Оглавление

  • По следам карабаира
  •   От автора
  •   1. С места — в карьер
  •   2. Афинское ограбление
  •   3. Жунид нападает на след
  •   4. Золотой медальон
  •   5. Особое поручение
  •   6. Версии, предположения и догадки
  •   7. Тихая усадьба
  •   8. Вперед — на Чохрак!
  •   9. Следы в Черном лесу
  •   10. Конец Ивасьяна
  •   11. Кто такой Газиз?..
  •   12. Побег
  •   13. Последний «рейд» ротмистра Унарокова
  •   14. Зулета остается одна
  •   15. Эхо кутских выстрелов
  •   16. Похитители карабаира
  •   17. Логово Паши-Гирея
  •   18. В тупике
  •   19. К Балан-Тулхи-Хану приходит гость
  •   20. Жуниду предлагают взятку
  •   21. Одноухий Тау признает свое поражение
  •   22. Карабаир на ковре
  • Кольцо старого шейха
  •   1. Знакомые все лица
  •   2. Странная кража
  •   3. Черновая работа
  •   4. Покушение
  •   5. Коноплянов «завинчивает гайки»
  •   6. Есть вещи, которые не забываются
  •   7. Еще одна ошибка Коноплянова
  •   8. Все карты в одних руках
  •   9. Человек с чемоданом
  •   10. Когда количество переходит в качество
  •   11. Перемены
  •   12. Особняк на окраине Дербента
  •   13. Вырванная страница
  •   14. Майор Шукаев допускает промах
  •   15. Цыганский барон
  •   16. На всех фронтах
  •   17. Засада у Покровской церкви
  •   18. «Вторая капля»
  •   19. «Я снова нашел тебя, Зулета…»
  •   20. Что можно успеть за пять часов бессонной ночи
  •   21. Выстрелы в старой башне
  •   22. В Дербенте
  •   23. Омар Садык признает свое поражение
  •   24. Последние штрихи

    По следам карабаира. Кольцо старого шейха (fb2)


    Рашид Кешоков
    По следам карабаира
    Кольцо старого шейха

    По следам карабаира

    От автора

    Более чем за тридцать лет работы в органах расследования у меня не было недостатка в неожиданных встречах. Но одна из них особенно запомнилась мне. Не случись ее, может, никогда не появилась бы на свет эта книга.

    Весной 1961 года в кабинет ко мне вошел старик. Здороваясь, я, по профессиональной привычке, несколько задержал взгляд на его лице. Что-то показалось мне в нем знакомым. То ли седые, обвисшие книзу усы, то ли остроконечная бородка, то ли клинообразный шрам на щеке.

    Я молчал, ожидая, пока посетитель заговорит.

    — Узнал вас в клубе, начальник, когда читали лекцию, — начал он глухим, хрипловатым баском. — Не посмел, однако, подойти.

    И тогда смутная догадка превратилась в уверенность. Я отлично знал этот голос.

    — Паша-Гирей Акбашев!

    — Он самый, — слегка улыбнулся старик.

    С этим именем многое было связано. Дело Ивасьяна, история бандитской шайки ротмистра Унарокова, события в районе Лабы, на Зеленчуке и Баксане…[1].

    — Как же вам удалось уцелеть? — не удержался я от вопроса, не слишком, разумеется, дипломатичного.

    Он опять усмехнулся:

    — Вовремя, так сказать, осознал ошибки. Правильно понял обстановку. Вот так…

    Он охотно стал рассказывать о своем житье в лагере, где получил специальность. Сейчас работает в совхозе, слесарничает в ремонтной мастерской. Иногда балуется охотой. В это воскресенье был в лесу и наткнулся в кустарниках на спрятанные продукты — пять бочек брынзы, три бидона сливок и два ящика сливочного масла. Место приметил. И вот пришел…

    Я поблагодарил Акбашева за честный поступок и тут же отдал необходимые распоряжения. Видимо, находка Паши-Гирея имела прямое отношение к хищению на маслосырзаводе.

