на дверь генеральского кунга.

       И сделал ещё три шага, оказавшись совсем близко от юного сторка. Снял с пояса фляжку и протянул её, сказав просто и безыскусно:

       - На, пей.

       Зелёные глаза медленно скользнули по фляжке (в них вспыхнуло на миг какое-то безумие), потом - по лицу Сергея. Сторк покачал головой. И вдруг улыбнулся (на губах в паре мест показались красные капельки) и тихо сказал (в голосе щёлкал и позванивал металлический лист):

       - Йа шёлль от ко'анд-ирр про'итт водда жен'ин, дьетть. Йа воин. Йа не питт у в'ак.

       Сергей опустил руку с фляжкой. Растерянно посмотрел вокруг - словно кто-то мог ему что-то подсказать. И увидел, что к генеральскому кунгу идёт человек... э... существ десять. И про себя ругнулся, как делали в таких случаях почти все солдаты.

       Дело в том, что движущаяся группа состояла из журналистов. Чуть сбоку с унылым видом двигался офицер по связям с прессой.

       Эту должность офицеры ОВБ[16] считали самым страшным наказанием, и она никогда не была постоянной. Собственно, её пришлось возрождать вскоре после начала войны, потому что сперва никто не видел в ней нужды: ну приезжает человек в командировку, снимает или пишет материал, за чем тут следить и что ему объяснять?! Если что нужно - так он и у действующих лиц расспросит... Но вскоре выяснилось, что война "популярна" в Галактике, за нею следили невоюющие (в том числе и достаточно сильные) цивилизации, и всем хотелось знать, как и что. И далеко не всегда из праздного любопытства - журналисты сплошь и рядом оказывались одновременно сотрудниками разных спецслужб. Но как бы не хуже оказались именно что журналисты - в самом скверном, на Земле начисто забытом, своём проявлении.


       Больше всего (хотя и не сто процентов) таких особей поставляла Йенно Мьюри. Подавляющее большинство населения Федерации в этой войне не сочувствовали вообще никому, но зато обожали пощекотать нервы "сенсационными" и "острыми" репортажами. Поэтому журналисты во-первых подвергали опасности свои собственные жизни, а если с ними что-то случалось - начинали пафосный и глупый крик про опасность профессии, свободу информации, свою неоценимую роль в истории Галактики и так далее. Во-вторых, журналисты такого типа могли - даже не по злому умыслу! - просто-напросто "сдать" врагам готовящуюся операцию, её исполнителей, её результаты (впрочем, с таким же безразличием играющего в игрушки ребёнка они "сдавали" и Альянс землянам...), а в случае чего опять начинался дикий рёв про "свободу информации". В третьих, журналисты раздражали своим желанием из всего сделать "сюжет" и тем, что с ними совершенно бесполезно было говорить про совесть, секретность, достоинство - да про что угодно, кроме "сенсации". Специалисты-медики КГБ[17] (там были лучшие в этом деле люди) с самого начала неспешно составляли подробную картотеку журналистов, и резюме, подаваемые "наверх", не утешали - большинство этих "борцов за свободу информации" были тяжело больными людьми, одержимыми массой комплексов, маний и фобий, над которыми главенствовал обычный комплекс неполноценности с манией величия в приправе.


       У англосаксов дела обстояли совершенно аналогично.

       Делалось предложение разогнать всю эту шарашку вообще. Но тут уже взвыли и неожиданно, ничего не объясняя, встали на защиту журналистов разом КГБ, ОВБ, ОВИ, ДРУ и ОКБ[18]. Собственно, с их необъяснениями было всё ясно - они наверняка уже приспособились получать через журналистов информацию и сбрасывать врагу "дезу".


       Но в результате регулярным частям пришлось заводить у себя офицеров по связям с прессой из числа местных отделов ОВБ. Которые должны были пасти журналистскую братию и следить за тем, чтобы она держалась в рамках. Работа была нудной и морально тяжёлой - психически здоровому человеку всегда тяжко общаться с душевнобольными. Хотя кое-кто из офицеров находил такое общение скорей забавным и даже вёл личный дневник, как правило служивший источником бесконечного хохота при перечитываньи.

       Но шедший вместе с этими журналистами капитан (Серёжка его не знал) к таким явно не относился. На его лице было написано только скорбное терпение, а на крепость вдали он кидал странно-выжидающие взгляды; Серёжка мог бы поклясться - ждал контробстрела.

       Людей - в смысле, землян - среди журналистов не было. Были мьюри - несколько, но один вёл себя вполне спокойно и даже скорей с достоинством, просто внимательно смотрел вокруг и временами что-то негромко говорил себе в воротник. Зато двое других бесчинствовали и, судя по всему, успели надоесть не только офицеру, но и остальным Чужим-журналистам.

       Отшагнуть Серёжка не успел. На него нацелились сразу несколько явных камер, хотя на камеру были похожи всего две или три. Зашумела разноголосица. Так, подумал он. "Земля посылает в бой детей!"? "Или отважный юный герой!"? С надеждой посмотрел на капитана - тот украдкой развёл руками и подмигнул: мол, терпи. Но почти сразу оказалось, что журналистов интересовал не Серёжка, а точнее - Серёжка в комплекте, так сказать.

       В комплекте со сторком. Который глядел на вьющихся вокруг и гомонящих журналистов... короче, Серёжка не смог бы подобрать нужных слов. С бессильным презрением, что ли? Нет, как-то не то... И куда хуже был взгляд, которым он одарил именно Серёжку.

       Эх, ты. Я думал, ты человек, а ты - надсмотрщик в тюрьме? Или экскурсовод в зоопарке? Ну и ладно...

       Сторк отвёл глаза. И окаменел. Только в расстёгнутом вороте куртки справа вздулась и толкалась беспомощно и зло под серой от пота и пыли кожей тёмная толстая вена.

       И тогда в барабанщике уфимских гренадёр Серёжке Шевырёве что-то взорвалось...

       ...Он осознал только, что идёт на пятящихся журналистов. Сжав кулаки. С онемевшим лицом. И цедит чужим голосом:

       - А ну... гады... пошли отсюда... падальщики... шакальё поганое... пошли отсюда... перестреляю, твари... сюжет... будет вам сейчас сюжет...

       Он уткнулся в грудь капитана. Тот удержал Серёжку за плечи - молча, но решительно. Отцепил пальцы правой руки от рукоятки "гюрзы" в открытой кобуре. Чуть отодвинул мальчишку назад. И, повернувшись к журналистам, что-то начал говорить - быстро и решительно - на незнакомом языке.

       Серёжка - он вдруг очень-очень устал - повернулся и вяло побрёл обратно. К глядящему на него сторку. Точнее, даже не к сторку, а так... в его направлении. Дошёл и сел рядом - просто сел в пыль.

       Журналисты уходили, подгоняемые капитаном. Серёжка увидел вдруг, как тот мьюри, который говорил в микрофон на вороте, нагнал того, который снимал "сюжет", что-то сделал рукой - и следующим движением, широко размахнувшись, швырнул прочь вырванную у соплеменника камеру. С силой толкнул его - еле-еле удержал того на ногах третий мьюри! - ладонью в грудь и, что-то бросив, пошёл прочь, опережая остальных.

       Ногой Серёжка подгрёб к себе оброненную флягу. Открыл её и, ткнув в руку отшатнувшемуся сторку, сказал сердито:

       - Пей, малёк. Быстро пей, я тебе сказал! Ты парламентёр. А парламентёров положено поить, понял?!

    * * *

       От сотрясения скал под земными снарядами на пятый день вода ушла из всех семи скважин и не возвращалась. На двенадцатый день осады крепости Хи`т Хру'ан Фэст воды в её стенах давали Ќ зитт[19] бойцу, зитт - матери, у которой были грудные и раненому, 1/6 зитт женщинам, девушкам и девочкам, 1/10 зитт мальчику, который не может сражаться.


       Так было для всех родов. Детям хотели давать, сколько бойцам, но они не стали пить мужскую долю.

       На пятнадцатый день воды осталось на три дня бойцам по 1/6 зитт и по Ќ матерям грудных на тот же срок. Остальным воды не стало. К реке ползали многие, но земляне их убивали из дальнобойных пороховиков с ночными прицелами. Ещё они отбили попытку прорыва за водой на одиннадцатый день.

       Так же за это время земляне трижды предлагали гарнизону сдаться. Трижды следовал отказ и за ним - штурм. Сыны и дочери Сторкада отбили их все и убили много землян. Земляне между штурмами стреляли из больших мортир и пускали ракеты, но не могли никак разбить скалу, в которой вырезали главные форты. У них было много разного оружия, но ничего сделать они не могли и снова не могли. Но воды не стало.

       На шестнадцатый день Джарран кен ло Фарья токк Шаттард ап мит Шаттард собрал всех, кто не мог сражаться, в 4-м дворе и сказал: идите в плен, тут вы умрёте. И ему сказали: тогда мы умрём здесь. Джарран кен ло Фарья токк Шаттард ап мит Шаттард сказал: идите, земляне не убьют вас, а когда Сторкад победит, вы вернётесь домой. И ему сказали: мы умрём здесь. И ушли, хотя он никого не отпускал.

       Тогда Джарран кен ло Фарья токк Шаттард ап мит Шаттард не стал спорить, а потом позвал своего сына Аракси, которому было тогда десять вёсен[20] и сказал: ты пойдёшь к землянам и попросишь у них воды для маленьких и для женщин. Отец, я пить выпрошенное у врага не стану, сказал мальчик. Не волнуйся, ты не будешь пить, успокоил его Джарран кен ло Фарья токк Шаттард ап мит Шаттард, разве ты малыш или женщина?

       Тогда Аракси оставил оружие, снял шлем, доспех, обувь и ремень и ночью вышел из крепости, не скрываясь. Земляне не убили его и утром привели к командиру. И мальчик рассказал всё, что сказал отец. Земной командир спросил: как я узнаю, что вы не обманули? Аракси удивился и спросил, знаете ли землянин, что такое слово чести? И землянин больше не спрашивал и велел ему подождать. И земляне решили на совете дать в крепость воду на пять дней для всех, сколько посчитал Джарран кен ло Фарья токк Шаттард ап мит Шаттард. Земной командир сказал Аракси, чтобы тот передал отцу: пусть выходят из крепости все, пусть оставят себе штандарты, и тарвы, и награды, и женщин и детей - отдадут только крепость, огнестрельное оружие и слово не воевать. И Аракси подумал, что землянин совсем глупый и ничего не сказал в ответ, но отцу те слова передал по возвращении и посмеялся вместе с ним. И признался, что пил у землян воду - всего три глотка! - потому что тех, кто приходит говорить о перемирии, у землян положено поить. Так ему сказали. И Джарран кен ло Фарья токк Шаттард ап мит Шаттард подтвердил сыну, что это так, потому что понимал: всё равно уже не узнает тот правды. Это был обман, но мы не хотим судить за него Джаррана кен ло Фарья токк Шаттарда ап мит Шаттарда; кто знал то, что знал он и что знал его сын - пусть судят, но они молчат тоже.

       Земляне дали воду через шланги, как обещано, и не попытались ворваться в крепость, когда тянули шланги и давали её. Пили те, кто был оговорён, а другие уходили подальше или радовались, что напьются и не умрут те, кто слабей.

       Один из бойцов, по имени Раннар Витаффа, не в силах вынести мыслей о воде, которую пьют другие, покончил с собой, сказав прежде, что боится не совладать и отобрать воду у слабых. Он был Безродный, но поступил очень достойно и его помнят.

       Был ещё один, что набросился на пьющую девочку и стал отбирать чашу. Никто не помнит, как его звали, какого он был рода и был ли у него род, и где осталось лежать его тело.

       Ни одна из женщин, ни один ребёнок не смутили близких своих, предлагая им воду.

       Никто более не дрогнул в крепости.

       На двадцатый день был четвёртый штурм, и на двадцать третий день земляне взяли то, что осталось - дым, камень, оплавы и трупы. Не слышно было, чтобы они сильно хвалились этой победой, потому что, взяв крепость, узнали, что к двадцатому дню умерли почти все, кто не пил присланной воды, и три дня Хи`т Хру'ан Фэст защищали женщины и те, кто едва мог поднять хорошее оружие.

       Говорят, старший внук командира землян, напоившего слабых, доблестно сражался с нашими воинами на планете, названной землянами Брайт, когда мы захватили её незадолго до трусости и предательства наших вероломных союзников и неблагодарных рабов - и погиб в зимних горах, не пожелав сдаться преследователям. Пусть будет здесь записано уважительное слово для не-сторка, для того, кто не из Народа - он достоин такого.

    Из хроники Рода Шаттард.





    Крылья Синей Птицы


    ...Pour ce destin de chevalier

    Honneur, fidelite,

    Nous sommes fiers d'appartenir

    A ceux qui vont mourir...



    "Вы можете сломать меня. Но играть - о нет, играть на мне нельзя!"

    (Шекспир. "Гамлет")


                                                                Ольга Кобрина. Первая любовь



       В 20 году Первой Галактической Войны, во время оккупации Чужими русской колонии планеты Надежда, по приказу коменданта сторкадского сектора кен ло Ваарта были схвачены тридцать шесть детей и подростков в возрасте 8-14 лет - состав детского хора столицы колонии "Синяя Птица". Кен ло Ваарт пытками добился от одиннадцати маленьких певцов (двум девочкам удалось бежать вскоре после ареста и присоединиться к партизанам, остальные члены хора умерли в процессе "уговоров") согласия петь для сторков их песни. На протяжении полугода "хор" выступал на планете и околопланетных базах.

    * * *

       Нас было тридцать шесть.

       Нине и Эльфриде удалось бежать. Они шли в хвосте, плакали, хныкали, цеплялись друг за друга, еле тащились... я ещё презрительно на них оглядывался, на раскисших, жалких, думал, что хоть они и девчонки, но они же наши девчонки, как они так могу унижаться перед врагом... а когда сторки почти перестали за ними следить - они вдруг молча и стремительно рванули в кусты. И их не догнали. Они живы, наверное. Они, наверное, воюют.

       А мы - двадцать три из нас - умерли.

       Одиннадцать - ещё умирают. Уже полгода умирают и никак не могут умереть.

       Вы никогда не видели ходячих трупов из старинных сказок? Посмотрите; мы - вот. Одиннадцать штук. Девять мальчиков, две девочки.

       Если бы год... семь месяцев назад мне сказали, что я каждый день буду ходить мимо электронного табло, на котором победными резкими штрихами будут высвечиваться всё новые и новые территории, захваченные врагом - почти каждый день - и не заору, что это ложь, не разобью чем-нибудь экран, не полезу в драку с тем, кто это вывесил - я бы засмеялся.

       Если бы мне сказали, что это будет на вражеской базе - я бы... я бы всё равно рассмеялся. Какая разница, где? Всё равно бросился бы в драку!..

       ...Так вот я уже почти полгода хожу мимо такого табло даже по нескольку раз в день. На репетиции и с них...

       ...Было очень больно.

       Так больно, что в эту боль ушло, растворилось всё то, чем я жил и на чём держался. Книжки и кино - отважные, весёлые, яростные, захватывающие. Гордость за Родину. Вера в победу. Любовь к семье. Ненависть к врагам, которым я мечтал мстить. Мой пионерский галстук. Удивительное чувство к одной девчонке. Всё-всё-всё ушло.

       Весь я нырнул в эту боль, а вынырнул уже не я.

       Поймите, я не оправдываюсь, я просто информирую - было очень больно. Я не говорю, что этого нельзя было вытерпеть - наверное, можно. Двадцать три - вытерпели и умерли; младшему было восемь лет. Он не считал стыдным реветь, когда больно стукался коленкой или локтем, и я над ним смеялся. Он и там ревел и кричал, но - не согласился. Вытерпел всё и умер как человек.

       Мне было двенадцать - и я не вытерпел. И кто я теперь?

       Было очень больно. Так больно, что при воспоминании о той боли я даже сейчас съёживаюсь и готов делать, что угодно. Понимаете, сознание само выключается, чикищёлк - и остаются только рефлексы: спасаться, жить, жить, жить.

       Я не оправдываюсь, нет же, поймите. Я знаю, что я трус и не хочу даже говорить: "Сами попробовали бы!" Не надо вам этого пробовать. Я трус, я не вытерпел, я не оправдываюсь.

       Прошло полгода. Мы дали много концертов. Самые разные песни пели. Какие приказывали, где приказывали. Мне всегда нравилось петь, иначе как бы я в хор попал... но это было давно - а проигрывателю не может что-то нравиться или не нравиться, он просто воспроизводит записи. Мы - проигрыватель хорошего качества, правда...

       ...Я тогда держался почти сутки. Ну я же... я не сразу сдался! В какие-то моменты приходила надежда - сперва на чудо, на освобождение, на наших, которые сейчас, вот сейчас... Потом уже - на то, что я умру, вот сейчас я умру, ведь умерли же Алинка, и Колька, и Антис - на моих глазах умерли! Так часто делали - кого-то пытали, а другие стояли и смотрели. Закрыть глаза и отвернуться было нельзя, потому что так сделали - чтобы мы смотрели и не вертелись.

       Данила и Пьетро сдались именно от этого. Не когда мучили их, а когда заставляли смотреть. А я - нет. Я...

       ...Поймите, было очень больно. Я даже не помню, когда я закричал, что согласен. Помню только глаза Лёшки - в них были отвращение и холод.

       Меня сняли со стенда и увели. А Лёшку я больше не видел. И хорошо. Значит, он умер.

       Мы дружили семь лет.

       Мне было очень больно. Я не знал, что бывает такая боль, при которой в конце концов забываешь себя, становишься - не ты, а крик: "Согласен, пустите!" - мне потом показали запись. Там был не я, там было какое-то визжащее существо, испачканное... ну... всем разным таким испачканное... но всё равно я - знал, что это - я. Я крикнул, и это как заклинание на чары. Уже не вернуться, не расколдоваться.

       Остаётся летать и повторять тексты. Красиво повторять и не помнить, что когда-то у всех песен была душа. (Даже у сторкадских, я знал несколько этих песен и раньше.) Вообще ничего про себя прежнего не помнить. Иначе стыд выворачивает наизнанку.

       Нет, не стыд. Этому чувству нет названия. Не надо ни помнить, ни видеть снов. В снах я или прежний - и тогда ужасно просыпаться - или наоборот, я всё помню... и вижу павшего отца. Погибших старших братьев. И самое ужасное - маму, стоящую ко мне спиной. И тогда я кричу, и не могу проснуться от своего крика, а отец и братья смотрят на меня, а мама - не смотрит.

       Она рожала не раба. Они защищали не раба.

       А я раб.

       Вы, наверное, думаете, что рабы - это там разные кандалы, ошейники, постоянные побои, спят на соломе... и постоянно везде следом ходит такой детина с кнутом и чуть что - бьёт, выкатывая глаза и вопя ругательства? И сами они всё время думают, как восстать?

       Да ничего подобного. Нас с тех пор, как всё... закончилось, никто пальцем не тронул. Ни разу. Все требования - петь, время от времени разучивая новые песни, тексты которых (с заботливо переложенными на земной лад нотами) приносят в каюты. В маленькие, конечно, но отдельные. За то, что они отдельные - я искренне благодарен сторкам. Честное слово. Можно отпеть своё на репетиции в зале или на концерте где скажут, поесть (кормят нас хорошо и целых четыре раза, немного похоже на то, как это у англосаксов - плотный завтрак, лёгкий ленч, чай и солидный обед... вот только я никогда не могу вспомнить, что именно ел...) и уйти в каюту, чтобы никого из своих не видеть. Наш блок охраняется, в него "просто так" никто не зайдёт, а мы выйти можем - ходи хоть по всей базе. Иногда нас даже зазывают в каюты - спеть или похвастаться рабами-землянами перед проезжими друзьями и знакомыми. Никто никогда, конечно, не отказывается, но бывают случаи, когда какие-то чувства у меня лично всё-таки бывают. Большинство просто любят слушать песни и обходятся с нами именно как с проигрывателем - хорошим, ценным. Это ничего, это - никак. Пусть. Пришёл, спел, ушёл. Есть гады. Именно гады, им нравится показывать, какие мы послушные, у таких каждая песня - сама по себе издевательство. Но таких мало. А есть и те, к кому ходить... ну... если бы я был живой, я бы сказал - приятно ходить. Они не просто песни любят слушать... ну, я не знаю, может - они нас жалеют? Смешно, конечно, но мне так кажется. У них в каютах просто посидеть приятно. Это тоже, конечно, слово всего лишь, потому что никакого "приятно" в мире не осталось, но всё-таки. Женщины у сторков в армии не служат, да и потом - у них женщины не такие, как наши, земные, тоже очень жёсткие, суровые... ну, так говорят... так что я не знаю, как бы они к нам относились. И не хочу знать. А вообще - вот пилот один, молодой совсем, летает на космическом истребителе, кен ло Найматт; он по-настоящему весёлый (только, по-моему, глупый, иначе понял бы, что при нас-то ему веселиться не надо, это иногда как издевательство тоже...). Я слышал, что Игорёк (он младший у нас, ему ещё десяти сейчас нет) у него в каюте смеялся. Единственный раз слышал, как кто-то из нас смеялся за эти полгода. Я заглянул, не выдержал - а Найматт целое представление там разыгрывает. Что-то про космос, но не про бои, а смешное... Игорь сидит на диване и смеётся, даже подпрыгивает немножко... Кен ло Зиан - он штурман на транспортнике базы - вот он мне очень нравится. Он уже пожилой, очень спокойный - не каменный, как все сторки, а именно спокойный такой - и очень любит говорить про разные звёзды. Я с ним одним разговариваю не односложными словами, как-то не получается молчать. А один раз сам, первый, спел ему про "светит незнакомая звезда". Он так хорошо слушал...