    …Долго потом не шла у меня из головы встреча с Акбашевым. Все-таки под конец жизни преступник стал человеком…

    И вот тогда возникла мысль написать эту книгу. Материала, действительно, было более чем достаточно. События, которые всколыхнула в памяти встреча с Акбашевым, относились к 1933–1935 годам. На Северном Кавказе в ту пору милиция вела энергичную борьбу по ликвидации, воровских и бандитских шаек, состоявших главным образом из бывших белогвардейцев и кулаков, связавшихся с уголовными элементами. Своими преступными действиями они подрывали экономику колхозов, терроризировали население. Таким образом, борьба с ними в известной степени становилась проблемой социальной.

    Чтобы восстановить в памяти следственные дела, уточнить отдельные факты, мне пришлось снова объездить места, где приходилось тогда работать, посетить прежних сослуживцев, заглянуть в архивы.

    Обдумывая план будущей книги, я решил изменить лишь фамилии героев и названия населенных пунктов. В основу романа положены действительные события. Во веем же, что касается внутреннего мира Персонажей, мотивов их поведения, я оставлял за собой право на вымысел.

    Кстати, о героях. Их много в романе. Может быть, даже слишком много. Разумеется, можно было, используя право, которое давал жанр, часть людей, памятных мне по действительным событиям, оставить за пределами книги, часть соединить, слить, так сказать, в двух-трех обобщенных образах. Но я не сделал этого, потому что реальная, повседневная жизнь и работа в аппарате милиции сталкивает чекиста с огромным количеством людей и просто фамилий. Нужны предельная четкость мысли, логика и незаурядная память, чтобы не запутаться в веренице дел, фактов, свидетельств и имен. Но тут уж ничего не поделаешь, не сократишь и не убавишь. И я решил оставить все так, как было в действительности.

    К тому же, расследование преступления, которое ведет главный герой романа Жунид Шукаев, заставило его исколесить весь Северный Кавказ. И, приезжая в тот или иной город, он по долгу службы и в поисках помощи волей-неволей обращался в территориальные органы милиции и работал бок о бок с их сотрудниками, которых я должен был описать в книге.

    Хочу выразить здесь мою глубокую признательность за помощь в работе над романом заместителю начальника Главного управления милиции МВД СССР комиссару милиции 2-го ранга Борису Васильевичу Новикову.

    1. С места — в карьер

    Скорый поезд Москва — Новороссийск подходил к Краснодару. Оставалось не более полутора часов езды.

    Стучали на стыках колеса, состав потряхивало. В окна сочился сырой мартовский рассвет. В предутренней мгле чернели пустынные пашни с грязновато-белыми островками подтаявшего снега, мелькали кирпичные железнодорожные домики с ржавыми крышами, густо присыпанными морозным инеем. Над ними гомонили проснувшиеся вороны.

    В третьем вагоне поезда ехал к месту назначения Жунид Шукаев, выпускник московской специальной школы милиции.

    В двадцать пять лет хорошо спится. Подложив под голову шинель и прикрыв лицо фуражкой с малиновым околышем, Шукаев мирно посапывал во сне.

    Достаточно, пожалуй, было одного взгляда на его крепкую фигуру, в сероватой гимнастерке, перетянутой портупеей, темно-синих галифе и хромовых сапогах, новеньких и, наверно, со скрипом, чтобы определить: владелец всего этого молод, здоров, полон сил и энергии и, конечно, рассчитывает завоевать мир.

    В том же купе на нижней полке дремала под одеялом довольно пышная блондинка лет тридцати в черном шевиотовом костюме. Из-под подушки выглядывал краешек пушистого берета. В те времена в поездах никто не рисковал расставаться на ночь с верхней одеждой. Тем более, если Ростов приходилось проезжать ночью. Проводники с вечера запирали вагоны на все замки, а пассажиры, всласть наговорившись о дерзких ограблениях и нагнав на себя страху, до полуночи ворочались на своих полках, поминутно ощупывая чемодан у изголовья или кошелек в самом сокровенном кармане.

    Все спали. Проводник, сидя, подремывал у себя в купе Идя под уклон, паровоз прибавил скорость. Лязгнули буфера.

    Блондинка проснулась. Привычным движением поднесла руку к настольной лампе, глянула на свои золотые часики и зевнула. Было без четверти шесть. Потрогав пухлым пальцем родинку, «на подбородке, хотела было перевернуться на другой бок, но, видимо, вспомнив что-то, села, спустив ноги на пол, и заглянула под лавку…

    — Мои вещи! Как же так? Мои вещи! Товарищи, да проснитесь же!..

    Поднялся переполох. Пассажиры повскакивали с мест, проверяя свою поклажу. Больше ни у кого ничего не пропало. Блондинка тихо плакала. Проснувшийся Шукаев стоял около нее, сочувственно покачивая головой. Открытое смуглое лицо его выражало самое горячее участие. Но он еще не сумел связать того, что произошло, со своим новым положением. Школа милиции, оставшаяся позади, именной пистолет, висевший у него на боку в желтой кожаной кобуре, фуражка с малиновым околышем, — все это стояло в одном ряду и должно было вступить в силу там, куда он едет, а дорожная кража, случившаяся чуть ли не на его глазах, — в другом.

    К нему подошел один из пассажиров, высокий стройный мужчина грузинского типа, с усиками.

    — Видимо, происшедшее должно заинтересовать вас? — обратился он к Жуниду.

    — Разумеется, вы должны предпринять что-нибудь, — заметила худощавая женщина в пенсне, которая до этого утешала всхлипывающую блондинку.

    — Да, но… — замялся Шукаев. — Железные дороги, знаете, они обслуживаются транспортными органами..

    — А вы?..

    — Я назначен в территориальное учреждение и… не вправе вмешиваться…

    Он смутился и замолчал, только сейчас сообразив, как нелепо и жалко выглядит со своими отговорками. С человеком случилась беда, и никому нет дела до тех книжных истин, которые он, Жунид, недавно усвоил. Люди ждут от него помощи.

    — Хорошо, — покраснев, сказал Жунид. — Плевать на формальности. Я попытаюсь. Только вы мне поможете, — повернулся, он к проводнику. — Как ваша фамилия?

    — Игнатов… Ефим Иванович. А что я должен делать?

    — Возьмете все ключи и пойдете со мной.

    — Сей момент…

    — А теперь подробнее — что у вас украдено? — спросил Жунид у блондинки.

    — Кожаный саквояж… знаете, такой, с двумя никелированными замочками. В последний раз я проверяла, не доезжая Тихорецкой: все было на месте.

    — Так… Ефим Иванович, где мы сейчас находимся?

    — На пролете между Кореновской и Динской… Так что еще могу доложить, товарищ начальник, не знаю, как вас… — с самого Ростова никто не слезал. В ресторан, правда, через наш вагон пассажиры ходили… но подозрительных не заметил… Да скоро уж — Краснодар. Тамошние чекисты разберутся (видимо, проводнику не очень улыбалась перспектива участвовать в дознании)…

    — Поздно будет, — сказал Шукаев и, задав потерпевшей еще несколько мелких вопросов, оделся. Нужно было спешить. Он знал, что вагонная кража прежде всего требует быстроты действий. На любой остановке, и даже не дожидаясь ее, вор может исчезнуть.

    Шукаев не был новичком. Свою службу в милиции он начал почти шесть лет назад, придя туда по путевке комсомола. Сначала работал в дактилоскопической лаборатории угрозыска, потом — помощником оперуполномоченного около трех лет. Тогда за успешную ликвидацию воровской шайки в окрестностях Темрюка получил именное оружие. Вскоре его направили, как молодого способного сотрудника, в школу милиции.

    …Попросив блондинку присмотреть за его чемоданом, Жунид вышел с проводником из купе.

    * * *

    Состав, преодолевая длинный изогнутый подъем, грохотал сильнее прежнего. «Скорость невелика — если кто-нибудь и будет прыгать, то только сейчас, — мелькнуло в голове Жунида. — Скорее в последний вагон! Именно оттуда безопаснее спрыгнуть, и бывалые воры хорошо это знают».

    — Не хотел я при пассажирах-то, — заговорил вдруг Игнатов. — Но пустое дело вы, молодой человек, затеяли. На этом пролете — завсегда кражи. Только не помню случая, чтоб нашли…

    — Поживем — увидим, — улыбнулся Шукаев. — Я не люблю говорить заранее, но кажется мне, что мы с вами найдем…

    — Это почему ж так уверен?..