       ...А так мы редко куда ходим сами. Там в иллюминаторы много откуда видно Надежду. А для нас самые страшные концерты - на поверхности. Там живут в оккупации немало наших, и то, что они нас могут увидеть и услышать - это было бы ужасно... но проигрывателю не может быть ни ужасно, ни стыдно.

       Наверное, можно было бы убить себя. Но... зачем? Для этого нужна гордость или хотя бы страх. А если ты не испытываешь ни того, ни другого - то зачем?

       И восставать тоже незачем...

       ...Коридор был привычно-сторкадский, как во всех их космических кораблях и базах. То есть - чуть стреловидный коридор, частые арочные проёмы-блокираторы в стилизованных чёрных узорах по краю серебристых арок, глубокого тёмно-медового цвета стены вроде бы из деревянных планок (на самом деле - нет, конечно), плотный твёрдый пол - почти чёрный. Я возвращался к себе... ну, туда, где я... существовал - из зала, с репетиции. Смотрел под ноги, шёл вдоль стены. Мне никто так не приказывал, не заставлял так делать - нет. Просто... ну а как ещё идти? Глядя на то и дело попадающихся навстречу и обгоняющих меня сторков? Они-то - они меня и взглядом не удостаивали. А мне на них глядеть...

       Но поднять голову всё же пришлось. Я ещё не дошёл до отведённого нам сектора, как раз повернул мимо часовых в смежный короткий коридор, пустой, конечно - и увидел, что Клатс меня поджидает.

       Это мальчишку-сторка так звали. Клатс кен ло Вирда токк Энар ап мит Энар. Вообще он тут вполне законно служил (бойцов сторкам не хватало, это было хорошо заметно, только присмотрись). Этот Клатс был постарше меня и почему-то всякий раз, когда я высовывал нос за пределы нашего сектора - натыкался на него.

       И начиналось...

       ...Я не знаю, почему он ко мне привязывался. Вы поймите, я его-то и не боялся ничуть. Он и не сильнее был, и не выше, и вообще даже если бы был и сильнее и выше - я никогда не боялся драк ни с кем. Но какой смысл ерепениться, если ты всё равно не человек, а раб? Вот я и просто молчал при таких встречах. А он старался, как мог. За двоих. Даже за десятерых. У сторков очень интересный язык - двойной. Современный, очень такой... ну - утилитарный, вспомнил! - и старинный, его и не знают большинство - а мы-то волей-неволей выучили. Но Клатс был хорошего рода - и язык этот тоже знал. А там ругательств полным-полно. И все они очень злые и определённые.

       Кстати, его-то это моё молчание явно злило. Ударить меня первым он почему-то не мог, а на оскорбления я не реагировал, потому что всё, что он говорил про меня, было правильно. В конце концов он, устав меня полоскать, просто бросал, скривив рот: "Иди отсюда, раб!" - и я молча уходил. А он смотрел мне вслед почему-то полными бессильной злости глазами.

       Но на этот раз всё было не так. Я понял, что будет не так, ещё когда он шёл навстречу - оттолкнулся спиной от стены, около которой меня ждал и пошёл. А потом он ударил меня кулаками в плечи и отшвырнул в нишу для боевого дежурного. Припёр к стене, и я увидел, что у него даже глаза белые, с плёнкой такой жутенькой, а в уголках губ - пена. Я и подумать ничего не успел, как выхваченный им стилет вонзился мне слева под рёбра - неглубоко, но ощутимо. От боли я вздрогнул, Клатс надавил сильней, и я прогнулся в сторону, ощущая, как эта штука (противно так, хотя уже почти не больно) вошла ещё немного глубже.

       - Я тебя сейчас убью, - тихо сказал Клатс - тихо, но с такой яростью, что во мне даже проснулось любопытство: чего это он? - Только не сюда, не в сердце. Я тебе его воткну между ног, потому что ты не мужчина... да ты даже не девка, ты вообще не разумный, ты... ты... ты бесполая подстилка! Тряпка ты! Грязная тряпка! Ты трус, ничтожество ты, вот ты кто!

       Рука, которой он меня припирал к стене, вдруг как-то странно дрогнула, и я удивлённо заметил, что в глазах у Клатса... поблёскивают слёзы. Правда. Слёзы.

       И тогда я впервые с ним заговорил.

       - Что я тебе сделал? - спросил я очень устало.

       Рука снова дрогнула. Он отдёрнул стилет, током щёлкнула под рёбрами боль, и я ощутил, как по ним быстро потекла кровь.

       - Ваши убили моего старшего брата, - сказал сторк и громко, яростно всхлипнул. - Утром пришло извещение... - он с видимым усилием задавил слёзы и снова ударил меня в плечо: - Я тебя убью, если ты скажешь, что я...

       - Ну и убивай, - ответил я и сполз по стене, сел на пол. Сложил руки на коленях, посмотрел на него снизу вверх и повторил безразлично: - Убивай, что же ты? Не боюсь я. И сопротивляться не буду. Ни капельки. Убивай.

       Он постоял растерянно, как-то удивлённо разглядывая меня сверху внизу. А потом сел - сбоку от меня, на корточки. Поиграл стилетом. Потыкал им в пол. Вздохнул - громко, длинно. Задумчиво проговорил:

       - Я бы не стал, как ты.

       - Наши бы не стали тебя мучить, - равнодушно ответил я.

       - Врёшь. Ваши сажают пленных на колья, это все знают. И кожу с живых снимают. И...

       - ...и дурак ты.

       Сторк вспыхнул, стилет мгновенно оказался около моего горла. Я ухмыльнулся:

       - Ну давай бей. Спасибо заранее. И сразу брат к тебе вернётся, самое главное.

       - Не говори про него, - он убрал стилет совсем, в рукав формы. - Ты трус и предатель, - это звучало сейчас абсолютно никаким не оскорблением, а - самое страшное - простой констатацией факта. - А он герой. Я ещё подрасту и отомщу за него. Только воинам, а не трусам.

       Это он меня уел полностью. Совсем. Я уронил голову - без какого-либо наигрыша - и сказал, сам не ожидая такого:

       - Знаешь, как было больно?

       Он промолчал. Сперва мне показалось, что сейчас Клатс просто встанет и уйдёт. Но он вдруг буркнул:

       - Многие говорили, что это нечестная затея. То, что с вами сделали. Говорили: дурная затея. Просто кен ло Ваартне стал никого слушать. Его не очень любят. Но он тут командует.

       - Мне от этого очертенеть как легче, - я подумал и предложил: - Хочешь, расскажу, что со мной делали? Послушаешь, порадуешься.

       - Не надо, - ответил он угрюмо. - Ему говорили, что так недостойно поступать с детьми врагов. Мой дядя тоже говорил. Мой дядя - командир штурмового отряда. Но кен ло Ваарт и его не стал слушать.

       - А где твой отец? - сорвалось у меня с языка. Клатс сделал какой-то странный жест: сперва левой рукой, потом - обеими. Увидел, что я смотрю непонимающе, пояснил спокойно:

       - Убили нэрионы, которые воюют вместе с вами. Давно убили, я ещё маленький был. Им я уже отомстил. Дядя брал меня бомбардиром-наводчиком на свой штурмовик. Я разбомбил целую колонну, все видели... - его глаза сверкнули злой гордостью.

       Я раньше тоже мечтал воевать и мстить. Подвиги совершать, защищать Землю... Я не сказал этого вслух. Зачем? Я вообще промолчал... А Клатс продолжал:

       - Я... послушай... у вас есть такая девочка... её зовут Лен... м... Ле'а... нет... Ле-на. У неё волосы не как у тебя, а как мёд с цветов тока'анда... а, ты не знаешь; ну... как золото, понял? Только живое золото. Я заметил - она твоя, да?

       - У меня нет ничего моего, - ответил я, чувствуя, как леденеют губы и начинает гудеть в висках. - Я раньше с ней дружил. А сейчас мы друг другу противны, ты что, не понимаешь? - во рту у меня был вкус чего-то омерзительного, хотелось сплюнуть. Я продолжал, чувствуя, как меня трясёт и почти физически ощущая - я всё глубже погружаюсь в помойную яму; вот сейчас я ещё сделаю пару шагов, меня накроет с головой, я захлебнусь и... и это хорошо: - И зачем спрашивать? Иди к ней в каюту, она сделает всё, что ты...

       Тогда он меня ударил. Один раз. Второй не смог - я перехватил руку, не думая перехватил, как раньше в драках - и бросил его через себя в сторону, в стену. Но места было мало, и мы сцепились и заклинили, как пробка в бутылке; чтобы пошевелиться - нужно было отпустить врага, а делать этого ни я, ни Клатс не хотели. Мы зло дышали друг другу в лицо, пихались коленками, но потом Клатс выпустил меня первым и яростно, с хриплой одышкой, сказал, садясь:

       - Не говори про неё так. Не говори про неё так.

       - А то ты меня убьёшь, да? - я тоже сел, потрогал скулу. Клатс вдруг усмехнулся:

       - Нет. Просто это нехорошо, так говорить.

       - Это же правда.

       - Даже если правда про неё - про меня это не так.

       - Ты из-за неё ходишь на наши концерты?

       - Из-за неё. Она не виновата.

       - А я?! - вырвалось у меня. Клатс возразил:

       - Ты был мужчиной. Ты должен был умереть, и всё.

       Мне снова нечего было сказать. По рёбрам опять щекотно текло. Хотелось плакать. Мы помолчали - словно в перестрелке короткими фразами кончились все патроны и сейчас мы раздумывали, как воевать дальше... и можно ли дальше воевать?

       - Мне было очень больно, - повторил я наконец. - Я не знал, что бывает так больно. Просто попробуй понять.

       Это было жалко, постыдно - такая просьба. А к врагу - в тысячу раз унизительней. Да и по его глазам я видел, что он не понимает. Искренне не понимает меня. Но и насмехаться Клатс перестал. А я продолжал - уже с нежданно проснувшейся злостью:

       - Думаешь, у нас в плену нет таких героев, как ты? Ваших? Дополна! Сидят и не чирикают!

       В глазах Клатса мелькнула тень - мгновенная тень, опаска, и я понял неожиданно, что попал в точку: сторк думал о такой возможности и всё-таки боялся её. Но желание его высмеять мелькнуло тоже как эта тень. За что высмеивать? Во-первых, если даже он попадёт к нам, то никто не станет над ним издеваться. Низачем. Ни чтобы выведать какие-то тайны, ни тем более ради дурной прихоти. А во-вторых... какое у меня право над ним юморить? Ведь и среди наших большинство умерли, но не сломались. Может, и он такой. Даже наверняка такой же. Не всех же мерить по мне. По ничтожеству.

       - Послушай... - Клатс помялся. - Признайся, что ты соврал. Разве у вас не казнят пленных?

       - Нет, - покачал я головой. - Ну... я не знаю, ну честно - нет! - (раньше я бы сказал: "Честное пионерское!" - и взялся за галстук, но...) - Если только взрослый пленный и надо узнать какие-то секреты. Но и тогда не так... дворяне из сознания информацию достают, это почти всегда получается.

       - Вам просто не рассказывают, чтобы вы про себя думали, какие вы хорошие! - сердито возразил он. - Вы, земляне, все такие, добрыми любите выглядеть! А сами на чужие планеты рот разевали!

       - Ага, - мне стало смешно, - на чужие. И какие планеты мы у вас потребовали? Когда? А вам они свои, значит? А как с теми, кто там уже жил?

       Клатс чуть свёл брови и возразил уверенно:

       - Это же дикари. Наши рабы. И вообще... мы всё равно уже выигрываем войну, - твёрдо добавил он. - А вы проиграли. И когда мы совсем победим, я выкуплю Лену у кен ло Ваарта и... и... и женюсь на ней! - это он сказал отчаянно, и глаза наполнились ужасом. Как у маленького ребёнка, который случайно высказал при взрослых что-то сокровенное и с их точки зрения непристойное.

       А мне стало смешно. Истерично смешно. Я даже фыркнул. И спросил:

       - Ну и что тогда с тобой сделают твои же?

       Клатс тяжело вздохнул и признался:

       - Изгонят... - и тут же загорелся: - Ну и пусть, и ничего! Война ведь уже кончится, я буду сам себе хозяин - куплю корабль, и будем возить разные грузы, или просто путешествовать... - он всё больше увлекался. - Я и она! Это ведь уже не будет предательством... Может, мы даже на Земле поселимся, у вас - вы же будете побеждённые...

       А я и не слушал его быстрые слова. Угу, подумалось мне. Я ведь тоже про такое мечтал. В смысле, в мечтах я всегда был сам себе хозяин и всегда был герой. А потом тебе - такому упрямому, такому гордому, державшемуся почти сутки! - делают укол. Один безболезненный укол пневматическим шприцем. И через полминуты тебе в кости потихоньку, по миллиметру, начинает вливаться кипящий свинец. Других сравнений нет. И так продолжается, пока он не заполнит по капелюшке все кости, не дойдёт до мозга - тогда теряешь сознание. Но это не самый страшный раз. Самый страшный раз - второй, когда ты знаешь, что сейчас будет. И самые страшные во второй раз - именно те полминутки, когда всё вроде ничего, но ты ждёшь, ждёшь, ждёшь... и все силы уходят на то, чтобы не начать скулить, это ещё имеет значение, пока имеет... А вот в третий раз при одном виде маленького серебристого пистолетика у тебя отказывает всё на свете, но тебе на это плевать, ты кричишь в ужасе, что тебя, твоего трусливого воя-согласия, не услышат - вдруг?! - и это повторится ещё раз... А потом ты волочишься к выходу между двумя охранниками на ломающихся ногах, ревёшь взахлёб (от радости, от облегчения!), оставляя на полу позади мерзкие следы (их тут же смывает равнодушно какая-то машинка) и - чувствуешь, как глядит тебе в спину твой лучший друг. А ещё потом слышишь его крик - ужасный знакомый крик. Но в нём - нет согласия, просто адская боль...

       ...Сторк показался мне совсем маленьким дурачком. Но лишь на мгновение. У него была мечта, и он в неё верил. И он никого не предавал.

       А у меня что осталось?

       Я встал - тяжело, медленно. Сторк тоже поднялся, оборвав разговор на полуслове.

       - Я пойду, - бросил я равнодушно. Клатс кивнул, первым вышел из ниши - не оглядываясь...

       ...Больше я в коридоре никого не встретил. В каютке зажёг свет, огляделся. Была она - каютка - нежилой, потому что гроб не бывает жилым. Грудь жгло; я снял жилет, развязал и уронил галстук, стащил рубашку. Мы пели в нашей форме, как раньше, когда... как раньше. И теперь одежда была испорчена - продрана и в крови. Под рёбрами оказалось противный чёрно-синий с багровым потёком и большой точкой желвак. Я на него долго смотрел, потом сел на кровать, вздохнул и начал задумчиво вставлять в рану палец - правый мизинец.

       Больно почти не было, только немного неприятно. А потом просто в какой-то момент всё вокруг мягко зазвенело и как-то плавно стекло - стекло куда-то вниз, как будто кто-то смыл картину смоченной в растворителе тряпкой...

       ...Я очнулся от того, что надо мной плакала Ленка.

       - Зачем ты?! Ну зачем ты?! Ну зачем?! - повторяла она, придерживая меня обеими руками. Я долго мутно глядел в её лицо, потом спросил:

       - Лен... тебе не противно меня касаться?

       Она расплакалась ещё сильней. Всхлипывая, попросила:

       - Давай я тебе рану обработаю... Кто тебя так?! Не сам же? Я вошла, а ты сидишь... но ты же не пальцем себя так...

       Я кивнул и прилёг. Ленка заметалась, открыла аптечку, что-то тащила, чем-то звякала... Потом бинтовала меня, быстро, ловко и аккуратно, а потом заставила подвинуться и легла рядом. Мы молча осторожно взялись за руки и долго-долго так лежали. Рану слева в груди дёргало и толкало, но всё слабей и слабей...

       - Это всегда так будет? - спросила Ленка вдруг. - А когда они победят, мы что же...

       - Думаешь, они победят? - спросил я, не двигаясь и глядя в потолок. Ленка всхлипнула - не слезами, горлом и голосом:

       - Я раньше ни за что бы не поверила... Но ты сам же видишь...

       Я повернулся на нераненый бок и обнял её, прижал голову к своей груди. Ленка не сопротивлялась, ничего не говорила - наоборот, в ответ меня обхватила с каким-то жалобным пискливым вздохом, Год назад я о таком мечтал потихоньку и представить себе не мог, что такое будет на самом деле. А сейчас я это сделал очень просто и обыденно, но всего лишь потому, что так было не очень страшно жить. Мне ничего не хотелось - ничего такого, о чём я тоже мечтал, если честно, и даже решил, что уговорю Ленку летом "попробовать". Я ведь тоже ей нравился...

       Мы лежали - молча и без мыслей. Лежали, обняв друг друга. Лежали, не зная, что будет дальше и кто мы такие...

    * * *

       Конечно, скрыть ничего не удалось. Моё ранение обнаружили уже к середине "дня".

       А вот насчёт одежды мне никто ничего так и не сказал. Я соврал, что сильно поранился случайно, наткнулся на железку. И саму железку припас, положил и указал - где. Они проверили, методично, но не очень тщательно - на месте и на месте, взяли, выкинули, чтобы больше никто не покалечился, мельком посмотрели рану. Мне, правда, показалось, что осматривавший меня врач что-то заподозрил. Но у взрослого сторка по лицу и глазам что-то понять трудно. Он только спросил как-то странно: "А галстук ты свой тоже испортил?" И я сказал: "Ага, я им кровь останавливал... я его выкинул уже..." - и подумал, что теперь, по крайней мере, весь позор дальше будет на мне. Не на галстуке. Я его сожгу. Улучу момент - и сожгу обязательно. Как убитого воина.

       Ну, так я тогда думал.

       А вообще на базе было не до нас, если честно. Прибывал с плановой поездкой сам командующий сектором. Мы это узнали ещё утром, когда нам за завтраком раздали новые тексты. Предупредили, что петь надо будет уже завтра, так что на репетиции времени мало. Но мелодия оказалось простой, даже очень - какой-то старой, в смысле - старинной.

       Мелодия - да. А вот слова...

       ...Я сидел в своей каюте и в который раз уже вчитывался в текст - текст песни, которую завтра мы станем петь в большом зале базы для важного гостя.

       Между звёзд рога боевые поют - (Хэй, дари-дари-дари-ё!)    Это в битву соорды Народа идут (Хэй, дари-дари-дари-ё!)    Земли наши топчут поганые лапы?    И мы рвёмся в бой за честь и за славу!    Между звёзд рога боевые поют... Воины - воины Народа идут!!!    Над полями военные ветры взвили песок, (Хэй, дари-дари-дари-ё!)    Видно, выверен путь, да видно выверен срок (Хэй, дари-дари-дари-ё!)    В землю втопчем мы вражьи кровавые стяги.    И воскликнем: "Хэй! Вот и мера нашей отваги,    Наших дел наши Предки с гордостью ждут!" Воины - воины Народа идут!!!    А может многие из нас не вернутся назад, (Хэй, дари-дари-дари-ё!)    Да только братья по Роду за нас отомстят, (Хэй, дари-дари-дари-ё!)    И земная жизнь нас к Предкам отпустит,    И придёт День Богов, и встреча наступит,    И рога между звёзд опять запоют... Воины - воины Народа идут!!![21]

       Я вчитывался в эти строки. Может быть - впервые на самом деле вчитывался в то, что мы пели в эти полгода. "Нашу землю... поганые лапы..." Надежда, взятый штурмом мой родной посёлок, тело мамы на обломках, рядом - россыпи гильз, пулемёт с пустой выплюнутой лентой... это я успел увидеть... Какая это "их" земля?! Она была наша, и это они её топтали, и за разрушенным домом тянули в небу из огня ветки умирающие яблони, посаженные отцом - ещё когда он мальчишкой младше меня прилетел на нашу Надежду... и моя яблонька там была - она так и не успела дать ни одного плода, хоть и тянулась вслед за старшими... "Кровавые стяги" - но наш стяг, наше земное, наше общее знамя - не кровавое, оно - алое, как наша кровь, и на нём - золотое солнце-солнышко, катящееся по небесам, через наши души... даже там, где солнца другие; на нём - заповеди на двух Великих Языках: ЧЕСТЬ. FREEDOM. СЛАВА. COURAGE. Мы его подняли над разными нашими народами, когда нас решили поставить на колени за то, что мы не хотели кланяться. Все подняли. Всеми руками. Его проносили перед нашим отрядом, когда меня принимали в пионеры, когда я клялся в том, что буду... я буду... И под этим знаменем пал мой отец, и Лёнька с Лёшкой... а я... а я... я... я буду завтра петь ЭТО?!

       ...Да, это гордая песня. Сильная песня. Песня воинов. Но с чего они взяли, что у них - гордых и сильных! - есть хоть какое-то право взять чужую гордость только потому, что её хозяин не так силён - и переломить через колено?! Даже без зла переломить, равнодушно так! Кто им дал такое право?!

       Нет.

       И тут ко мне приходит холодное спокойствие. А с ним - странное, невесёлое веселье.

       Потому что я понимаю, до капельки ясно вижу - ЧТО надо сделать. И что я сделаю.

       Я достал из-под подушки галстук. Расправил его поверх новой формы. И долго стоял. Держа на нём обе руки.