    — Я сказал: «кажется мне»… И вот почему. Саквояжик небольшой, не новый, по ее рассказу. В купе были вещи посолиднее. Значит, вор мелкий, взял что поближе. Возможно, неопытный. Женщина эта говорит, что перед Тихорецкой, то есть полчаса назад, вещи ее были на месте. За это время поезд не останавливался и не сбавлял скорости, значит, спрыгнуть, не рискуя собственной головой, было невозможно. Во всяком случае этот саквояж — довольно низкая цена, ради которой стоило бы рискнуть на такой прыжок. Значит…

    — Значит, вор — в поезде?

    — Да, если женщина точно назвала время пропажи. Идемте-ка скорее…

    Они поспешили к последнему вагону. Как только Игнатов открыл дверь тамбура, Шукаев услышал шарканье ног.

    — Дяденьки, отпустите! Ой, що ж це робиться!! — раздался звонкий голос.

    …Двое дюжих мужчин тащили из тамбура в вагон упиравшегося подростка. Тот лежал на полу, уцепившись за поручень.

    — Стойте! — отстранив проводника, Жунид бросился к ним — В чем дело? Оставьте парня.

    — Вовремя подоспели, — отряхиваясь, ответил мужчина в кожанке. — Вот, на месте преступления, можно сказать, поймали этого типа. — И показал на небольшой чемодан, стоявший у его ног. — Стащил — и наутек!

    — Кроме вашего чемодана, у него ничего не было?

    — Нет, — ответил второй пассажир, избегая взгляда Шукаева. — Я догнал мальчишку здесь… Стукнул меня этой штукой и — ходу… Пожалуйста, взгляните…

    На широкой мясистой ладони его лежал свинцовый кастет.

    Паренек, не вставая с пола, хныкал, размазывая рукавом грязь и кровь по веснушчатой физиономии. У него была рассечена губа, оба глаза заплыли синяками.

    — А вы знаете, граждане, самоуправство нашими законами не поощряется, — зло сказал Жунид, вглядываясь в лица своих неожиданных помощников. Тот, что в кожанке, не отвел взгляда, другой опустил глаза.

    — Товарищ Игнатов, — продолжал Шукаев. — Отведите потерпевших в служебное купе. Чемодан пусть возьмут. А с мальцом я поговорю здесь. Через пару минут буду. Подождите меня.

    — Рассказывай, да покороче, — повернулся он к парнишке, когда все ушли.

    Тот продолжал хныкать. Рыжие волосы его, растрепанные и грязные, закрывали лоб. Длинные, худые ноги в опорках несуразно торчали из-под старенького драпового пальтеца. Косоворотка разорвана на груди. Словом — жалкое зрелище.

    — Говори правду, — мягко сказал Жунид. — Вставай и говори. Тебе же лучше будет.

    Парень повиновался и довольно проворно встал, нахлобучив на голову видавшую виды кубанку.

    — Ну, долго будем молчать? — сказал Шукаев уже более строгим тоном. — Ведь ты не сам, я же знаю… Не сам ведь?..

    — Не сам, факт, не сам, — затараторил вдруг рыжий, продолжая всхлипывать и путая русские слова с украинскими. — Ты ж меня, считай, от смерти спас… так усё расскажу. Не сам я, дядько, то воны все…

    — Кто?

    — Прутков Буян и той… Яшкин Володька. Только до них иначе как по крышам не пидешь…

    — А вещи?

    — Яки вещи?

    — Не крути, хуже будет!

    — Та ни. Я не кручу. Уси шмотки в угле, на паровозе. Там и Буян. Главный он у них…

    В тамбур заглянул Игнатов.

    — Начальник! Те двое послали меня, старика, подальше и ушли. Не подчинились, значит.

    Жунид мысленно обругал себя за небрежность.

    — Ладно. Ими я сам займусь. Возьмите пока этого героя к себе в купе. Да смотрите за ним хорошенько. Справитесь?

    — Постараюсь, — с уважением поглядев на Жунида, ответил проводник.

    — А теперь — дайте мне вагонные ключи. Возможно, они мне пригодятся. И ждите меня. Не оставляйте его одного.