    * * *

       - Отстирал? Я уже хотел заказать тебе новый.

       Я промолчал, глядя в плечо распорядителя - нового, они часто менялись, это была не постоянная должность, а что-то вроде общественной работы. Промолчал, а про себя подумал, что сторки всё-таки дураки. А новую душу он заказать мне не хотел? А что? Почему нет, если он считает, что с галстуком всё так просто...

       Ребята уже выстроились на сцене за закрытым тяжёлым занавесом. Я должен был солировать, сам попросился, да и песня была для меня, для моего голоса. Мы раньше всегда волновались, вот так стоя за занавесами - самыми разными, в разных местах. Гадали, что за публика в зале, помогали друг другу поправлять форму, девчонки на нас шипели за какие-то мелкие неряхи-огрехи...

       Но это было давно. А сейчас всё рав...

       ...нет. Вот сейчас мне - не всё равно.

       Не всё равно.

       Я занял своё место. За занавесом что-то сказал незнакомый голос, ему ответил смех. Это меня всегда поражало. Они умели смеяться и смеялись охотно - конечно, между своими, но...

       ...занавес пополз вверх. Мне стало страшно. Страх словно бы поднимался вместе с занавесом - от пяток выше и выше, как... как та штука из шприца... И за миг до того, как мне стал виден весь зал, я понял - нет. Я ничего не смогу. Я боюсь. Я помню и боюсь.

       У меня на глаза навернулись слёзы. Слёзы при мысли о том, какое я ничтожество. Именно всё то. Что сказал обо мне Клатс.

       Потом я увидел его - он стоял около прикрытой двери наружу. Мы встретились взглядами. И Клатс - что такое? - чуточку прикрыл веки ("привет"). А потом стал глядеть на Лену. Куда же ещё?

       В зале сразу стало тихо. Я видел множество лиц - словно бы в мундирных рамках. Видел и кен ло Ваарта - в переднем ряду, следующим рядом - охрана, как положено. Где-то тут, наверное, был и высокий гость - да не где-то тут, а рядом с кен ло Ваартом, только я никак не мог поймать его лица. Нас уже объявляли, я различал на лицах многих сторков - видимо, тоже гостей - удивление и недоумение. Справа вверху, невидимая из зала, горела красная лампочка; когда сменится цвет - на зелёный - пойдёт музыка, можно будет петь. Слова я выучил...

       ...а ведь на самом деле - на эту музыку хорошо ложится задумка, хотя размер у стиха другой...

       ...нет, я не буду. Мне страшно.

       И за долю секунды до того, как мигнул зелёный свет, я вдруг понял - нет.

       Всё-таки нет.

       Не страшно мне.

       Я никого не предупредил, что собираюсь делать. Потому что не был уверен - поддержат ли они меня... и ещё потому, что хотел всё сделать сам. И сам ответить. Один. А как я отвечу - сомнений не было.

       Но не было и страха. Откуда он у мертвеца?

       Грянула музыка. А следом я услышал свой собственный голос. Он пел, и я удивился тому, что он поёт.

       Значит - всё-таки я решился?..

       ... - Нас не сломит беда,    Не согнёт нас нужда,    Рок всевластный не властен над нами:    Никогда, никогда,    Никогда, никогда,    Мы, земляне, не будем рабами!

       В зале - лёгкий шум. Недоумённый. Кажется, лишь один кен ло Ваарт уже всё понял - ну ещё бы! Ну что, мастер-чучельщик, как тебе? Ой, что я вижу - не нравится?! Неужели?!

       - Убейте их! - кричит он. - Убейте! - и в голосе его растерянность, и рука, которой он тычет в нашу сторону - дрожит, а в его глазах я вижу... да нет, не може... нет, я вижу точно! - там страх, и от этого мне - мне совсем не страшно. Я набираю в грудь воздуха, и - раскалывается в воздухе сталь следующего куплета...

       - Пусть чужая орда    Снаряжает суда,    Угрожая всем нам кандалами:    Никогда, никогда,    Никогда, никогда    Мы, земляне, не будем рабами!

       - Убейте их, убейте! - истошно кричит кен ло Ваарт, и мне становится смешно - вот дурак! Нас, уже мёртвых, убить нельзя. А всех живых, у которых есть эта песня - у него убить никогда не получится! Ну и дурак же...

       ...Что... что это?! Кто... Наши!!! Наши пришли?! Я на миг оглядываюсь - и ликующе понимаю: да, наши пришли. Нет, не штурмовики ворвались в зал - а просто десятеро позади меня, взявшись за руки, поют со мной -

       - Враг силен? - Не беда!    Пропадёт без следа,    Сгинет с жаждой господства над нами!    Никогда, никогда,    Никогда, никогда,    Мы, земляне, не будем рабами!

       Лучи прожигают меня, но лучи - это не наши пули, они не сбивают с ног, попадая, они всего лишь делают больно, адски, жутко больно - но это только боль, и я могу её терпеть, я могу вытерпеть ещё немного и не стану предателем второй раз из страха перед болью. Я ведь уже мёртв, и это всё сейчас кончится...

       А самое странное и прекрасное - что я продолжаю петь!

       - Коль не хватит солдат -    Станут девушки в ряд,    Будут жены и дети бороться!    Будь же верен и смел    И возьми, что хотел!    В бой - в ком сердце отважное бьётся!..

       Одежда на мне горит. Сторки почему-то не поднимаются на сцену, они стреляют снизу вверх - лучи очень красивые, а в зале - шум, но наши голоса - сильней, они заполняют зал и, кажется мне, вышибают крышу и окна. Я не оглядываюсь, но вижу в зеркалах, что наши тоже на ногах, почти все ещё на ногах, и они подпевают - так, как нас учили...

       ...Нет, это не может продолжаться вечно. Ребята и девчонки падают. Один за другим. Я вижу, как Данилка поддерживает Зоську, пока может - поддерживает... и потом бережно опускает её на пол, а сам - нет, не падает - осторожно ложится сверху, закрывает её собой. Они горят... Лена ещё стоит, Лена ещё поёт, и у неё - звёзды вместо глаз, в них нет больше страха и униженной безнадёжной тоски, они у неё - прежние! А в зале почему-то одни сторки вырывают у других бластеры, крутят руки, валят на пол - и уже почти никто не стреляет.

       О небо, как же мне больно... только бы не сорвался голос!

       Нет. Не срывается.    - Нас не сломит беда,    Не согнёт нас нужда,    Рок всевластный не властен над нами:    Никогда, никогда,    Никогда, никогда,    Мы, земляне, не будем рабами![22]

       Всё. Я допел. Я успеваю отметить, что последний стою на ногах - и позволяю себе упасть...

       ...Странно? Почему я не упал?! Я... что это?!

       Я не стою на сцене и не лежу на ней - это всё есть, но есть где-то позади, в какой-то дымке. А передо мной - вперёд и вверх - дорога, широкая сверкающая дорога. И в конце короткого подъёма, в ослепительном, но тёплом, незлом свете стоят и ждут те, кто погиб раньше. Наши, из "Синей Птицы"

       Они ничего не говорят. Они только улыбаются и машут мне руками, а Лёшка - живой, совершенно живой, смеющийся, мой лучший друг Лёшка! - стоит впереди и показывает мне сразу два отставленных больших пальца.

       Я бегу к ним. Бегу, задыхаясь от счастья. И слышу, как бегут следом - с радостными воплями - остальные наши, бросив горящие на сцене тела и охваченный ужасом зал, в котором рослый поджарый сторк с раздутыми ноздрями тонкого породистого носа, весь белый, трясёт за плечи кен ло Ваарта и что-то ему кричит прямо в лицо, а тот мотается, словно кукла, вывернув шею и не сводя глаз с дымящейся сцены... Ещё я вижу стоящего у дверей Клатса - он держит руки у лица, как будто хотел его закрыть, но не хватило сил донести ладони - и смотрит остановившимися глазами туда, где лежит тело Лены.

       Но это - это всё уже не важно. Я бегу навстречу друзьям - и слышу, как под моими ногами звонко и весело поют звёзды.

    * * *

       Эран кен ло Ваарт токк Ваарт ап мит Ваарт был снят с должности и отстранён от службы. Вскоре после войны погиб при загадочных обстоятельствах в родовом замке.

       Клатс кен ло Вирда токк Энар ап мит Энар погиб во время штурма базы сторков в те дни, когда земляне возвращали себе Надежду. Ещё с несколькими подростками из обслуживающего персонала он был заблокирован в одном из грузовых отсеков. Они отказались сдаться и подорвали себя баками с ракетным топливом в момент начала атаки.

       ЗЕМЛЯ СОВЕРШИЛА НЕВОЗМОЖНОЕ - ОНА ПОБЕДИЛА В ВОЙНЕ.

    * * *
       Промороженный мир леденел, холодел,    Чёрным утром, застывшей тропою    Нас сквозь вьюгу бандиты вели на расстрел    На морском берегу или в поле...    И мы шли - и мы пели, голов не клоня,    На груди разрывая рубахи:    "Никогда, никогда, никогда    Мы, земляне, не будем рабами!"
       Нас безжалостный голод глодал и душил,    Нас шатали безумные ветры,    Но держались мы все - из костей да из жил,    Да ещё из отчаянной веры.    А вокруг нищета, босота, нагота,    Но мы строили, в горы врубались...    На поклон мы не шли...    Никогда, никогда    Мы, земляне, не будем рабами!
       И во имя Земли шёл в атаку солдат -    Шёл под знаменем алым со свастикой,    Шёл в атаку с последнею связкой гранат -    И взрывался последнею связкой.    Оставляя пылающие города,    Мы шептали обуглыми ртами:    "Всё равно победим!    Никогда, никогда    Мы, земляне, не будем рабами!"
       И от нас ни умельцы пытать и сжигать,    Ни лжецов записных лицемерье    Не добились неверья в народную власть,    Не добились в Победу неверья!    И Победу, на сделки ни с кем не идя,    Мы добудем своими руками.    Пусть же в нас не умрёт:    "Никогда, никогда    Мы, земляне, не будем рабами!"[23]





    ИНТЕРНИРОВАННЫЕ ЛИЦА





    Рассказ о событиях Первой Галактической войны. Сюжетно примыкает к роману "Хрустальное яблоко"


    1. ПЛАНЕТА АРХИПЕЛАГ
    (24-й год Первой Галактической войны)

       - Пап, что такое интернированные лица?

       Отец поднял голову от нашей местной газеты. Тимка смотрел на него с большим интересом, а я чуть не поперхнулся, соображая, откуда братишка может знать такие слова. По-моему, у мамы тоже возник такой же вопрос, и только наше очарование - близняшки Мрия и Дарья (Машка с Дашкой) - продолжали спокойно завтракать. Машку интересовал только психодизайн, а Дашку - старшие мальчишки (я был исключением - не потому, что урод или не мальчишка, а потому что родственник)

       Чем хорош наш отец - он способен ответить почти на любой вопрос. Сам он говорит, что стал таким, работая в библиотечном коллекторе, но мама несколько раз рассказывала, что он был таким же и когда они познакомились во время военной эвакуации с нашей планеты, и было им по тринадцать лет. А в коллекторе отец начал работать, когда его списали из армии. Трудно служить в армии без руки и глаза...

       А что ещё важней - он не считает детские вопросы глупостями.

       - Откуда ты эти слова взял, Тимофей? - осведомился он сейчас.

       Тимка покраснел. Заголовок - теперь я видел это тоже - стояла на отцовской газете, а отец такого не любил - чтобы за столом мы разглядывали что-то постороннее. Он перевернул листы, всмотрелся, но ругаться не стал, а только покачал головой в ответ на какие-то свои мысли и заговорил, начав с вопроса:

       - Тимофей, ты ведь знаешь, что идёт война?

       - Конечно, па, - кивнул наш младший. Гордо и немного удивлённо. И добавил: - И мы уже побеждаем.

       - Мы побеждаем, - подхватил отец, - и в наших руках оказывается всё больше и больше пленных. Но мы захватываем и тех, кто воевать не может. Женщин и детей, если говорить нашими словами, хотя это не всегда применимо к инопланетянам. Оставлять на свободе мы их не можем - кто о них позаботится, во-первых? Во-вторых, они всё равно могут нам начать вредить. И ещё - их могут убить те из наших новых союзников, кто зол на расы Альянса. Пленными называть их нельзя - пленный - это обезоруженный и захваченный солдат врага. Поэтому их называют интернированными лицами и помещают в особые лагеря до окончания войны. Когда война только-только начиналась - их меняли на наших женщин и детей, но сейчас такое невозможно. Вот и приходится их содержать под контролем в спокойных местах.

       Это точно. Более спокойного места, чем Фёдоровичи, остров Бродяг, планета Архипелаг - найти трудно. Не поймите меня превратно - я очень люблю Архипелаг, хоть и родился на Земле, когда мать с отцом там были в эвакуации, и город свой люблю очень. Но не могу не признать, что, не имея транспорта, отсюда не выбраться.

       Но я никогда не думал о своей родине, как о лагере для интернированных лиц.

       - Мне кажется, это небезопасно, - мама наливала всем сок. - Почему бы их не отправить на одну из Лун? Так ведь делали...

       - Делал - когда не было выбора, - ответил отец. - А сейчас выбор есть. И среди них женщины и дети. Настоящие женщины и дети; к нам привезли сторков. Причём из, как они говорят, "высоких родов".

       Я хмыкнул:

       - Ага. А как они обращаются с нашими пленными?!

       - Это их дело и за это с них спросится после победы, - отрезал отец. - А мы - люди, Роман.

    * * *

       Инопланетян - вживе, не на картинках или в стерео - я видел разных. Наверное, двух десятков рас, с некоторыми даже дружил. Но сторков не видал никогда. Сколько себя помню - я знал о них лишь что они - враги. Самые опасные и свирепые, даром, что похожи на людей. Поэтому и не помчался глазеть на них, разинув рот. Кроме того, у нас намечалось соревнование по акватлону[24]- на него я и отправился...


       ...Вечером мы с Колькой - моим лучшим другом и одноклассником - возвращались по загородной дороге в Фёдоровичи от нашего молодёжного центра. Тристан и Изольда - спутники Архипелага -сегодня почти сошлись, у скал внизу глухо ревел прибой, мы видели пульсирующие алым линии огней вдоль скал. Вместо обычного зелёного...

       Мы ехали на "жужках" - скейтах с электромоторами. На Архипелаге жарко и высокая влажность, поэтому здорово, когда тебя обвевает ветерком. А жужка - вещь удобная... хотя и небезопасная. Сколько раз - было время - я с него летал кувырком, рассаживая локти и коленки до кости! Но сейчас жужка меня слушалась легко, и я на нём развивал до пятидесяти километров в час, до ограничителя, который несколько раз пробовал снять; инженеры постарались, однако, ничего не вышло. Пока не вышло - наработки есть. Ну а Колька ездил ещё лучше моего...

       - Смотри, съезд закрыли, - обратил моё внимание Колька. Он имел в виду подъездную дорогу к кемпингу над океаном - на гранитной площадке стояли в шахматном порядке домики, окружённые зеленью, высаженной в специально выплавленные в граните ямы и траншеи. Я сбавил скорость и, притормозив сандалией, спрыгнул на бетон, остановил доску окончательно и тычком ноги подбросил под мышку. Колька заложил вираж и замер рядом.

       Голографическая реклама кемпинга, занимавшая полнеба над заливом, была погашена. Сам съезд перегораживал трассерный пунктир, бесконечно бежавший над дорогой. Светящиеся указатели слева и справа гласили: "Въезд закрыт. При нарушении световой черты огонь открывают без предупреждения."

       - Подойдём? - спросил я. Колька соскочил с доски молча, но ясно было, что и он не против посмотреть.

       Мы подошли ближе. И почти тут же из полутьмы зарослей по ту сторону черты бесшумно выплыл, повернул сканер и счетверённый 15-миллиметровый пулемёт, боевой робот на воздушке. За ним шёл, держа "абакан" поперёк груди, солдат. Не местный наш ополченец, даже не гарнизонник, а тяжёлый пехотинец.

       - Поворачивайте-ка, - вполне дружелюбно, но непреклонно сказал он.

       - Мы только посмотреть? - взъерошился Колька. - Нельзя, что ли?!

       - Сюда нельзя, - он чиркнул стволом по линии. - А оттуда вы всё равно ни черта не увидите; хотите - стойте.

       - А тут лагерь? - спросил я. - Для этих... интернированных?

       Пехотинец кивнул. и стоял, пока мы не пошли обратно к дороге - а потом вместе с роботом так же бесшумно канул в кусты.

       - Им там не так уж плохо, - заметил Колька, становясь одной ногой на доску.

       - В плену всегда плохо, - возразил я. - Я лично только и думал бы, как убежать. Как в "Меня не будет"[25]

      - Да они, наверное, тоже думают, - Колька мотнул головой. - Только сам подумай - как оттуда убежишь? И куда?.. Едем?

       - Поехали, - кивнул я.

    * * *

       Известие, что закрыт Парк Ракетчиков, появилось в нашей газете вместе с объяснением, что парк отдан под зону отдыха всё тем же пленным.

       Не сказать, что мы так уж часто бывали в ракетчиках. Центр у нас был хороший, со своим парком. Но сама мысль, что у нас отбирают парк для... для пленных!.. показалась донельзя обидной.

       К обиде примешивалось любопытство. Мы знали, что два автобуса приезжают в парк в десять утра каждый день и решили нанести визит вежливости...

       Парк охраняли. Не затем, чтобы кто-то не сбежал - скорее, чтобы местные - мы - не пролезали. Но охрана была всё та же, из чужих, сканеры не выставлялись, а мы знали тропинку вдоль обрыва, выводившую в парк далеко от ворот. Там стояла решётка, но ключ наши давно раскодировали.

       Собралось человек десять. Толком не знаю, зачем мы вообще шли? Скорей всего - опять же просто из интереса...

       ...Тропинка выводила к кустам, служившим живой оградой, а сразу за ними между деревьев стоял фонтан - просто каменный цветок, "вродебажовский", за высоким бортиком. Мы перебежали за кусты и залегли там цепочкой, как на тренировках по тактике. И выглядывали так же осторожно...

       Помню, что нас удивил шум. Почему? Да просто потому, что сторков мы себе представляли ожившими ледяными статуями. А тут - шум, смех, какие-то выкрики... вроде бы даже знакомые...

       Я осторожно раздвинул кусты - и невольно дёрнулся от удивления. Мне показалось, что я вижу обычных - ну, наших - ребят и девчонок на каком-нибудь пикнике.

       Они были одеты похоже. И, по-моему, слишком тяжело. Сторкад ведь планета с умеренным климатом, на нашем Архипелаге им должно быть даже жарче, чем нам, а мы все были в сандалетах и шортах с поясными сумками.

       А тут... Мальчишки - в свободных куртках с широким длинным рукавом и свободным воротом (на куртках у многих были какие-то значки, и я вдруг подумал - а у них есть что-нибудь вроде наших пионеров?), в длинных мешковатых штанах и каких-то то ли тапках, то ли мокасинах. Всё - зелёное, серое, синее... Девчонки - в светло-голубых и золотистых блузах, широких юбках ниже колен, тоже в тапках... У многих были какие-то приборчики - часы, не часы...

       Все - и мальчишки, и девчонки - были крепкими и рослыми, если мы не ошибались насчёт возрастов на глаз. У мальчишек волосы длинные, до шеи; у девчонок вообще длиннющие, в основном - просто распущенные по плечам и спине. Почти все - рыжие разных оттенков, хотя я увидел двух или трёх белобрысых, как я сам. А вот загара - ни на ком, все бледные, не болезненно, но как-то необычно бледнокожие. Девчонки были очень красивые, если честно. Прямо-таки писаные красавицы, как говорится...

       Каждый в парке занимался чем-то своим. И, снова если честно, наблюдать было интересно.

       Группа пузатой мелочи женского пола во что-то играла с куклами - тихо так, собравшись в кружок. Мне почему-то показалось - в дочки-матери; а что - запросто. Радом девчонки постарше, стоя в круг, прыгали и пригибались - стоявшая в центре круга крутила верёвку с утяжелением на конце - старалась то ноги подсечь, то шею прихватить. Немного было похоже на то, как наши девчонки играют с прыгалками...

       Компания ребят и девчонок нашего возраста сидела у фонтана. Они о чём-то негромко говорили, иногда похлопывая ладонями по воде. По другую сторону фонтана устроился мальчишка, что-то читавший на экране маленького компа.

       Двое парней, стоя метрах в двадцати друг от друга, метали копья - довольно короткие, короче наших спортивных, без наконечников. Метали - друг в друга; оба были в прозрачных шлемах, но и только. Они отбивали копья, уклонялись, подхватывали в полёте и метали обратно... Выглядело это здорово. Ярик, лежавший слева от меня, шепнул:

       - Надо будет попробовать.

       Я молча кивнул, поняв, что он говорит именно об этом. Но ещё больше мне понравилась игра на баскетбольной площадке. Эти её немного переделали - щиты были сняты и положены наземь, играли и мальчишки и девчонки, пять на пять. Если я правильно понял то, что видел - нужно было вести мяч, как в гандболе, а потом ударить им в специальное обозначенное поле - чтобы мяч срикошетировал в кольцо. Вратарей не имелось, а сам мяч был овальный, немного похожий на регбистский, только меньше. Да-а, чтобы такой пошёл ровно на рикошете и попал точно в кольцо - тут нужно бить точно и умело, что и говорить. Ещё несколько человек наблюдали за игрой - кричали что-то и хлопали, но не ладонь о ладонь, а о бёдра обеими ладонями сразу.

       Какая-то девчонка играла на двойной флейте с натянутыми между трубами струнами - похожий инструмент я видел в учебнике античной истории, он назывался... чёрт... да как же... а, сиринкс! Играла, заглядывая в экран компьютера, потом сбилась, сморщила нос ("пропади оно!..") и заиграла просто так. Музыка была красивой, но холодноватой, как ночной снегопад в кино. К девчонке подсели несколько человек, и мы услышали, как они поют - слаженно и негромко. Песня тоже была красивой, хотя и чужой... хотя мне казалось, что нет-нет, да и проскользнут знакомые слова. Дичь...

       Их взрослых в парке не было вообще. Ну, за нами, конечно, тоже не следят... но... всё-таки они-то тут не свободны. Неужели не боятся за детей?

       "А чего им бояться? - спросил я сам себя. - Наши детей не трогают."

       В самом деле - наши пехотинцы, изредка мелькавшие за деревьями, даже близко не подходили. Я подумал - а что если я - вот так, как в загоне, а неподалёку маячат чужие солдаты?! Жуткая была мысль... Хорошо, что мы уже почти победили...

       К группе старших у фонтана подошёл мальчишка лет девяти-десяти с каким-то пушистым зверем, похожим на кошку и белку, на руках. Кажется, что-то спросил, но ему (очень по-земному!) отвесили подзатыльник, развернули и влепили пинка - не с силой, а так, для придания начального ускорения.

       На занятиях по ксенологии нам говорили, что малоподвижность лиц сторков - не только от воспитания, как у наших англичан, например, а ещё и от слабого развития мимических мышц. Похоже, что это и правда так: мальчишка не моргнул, не надулся, не прикусил губу, хотя было видно, что ему очень обидно. Поглаживая своего чудного зверька, он побрёл к кустам. Потом отпустил зверя- у него обнаружился пушистый хвост, который он тут же победно задрал - на травку, и тот стремительно помчался к нашим кустам. То ли почуял нас, то ли были у него на то какие-то свои причины.

       Мы и дёрнуться не успели. Зверь вломился в кусты, пискнул, обнаружив оккупантов, заверещал и стреканул обратно. Мальчишка сунулся следом и заорал столько же пронзительно и нечленораздельно. Уж не знаю, что ему про нас рассказывали, но пацан явно решил, что мы сейчас его втянем в кусты, утащим и сожрём. А этого его... белкота пустим на закуску.

       Мы были обнаружены. О чёрт! Оставалось повскакать на ноги - что мы и сделали. К нам со всех сторон уже бежали десятка полтора ребят - наших ровесников (а охрана даже и не почесалась - им было главное, что никто не драпает из парка, в нашу сторону они даже и не посмотрели!) Младшие и девчонки наоборот - отшатнулись подальше. Тот, со зверьком, подхватил своего любимца под мышку.

       Мы быстро сгруппировались кучкой. Нас окружили полукольцом. Один из старших взял мальчишку за плечи и что-то быстро спросил, слегка встряхнув - тот обернулся на нас и ответил, ткнув в Кольку, лицом к лицу с которым оказался, пальцем - совершенно по-нашему. Старший - уж не брат ли? - быстрым, злым движением поднял голову, его зелёные большие глаза сузились, загорелись злостью. Потом он шагнул вперёд, к Кольке, стискивая кулаки, и выкрикнул высоким, стеклянным голосом:

       - Гандр'с стодда![26] Здротт-зигнгз![27]


       Судя по всему, он нас оскорбил от души. Комплиментов таким голосом и с такими глазами не говорят. А через секунду он и Колька покатились по траве в совершенно обычной яростной слепой драке.

       Круг мы образовали сами собой. Вмешаться никто и не подумал, и в первую же секунду выяснилось, что кровь у сторка красная - Колька разбил ему нос. Сторк даже не вскрикнул - мотнул головой, разбрызгивая алое, и сцепился с моим дружком ещё плотней, но лишь на миг. Они одновременно оттолкнулись друг от друга и вскочили. У Кольки была рассечена левая бровь.

       - Я тебя зарою, выкидыш! - прохрипел Колька, смаргивая кровь, ползущую ему в глаз. Он побелел - значит, впал в ярость, как с ним иногда бывало. А я почувствовал, что начинаю ненавидеть этих ребят в мешковатых куртках. Любопытство исчезало, и я видел, что мои товарищи тоже начинают тихо стервенеть. Драка - если начнётся общая - могла запросто закончиться кровавым побоищем.

       Колька передвигался в стойке рукопашника. Сторк, чуть покачивая верхней частью тела - и выставив кулаки - следил за его движением, сам осторожно шагая по кругу. Колька вдруг переломился назад, выбрасывая ногу вверх-вперёд-в сторону - сторк упал под удар и подсёк Кольку под голени. Тот не упал - в падении оттолкнулся локтем, перекатился вбок, вскочил и почти что достал сторка ногой в грудь; тот с места пружинкой сделал кувырок назад... и, метнувшись вперёд, нанёс Кольке прямой удар кулаком в лицо.

       Колька не ожидал контратаки! Он успел лишь вздёрнуть плечо, и мы услышали, как хрустнула кость. А сторк ударил с левой - в живот, и Колька, закрывшись коленом, грохнулся на спину. Живот он спас. Но устоять не смог. Не успел и откатиться - сторк прыгнул на него сверху, вмял в траву и с ликующим воплем занёс кулак.

       Я понимал, что сторк сейчас чувствует. Да, понимал... Униженный пленом (конечно, это плен, как не называй!) и невозможностью отомстить хотя бы солдатам охраны, он был рад разделаться с подвернувшимся своим ровесником из ненавистных землян.

       Я был другом Кольки. В драки один на один у нас не вмешиваются. Но тут дело пахло убийством - во всяком случае, у нас упавшему разрешают встать, а не пытаются размазать его физиономию по травке. Я перехватил руку сторка полунельсоном и рывком поднял его с Кольки.

       Вокруг заорали на разные голоса. А мне показалось, что я схватил тугую сжатую пружину. Но я просто оттолкнул сторка.

       Оттолкнул изо всех сил - и удивился, увидев, что он устоял на ногах и повернулся ко мне - ноздри раздуты, губы кривятся, глаза горят.

       - У вас бьют лежачих? - спросил я, помогая Кольке - он держался за плечо - встать. - Это так положено, да?

       Парень непримиримо дёрнул плечом и что-то пробурчал. Потом, не поворачивая головы, спросил своих:

       - Й`тс стемм тар оззка?[28]

       Тот мальчишка, что читал у фонтана с компьютера, сказал, явно отвечая:

       - Й'тта омра квим драуг'н луйтта[29], - а один из метавших копья добавил:

       - Дот либ'аатта херрда драгга. Стемма та блидда, но т'эзт херрда.[30]


       Дравшийся с Колькой невнятно огрызнулся и... покраснел. Буквально зажёгся розовым изнутри. А уши сделались вообще рубиновыми.

       Это было смешно. Я же почти физически ощутил, как спало - рухнуло - напряжение.

       - Меня Ромка зовут, - сказал я неожиданно для всех и для самого себя. - А это Колька.

       Другие ребята не спешили представляться, посматривая на сторков. Те тоже помалкивали. Тогда дравшийся с Колькой оглянулся на товарищей, потом посмотрел на нас и... сказал негромко, показывая себе в грудь чисто земным жестом:

       - Милн.


    2. ПЛАНЕТА РОАНА
    (полугодом раньше)

       Мальчику было двенадцать вёсен[31], и он хотел есть.

       Он не ел шестые сутки, и мысль о еде осталась единственной в его голове. Ещё неделю назад он никогда не поверил бы, что может быть так - когда не можешь больше ни о чём думать, и в такт шагам словно бы кто-то шепчет в уши: "Хочу есть хочу есть хочу есть хочуестьхочуестьхочуесть ..."

       Он хотел есть и во сне - просыпался от голода и, сунув руки в карманы, пускался бродить пугающе изувеченными улицами, пока всё тот же голод, подступивший головокружением или тошнотой, не заставлял его снова где-то сесть. Сесть - и бесконечно, бесцельно разглядывать всё ещё дымящиеся развалины, недавно бывшие домами. Никакой самоконтроль не помогал... Точнее - помогал. Помогал не лечь, не закрыть глаза и не уплыть в блаженное ничто.

       Мальчишка давно бы ушёл из развалин посёлка инженеров. Но он плохо знал окрестные леса и понимал, что живущие там йулл убьют его. Сама мысль, что эти мерзкие дикари могут убить его, сторка Высокого Рода, ту же неделю назад показалась бы невозможной. Но сейчас он знал - это возможно. Ещё как возможно. Слишком много видел он мертвецов за последнее время - с того момента, когда звено земных истребителей уничтожило посёлок вместе с лидарной станцией и неразвёрнутой позицией ПКО.

       Последние двое суток на окраине, где развалины кончались, стоял пост землян под ненавистным флагом, присутствие которого добавочно оскверняло уничтоженное. Алое с золотым ненасытным насекомым-раскорякой знамя врагов - на земле, которую Сторкад уже полвека считает своей!

       Ещё недавно он, рассматривая изображения вражеских символов, солдат и техники, удивлялся, до чего золотой значок Земли похож на старинные орнаменты самого Сторкада...

       ...Несколько раз мальчик уже почти решался подойти к посту и попросить есть. его останавливал не страх - нет, не страх. Ему, от рождения гордому, стыдно было просить. Тем более - просить у врагов, уничтоживших его дом, родных и друзей.

       На шестое утро он ощутил, что хочет есть меньше. И отстранённо подумал, что это начало конца. Организм перешёл на питание сами собой. Ещё неделя, другая - и он уже не сможет двигаться даже ползком.

       Проходя первую ступень Испытаний, он голодал четыре дня. Но там поддерживала мысль: как бы ни мучил голод - срок его кончится, он рассчитан, и можно будет поесть. Потом - зная точно - когда. Сколько угодно. Чего угодно.

       Солдат с поста стоял с оружием под мышкой, что-то ел, хрустя серебристой обёрткой. Солдат был молодой, но огромный, не меньше сторков. Он смотрел по сторонам с весёлым интересом. И ел.

       Есть - значит, жить. Мальчишка очень хотел жить. Лёжа на камне, он глотал непролившиеся слдёзы. Жить...

       Наверное, он выдал себя звуком или движением - солдат мгновенно вскинулся, но тут же расслабился, свистнул и что-то сказал. Мальчишка не понял, остался неподвижен. Под плитой, на которой он лежал - ход вниз. Он успеет удрать, если что. А в коммуникации под посёлком за ним одним не полезут.

       Солдат что-то сказал снова, улыбнулся. И бросил то, недоеденное.

       Блестящее упало рядом с левой рукой мальчика. Он скосил глаза и чуть не потерял сознание от голодного спазма, потрясшего всё тело.

       ШОКОЛАД! Слово было земным, кстати - шоколад сторки начали делать ещё до войны, почти сразу после контакта. Правда, этот был не серебристо-серый, а коричневый, но с орехами и сладкой пастой... это было видно. Орехи другие, паста, конечно, тоже... но запах, запах, запах...

       Одновременно с мучительным голодным позывом он ощутил гнев. Сильнейший гнев. Человечишка, жалкое существо с окраинной планетки, выскочка, чей народ еле-еле выполз в космос - в их, сторкадский, космос, в его космос, в космос, о котором он столько мечтал! - бросал ему объедок! Как зверьку в лесу!

       Вспышка гордости обожгла огнём. Отбросив от себя подачку и вскочив, мальчишка швырнул в солдата подхваченный камень - молча, со страшной, всеобъемлющей злобой. Убьёт?! Пускай! Но пусть знает, что это не его земля, что его не боятся!

       Солдат вскрикнул - он успел закрыться рукой, но камень ударил его по пальцам руки без перчатки. Землянин схватился за оружие, и мальчишка тут же спрыгнул вниз, в проход.

       Ему показалось, что он попал в болото - словно каменный пол вдруг стал мягким. Он не успел сообразить, как такое может быть...

       ...Очевидно, землянин поленился лезть за нахальным мальчишкой под камни. И не стал даже бросать в ход гранату или стрелять. Поэтому он очнулся там же, где упал без сознания и долго лежал на прохладном полу, обливаясь от слабости ледяным потом. Он слышал звуки с поста, голоса землян - нет, они его не искали, они занимались чем-то своим.

       Мальчишке стало горько и обидно. Он не может даже заставить их убить его. Он слаб и не опасен, они его даже не замечают! Земляне унизили их всех... всех... Вспомнился, выплыл из прошлого, парад Дня Владычества - столица колонии, марширующие треугольники солдат, косые линии боевых машин, восхищённые лица вокруг и ладонь отца на плече. Где всё это?! Неужели эта... эта Земля в самом деле сильнее Сторкада?! Сильнее Альянса?!

       И даже стилет-тарва, Хранитель Чести, остался под развалинами, на теле отца.

       Он с трудом сел, привалился к стенке и зажмурил глаза. Рот наполнился кислятиной.

       Нет. Оставаться тут нельзя. Это кладбище. Чужое кладбище. Уходить - и йулл не откажут ему в смерти, как отказали земляне. Рабы рады будут убить господина. Противно только погибать в бою с ними...

       Придерживаясь за стену, он встал. Оттолкнулся. И начал карабкаться наверх.

    * * *

       Лес начинался недалеко от посёлка, за разрушенной линией наземной обороны. Она давно была законсервирована, во время налёта земляне её разбили на всякий случай. Лес поднимался по горным уступам, а дальше спускался в огромную долину, сплошь заросшую лесом. Сторки там появлялись нечасто, аборигены-йулл их интересовали только как рабочая сила - а таких приводили сами же местные вожди.

       В Галактике было множество рас. И только земляне... только эти проклятые...

       Где флот?! Где десанты?! Где наши?! Или во всей Вселенной только и остались развалины и трупы своих, чужие солдаты и бунтующие дикари?!

       Вместо того, чтобы углубиться лес, он повернулся к посту землян, к его огням. Лицо мальчишки стало решительным, глаза нашли подсвеченный прожектором флаг врага.

       Ну нет.

       Нет.

    * * *

       Ветер в развалинах то посвистывал, то вдруг коротко взвизгивал, врываясь в дыры. Он нёс с собой массу раскалённого песка, и в сухом воздухе раскачивались алые воронки пыльных смерчей - они неслись с севера, из холодной дюнной пустыни и. разбиваясь о стены домов, оседали сухим, жарким дождём. Лиловое небо полыхало призрачным диким огнём из края в край - свет лился отовсюду... и ниоткуда. Горы на горизонте на фоне лилового неба горели алым пламенем - таким же, как песок. Над ними висел белёсый диск Лоруи - здешней Луны.

       Ветер загудел, как мотор - похоже было, что впереди идёт машина. На самом деле это вибрировала натянутая струной растяжка рухнувшей мачты связи - её чёрный скелет виднелся над зубцами разбитой стены, похожей на стену древней крепости. Перед развалинами, в сухом, искрошенном в щебень, бассейне, лежал чёрный, обгоревший вертолёт. Ветер давно содрал с него краску в тех местах, где она уцелела, и там металл блестел чистым серебром. Но отчистить гарь не смог даже этот наждак, который стирает скалы.

       Здоровенный рыжий крысак - почти в цвет песка - сидел столбиком на жёлто-серых пористых блоках разбомбленного дома, подняв острую морду. Жёсткие прямые усы быстро шевелились - крысак пробовал воздух на вкус. Потом коротко проверещал, подскочил и словно сквозь землю провалился.

       Двое тяжёлых пехотинцев вышли из-за развалин. Они двигались тяжело, но быстро - безликие, серо-зелёные, угловато-огромные, с чёрными бездонными провалами матовых масок вместо лиц под козырьками шлемов. Оба смотрел влево, держа оружие навскидку от бедра: у одного - "абакан" с барабаном магазина и помповым подствольником, у другого - только-только поступивший на вооружение громоздкий рейлган. Справа с еле слышным урчанием катила автоматическая танкетка - вращающийся блок 20-миллиметровых стволов повёрнут вправо. Облачка рыжей пыли неслышными взрывами выпыхивали из-под ботинок солдат, из-под бесконечно мотающихся гусениц танкетки.

       Метрах в пяти за ними бесшумно скользила над землёй черепашка сканера на воздушной подушке.

       Ещё двое пехотинцев появились на гребне разваленной стены слева-сзади. Над ними висел, негромко стрекоча, ударный вертолётик. Один из них встал на колено и поднял к маске плоскую коробку универсального бинокля. Второй подкинул в руке "пулемётный" "абакан" и, взяв его на локоть, глядел по сторонам. Вертолётик повис точно над ними, двигая 7,62-миллиметровой "спаркой".

       Двое шедших по улице тоже остановились, продолжая держать развалины слева под прицелом. Тот, что был повыше, негромко, быстро заговорил:

       - ЭсНоль ЭсНоль это ЭсОдин. Взят след.

       Черепашка сканера требовательно позвала:

       - Уиииип! - и повертела сканером.

       - Идём, идём, - засмеялся пехотинец. - Пошли, Сань.

       Второй пехотинец кивнул, шевельнул стволом автомата и еле слышно вздохнул.

       - Устал? - спросил его товарищ. Пехотинец ответил - голос у него был юный:

       - Нет, Сэм. Скучно, тошно... Сначала было веселее!

       - Кровожадный ты щенок, - хмыкнул Сэм. - Идём-идём, обход за нас никто не закончит.

       - Неужели тут кто-то ещё мог остаться? - Саня послушно двинулся дальше. - Сколько времени прошло... Что они тут едят-то?

       - Чёрт его знает, - ответил Сэм. - В долине к югу, в посёлке, тоже думали, что никого не осталось, а какой-то щенок у них знамя утащил. И смех, и грех, и знамя не полковое, так - левый символ обозначения присутствия, и вроде все целы... а как оплёванные ходят. Вот ты бы сдался?

       - Я?! - возмутился Саня. - Иди ты!

       - Ну вот и они не из говнеца деланы, не джаго какие-нибудь... - и Сэм оборвал себя: - Так. Пришли, похоже.

       Сканер остановился перед полузаваленным провалом, черневшим у основания рухнувшей стены. Сэм подошёл чуть сбоку, досадливо буркнул:

       - Тепловизор опять забивает... не планета, а печка... - он махнул рукой, и двое других солдат неспешно спустились вниз. Вертолёт так и остался над развалинами.

       - Там? - спросил тот, который смотрел в бинокль, рефлекторно направив на проём мощный полуавтоматический дробовик 7-го калибра.

       - Да где им ещё быть. Дэн? - вопросом ответил Сэм. Дэн кивнул, показал подбородком своему спутнику:

       - Игорь, поори им.

       Пулемётчик, держась чуть сбоку от дыры, коротко прокричал на сторкадском несколько слов. Ответом ему была тишина. Он повторил сказанное и, повернувшись к Дэну, пожал плечами:

       - Может, их и нет там?

       Тот наклонился к сканеру.

       - Неееет, там они. Во всяком случае там - живые сторки.

       - Они не хотят выходить, и я их понимаю, - буркнул Игорь. - Если бы мне с пелёнок рассказывали, что мой враг красит лицо в синий цвет и ест детей сырьём, запивая их горящей "фотткой" - я бы тоже предпочёл не попадаться такому чудищу.

       Все четверо землян дружно засмеялись.

       - Может, бросить туда пару гранат, и дело с концом? - предложил Дэн. - Или пустить "гробик", пусть он там из всех фарш наготовит. Как говорит лейтенант Стурре: "Кто предупредил - тот не виноват!" А?

       Сэм замялся, потом решительно покачал головой:

       - Нет. Игорь, скажи им, что они попадают под действие закона о военнопленных и интернированных. И ещё скажи: если через пять минут - пять минут, уточни им! - они не выйдут, то мы выпустим в подвал термобарик.

       - Ладно, понял, - Игорь снова наклонился над дырой сбоку и прокричал сказанное. На миг вновь стало тихо... потом послышался металлический голос, быстро и зло выплёвывавший слегка искажённые эхом слова. - Они выйдут сейчас, - с отчётливым облегчением распрямился Игорь.

       - Отлично, - Сэм кивнул и повернулся к танкетке: - Стволами на выход, - приказал он машине. - Сань, займи место во ну того камня... Дэн, Игорь - встаньте по бокам... - и добавил в щель по-сторкадски, стараясь отчётливей и правильней произносить непривычные, наспех заученные слова. Сашка понял, что он приказывает выбрасывать оружие и выходить с поднятыми руками.

       Внутри, в темноте, появились и размножились шаги - у парня возникло ощущение длинного, широкого коридора, по которому идут люди.

       - ЭсНоль ЭсНоль это ЭсОдин, - сказал Сэм. - Всё, мы их берём. Пеленгуй. Нужна платформа.

       Наружу, словно зло брошенный камень, вылетел гражданский лазер в керамическом кожухе с простой рукоятью. Потом - армейский бластер. Длинный тесак - без ножен, в самодельной петле; ударившись о камень, его лезвие брызнуло искрами.

       - Ньйее стчрелят, - послышалось совсем близко. Стали видны недалеко от входа серые фигуры. Сашка и раньше видел сторков - военных, гражданских, мёртвых, живых - и не особенно напрягался. Сэм - капрал Оттери - с запинкой повторил приказ выходить.

       Первым появился подросток - мальчишка 14-15 земных лет, страшно худой, с въевшейся в кожу грязью, пылью и копотью, на бледнокожих сторках это было особенно хорошо заметно. В гражданском, в рабочих высоких ботинках, тут и там заклеенных кусками расплавленной изоляции. Руки у мальчишки были подняты, но ярко-зелёные большие глаза сверкали горячечной, неутолимой ненавистью. Дэн толкнул его к стене стволом дробовика. Мальчишка пошёл, но через плечо огрызнулся.