    Добираясь к паровозу, Шукаев обратил внимание, что все торцовые двери в вагонах были открыты. Ключи понадобились ему только чтобы открыть ресторан и мягкий вагон. В ресторане его проводила удивленным взглядом буфетчица, возившаяся возле стойки с посудой, а в мягком он налетел на толстого коротышку-проводника, который о чем-то яростно спорил с рослым молодым франтом в синем костюме и лакированных «ДЖИММИ».

    — Кто вам сообщил, что у нас «ЧП? — спросил франт, удерживая Шукаева за рукав.

    — Какое «ЧП»? Говорите быстро. Мне некогда…

    — Я — Глинский, Иван Глинский, — с готовностью отвечал тот, — руководитель эстрадного ансамбля. — Баян у меня… того… украли…

    — Когда обнаружили?

    — Час назад!

    — Не обещаю, — покачал головой Жунид. — Но буду иметь в виду. А теперь — пропустите меня!

    — Дальше хода нет, товарищ начальник. Там — почтовый, — предупредил проводник.

    — Знаю, — бросил Жунид и исчез за дверью.

    Почтовый можно было миновать только по крыше. Поезд шел, видимо, на предельной скорости. Рассвет разгонял темноту, гасил одну за другой тусклые звезды. На востоке уже алела яркая полоса. Холодный ветер швырял в лицо крупинки паровозной гари. Жунид закрепил фуражку лямкой, застегнув ее на подбородке, поднял воротник шинели и осторожно стал на сцепление. Теперь — оттолкнуться как можно сильнее, чтобы достать верхний срез крыши. Это ему удалось. Уцепившись за какой-то болт, он подтянулся и вылез. Осторожно прилег на краю крыши, всматриваясь в пыхтящий впереди паровоз и стараясь не набрать в легкие дыму, который слоистой пеленой струился над вагонами. Никого не было видно. Ни на паровозе, ни на тендере. «Неужели рыжий обманул?» В это время толстый проводник открыл дверь и, решив, видимо, что происходит нечто неладное, побежал к начальнику поезда.

    Между тем Шукаев, миновав почтовый, подобрался к тендеру.

    Светало. Ветер, изменив направление, бил теперь в сторону. Приподнявшись, Жунид отчетливо разглядел чей-то затылок в ушанке. Упершись ногой в колпак вентиля, рывком уцепился за верхнюю скобу тендера, подтянулся. Обернувшийся на шум детина в стеганке, увидев черный зрачок пистолета, медленно поднял руки. Маленькие, широко посаженные глазки его воровата забегали по сторонам.

    — Вещи! Живо! — крикнул Шукаев, напрягая голос.

    Вдруг раздался оглушительный скрежет: состав дернулся с такой силой, что Жунид, ободрав ладонь о шершавую скобу, перелетел через борт тендера прямо на грабителя, и они оба покатились по угольной пыли. Верзила в стеганке оказался довольно ловким: через несколько секунд грязные его руки больно сдавили Жуниду шею, но Шукаев сумел вырваться. В этот момент, выхватив из-за голенища нож, бандит размахнулся, но неожиданно со стоном отлетел в сторону, получив удар пистолетом по голове. Жунид нечаянно нажал курок. Пуля чиркнула о железную лопату и просвистела мимо.

    Подоспели кочегар и машинист паровоза, помогли Шукаеву обезоружить и связать бандита. Он сидел на груде угля со стянутыми ремнем руками и часто дышал, исподлобья посматривая вокруг.



    Обычно преступников изображают дегенератами: этакими гориллообразными существами с массивными челюстями, нависшими надбровными дугами и так далее. Этот был высок ростом, но похож на простого, с виду добродушного деревенского увальня: пшеничный чуб из-под ушанки, серые маленькие глаза, полные губы, слегка приоткрытые, что придавало всему лицу какое-то глуповатое выражение.

    Тут же в угольной яме лежали баян в чехле, саквояж и два фибровых чемодана.

    — Как же это вы — один? — спросил машинист Жунида. — Опасно ведь!..

    — Так получилось, — устало ответил тот. — Зовите же кого-нибудь. Видимо, начальника поезда…

    — Иду, сейчас иду, — заторопился машинист. — Кстати, выясню, кто сорвал стоп-кран. Почему стали.

    Из будки вышел помощник машиниста Исуф Амшоков.

    — Здравствуйте! Постой, постой, — сказал он, вглядываясь в перепачканное углем лицо Шукаева, — да ведь это.

    — Он самый, Исуф, — не дал ему договорить Жунид, протягивая руку. — Твой земляк!..

    — Вот встреча! — разулыбался Исуф. — Как ты здесь очутился?

    — Да вот так. Еду к месту службы.

    — А это? — кивнул Исуф в сторону бандита.

    — Дорожное происшествие… Кажется, ваш главный, наконец, появился?..

    — Да, он.

    К паровозу приближались начальник поезда и франтоватый Глинский. Вслед за ними семенил проводник мягкого с двумя пассажирами. Жестикулируя, он показывал им на вагон-ресторан и что-то торопливо объяснял.

    Шукаев улыбнулся:

    — Это толстяк, конечно, сорвал стоп-кран, — сказал он. — А те двое, наверно, владельцы фибровых чемоданов…

    * * *

    Всю свою сознательную жизнь Жунид Шукаев терпеть не мог канцелярщины во всех ее проявлениях. Это качество, само по себе, может быть, не такое уж плохое, приносило ему немало неприятностей в школе милиции, где от курсантов требовались не только знания, но и умение вести документацию, оформлять протоколы следствия и множество других бумаг. Правда, у Жунида была еще одна черта — упорство. И он научился всему, что нужно. Любить бумажную волокиту по-прежнему не мог, но управлялся с нею быстро и четко.

    Ничего не забыл он и теперь, хотя это уже не было похоже на занятия в школе милиции. По всей форме составили протокол задержания вора, действительно оказавшегося Прутковым Борисом по паспорту, а по кличке — Буяном. Его отвели в свободное купе ревизора. Вещи, похищенные у пассажиров, сложили там, же. Вручить их владельцам до заполнения соответствующих документов Шукаев не имел права.

    Выслушав по этому поводу несколько не очень лестных реплик Глинского и других потерпевших, Жунид вежливым жестом показал, что разговор окончен.

    — А вы знаете, — сказал проводник, когда пассажиры вышли, — я ведь вас за злодея принял. Что, думаю, за милиция, если по крышам шастает? Не иначе — переодетый жулик. Начальнику доложил… Тогда поезд и остановили… А вы, выходит, настоящий.

    — Выходит, — усмехнулся Жунид.

    Дверь купе поехала в сторону, и на пороге показался сотрудник ОГПУ в темно-сером кожаном реглане с одной шпалой в петлицах. Был он черноволос и смугл, глаза, окруженные мелкой сеткой морщин, смотрели устало и как будто равнодушно.

    — Здравствуйте, — сказал он. — И поздравляю. Слышал уже о ваших успехах. Вот мое удостоверение.

    Жунид пробежал документ глазами. Выдан он был на имя оперуполномоченного Краснодарского линейного пункта ОГПУ Георгия Галактионовича Мартиросова.

    Шукаев тоже предъявил Мартиросову свои бумаги, передал изъятый у вора финский нож и протокол задержания.

    — Дайте закурить, — подал голос сидевший в углу Прутков.

    — Так это ты, Буян? — вглядевшись, отозвался Мартиросов. — Здорово. Понимаете, — повернулся он к Шукаеву. — Ведь я его без малого третий месяц разыскиваю… Типчик. А ну-ка встань!..

    Прутков нехотя поднялся. Мартиросов расстегнул на нем ватник.

    — Так и есть. Брюки и пиджак снял с Петьки?!

    Ни один мускул не дрогнул на лице Буяна. Он пожал плечами и спокойно ответил:

    — Не возьму в толк, о чем вы. Костюм энтот в воскресенье на толкучке купил. Можете так и записать. О Петьке вашем не слыхал…

    — А нож? — Мартиросов слегка подбросил финку на ладони.

    — Что нож?

    — Чей?

    — Почем я знаю.

    — Не знаешь, значит. А вот Володя Яшкин, его около часа назад взяли на станции, кое-что рассказал о новогоднем вечере в паровозном депо…

    — Не темни, начальник, не поймаешь, — вяло сказал Прутков.