       - Там стой! - повысил голос Сэм, подкрепляя приказ движением рейлгана. Мальчишка теперь смолчал, но руки его сжались в кулаки.

       Следом вышли мужчина и женщина - такие же исхудавшие, на вид - лет по тридцать-тридцать пять... впрочем, сторки перестают заметно меняться после 25-30 лет и такими остаются почти до самого конца. У мужчины была поднята только одна рука - правой он поддерживал женщину, державшую на руках спящую девочку примерно трёх лет. Все трое были одеты в гражданское - платье женщины когда-то было даже, пожалуй, роскошным... И наконец, опираясь на резную палку, вышла уже пожилая, но ещё очень красивая высокая женщина с надменным даже для сторкадки лицом.

       - Игорь, - окликнул Сэм пулемётчика, - спроси их, остался ли там ещё кто-нибудь?

       Выслушав вопрос, мужчина покачал головой. Его глаза не были злыми, как у мальчишки - они были просто презрительными.

       - Рядовой Робертс, - кивнул Сэм Дэну, - подорвите вход. Рядовой Окользин, - повернулся он к Сашке, - конвоируйте пленных вооон туда.

       По сторкадски Сашка знал два десятка слов, среди них была и команда "пошёл!". Это слово он и употребил - танкетка заскользила рядом, направив на пленных блок. Мальчишка, прежде чем пойти, что-то сказал Игорю - на лице у того появилось изумление, и он перевёл:

       - Пацан говорит, что в подвале он сжёг наше знамя. Что можем пойти поплакать над пеплом.

       - А! - капрал Оттери окинул усмехающегося мальчишку внимательным взглядом. - Так это тот самый... из долины. Надо же, куда дошёл... Ладно.

       Туго рвануло. Сторки разом обернулись, девочка на руках у женщины проснулась, посмотрела на Сашку и что-то спросила высоким, звонким голоском. Мальчишка фыркнул, старшая женщина что-то сказала - строго и резко. Малышка умолкла, во все глаза глядя на землянина.

       Слева из-за развалин появился "аутокс"[32]. На нём сидел Пит ванБут - без шлема - но, увидев сторков, тут же его нахлобучил и опустил маску. Соедом скользила ещё одна танкетка-стрелок - с огнемётом в гранёной башенке.

       - Ещё одна порция, - сказал Сашка. Пит соскочил с платформы, придерживая на бедре пулемёт. - Скажи мне, что мы тут делаем? Это не могли сделать ополченцы?

       - Я сам себя всё время об этом спрашиваю. - проворчал Пит. - Мне прямо снится, что пришёл приказ перебросить нас к океану - в бой. Раненых, больных - нет?

       - Похоже, они все истощены, - высказал свои соображения Сашка. Пит окинул сторков взглядом и хмыкнул:

       - Это видно... Ну и лучше, не разбегутся, - и добавил по-сторкадски: - Тъузз дэлла `оу йумм роммта[33]

       Сторки промолчали.


    3. ПЛАНЕТА АРХИПЕЛАГ
    (24-й год Первой Галактической войны)

       "Ним от вэйг, к'рюлла! Хэммаэйттер вильк фордан!" - прочёл капитан Борисов и перевёл: - "Держитесь, ребята! Родина победит!"

       Надпись была сделана не скорописью, а крупными печатными буквами, тщательно, разборчиво и неспешно - кроме того, по такой надписи невозможно было найти автора. Белые буквы на зелёной архаичной доске были отлично видны.

       Он это много раз видел в самом разном исполнении - мелом, краской, углём и кровью, на камнях, дереве, земле и броне... И сейчас повернулся лицом к классу - непроницаемым лицом потомственного офицера к непроницаемым лицам подростков-сторков. Они сидели совершенно спокойно за партами-компьютерами, индивидуальными и удобными: прямые спины, развёрнутые плечи, головы высоко подняты, левая рука - поперёк парты, правая - вдоль, ноги - накрест. Аккуратно разложено у правого локтя всё необходимое.

       Большинство из них тут уже почти год - с того момента, когда Земля пошла в решительное наступление.

       Они ждут. И продолжают верить в победу.

       А где-то - где-то так же ждут его, капитана Борисова, соотечественники. Многие ждут уже почти четверть века. И тоже верят.

       Нет, они ждут не так же. Они не гуляют в парках и едва ли учатся в школах, созданных специально для них. Для них - купола на астероидах; это в лучшем случае. Есть ещё рабские плантации, есть страшные фабрики, есть много такое, о чём на Земле давно забыли и даже не хотят верить, что такое бывает. Когда ему предложили после тяжёлого ранения эту службу - инспектором нового лагеря для интернированных детей сторков на Архипелаге - он возмутился и разозлился. Ему казалось, что трудно будет вынести сам вид врагов, пусть и безоружных, и малолетних. Да будь всё проклято, разве не малолетка пустил ту ракету, после которой капитана собирали по косточкам?! Нет, он и мысли не допускал, что будет как-то вымещать на оторванных от родины, от семей детях свою боль - физическую и боль за погибших друзей и близких. Но диким казалось находиться рядом с ними, видеть хорошо знакомые - бесстрастные, бледные, зеленоглазые лица! Ненавистные лица... Даже не смягчённые, а просто уменьшенные копии тех, кого он убивал с четырнадцати лет и кто много раз пытался убить его - и едва не убил недавно.

       Но в лагере царила атмосфера самой обычной школы-интерната - если исключить охрану. Дети и подростки обоего пола, по земному счёту - пяти-пятнадцати лет, вели себя очень спокойно и корректно и даже разговаривали с землянами только на русском или английском. Те, кто работал в этой системе раньше, рассказали, что было и иначе. Интернированные бунтовали, открыто не повиновались, вели себя вызывающе, презрительно, часто пытались бежать. При побегах их часто убивали, а иногда и им удавалось убить охранника. Всё изменилось с началом недавнего глобального наступления Земли после боёв в системе Сельговии. "Не могу поверить, что они испугались," - удивился Борисов. Ему пояснили: "А они и не испугались. Просто поняли, что вели себя нелепо. И избрали другую линию поведения. Какую - мы не можем понять; информаторов у нас среди них нет и не будет."

       К своему удивлению, Борисов очень быстро перестал испытывать к сторкам неприязненные чувства. Они были довольно обычные: слушали музыку, в основном похожую на земной фольк, занимались спортом, иногда дрались, гуляли с девочками, учились, читали, смотрели стерео... В девятой комнате откуда-то взялась собака - видимо, притащили местные ребята, с которыми у сторков не столь давно завязалось что-то вроде дружбы; Борисов впервые увидел, как сторки улыбаются и смеются. Собаку очень быстро разбаловали и всюду хвастались ею. Кое-у-кого были зверьки с родины и других планет. Всякий раз, видя этих зверей, капитан вспоминал тот день на Мэлионе, когда был ранен (точнее - фактически убит...) Они прочёсывали дымящиеся, оплавленные развалины. Бой уже кончился. Тащившаяся впереди танкетка вдруг направила блок стволов в какую-то щель - и Борисов, подойдя, увидел скорчившегося там мальчишку лет шести - земных лет... Он прижимал к груди зверька - испуганно дёргающего носиком. Мальчик смотрел в чёрные стволы танкетки, на высящегося перед ним человека, похожего на боевую машину, гладил грязной рукой своего зверя и что-то тихо шептал. Танкетка не выстрелила, потому что человек был безоружен. "Выходи," - сказал Борисов по-сторкадски и пошевелил стволом автомата. Мальчишка, придерживая одной рукой своего зверька и не сводя глаз с землянина, полез наружу... и танкетка с рёвом выплюнула сноп рокочущего пламени поверх головы Борисова. Потом в развалинах нашли изорванного в клочья снарядами мальчишку - всего года на три старше, чем тот, со смешным зверем. Только у этого был не зверь, а самодельная реактивная граната. Танкетке этого хватило - она тут же защитила человека, своего...

       ...А вот такие надписи появлялись - и нередко. Это было как бы напоминание, что война не кончена.

       Борисов взял мел и точным движением убрал диактру над "эйс" в слове "вильк". Положил мел и, аккуратно вытерев руку тряпочкой, повернулся к сторкам:

       - Тут нет диактрического значка, - пояснил он. - По-моему, вы слишком увлеклись спортом и стали забывать правила родного языка. Это недостойно сторков хорошего Рода.

       Он ещё раз обвёл взглядом класс и, повернувшись на каблуках, вышел.

       Ожидавший снаружи учитель - гражданский, по гражданскому же призыву - вопросительно поднял брови. Борисов качнул головой:

       - Всё улажено. И не придавайте этому большого значения. Естественная реакция; странно было бы, окажись иначе.

       - Благодарю, благодарю! - горячо потряс его руку учитель. И признался: - Если честно, я их временами боюсь.

       - Не стоит, - резко сказал Борисов. - Смею заметить, что страх - чувство, недостойное русского и землянина. Помните об этом.

       В пустом светлом коридоре у поворота скучал, положив руки на висящий поперёк бронированной груди автомат, охранник - увидев подходящего Борисова, он вытянулся и вскинул подбородок.

       - Вольно, - на ходу бросил капитан, сворачивая за угол.

       На широком подоконнике - ему сразу бросилось в глаза - лежала планшетка. В таких мальчишки носили школьные наборы, планшетка была точной копией штурманской планшетки военно-космических сил Сторкада, только с электроникой на порядок попроще, конечно. Верхнюю крышку украшал рисунок оскаленной морды какого-то зверя - кажется, ругитты со Сторкада. Из-под планшетки выскользнули толстые, белые, глянцевые до зеркальности листы рисовального картона. Борисов вдруг вспомнил, как одиннадцать лет назад отец привёз ему в школу альбом из точно такого же картона с чужими буквами на обложке - с таким же буквами, как сегодня на зелёной доске... Кажется, именно тогда он увлёкся сторкадским языком.

       А отца убили через полгода.

       Коснувшись верхнего листа, Борисов подумал об отце снова. Подвигал листы - большей частью чистые, но некоторые - занятые рисунками, по-детски старательными и всё-таки умелыми. Он рисовал хуже, хотя считался в своё время "подающим надежды" на изостанции. Вот странность: никогда не думал, что сторки умеют так рисовать. Капитану вспомнилось, как всё на том же Мэлионе в развалинах дома он нашёл здоровенный альбом по искусству сторков - с потрясающими иллюстрациями - и долго листал его, положив на колено и придерживая автомат локтем. Его поразили каменно-неподвижные, канонические лица портретов, чем-то отдалённо похожие на статуи древнего Египта. Одинаковые и бесстрастные. Впрочем, они и в жизни оставались бесстрастными всегда. Даже у раненых в живот лица не менялись, и с белых губ не срывалось ни слова, ни стона, ни жалобы...

       Говорят, в сторкадских полевых госпиталях тише, чем где бы то ни было - никто не кричит. Не позволяет себе кричать...

       Вот широкоплечий, изысканно-спортивный мужчина, стоящий в свободной позе возле крупного породистого накъятт - правая рука лежит на бедре, левая зарылась длинными сильными пальцами в густую серебристую шерсть на шее зверя, у упряжи. Удивительно точный рисунок - даже блеск какого-то камня в перстне на указательном пальце правой руки проглядывает из шерсти зверя. Название короткое: "Отец".

       А этот - без подписи, очень яркий, как почти всегда мальчишки рисуют войну. Развалины, горящий город, два горящих танка - русские "кирасиры", очевидно срисованные из журнала - много убитых земных солдат, несколько ещё отстреливаются. Сторки - один без шлема, раненый в голову, повернул к остальным благородное лицо, рот открыт, в одной руке - знамя, в другой - бластер; остальные стреляют, бегут следом, неудержимо наступают... Только один - то ли убитый, то ли раненый - обвис на руках товарища...

       Русский, земные мальчишки рисуют точно так же. Но с точностью до наоборот.

       А в жизни - в жизни убитые падают с обеих сторон. И знамя в бою Борисов видел только однажды - когда его водружали над взятым фортом солдаты, а перед этими - долго и упоённо им размахивали, передавали из рук в руки; каждый хотел помахать...

       Какое-то спортивное соревнование, где мечут друг в друга копья - эта мода уже пробралась в соседние Фёдоровичи, да и сам Борисов пробовал как-то такое... Ещё рисунки, ещё...Какая-то девчонка нагишом стоит на берегу реки, обеими руками прижав к лицу со смеющимися глазами пышную массу рыжих волос...

       Диактра над словами подписей стояла не ровно, а задиристо отставив одну "ногу".

       Как на доске.

       - Прошу простить, но это моя планшетка.

       Размеренно-правильный голос мог принадлежать только сторку. В двух шагах от капитана стоял Милн, парень из того самого класса, попавший в лагерь с Роаны. Тот самый, что похитил и сжёг земной флаг с какого-то поста.

       - Я посмотрел рисунки, ничего? - Борисов сдвинул рисунки в планшетку и пододвинул её мальчишке. Тот взял планшетку и повесил её через плечо, не сводя полных ненависти холодных глаз с русского. - Я хочу спросить. Кто был твой отец?

       - Инженер-настройщик лидаров, - ответил Милн. И добавил спокойно: - Он погиб. Мать тоже. И старший брат. И обе сестры. Я могу идти?

       - Можешь, - кивнул Борисов. И добавил: - В следующий раз пиши слова правильно.



    ОНА ПОЛЕТИТ


    Земные дети - дичь мелкая, быстрая, прожорливая, свирепая и непредсказуемая, но доверчивая...

    21 г. П.Г.В.

    Из выступления одного высокопоставленного джаго

    (за несколько секунд до внезапной гибели)
    На одной мирной планете. В мирное время.

     

    ПЛАНЕТА ЯСНОЗОРЬЕ
    (ВАССАЛ РУССКОЙ ИМПЕРИИ)
    59 г. Галактической Эры

       - Рейсовый Семибашенная-Мякилинна, - сказал (в его голосе звучал неистребимый тягучий выговор природного финна) Тойво Кархуттар, прищуренными глазами рассматривая плывущий над дальними восточными скалами дирижабль. Серо-золотой, украшенный гербами колонии и компании Рей ТрансРус, он походил на огромную ленивую рыбу, которая неспешно, с большим чувством собственного достоинства, поднимается с морской глубины.

       - Ну и врёшь, - отозвался лениво Рэм Белов, жевавший рядом травинку.- На этой линии нет такого дирижабля.

       Тойво ухитрился лёжа пожать плечами. Рэм сообразил запоздало, что старший брат Тойво Тээп как раз и служит в местном отделении Гражданского Транспортного Корпуса - и потому Тойво наверняка знает, что к чему. Но признавать свою глупость не хотелось, и Рэм+++++++++ буркнул:

       - Разве только новый...

       - Позавчера пустили. Пробный рейс, - без насмешки пояснил Тойво. И явно повторил слова своего брата: - Людям это нужно.

       Рэм не стал спорить. У него вообще было не спорщическое настроение, хотя вообще-то Белов поспорить был и любитель, и мастер...

       ...Мальчишки полулежали, опираясь на локти, на самом верху пологого косогора в густой летней траве, уже прогретой полуденным июльским солнцем до самой суховатой плотной земли. Сюда - и дальше к скалам - вела натоптанная, но узкая тропка. (Уже лет пятьдесят здесь бегали мальчишки нескольких поколений... да и взрослые хаживали нередко) Внизу, в распадке между двух холмов, пологих и высоких одновременно (именно на одном из них валялись Рэм и Тойво), поднимались чуть наклонные решётчатые мачты струнника, а дальше на север, примерно в километре, виден был в жаркой дымке посёлок с поднимающейся над ним изящно-разлапистой универсальной семиголовой башней, за которым чередующимися бесконечными полосами до самого горизонта шли и шли поля и сады. Между ними шустро шевелящимися фигурками из какой-то игры тянулись высокие ровные линии энергетических ветряков. А ещё дальше - и в то же время странно близко - в треть небосклона величаво висел серо-коричневый изрытый кратерами и расколотый трещинами диск спутника планеты - Старой Соседки. На её фоне чётко выделались с десяток движущихся на разных уровнях машин - в основном лёгких вертолётов.

       Многим это зрелище показалось бы странным и даже угрожающим. Но и Рэм, и Тойво все свои тринадцать лет провели на Яснозорье - и скорей странно чувствовали себя в дальних путешествиях на другие планеты, где не было такого. Более того - даже их отцы уже родились на этой планете, и когда это случилось - земляне жили тут уже не первый год. Планета была не из полученных в счёт репараций, а "совсем новая", как кто-то выразился тогда - почти чудом (хотя и не единичным был такой случай) ускользнувшая от глаз не только Четырёх Рас, "гнуснопрославленного" Альянса, но и всех звёздных рас вообще. Туземцы жили лишь на семи из девяти её небольших материков, и первое время Русская Империя вообще старалась тех не оповещать о своём прибытии, вела тихую и тщательную разведку. Но около тридцати лет назад состоялся-таки первый контакт. Вскоре выяснилось, что ничего против таких соседей основная масса туземцев не имеет - пострелять, да и то недолго, пришлось лишь на Горгоне (этот материк напоминал голову знаменитого персонажа земной мифологии своими многочисленными полуостровами), причём стреляли даже не столько сами земляне, сколько местные жители из земного оружия, таким образом внушавшие своему правителю: они устали от того, что он жрёт в десять глоток, как Робин Бобин Барабек в известной английской детской песенке[34]. На остальных материках таких... гм... высокоразвитых сообществ не было. К счастью. А для двух мальчишек, лежавших на склоне холма в жаркий летний полдень, это уже было краеведческой историей...

    ...Мальчишки, валявшиеся на косогоре, были очень разные.

       Круглолицый белобрысый Тойво носил летнюю пионерскую форму - лёгкую рубашку-безрукавку с нашивками, шорты и походные кеды. Коренастый, крепкий, курносый, с внимательными голубыми глазами, он был типичным финном, и в пионерском отряде считался лучшим следопытом - должность неоценимая по важности, если учитывать, что по другую сторону близкого горного хребта лежали две тысячи километров практически неизученных лесов - и что в лесу пионеры проводили значительную часть своего свободного времени. Правый локоть финна был аккуратно заклеен пластырем - след недавно полученной на строительстве пионерской яхты "Стрела" травмы.

       Рэм вырос повыше и похрупче финна, с полудюжиной тёмных веснушек на прямом носу, русый, пухлогубый, сероглазый. Вместо формы он был облачён в лёгкий, но прочный рабочий комбинезон, серую рубашку с закатанными рукавами и ботинки. Такая странноватая одежда объяснялась очень просто - ещё полчаса назад Рэм скирдовал сено, очень запыхался, очень разозлился и в знак протеста (а так же опасаясь, что ему найдут новую работу) убежал в том, в чём вкалывал.

       Одинаковыми у обоих были только чёрные с алыми капельками зажимов галстуки (у Тойво - под воротником, у Рэма - повязан на голую шею под рубашкой)[35], полевые сумки "под довойны", складные ножи в чехлах на широких прочных поясах и пистолетные кобуры - с гордостью носимое недавно купленное оружие, шестнадцатизарядные пороховые пистолеты-полуавтоматы ППА-Г под термитные пули.

       Дирижабль уплывал всё дальше и дальше. Он уже ничуть не походил на рыбу, скорей - на висящий в небе и медленно уменьшающийся тёмный кельтский крест. Потому что его видно было теперь только с хвоста.

       - Рэмка, а что такое "гнуснопрославленный"? - спросил Тойво, задумчиво глядя вслед дирижаблю. - Ты вчера так на сборе про Альянс сказал, а что это? Нет, я понимаю, что слово означает, а откуда ты его взял-то?

       Рэм поколебался. Ему очень хотелось сказать, что слово выдумал он сам. И ещё года два назад он бы так и сказал всё-таки. За враньё вообще-то Рэмку и наказывали, и прорабатывали, пока все - в том числе и он сам - не поняли, что Рэм не врёт в привычном смысле слова. То есть, он не врун и ничего со своей лжи не хочет получить для себя. Просто его язык и фантазия регулярно и резво бежали впереди сознания.

       - Это из книжки. Про Тимура, - наконец пояснил Рэм честно.

       - А! Слышал... - Тойво нахмурился и с раскаяньем сказал: - Не читал. Не успел. Она же всё равно историческая.

       - Валенок, - обиделся Рэм и отполз чуть подальше - за "валенка" финн мог тут же треснуть, и сильно. С безопасного расстояния он продолжал: - Во-первых, всё равно, что историческая; тебе исторические книжки не нравятся, ну и ва... дурак. Во-вторых, она не только историческая. Она про первых тимуровцев.

       Тойво чуть нахмурился. Кто такие тимуровцы - он, один из активнейших участников движения, знал отлично. Но к стыду своему никак не связывал название движения со старинной книгой. Он был уверен, что тимуровцы как появились во времена Серых Войн, так и есть сейчас. В конце концов, он же тоже читал книги - и Каманина, и Зыченкова[36], и ещё других... Выходит - нет, что ли?

       - Ну а "гнуснопрославленный" тут при чём? - немного сердито продолжал он. - Если она историческая и про тимуровцев, то откуда там Альянс?

       Рэм прыснул и звонко расхохотался. Тойво пнул его кедом по заду, и Рэм выставил вперёд руки:

       - Всё. Я не буду больше. Альянс тут ни при чём, конечно, это же ещё даже до Второй Мировой войны... - Рэм задумался. - Нет, в самом её начале это было. Про что книжка. Просто там главный герой писал противникам... ну, тоже мальчишкам, конечно, но они там почти воевали... что-то вроде ультиматума. Он начинался с обращения, в котором было вот это обращение - "гнуснопрославленному". Они там когда читали, долго не могли понять, что это за слово, а когда разобрались, то главный у этих, которым был ультиматум, сказал: "Могли бы дурака и попроще назвать."

       Объяснение было не ахти вразумительным, но Тойво выслушал его с искренним интересом.

       - А у тебя есть? - кивнул он на живот Рэма. - Ну, эта книга?

       Рэм посмотрел на свой живот. Там мирно лежала старая электронная книжка. Такими уже давно никто почти не пользовался, бумажные - и те встречались чаще. Зачем отдельные книжка, видеофон, ещё куча разных важных мелочей, если уже лет пять, как пошли в массовую продажу комбинированные браслеты - комбрасы? Сейчас их даже трёхлетние дети и стопятидесятилетние старики носят... Там всё, что нужно. Скоро в комбрасах даже голографический экран будет и, говорят, голографическая клавиатура. Надел - и вся планета (а то и вся Система, смотря где ты живёшь) рядом с тобой. И опять же - пишут, что наступит время, когда можно будет связываться, как с домашнего компьютера - со всеми мирами вообще, да ещё и опять же голографически, а не моно... Но у Рэма хоть и был комбрас, только книжку он никак не бросал. Она у него была оформлена под настоящую старинную книжку в потрескавшемся переплёте с каким-то неразличимым названием и остатками загадочного рисунка. И страницы перелистывались с настоящим шелестом, тихим и ломким. Но самое главное - в книжке были даже не сотни, а тысячи, больше сорока тысяч, текстов. Причём значительная часть этих текстов вообще не была известная широкой общественности планеты - не только мальчишеской, но и взрослой. И все они были очень интересными. Хотя и не всегда понятными. (Конечно, к "Тимуру" это не относилось, Тойво про неё всё-таки знал, а что не читал - так сам... валенок.)

       Где Рэм ухитрялся их добывать - кто его знает. Многие пытались по нескольку часов шарить в просторах Информатория, но безуспешно. Вернее, они там были, эти тексты, но опять-таки размещённые Рэмом. А Рэм снова и снова поражал всех новыми и новыми книжками, которыми невозможно было не зачитаться. Он даже давал их на сценарии для местной столичной студии "Заря", и фильмы расходились не только по планете. Но видео, это, конечно, хорошо... а книжки всё-таки лучше. Потому что там, на видео, всё придумали за тебя. И не всегда так, как ты себе это представляешь.

       Тойво, впрочем, подозревал, что эту библиотеку Рэм привёз с Земли, куда летал с матерью и младшей сестрой ещё три года назад. На Земле было ещё немало магазинчиков, где торговали (и менялись) разной старинной, пережившей аж Безвременье, мелочью. И мальчишки были верными завсегдатаями таких мест. На Яснозорье такого, конечно, нету совершенно (у туземцев есть своя культура, её многие изучают, но это ведь не то...) А вот буквально на прошлой неделе закончили показывать длинный сериал, сделанный где-то на Надежде, о том, как двое мальчишек и девчонка купили в такой магазинчике старый военный шлем. И оказалось, что этот шлем так зарядился психоэнергией, может помочь переноситься в Серые Войны, в самое начало, когда погиб его хозяин. Сериал этот - "За дверью - вьюга" - смотрелся "без дыхания", и не только детьми и подростками, на которых был рассчитан. Фантастика, конечно. Но всё равно...

       Наверное, и Рэм купил или выменял на что-то всю эту библиотеку вместе с книжкой в таком магазинчике. Не перенёсся бы... в смысле один не перенёсся бы.

       Правда, книжки, которые Рэм читал в последние несколько дней, едва ли располагали к переносу в Безвременье. Это были сказки. Точнее - волшебные истории. Их написал автор по фамилии Петренко. Рэм сейчас про него и вспомнил:

       - Гайдар? Есть, конечно... Но я сейчас не его читаю. А Петренко.

       - Знааааю, - проворчал Тойво. Он сам позавчера закончил читать повесть "Виланд" этого автора - ему понравилось, чем-то было немного похоже на "Калевалу", которую Тойво, как и положено финну, знал наизусть. Вот вроде бы ни-че-го похожего не было, а ощущение возникало именно такое. Но то, как Рэм безоглядно увлекался чем-то отвлечённым, вроде творчества давно умершего автора, Тойво немного смешило. Впрочем, Рэм этого не замечал. Он полистал книжку и, остановившись на одном из рассказов, сказал:

       - Я хочу этот рассказ Олегу почитать, когда он прилетит. Ну и ты послушаешь.

       - Что за рассказ-то? - заинтересовался Тойво.

       - "Не летают на чужой мечте". Название длинное, а рассказ - не очень.

       - Послушаем, - согласился Тойво.

       Рэм довольно кивнул. Улёгся удобней, раскидал ноги. Отрывисто спросил, глядя в небо - по нему потянулись длинные розоватые облака (на Земле если есть такие облака - значит, рассвет... или закат. А тут такое бывает в самый полдень):

       - Хочешь расскажу?

       - Что? - Тойво обнял коленки, посмотрел искоса на друга.

       - Как я эту библиотеку нашёл?

       Тойво сел прямо. В его глазах появился острый, необычный для глаз финна открытый интерес:

       - Расскажи, - быстро сказал он. Рэм усмехнулся:

       - Ты поколотишь. Скажешь, что я вру. То есть, выдумываю... - он сел, взялся пальцами правой руки за галстук, за зажим. Серьёзно сказал: - Вот. Я ничего не выдумываю. Мне подарил библиотеку... - Рэм коротко вздохнул и быстро, явно боясь, что Тойво перебьёт его насмешкой или недоверием, сказал: - Мне подарил библиотеку Император...

    * * *

       ...На Земле десятилетнему Рэмке Белову сперва очень понравилось. Вернее... это не то слово, он был просто поражён миром, в который попал - именно не Землёй, а другой планетой. До той поры он бывал только на Лунах своей Системы. Несколько раз. А тут всё было новое и совсем необычное.

       Но эта новизна быстро прошла, и сперва Рэму стало просто скучно. Беловы приехали, как туристы, а для нормального мальчишки это очень тяжело. Взрослые, которые постоянно рядом, просто не могут сделать то, что обычно делают для новичка местные мальчишки - привычно, естественно и обыденно ввести его в новый мир с его заботами, развлечениями, легендами... Мальчишки же, хоть и знакомятся очень быстро, почти мгновенно, всё-таки не успевают стать настоящими друзьями за день-два на одном месте. А даже если и успевают немного - то потом очень плохо расставаться.

       Ну а потом скуку сменила тоска. Рэм хотел домой. Земля стала совсем чужой и неинтересной, и по ночам Рэмка в очередном гостиничном номере тихо хлюпал - он понимал, что родителям портить настроение нельзя, так что теперь... Вот как получилось, что эта поездка, вообще-то задуманная в семье, как награда среднему сыну за отличное окончание средней школы, для него быстро стала "сплошным расстройством".

       Но на тринадцатый день (зря это число кое-кто считает "несчастливым"!) Беловы-старшие (им-то как раз было очень интересно, они сами на Земле тоже были детьми - чуть постарше Рэмки - и теперь всё словно бы открывали заново) опомнились, отошли от собственного счастья и... и сделали то, что надо было сделать если не с самого начала, то по крайней мере через неделю по прибытии, не больше. Во-первых, они попросили прощенья у сына - вечером и оба сразу. Рэмка поплакал (теперь было можно) и великодушно их простил. Он думал, что они вернутся домой, конечно - и опять расстроился, когда узнал, что - нет.

       А зря расстраивался. Зря. Потому что уже через день он, довольно-таки уныло выйдя из номера небольшой гостиницы на берегу Московского Моря, куда они прибыли вечером, почти сразу наткнулся на Костика и Тимку...

       ...и как настал день отъезда - тридцать второй день проживания Беловых в той гостинице, в "Звезде Москвы" - не заметил даже. А до этого больше месяца только временами удивлялся, каким же был дураком! Ну как могла ему казаться скучной такая интересная, такая добрая, такая красивая планета, как Земля?! Родители, кстати, часто улетали или уезжали - на день, на два, иногда на три. Рэмку оставляли одного. Это было не страшно - что может случиться на Земле с десятилетним мальчиком в 56-м году Галактической Эры?! А сам Рэм на них ничуть не обижался. Ему-то было хорошо и так, и он теперь понимал, что взрослым хочется посмотреть по всей Земле то, что ему - пока - не очень интересно. Пусть смотрят!

       Ребятам - и Костику, и Тимке, и другим из той компании - он и сейчас иногда писал. Но в тот день - кажется, десятый день, когда он там был уже совсем своим и отъезд ещё даже не смел высунуться и кончиком носа из-за целой кучи оставшихся до него дней, целых трёх недель! - в тот день он был всё-таки один. Так получилось. Как раз накануне Костик (они всей компанией уже в темноте сидели в старой беседке в гостиничном саду) тихим таинственным голосом рассказал, что совсем недалеко от этих мест - можно доехать на струннике, а "там немного пешком" - было в давние времена страшное место, которое называлось Рублёвка. Его построил злой колдун-индуктор, которого звали Горбатый. И собрал туда всех самых жутких колдунов. Они там жили во дворцах цвета крови и хотели жить вечно. А для этого нужно было мучить детей - чтобы получить жизненную энергию. И туда, на Рублёвку, стали привозить детей - много-много. Их и покупали (тогда такое было легко!), и просто крали (тогда пропавших не искали почти никогда...), и заманивали хитростью, даже специальные конкурсы устраивали, чтобы выявить тех, кто поумней, красивей других - это тоже было важно для колдунов. И там, у колдунов, привезённых детей зверски замучивали. Так, что даже рассказывать не верится. Это продолжалось долго-долго, и никто ничего не мог сделать. Пытались, правда, многие... но колдуны набрали такую силу, что побеждали тех, кто пробовал им помешать. А большинство людей просто не верили, что такое может быть.

       Неизвестно, сколько бы это продолжалось. Но когда началась Война, то Рублёвка вся провалилась под землю. И колдуны погибли в огне из недр. Огню-то было плевать на их силу, он был не злой и не добрый, а просто - был, и всё. Это ведь уже потом "витязи" уговорили его - Огонь - помогать людям...

       ...Но колдуны-то погибли, и всё. А вот все те дети, которых они по-всякому убили - они никак до конца умереть не могут. Мучаются, тоскуют... Поэтому в старом большущем лесу (раньше это был парк), который спускается к самой воде Московского Моря, часто можно встретить... ну, всякое такое. И ещё говорят, что если ты встретишь там незнакомых мальчишку или девчонку, то с ними ни в коем случае нельзя играть, пропадёшь. Но и убегать стыдно, потому что они обязательно о чём-то попросят. О чём-то простом. Если ты это сделаешь, то ещё одного или одну "освободишь"...

       Сейчас-то Рэм уже хорошо знал, что Горбатый - это просто-напросто Горбачёв, один древний президент, предатель и трус, который уничтожил СССР. А Рублёвка - всего-навсего место, где жили богатые воры. Может, они и мучили детей, но вряд ли все поголовно и вряд ли ради таких жутких целей...[37] А тогда - ой, как говорится. Даже слушать было жутко. Причём жутко - даже местным, которые эту историю, конечно, хорошо знали.

       ...Что этому Костику пусто было! Пока сидели в беседке и слушали - было ещё ничего. А потом Рэм в одиночку трусцой пробрался в гостиничный номер, уже по дороге вспомнив, что папа с мамой вернутся только послезавтра! И в номере пусто! Во всех трёх комнатах! В ванной! В туалете! В столовой! А за окнами темно!

       Рэм едва не рванул с закрытыми глазами в кафе около центрального здания, где всю ночь напролёт люди, музыка и свет. Но... не рванул. Испугался больше своего страха, что все догадаются, почему прибежал мальчишка. Кончено, взрослые не станут смеяться, кто-нибудь наверное даже заночует в номере у Беловых. Но потом-то как жить?! Даже если не узнают ребята... от стыда перед самим собой останется только утопиться в унитазе, чтобы не позорить своим трупиком нормальную воду.

       И он остался в номере. Если честно, это был подвиг. Поговорил с родителями - у них был ещё день, они, оказывается, в Канаду смылись! - с трудом удерживаясь от обиженной жалобы. Потом поел. Посмотрел видео. И понял, что надо ложиться спать.

       Нет, можно было бы просидеть всю ночь в зале с включённым каналом, хоть новостным. Но... это тоже была трусость. И Рэмка почистил зубы, постоял в душе и поплёлся в свою комнатку. Как на страшную казнь.

       А когда он лёг, то понял, что ему...

       ...ему не страшно.

       Нет, он не забыл жуткую историю Костика. И не мог махнуть рукой и бросить: "Да сказки!" Скорей наоборот - поверил во всё это сейчас ещё крепче. Но только... кого бояться-то? Этих злодеев из прошлых времён? Так от них и молекулок не осталось, а настоящих новых злодеев давно нету. Просто никаких - перебили их всех "витязи", и следа не осталось! Рэмка знал, что если он сейчас просто крикнет в окно: "Помогите!" - прибегут сразу человек десять, все, кто услышит крик. Так что нечего тут бояться. А бояться тех ребят и девчонок, которые погибли на этой Рублёвке, было тем более глупо и даже скверно. Разве они были злые? Или плохие? Или в чём-то виноватые? Жили в такое поганое время, да и там не пожили почти совсем, потом их замучили гады, а теперь они даже по-нормальному уйти-то не могут. Что тут страшного? Жалко их, вот и всё...

       Он очень быстро уснул. И ему приснилось, что он, Рэмка, на большом кирасирском танке сражается с теми сволочами. И побеждает. Раньше, чем они успевают кому-то сделать плохо. Хороший был сон, хотя и шумный. А проснулся Рэм с готовым планом...

       ...Нельзя сказать, что он не волновался. Конечно, волнение - не страх, но всё-таки было ему здорово не по себе. Он даже проснулся намного раньше обычного, покрутился немного в кровати и решил, что раз уж всё равно не спит, то надо делать, что хотел. А то ещё протянешь, выйдешь - и кто-нибудь навстречу. Привет, куда, зачем, а давай я с тобой... А Рэму хотелось ехать одному. Почему - он сам не слишком-то копался в себе.

       А вот завтракать не хотелось. Он только сунул в поясную сумку наскоро сделанный большой бутерброд с копчёной колбасой и бутылку лимонада. И ещё - распечатанную карту и нож. И через десять минут всего, вообще никого не встретив по дороге, сошёл со струнника на лесной опушке. В двадцати пяти километрах от гостиницы.

       Места тут были совсем заброшенные. Через лес к берегу вели несколько отличных наземных дорог - там тоже располагались туристические базы, несколько пионерских лагерей, аэродром... Но сам лес... ой-ой-ой. Рэм только вошёл в него по старой, раскуроченной бетонной дороге (знак указывал, что дорога ведёт в тупик), через которую тоже тут и там попрорастали деревья и кусты вперемешку с торчащей толстой проволокой и похожим на проволоку же репейником. И сразу захотел повернуть обратно, потому что дорога шла под уклон и упиралась в мост через довольно широкую неподвижную речку. Мост был похож на ржавое проволочное кружево, на котором тут и там болтались куски бетона. Когда Рэм тронул мост с одного края, нервная дрожь прошла по нему аж до другого берега, а пара бетонных кусков сорвалась в воду с угрожающим плеском. Внизу у берега видны были рыжие, в дырах, кузова нескольких старинных машин. В них наверняка сидели скелеты. Может, скелеты лежали и на дне этой тихой речки - например, скелеты таких дурачков, как он.

       Но поворачивать Рэм совершенно не хотел. И как бы в награду за смелость, едва подумав об этом, он обнаружил то, чего сразу не заметил: оказывается, через эту ржавую руину (мост) проходили аккуратно натянутые металлические тросы. Тонкие и прочные. Три штуки. Один внизу, два выше и по бокам. Тросы были аккуратно покрашены в рыжий цвет, и Рэм приободрился: тут бывают люди! Причём не просто люди, а свой брат мальчишка, которому не хочется, чтобы простенькую и надёжную переправу обнаружили взрослые.

       По тросам Рэм перебрался на другой берег и сразу попал на заброшенную улицу. Он не сразу понял, что это улица, думал, что просто идёт по лесной дороге. И только метров через триста обнаружил, что по обе стороны этой "лесной дороги" - развалины больших странных домов. В основном из кирпича (это жилые-то!) и очень вычурных, как будто их строил больной.

       Вот тут Рэм струхнул опять. Захотелось поскорей вернуться. Дома смотрели молча и внимательно. Краем глаза Рэм замечал то тут, то там совершенно отчётливое движение, и это не было самообманом! Точно не было! А когда посмотришь прямо - ничего. Всё спокойно. Но это, конечно, было только до того момента, когда глупый мальчишка беспечно зайдёт поглубже в чащу... или наоборот - струсит окончательно, потеряет голову и бросится бежать. Вот тут-то ЭТИ... ЭТО?.. на него и накинутся. И... и хорошо ещё, если просто убьют или пусть даже сожрут.

       Рэм достал и открыл нож. Постоял посреди дороги, стараясь успокоиться. Но всё равно было страшно. Страх висел вокруг, противный, липкий, как паутина. И он жил не в сознании мальчишки, нечего было себя и успокаивать - а в развалинах вокруг. Это Рэм понимал совершенно ясно. Почему-то взгляд толком не фокусировался ни на чём, мир словно бы расплывался, сохраняя чёткость только на грани зрения (там постоянно что-то мерзко шевелилось), а ещё - в самом центре, прямо точно там, куда смотришь. Между двух уродливых красных домов мальчишка увидел просевшие внутрь себя развалины третьего - большого, кажется. Даже двух- или аж трёхэтажного. До этого он этих развалин и не видел, а сейчас дом словно бы протиснулся откуда-то сзади в первый ряд и... рассматривал мальчишку, что ли? Над проломом на месте двери чудом сохранилась вывеска - золотые на светло-синем фоне буквы, совершенно не подходившие всему этому месту по смыслу - что тут делать такому заведению-то?!

    МУСЗ МЗ РФ

    ЦЕНТР ОХРАНЫ ДЕТСТВА

       Смотреть на эту вывеску почему-то было страшней всего. Какие-то дикие буквы-сокращение, и само название - словно... словно пряничный домик из старой немецкой сказки, которую Рэмка любил читать, когда был совсем маленьким, чтобы как следует побояться. Такое сравнение пришло ему на ум...

       ...Мальчишка не выдержал. Побежал обратно - почти не глядя, куда бежит, со страху свернул куда-то не туда и пришёл в себя возле длинного разваленного забора, почти сплошь укрытого диким виноградом. За забором ничего не было, наверное, не успели построить. Только деревья там росли, уже старые, лет по двести. Сердце в груди колотилось, как никогда в жизни, даже дышать мешало. Рэм кое-как поплёлся дальше, совершенно не представляя, где находится и лихорадочно соображая, как ему теперь выбираться и не пора ли всерьёз звать помощь? Страшно уже не было - то ли привык Рэмка, то ли устал бояться, а то ли просто выбрался из тех мест, где правил Страх. Вот только куда он идёт - совершенно не соображалось, и по карте ничего толком нельзя было определить. Кроме того, что идёт Рэмка, пожалуй, всё-таки обратно к реке. Это утешало.

       Едва он об этом подумал, как из здоровенных зарослей папоротника слева от тропки выкатился с тихим упругим звоном хорошо накачанный футбольный мяч. А следом выскочила... девчонка. В коротком широком платье, чудном таком - розового цвета, в светлых сандалетках, со светлыми волосами, перехваченными резинкой в хвост. Наряд этот к мячу не очень-то подходил, а девчонка удивилась (не испугалась) и с ходу спросила:

       - Привет, ты кто? - и остановила мяч ногой. Лет ей было чуть побольше, чем самому Рэмке, а выглядела она совершенно по-хозяйски, и Рэмка облегчённо подумал, что его беготня и заблуждательство кончились, похоже. На секунду он всё-таки труханул, вспомнив про призраков - но девчонка на призрака была похожа не больше, чем сам Рэм.

       - Я к струннику иду, - дипломатично сказал он. Мол, понимай, как хочешь - и я не заблудился, а что, может, иду десятой дорогой - так моё дело! Гуляю я. - Меня Рэм... - он хотел сказать "...ка", но остановился на этом, - ...зовут. Слушай, где тут дорога покороче, а?

       - Да ты совсем не сюда зашёл, - не удивилась девчонка и подкинула мячик в руки ловким движением ноги. - Это тебе... - она вытянул губы трубочкой. - Далеко идти, если обратно. И места там плохие... - на её лицо на миг набежало что-то вроде облачка, или как будто тонкая чёрная кисея по нему скользнула. - Если хочешь, я тебя провожу до реки. Там рыбачит сейчас один хороший человек, он тебя отвезёт на другой берег к станции.

       - Хочу, конечно, - обрадовался Рэмка. Но виду не подал, просто пошёл рядом с двинувшейся по улице девчонкой. - А ты что, одна тут играешь, или ждёшь кого-то? - он кивнул на мячик в её руках.

       - Жду, - отозвалась девчонка. Она шагала быстро, упруго, то и дело пальцем убирая за ухо выбившуюся из "хвоста" прядь. Рэмка неожиданно не мог от неё отвести глаз. Спросил ещё:

       - Ты здешняя? Тут живёшь где-то, что ли?

       - Нет, я не здесь живу, - покачала девчонка головой. - Далеко.

       "А, приезжая, как я, - подумал Рэмка. - А тут они просто собираются играть. Ну я дурак, перепугал себя... стооой, может, это они там по кустам меня и пугали?! И видели, как я драпал?!" Он уточнил машинально:

       - На Земле?

       - Конечно, на Земле, - удивление девчонки показалось ему странным, но лишь на миг. - В Саратове.

       - А... - Рэмка хотел спросить, где девчонка остановилась, потому что он был бы не против с нею познакомиться и дальше. Почему нет? Если даже она далеко живёт от "Звезды Москвы", то струнник-то на что?! Но она его перебила:

       - Рэм, мы уже почти пришли... можно я тебя тоже об одной вещи попрошу? Ну - я же тебя выручила... - и улыбнулась весело и смущённо.

       - Конечно, - кивнул Рэмка. Он был рад просьбе.

       - Я... в общем, я спешу, я сейчас тебя доведу до берега, и мне надо бежать... - она говорила как-то смято, почти виновато. - Ты возьми вот эту вещь, - она протянула Рэмке руку - тонкую, но сильную, а ещё - очень бледную, даже странно такое посреди лета, и Рэмка, машинально подставив ладонь, удивлённо уставился на лёгший в неё странный аппаратик. Ни на что не похожий... а, нет! Это был старый мобильный телефон. Наверное, девчонка его нашла тут. Хотя телефон выглядел... ну не как новенький, но и не бросово. - Тут просто... вот тут нажмёшь и вот тут, - её тонкие пальцы ловко показали кнопки, которые надо нажимать. - И скажешь, когда там гудки кончатся: "Алка сейчас придёт." Я... я тогда не успела позвонить. Секундочки не хватило... - в голосе её послышалась Рэмке, который с интересом рассматривал телефон, странная горечь. - А мне очень надо, чтобы не беспокоились и ещё немного подождали.

       Просьба была странной. Но ещё более странным оказалось то, что, когда Рэмка поднял глаза от телефона - то увидел, что у самых его ног начинается крутой спуск к реке, заросший по сторонам лопухами выше человеческого роста.

       А рядом с ним - рядом с ним не было никого.

       - Алка, ты где?! - изумился и, пожалуй, обиделся-расстроился Рэмка. Посмотрел вокруг, потом крикнул уже громко: - Алка!

       Никто не отозвался. Только справа вдали вроде бы послышался шорох и даже смех, и Рэмка, про себя ругнувшись, вздохнул - убежала. Торопится, наверное, правда... э, а телефон-то он как ей вернёт?! И вообще - странно что-то. Насколько Рэм помнил, эти штуки работали от спутников, а таких спутников уже давно нет... Розыгрыш, что ли?! Ну точно же розыгрыш! А он-то... Мальчишки, её, Алки этой, приятели, напугали новенького, а она сунула ему эту штуку, ну и сидят теперь они где-нибудь рядом, покатываются, ждут финала...

       Рэмка со злости хотел запустить коробочку куда подальше в реку. Но потом...

       ...да он и сам не знал, зачем и почему сделал так, как просила Алка - нажал сперва кнопку с зелёной загогулинкой, а потом - цифру "1". Осторожно поднёс телефон к уху - и чуть не выронил его, отдёрнув руку прочь. Потом - быстро пришлёпнул телефон обратно, почти впечатал в ухо.

       - Аля! Аля, это ты?! - забился почти в мозгу Рэмки испуганный женский голос. - Алечка! Ты где?! Домой сейчас же!

       - Алка сейчас придёт, - повторил Рэмка раньше, чем успел задуматься. И добавил: - Она в мяч заигралась, тёть. Сейчас она.

       Глубокий вздох:

       - Слава богу... ну я ей задам! - но в угрозе было облегчение.

       А потом Рэм понял, что в руке у него ничего нет. Вот "бах!" - было - и нет.

       И только тут Рэмка вытаращил глаза и сам себе сказал тихо:

       - Ой.

       Он только теперь понял, что было в последние десять минут, и что именно он сделал сейчас...

       А в следующий миг вспомнил, что город Саратов... в общем, нет давно такого города. Был раньше. Они же с родителями в самом начале поездки были на берегу морского залива - на месте того города.

       Рэм обернулся. Но вокруг, конечно, никого не было...

       ...Моторная лодка была небольшой, но красивой - белая с голубым, обтекаемая, похожая на каплю. На носу - надпись тоже голубым:

    СТРИЖ

       Она приткнулась сразу под берегом, у тропинки, которая, кстати, кончалась прочными грубоватыми мостками. Хозяин лодки сидел на этих мостках - седой мужчина (Рэмка видел его со спины) в лёгком непромокаемом плаще. Торчала вперёд длинная чёрная удочка, поплавок чуть покачивался на воде в нескольких метрах от берега - ярким красным пятнышком.

       - Дядь... - немного неуверенно окликнул всё ещё не отошедший от последних событий Рэмка. - Дядь...

       Рыбак неспешно оглянулся, поднимая голову. Рэмка увидел его лицо, ойкнул снова, поскользнулся и на мягком месте поехал по тропинке, мокрой от росы, прямо на причал.

       И попал не в воду, как надо было бы - а в руки этого человека. Как и когда он оказался на причале - Рэмка и не заметил. Вися в твёрдых, сильных руках, Рэм сказал, глядя во серые внимательные глаза - сказал первое, что пришло на ум:

       - Доброе утро, Ваше Величество... - и сконфузился так, что закрыл глаза...

       ...Бутерброд и лимонад они разделили пополам. У Императора на дне лодки было несколько рыбин в прозрачном садке, ну и большая фляжка с водой, а никакой еды не оказалось, поэтому, пока они плыли (точнее - лодка плыла сама, на автопилоте, и не очень быстро), Рэмка, почувствовавший, что хочет есть, предложил перевозившему его Императору половину всего, что у него было. Верней сказать... предложил-то он всё, что уж. Но Император предложил поделиться - и они поделились.

       Если честно, Рэм несколько раз начинал сомневаться. На свете полно похожих, и даже очень похожих людей. Говорят, что вообще у каждого человека есть двойники. А встреча была уж больно... сказочной. Но с другой стороны - с ним столько всего сегодня случилось странного, почему бы и не оказаться на этой речке рыбачащему Императору?

       Рэмка рассказал ему всё. Не сразу, но всё. Они как раз доплыли до того моста и остановились перекусить и попить. Рэмке не очень хотелось уходить, когда ещё получится вот так поговорить с самим Императором?! А тот не гнал мальчишку - похвалил колбасу, сказал, что уже много лет не пил лимонада...

       - А почему? - сочувственно спросил Рэмка. Такая жизнь, при которой почему-то не пьёшь лимонад, показалась ему ужасной, и Императора сделалось жалко. А тот пожал плечами:

       - Не знаю, честное слово. Как-то не получалось. Когда был, как ты, помладше-постарше - очень любил малиновый лимонад. Он в таких бутылочках продавался... на пирамидку похожи. Так и назывался "Малина"... а, нет, вру - "Малинник", точно. Сейчас есть такой?

       - Есть! - обрадовался Рэмка - и огорчился в то же время, что у него простой "дюшес". - Только он у нас в коробках из крафта продаётся. В прямоугольных, то есть это, в парал-ле-ле-пи-педовых. Так перевозить удобней. Там малина нарисована, и заяц...

       - Точно! - обрадовался теперь уже Император. - Это хорошо, что и сейчас такой есть...

       - А вы закажите себе, - посоветовал Рэмка, жуя последний кусочек колбасы. - Хоть к завтраку. Разве не привезут?

       Император вздохнул. И ответил немного странно:

       - Да привезут, почему не привезут. Только я разочароваться боюсь. Знаешь, Рэм Белов, три четверти вкуса всего вкусного, что мы едим и пьём в детстве - это вкус самого детства. А его не привезут даже Императору.

       Рэм не очень понял эти слова. Только опять огорчился - уже за Императора, у которого такая, оказывается, непростая жизнь, что ему даже лимонад невкусный... это же вообще ужасно!!! И по какой-то странной печальной ассоциации и рассказал он тогда всё, что с ним случилось с утра. Точнее - со вчерашнего вечера...

       ...Он не думал, что ему поверят. И не претендовал на это. Но Император сидел и слушал молча, не сводя с мальчика глаз. Молчал, даже когда Рэм закончил говорить. Над рекой было уже совсем светло, совсем день, пели по-дневному птицы. Глаза у Императора были грустные, и Рэм робко спросил:

       - А вы тоже... видели что-то такое?

       - Тоже в детстве, - ответил Император. - Здесь. Я потому сюда и приплываю рыбачить, если есть время. Надеюсь встретить ещё кого-нибудь. Когда-то мой отец сюда послал целый отряд "витязей", но и они всё не смогли... почистить. Очень много напластований. Очень много зла... - Рэм опять не очень понял сказанное, но притих, опасливо покосившись на другой берег. А Император вдруг улыбнулся: - Хорошо ещё, что есть много таких, как ты. Приходят часто. Не за приключениями, а вот так... помочь. Наверное, вот они-то скоро всё-таки очистят всё, как бы не противилось и не цеплялось за наш мир ЭТО... - Император кинул на тот берег взгляд с прищуром, и Рэмка перевёл дух - опаска пропала, обычный был берег. Самый обычный.

       А Император улыбнулся и протянул Рэму руку.

       - Пора тебе, наверное?

    * * *

       - Я уже из лодки вылез, когда он меня окликнул и отдал диск, - закончил Рэм. - Я хотел-хотел посмотреть, пока назад добирался, а потом забыл. Представляешь?! Забыл про подарок Императора! Чем только голова была занята... не помню ведь даже. Уже только на корабле поставил и глянул, что там... Вот так.

       И сердито посмотрел на финна, который уже давно не лежал, а сидел, глядя на друга ошарашенными глазами.

       - Я тебе верю, - честно сказал Тойво. - Потому что таким не шутят. Даже в шутку не шутят.

       Рэмка просиял. Но тут же погрустнел, и Тойво понял - почему. Понял без слов.

       Александр IV, Император Русской Империи, отрёкся от трона в прошлом году.

       - Интересно, почему он отрёкся? Он же не старик ещё был... И такой человек... - Тойво вздохнул. - Мы же с ним победили в войне. Старшие на него молятся почти...

       - Ну... потому что пора, - сказал Рэм тихо, не удивляясь, что Тойво подумал про тоже, про что и он. Посмотрел куда-то вдаль прищуренными задумчивыми глазами. Покачал головой: - Нет... он правильно сделал. Жаль только, что он к нам жить не приехал.

       - Ну да, к нам... - вздохнул Тойво печально. - Его вон... отовсюду звали жить. А у нас ему что?

       - Ну и зря ты так говоришь! - отрезал Рэм. - Ну и уехал он в какой-то Магадан. Чем этот Магадан лучше нашей планеты?!

       - Он там на морской станции коллектором работает, - вспомнил Тойво. - Тогда показывали... И картины пишет. Наверное, он всё-таки знает, где ему лучше.

       - Наверное, - подумав, согласился Рэм. И ещё подумал, что новому Императору всего тридцать лет. И что совсем недавно он сам повёл Флот, и Флот разметал, как смешной сор, принаглевших было дайрисов и выбил их далеко от границ Империи. И что у Императора - тогда ещё, правда, Цесаревича - была очень весёлая свадьба. И что он сам разработал большой план новой волны Освоения... Так что, наверное, всё на самом деле правильно.

       Но теперь уже Тойво продолжал думать про бывшего Императора. Видимо - думать очень и очень серьёзно. Он спросил неожиданно:

       - Как думаешь, твой дед его знает? Ну, Императора... бывшего?

       - Дед - Императора?

       Рэм задумался...

       ...Белова-деда мальчишки из посёлка и окрестностей побаивались и одновременно тянулись к нему. В посёлке было немало ветеранов Той Войны, и они даже были зачастую ещё совсем не старые, по 70-90 лет[38], а то и моложе. Вечно хмурый, живший даже не в доме Беловых, а во времянке глубоко в саду, которую он сам построил и отделал, как ему нравилось, малоразговорчивый, худощавый жилистый старик был окружён в их глазах и в их разговорах самыми разными легендами, тем более, что толком о нём ничего не знали ни сыновья, ни внуки. Говорили, что в Войну он был пластуном (пилотом разведывательного корабля, разведчиком на вражеской территории и т.д.). Говорили, что был в плену у нэйкельцев (называли и другие расы) и бежал из плена через пол-Галактики. Говорили, что он заседал в Большом Круге. Говорили... короче, много чего говорили. Уже то, что он совершенно точно получал пенсию от Императора (дело небывалое), могло подтвердить любой из этих слухов.

         Иногда деда удавалось уговорить выступить в пионерском отряде, но рассказывал он, как правило, о бытовых или даже смешных вещах, которые были на войне. Интересно, причём очень - вот только сделать на этой основе какие-то выводы о его прошлом было нельзя. Несколько раз он уезжал в столицу на какие-то встречи, но и о них не говорил никому и ничего.

       А ещё Белов был знаменит тем, что рядом с его времянкой на большом, старательно возделанном, участке росли единственные на Яснозорье непарниковые арбузы. Парниковые овощи и фрукты, как ни старайся, годятся только на переработку, вкус свежих у них "унылый", как однажды сказал ещё маленький Рэм. На всей остальной планете арбузы не приживались ни в какую. Даже у таких мастеров арбузного дела, какими были кубанские казаки, восемь станиц которых жили на реке Каменной, с арбузами ничего не вышло - что-то в почве-воздухе-воде было такое-не такое. А Белов-дед - добился успеха. И каждый год 25 августа, в День Жатвы, на большой ярмарке он раскидывал свой павильон, усаживался среди арбузных горок, похожих на пирамиды древних ядер - и менялся. Никогда ни единого арбузика не продал за деньги, только менял на самое разное, да ещё раздавал даром, особенно туземцам, которые были сами не свои до этой земной ягоды (по слухам, у них тоже пытались выращивать арбузы - методами от научно-практических до оккультных и вроде бы даже кого-то побили палками то ли за обещанный и невыданный результат, то ли ещё за что...) Сорт дедов и назывался "Ядро" - косточки у него группировались в самой сердцевине и не мешали нормально есть, не надо было каждую секунду отплёвываться... Если от урожая что-то оставалось (это было нечасто) - Белов-дед перегонял арбузы на нардек[39] и домашний ликёр с таким арбузным запахом, что его хотелось пить даже детям. Но ликёр (за исключением пары бутылок, остававшихся "в семье"), старик отвозил туземцам на их осенние праздники, бурча в ответ на сердитые вопросы: "Я колонизатор, а не кот чихнул. Я обязан дикарей спаивать!"...

       ...Кстати, два года назад на такую ярмарку явился сторк. Сторки на Яснозорье были постоянно, но как правило по политическим и торговыми делам - за пределы столичной губернии они почти не выбирались. Так что появление такого гостя всех удивило. Но ещё более удивительным было, что сторк - высоченный, пожилой, хотя и ни капли не дряхлый - ни на кого не обращая внимания, размашисто прошёл прямо к павильону Белова-деда. Тот молча встретил гостя, молча указал на место рядом с собой. Сторк сел. Дед с треском раскрыл ножом выбранный из кучи - не глядя - арбуз и, когда тот расселся пополам ещё впереди лезвия, отдал одну половину сторку, а вторую оставил себе. Все вокруг поражённо наблюдали - не оставляло людей чувство, что видят они какой-то обряд или что-то вроде этого - как два старика - седой, как туман, землянин и сторк с волосами цвета побитого морозом зимнего рассвета - сосредоточенно, ни слова не говоря, ели арбуз. Потом - аккуратно полили друг другу из большого дедова термоса, посидели ещё - опять-таки молча - и сторк встал и ушёл. Не прощаясь, не оглядываясь.

       А Рэм, пытавшийся потом разузнать у деда, что к чему, так ничего и не добился...

       ...Но с арбузами было связано и ещё кое-что. Как только они начинали поспевать, как местный пионерский отряд охватывало нездоровое возбуждение. Даже атавистическое, прямо скажем. В ночи крались в сад тихие еле различимые фигуры. Потом покрадка переходила в неслышное пластунское переползание. Арбузы выкатывали, как отрубленные вражеские головы. На помощь местным прибывали отряды поддержки даже из финской Мякилинны. Дед боролся с этим нашествием самыми варварскими методами - от петель-самоловов и светозвуковой сигнализации до стрельбы из пневматики крупной солью и позорных физических репрессий против захваченных в плен неудачников. Битва шла уже не первый год с переменным успехом.

       Если честно, Рэму всерьёз казалось, что его дед находит в противостоянии что-то комично-привлекательное. И скорей доволен тем, что мальчишки посещают его огород, который он называл древним и никому толком не понятным словом "баштан".

       Правда - вслух он этого никогда не говорил, да и виду не подавал. Рэм читал это скорей по глазам.




       - Я не знаю - знаком, или... - начал Рэм, но тут комбрас Тойво подал протяжный сигнал, мелодичный, но в то же время назойливый - шёл вызов. Тойво сморщился, быстро нажал кнопку подтверждения. Сигнал прервался - но его сменили тут же самые разные звуки, какофония, смесь, непонятная и шумная. А сквозь неё пробился весёлый вопль:

       - Привет!

       С маленького экранчика смотрел и смеялся мальчишка - ровесник друзей. За спиной у него была ночь, причём довольно бурная, со свистом и брызгами.

       - Элек с Вольного, - сообщил Тойво, и Рэм, сунувшись ближе, замахал рукой:

       - Привет!

       - Привет! - мальчишка на экране замахал в ответ.

       - Ты чего трезвонишь?! У вас же ночь!

       - У нас шторрррррм! - мальчишка произнёс это слово с явным удовольствием и так, что шторм превратился во Всемирную Суперкатастрофу. - Мы с отцом на вертолётке дежурим.

       - Короче, ты просто хочешь похвастаться, - во флегматичном голосе Тойво, тем не менее, прозвучала отчётливая зависть. Элек поднял плечи, подумал, кивнул:

       - Ну это - да. А что?

       - Ничего, завидно, - ответил честно Тойво. Кажется, Элек хотел ещё чем-то похвастаться. Но неожиданно оглянулся через плечо и, быстро сказав: "Это, извините, зовут!" - выключился.

       - Дежурят они, - фыркнул Рэм, снова заваливаясь в траву. - Видал, как он сразу отключился? Небось, погнали. Просто поесть приносил!

       - А всё равно там здорово, - вздохнул Тойво. - Они за полтора года все материки обойдут. Плыви себе и плыви... - бледные глаза финна стали откровенно мечтательными.

       - Ну и мы яхту достроим - и поплывём, - возразил Рэм. - Даже интересней. Там взрослые решают, куда плыть. А тут мы сами решим.

       Он сорвал новую травинку и победно сунул её в рот. Улёгся было головой к голове финна, но замер, глядя в небо с запрокинутой головой. И теперь уже не привстал, а вскочил на ноги, просто-напросто подавившись травинкой.

       - Смотри! Олег летит!

       Тойво тоже взметнулся на ноги, словно подброшенный мощным подземным взрывом. Да. Это мог быть только Олег Борисов, больше некому. Маленькая фигурка приближалась - быстро, одновременно незаметно скользя вниз - со стороны скал. Могло показаться, что это какая-то диковинная птица - настолько целеустремлённым был полёт, непохожий на обычную воздушную акробатику - хотя и от неё в этом что-то было. Хорошо различимое движением руками - и нырок вниз, потом - снова переход в плавное скольжение... Казалось, воздух на самом деле держит человека так же хорошо, как и птицу.

       Мальчишки внизу, стоя в траве, неотрывно наблюдали за спуском, пока - метрах в пятидесяти над землёй, не больше! - летящая фигура вдруг не повернулась как-то по-особому - и не выбросила вверх яркий алый кокон, почти мгновенно превратившийся в парашют. Полёт тут же перешёл в обычный спуск парашютиста.

       - Он, наверное, с дирижабля спрыгнул! - возбуждённо выкрикнул Рэм, поворачивая к Тойво сияющее лицо. Тойво энергично кивнул. - Бежим!

       Мальчишки опрометью бросились бежать туда, куда уже явно опускался их друг. Он спокойно покачивался на стропах и помахивал правой рукой - украшенной чем-то вроде овального большого плавника. На второй руке был такой же, ещё два - на манер рыбьего хвоста - крепились на ногах. Управляя полётом при помощи этих "плавников", хороший летун мог преодолеть, не падая, и пятьдесят, и сто километров. А рекорд Человечества составил почти тысячу. Точнее - 987 километров, установили его в прошлом году...

       ...Олег приземлился неподалёку, но Рэм и Тойво добежать до места приземления так и не успели - он уже ловко освободился от парашюта, погасил купол и сам шёл навстречу друзьям, широкими жестами (как пилот из фильма) снимая перчатки. Олег любил пофасонить, но ему это прощали все. Во-первых, потому что он фасонил не зло. А во-вторых... Олег был не просто летун, а летун выдающийся, несмотря на свои тринадцать лет. В прошлом уже году он летал на Землю и там занял на знаменитых соревнованиях юниоров Человечества "Воздушный океан" пятое место по таким вот полётам. Сам Олег очень тогда расстроился и был несказанно изумлён, когда его по возвращении встречали почти как героя войны. Сейчас, впрочем, встреча тоже была горячей...

       ... - Фух, устал! - заявил Олег, когда обнимашки закончились. Расстегнул широкий прочный ремень шлема. Помахал руками. - Плечи болят... - он оглянулся на мирно лежащий в траве парашют. - Слушайте, давайте я малость поваляюсь, а уж потом оттащу его домой. А встретимся на Верфи. Идёт?

       Ни Рэм, ни Тойво ничего не имели против такого плана. Олег снял ботинки, стащил комбинезон, выпил полфляжки воды и со сладким вздохом завалился на парашют. Друзья плюхнулись рядом и какое-то время молчали. Рэм искоса разглядывал чёткий профиль Олега и думал, что Борисов замечательный парень. "Стрелу" вот, например, предложил строить вовсе не он, а Игорь Решилов. Но Олег относился к этой идее, как к своей, хотя многие думали, что он плыть откажется, даже если выиграет конкурс - что ему в этом море-то? Но нет...

       ...Вообще "Стрела" была яхтой только по названию, по парусам - бермудский шлюп, а по длине - аж шестнадцать метров. Пионеры строили её с прошлого сентября. Двенадцать человек экипажа, 12-14-летние мальчишки из строившего "Стрелу" пионерского отряда, отобранные по конкурсу, собирались весь последний месяц лета посвятить большому плаванию и посетить аж два соседних континента, зайдя в столичные порты. "Стрела" была практически готова, и все с нетерпением ждали спуска на воду, ходовых испытаний и самого похода. Если что и будет греть нас всех зимой, в процессе зверского набивания знаниями, грустно подумал Рэм, то как раз воспоминание о плаваньи... Всё-таки хорошо Элеку. Плывёт, зараза, и учится тут же. Подать, что ли, куда-нибудь проект школы на дирижабле? Наверняка был уже такой... до чего трудно придумать что-нибудь на самом деле новое!

       - А! - Белов сел. Сели и Тойво с Олегом - испуганно уставились на Рэма. - Я же рассказ почитать хотел... сейчас!

       Он завозился, включая книжку. Двое других мальчишек устроились удобней, заинтересованно глядя на Рэма. А тот осторожно положил книжку между всеми тремя и улёгся - словно бы он тут ни при чём. А между тем, Рэм включил звуковое чтение - там был выставлен его же смодулированый голос. Это он сделал, понял Тойво, потому что боялся: живой голос, собственный, подведёт при чтении. А программе же всё равно, пусть даже не отличишь её голос от живого Рэма...

       ... "- Привет!

       - Ты оттуда?

       - Ага...

       - Просто шагнул, наверно? Не оттолкнулся?

       - Да я помнил, что надо. И не оттолкнулся.

       - Садись..."...

       ...Рассказ слушали в полном одобрительном молчании. Рэм вообще продолжал делать вид, что он тут ни при чём. Но, когда раздался тихий мелодичный щелчок - "конец!" - он сел и сказал тихо, глядя в сторону скал:

       - Я вот думаю... может быть, когда я подрасту, то смогу изобрести такую доску. Чтобы летать на ней. Просто летать, как на сёрфах плавают.

       Олег и Тойво удивлённо переглянулись. Им обоим понравился рассказ. Очень. Но...

       - Рэмка, слушай, ты это... - Олег потёр двумя пальцами - быстро, как будто огонь трением добывал, была у него такая манера - переносицу. - Это бы здорово, конечно, но это же сказка. Не наука, а сказка. Волшебная история. Интересная, конечно, но ведь - выдумка.

       Рэм тут же ощетинился. Сел иначе - скрестив ноги, уперся в расставленные коленки ладонями и стал похож на смешного жулика Доцента из старого фильма "Джентльмены удачи", который недавно показывали на фестивале ретро кино из древнего СССР. (Только худого, Доцент в кино был толстенький).

       - Ой ты какой умный! А что такое сказка? Ну вот скажи, что такое сказка?!

       - Выдумка, которой не может быть, - Олег тоже сел, чуть нахмурился. - Она не плохая штука, но к жизни никакого отношения не имеет. Я имею в виду - к практической жизни. Не к... ну, не к духовному развитию, это другое дело.

       - А может, то, что наука просто пока объяснить не может? Вот и всё?! - Рэм наклонился вперёд. - Просто не знаем пока, как объяснить?! Вот самолёты...

       - Поееееехали! - Олег явно рассердился. - Самолёты летают по законам науки. Наука постоянно что-то новое открывает. Вчера не было, завтра будет, это правда. Но всё равно - ЗА! КО! НЫ! Законы есть! А деревяшка ни по каким законам летать НЕ! МО! ЖЕТ! Максимум - помогать парить, как мои крылышки!

       Рэм закусил губу. У него даже повлажнели глаза - от горячего желания что-то возразить и явной невозможности это сделать. Тойво - он, приподнявшись на локте, с растущей тревогой наблюдал за друзьями - тихо сказал:

       - Олег, ну ты чего? Разве плохо мечтать о таком? Ты же сам слушал, и тебе было интересно.

       - Как сказку, - Борисова тоже "заело". - А он тут барабанит, как град по крыше.

       - Сам ты!.. - Рэм вскочил, зло глядя на Борисова. Тот чуть-чуть прищурился в ответ - вызывающе:

       - Что - я сам? Да, сам. Да, я. И я тебе только сказал, что это - просто сказка. А ты...

       - Бал-да! - со звоном отчеканил Рэм. Повернулся, как на параде - и пошёл прочь вдоль косогора - не оглядываясь, не останавливаясь и не слушая окликов Тойво: "Ты чего? Ты куда? Рэмка, хватит!" Олег молчал. Ага, гляньте - разозлился тоже. Ну и пусть разозлился, тоже зло подумал Рэмка. Никогда больше с ним даже говорить не буду! Птичка несчастная! Летун! Шёл бы он! Летел бы! Хорошо, что его не было, когда он, Рэм, рассказывал Тойво про Землю - тоже стал бы вредничать, или посмеялся бы, или сказал, что так не бывает... дурак!

       Рэм шёл и шёл, сердито раздвигая руками траву, с которой горячими щекотными облачками вспархивали сгустки спор. Их тут же разносил ветерок. А мальчишка даже всхлипывал - не плакал, ещё чего, а именно всхлипывал, от злости и беспомощной невозможности доказать друзьям то, во что крепко верил сам. Потом идти расхотелось (он не знал, сколько прошёл, но - много), и Рэм, по-прежнему не оглядываясь, завалился в траву спиной.

       И почти сразу почувствовал, как успокаивается.

       Небо было высоким, розоватым, послеполуденным. С него уже не шёл жар, но зато жарила снизу пропёкшаяся с утра земля. Рэму казалось, что он лежит на чём-то живом, огромном и добром. И Рэм вдруг понял, что это никакое не небо, и он не лежит на спине в траве, а стоит над обрывом - на чужой, пока ещё не открытой, планете, которая, конечно же, есть, где-то есть, и её только надо найти. Внизу обрыва до горизонта во все края рос лес. Лес высоких деревьев, кряжистых, но с тонкими густыми лёгкими ветвями, тянущимися вверх. Эти деревья умели летать. Ну... по законам науки, конечно, просто ещё неоткрытым, нездешним - но они правда летали. Когда дул ветер посильней - они легко отталкивались множеством тонких корней и поднимались в небо, чтобы плыть и плыть над планетой, пока новый порыв ветра не опустит на землю - в новом, совсем новом месте.

       И, конечно, если из такого дерева сделать доску, называющуюся в книге Петренко загадочным словом "пиннот" и поэкспериментировать - то она непременно полетит. А как иначе?

       - Всё равно она полетит, - тихо сказал Рэм. И улыбнулся в небо - сказочным деревьям, приветливо машущим ветвями.

       Улыбнулся за секунду до того, как услышал - там, откуда пришёл - тревожное:

       - Рэм! Рэм-ка!

       Его звали - двое. Рэм перевернулся на живот и притих - пусть поищут. Но потом подумал, что Олег и Тойво могут на самом деле начать беспокоиться. Решат ещё, что с ним что случилось.

       И - коротко, заливисто свистнув, плавным движением всего тела встал на руки.

    * * *

    Автор рассказа благодарит Сергея Петренко

    за его замечательное творчество.

    ПРИЛОЖЕНИЕ:

    Алекс Джей Баттери

    Из книги "Наш космос".

    Изд. Букер Тейт. Лондон. 54 г. Г.Э.

    О ЗЕМНОЙ ПАРАДИГМЕ ОСВОЕНИЯ КОСМОСА

       Когда Земля только начинала колонизаторскую политику, то, надо признать, возникло множество сложностей теоретического плана. Мы совершенно не представляли себе, с каким населением встретимся на других планетах. Совершенно неожиданно выяснилось, что над нам довлеет неосознанное, но отчётливо запечатлённое в архетипе представление о "туземце", как о жестоком, коварном, некультурном, злобном, трусливом и агрессивном существе. Ещё не видя ни одного инопланетянина, мы, тем не менее, сделал такое вывод - да что там, он был сделан ещё до начала публичного обсуждения этой проблемы и "всплыл" во всей неожиданности на Межимперском Совете, состоявшемся 12 августа 1 года Экспансии.

       Это на самом деле оказалось для нас, землян, неожиданностью. Самым же неприятным было то, что теоретические выкладки были подтверждены практикой - пусть практикой всего одной планеты, но другой-то мы не имели в принципе! Вполне живы были ещё те, кто помнил Реконкисту и активно в ней участвовал; какого иного отношения к "туземцам" можно было от них ожидать? И что могли возразить социоисторики, честно дававшие заключения о том, что указанные выше архетипичные черты "туземца" - к сожалению, объективная истина? Мы дорогой ценой освободили Землю от полчищ чудовищ, сходных с нами человеческим обликом и полностью отличавшихся морально - и теперь перед нами в полный рост вставал вызов, на который мы не знали, что ответить.

       Каких только предложений не делалось! Наиболее разумным могло показаться - не затрагивать колонизацией вообще планеты, имеющие собственную разумную жизнь. Но во-первых, очень быстро выяснилось, что планет, пригодных для человека, в Галактике в целом немного. А во-вторых - разумно ли оставлять "в тылу" потенциально опасную расу, способную развиться со временем и нанести удар в спину? Высказывались и предложения о "зачистке" открытых планет от туземного населения - причём, как ни дико это звучит с точки зрения землянина нашего времени - с точки зрения нашего предка из мира почти вековой давности это вовсе не было проявлением жестокости. Реальный задокументированный опыт Земли подсказывал, как тяжело могут "икнуться" их носителю доброжелательность и неагрессивность, всегда принимаемые дикарями за слабость и трусость.

       Таким образом, мы выходили к звёздам, так и не выработав линию поведения - не только общую для Империй, но и сколь-либо непротиворечивую внутренне даже для каждой Империи в отдельности.

       По иронии судьбы, уже второй открытой Человечеством планетой стал Китеж - колония Русской Империи, 3-я планета ?Центавра (звезды Ригиль, расположенной в 4,36 св.лет от Земли). Планета, открытая в 1 г. Экспансии 2-й Звёздной экспедицией РИ (В.В.Игнатович, "Гамаюн"), оказалась населена племенами охотников и собирателей, стоявших на уровне примерно земного палеолита. Даже сейчас хорошо памятно то, сколько было сломано копий о возможности-невозможности колонизации, мерах защиты (в том числе - превентивных!), о том, как опасливо, в полной готовности к сражениям, расселялись по планете колонисты...

       К величайшему нашему удивлению опасения наши оказались пустыми. Харг-карт, туземцы Китежа, вовсе не соответствовали нашему образу "туземца". Если исключить дюжину конфликтов, в том числе, увы, кровавых, вызванных элементарным непониманием сторон, ситуация за полгода "утряслась" ко взаимному удовольствию и пользе. А в годы Первой Галактической Войны ополчение харг-карт не только помогло колонистам отстоять планету от первого десанта Альянса, но в дальнейшем с похвальной непреклонностью и отзывчивостью выставляло всё новые и новые отряды добровольцев в лёгкую пехоту - и они покрыли себя славой на полях сражений всех фронтов, хотя вряд ли могли тогда в полной мере осознать масштаб войны, в которой участвовали исключительно из приязни к соседям-землянам.

       Ещё более удивительным оказалось то, что Китеж вовсе не был исключением...

       ...Для нас это оказалось культурным шоком и в какой-то степени укором. В Галактике нас ждали вовсе не орды кровожадных злодеев-"туземцев" - а скорее разноликая масса Разумных, может быть, и отличных от нас внешне, но по задаткам ничуть нам не уступавших - и при этом находящихся под гнётом нескольких вполне цивилизованных, но зверски жестоких рас. Весь опыт нашей маленькой Земли с её историей оказался неприменим к новой политике.

       Это наводит на некоторые мысли - не было ли многотысячелетнее расовое противостояние на Земле столь ожесточённым всего лишь потому, что в поведенческую матрицу наших ныне сгинувших "соседей по планете" кем-то когда-то были заложены жестокость, коварство, злоба, бескультурье и агрессивная трусость - все те качества, которых мы так и не встретили сколь-либо массово среди слаборазвитых Чужих? И если ответ положителен - то кем и когда это было сделано?

       Эта обширная и загадочная тема всё ещё ждёт своего исследователя...

       ...Обращает на себя внимание и ещё одна закономерность. За два с половиной почти века мы открыли - именно открыли первыми, а не просто встретили - несколько десятков рас. Среди них были и те, кто - в той или иной своей части - относился к нам крайне агрессивно, причём безо всякого разумного либо даже внерассудочного повода с нашей стороны. Все хорошо помнят боевые действия, которые разворачивались не столь давно на Сумерле.

       Так вот. Из обобщённого опыта таких контактов и конфликтов можно сделать один немного забавный вывод. Как правило, катализатором неприязни к землянам служила религия, отвечающая нескольким пунктам:

       1.претензия на единственную непогрешимость в сфере эзотерики (аналог авраамических религий Земли);

       2.наличие мощного аппарата подавления инакомыслящих;

       3.наличие экспансионистски-религиозных планов;

       4.крайняя жестокость ко всему и всем, что и кто не укладываются в догмы этой религии.

       В случае, если общество "не доросло" до такой религии либо сумело избегнуть данной детской болезни роста - контакт с землянами практически никогда не переходил в сколь-либо значимую по длительности или количеству жертв фазу вооружённого противостояния.

       Таким образом, невольно получил, скажем так, всегалактическое подтверждение вывод, сделанный ещё в конце Серых Войн Джесси Калвертом - религии авраамического типа "отключают" значительную часть человеческих чувств, включая логику, любопытство и т.д.





    СКРИПАЧ НЕ НУЖЕН


      Этот рассказ сюжетно примыкает к романам "Мир вашему дому!" и "Горны Империи". Итак - Безвременье и Серые Войны.


       Я смотрел на эту парочку и не мог понять, как они дошли? Как, а главное - зачем?

       Видимо, двое витязей, сидевших за столом в углу приёмной, тоже не могли этого понять. Грузные от снаряжения и тёплой одежды (которую им не хватало сил расстегнуть), с поднятыми на лоб очками и размотанными шарфами, заросшие грязью и бородами, они сидели тут уже два часа, положив на стол оружие - пришли из экспедиции в Витебск, чтобы доложить, что город мёртв. Уходили трое, пришли двое. Их никто не трогал - пусть отсидятся, а когда поймут, что вернулись в безопасное место - тогда можно будет вести отдыхать по-настоящему. А пока чревато даже просто заговаривать.

       Они и на этих-то двоих смотрели нехорошо.

       Впрочем, я их понимал...

       ...Первые три месяца, как я тут работал - поток беженцев не утихал. Нас было тут аж трое на двенадцатичасовых сменах (двое в сутки, третий 12 часов отдыхает) - и это при том, что каждые руки в городе были на вес жизни. Не золота, какое там золото - на весь жизни. Мы принимали, сортировали, выписывали документы и справки... расстреливали. Потом поток стал утихать, и я остался тут работать один. Потом - последние пять месяцев - не было никого, и я, хотя и осталась за мной эта должность, перешёл на водоочистную. В самом деле - не сидеть же непонятно зачем в пустой комнатке, пахнущей хлоркой и люголем... Большинство людей планеты Земля погибли. Кто не погиб - нашли себе какое-то место в новой страшной жизни. И не очень-то стремились это место покидать, справедливо боясь, что будет хуже...

       И вот прибежал вестовой Пашутина и сказал про беженцев. Я сперва не поверил, мы возились с антенной (уже две недели, и ничего не получалось). Но потом, конечно, понял, что это не шутка, кто же так шутит.

       Во дворике было чисто от снега - наши умельцы сделали какие-то ветроулавливатели, постоянно свистящие вихри выметали снег в щели. Но сверху он шёл и шёл, сыпал и сыпал. По периметру стояли три десятка чёрных тополей, старых, не пирамидальных. Многие наши всё спорили, умерли деревья или ещё оживут когда-нибудь. Я не спорил. Не всё ли равно? Ничего уже не будет прежним.

       Про витязей мне сказали, что они там сидят. А вот беженцы меня удивили...

       ...Я и сейчас удивлялся, глядя на них.

       Когда я увидел эти футляры, я думал, что там всё, что угодно. (Один кадр в своё время в таком же, только больше, притащил младшую дочку.) Консервы, оружие. Вещи какие-то личные, в конце концов.

       Хрен.

       Там были скрипки. Две скрипки.

       Мужик... нет, не мужик, скрипач постарше был лет сорока, где-то так. Типичный такой музыкантик из заслуженных, не от мира сего - низенький, худенький, носатый, шевелюристый, с потерянным взглядом за очками. Когда он сказал, что лауреат, я не удивился и сразу поверил. Именно такие они и есть - лауреаты. Ростроповичи, мать их Страдивари. Такой даже в городе из прошлой жизни без милиции, международных комиссий и юриста существовать не мог. А как он больше года прожил-то в ЭТОМ мире?! Вот ведь фокус...

       Мальчишке было лет двенадцать. Породистый - русый, сероглазый, пухлогубый - не в этого взлохмаченного... но с такими же перепуганными глазами. Тоже скрипач. Юное дарование. А этот ему кто, неужели отец?

       Выглядели они неухоженными, одетыми шаляй-валяй, лишь бы теплее, но не голодными и не больными.

       - Оружие, лекарства и наркотические средства, продукты, горючее и изделия из драгоценных металлов имеются? - я придвинул расчерченную тетрадь и запылившуюся пачку бланков удостоверений.

       - Нет, - торопливо сказал скрипач. Я кивнул, вопрос был задан для проформы и чтобы войти в подзабытый ритм.

       - Прибывая на эту территорию, вы должны осознавать, что она подконтрольна Движению РА и что любое нарушение правил поведения на ней карается смертью.

       - Мы осознаём, - скрипач робко улыбнулся.

       - В случае если вашим спутникам не исполнилось 14 лет - ответственность за них несёте вы, - продолжал гнуть я. Кто-то из витязей хмыкнул или хрюкнул.

       - Я несу, - подтвердил скрипач. Мальчишка молчал, глядя в футляр своей скрипки.

       - Фамилия, имя, отчество, - я обмакнул перьевую ручку в чернильницу.

       - Моя - Марк Захарович Ройтманович, - представился скрипач, гордо откинув голову. За столом витязей коротко рассмеялись. - Мальчика зовут Слава.

       - Меня не интересует, как зовут мальчика, меня интересует его имя, фамилия и отчество, - уточнил я. - Он не немой?

       - Н-нет... - Марк Захарович растерялся. - Славик...

       - Вячеслав Игоревич Аристов, - тихо, но отчётливо сказал мальчишка, на секунду подняв глаза.

       Я вписал данные, потом - даты рождения (Ройтмановичу оказалось тридцать восемь, мальчишке, как я и предполагал - двенадцать. И они точно не бедствовали особо. Среди последнего потока беженцев сорокалетние мужчины походили на стариков, двенадцатилетние дети тянули на больных дистрофией тридцатилетних карликов...)

       - Ваша профессия, - кивнул я Ройтмановичу. Он опять принял позу собственного бюста:

       - Я скрипач. Лауреат...

       - Во мудак, - отчётливо сказали за столиком. Я покосился туда. Если эти двое сейчас сорвутся на скрипача - мне их не отогнать. Но витязи смотрели с живым интересом, как спектакль.

       - Я спросил о профессии, - прервал я начавшееся было перечисление титулов.

       - Но... э... скрипач - это и есть...

       - Ясно, профессии у вас нет, - кивнул я.

       Само по себе это было неудивительно. Я не беру ту массу менеджеров, брокеров и хакеров, которая заполонила Россию перед войной. Но ведь и у нас был депутат Государственной Думы, который считал, что "депутат" - это профессия, пытался организовать "представительный орган" и требовал, чтобы мы спасли его семью. Какого хрена он не пытался спасти её сам - я так и не понял, а объяснений получить не удалось, так как в порядке межфракционной борьбы надоевшего всем придурка повесили, а потом переработали на фосфаты. Пытавшийся выкаблучиваться "известный модельер" оказался намного более приятным человеком и, слегка войдя в контакт с реальностью, стал просто незаменим на поприще нашей хиленькой текстильной промышленности. Ну а забрёдший к нам с десятком спасённых им детишек и чудом оправившийся от лучёвки капитан-американец Сандерс вообще был отличным парнем и, когда он погиб в бою с бандой месяц назад, его оплакивал весь город.

       - Но я лауреат... - снова начал скрипач. Я поднял руку:

       - Это меня не интересует. Кем приходится вам мальчик?

       - Он мой лучший ученик... мы из Смоленска...

       Я поглядел несколько мягче. Неужели спас мальчишку? Что ж, было и такое. Были родители, которые съедали своих детей (и наоборот). А были совершенно посторонние люди, отдававшие здоровье, силы, жизнь - чтобы выжили чужие дети. Я