    — Ладно. Потом поговорим. Пока подумай. Есть над чем.

    Мартиросов сел рядом с Жунидом.

    — Дайте закурить, — снова попросил Буян.

    — Развяжите его, — велел оперуполномоченный проводнику. — На, кури! — И бросил на столик пачку «Нашей марки».

    Жунида между тем все больше тревожила мысль о рыжем пареньке. Как помочь ему? Было в нем что-то жалкое и наивное. Надо бы выяснить сначала, каким образом попал он в такую компанию?

    Поезд подходил к узловой станции. Проводники заканчивали уборку в вагонах. Пассажиры суетились возле своих вещей, оживленно переговариваясь.

    Шукаев, попрощавшись с Мартиросовым, отправился в свой вагон. В служебном купе Игнатов пересчитывал постели. Рыжий парнишка сидел возле окна.

    — Ну, спасибо тебе, браток, за правду, — сказал Жунид садясь.

    — Значит, парень не совсем отпетый? — резюмировал Игнатов, с любопытством поглядев на Жунида. — Вот, пожалуйте, тут фамилии тех двух прописаны, которые избили его Не понравились они мне что-то.

    — Некогда с ними возиться, — кладя бумажку в карман, ответил Шукаев. — Скоро станция…

    — Ну, дело ваше, я пойду пока билеты пассажирам раздам, — сказал проводник и вышел.

    — Как зовут? И откуда ты родом? — спросил Жунид паренька.

    — Дуденко моя хвамилия, — охотно отвечал тот. — Семен Родионович Дуденко. С Елизаветинской мы, що в десяти верстах от Краснодара.

    — Родители есть?

    — Отца не помню. А мать недавно померла… — Покопавшись в кармане, Семен вдруг вытащил связку железок, назначение которых «неспециалисту», пожалуй, невозможно было определить, и протянул их Шукаеву.

    — Возьмить, дядько. Мабуть, сгодятся они вам… не придется ни у кого больше ключей просить… Это Буяновы «волчата»…

    Жунид, взяв отмычки, некоторое время задумчиво рассматривал их. Набор был изготовлен искусной рукой. Особенно один инструмент, состоящий из пяти стальных пластин разной формы.

    — Давно ты у Пруткова?

    — Ни, недавно. С неделю, мабуть.

    — Так… Сколько же вы дверей в поезде открыли этими «волчатами»?

    — Та ни одной. Не треба було. Я ж с вечеру в вагоне. Спал под лавкой.

    Шукаев усмехнулся, поймав себя на мысли, что ему никак не хочется расстаться с этим уникальным в своем роде набором. Даже в музее МУРа в Москве не видел он таких инструментов. Кстати, по существовавшему тогда уголовно-процессуальному кодексу, отмычки эти, не будучи использованными непосредственно в деле, не являлись вещественным доказательством по нему, и приобщать их к делу не требовалось.

    — Ладно, — не очень уверенно сказал Жунид. — Я возьму. А ты вот что. Говори там всю правду. Я предупредил оперуполномоченного, чтоб к тебе отнеслись полегче, если… конечно, заслужишь. А вообще — желаю не попадать больше на воровскую дорожку. Парень ты, по-моему, ничего… Бить тебя только некому…

    — Нашлось же кому, — вздохнул Семен, почесывая спину. — Спасибо вам на добром слове, дядько.

    В купе вошел милиционер, козырнул.

    — Вы от Мартиросова?

    — Так точно!

    — Отведите! Передайте оперуполномоченному, что Дуденко будет говорить… Словом, даст показания по делу Пруткова.

    — Слушаюсь!

    * * *

    Пока Шукаев сдавал Семена Дуденко с рук на руки конвоиру, состав подошел к Краснодарскому вокзалу. Пассажиры запрудили проход. Жунид вышел вместе со всеми, захватив саквояж полной блондинки.

    Меньше всего на свете Жунид любил шумное изъявление благодарности. Блондинка с родинкой, казалось, задалась целью привлечь как можно больше любопытных. Театрально подкатывая подведенные карандашом глаза, она трясла руку Шукаева:

    — Огромнейшее вам спасибо! Вы были просто великолепны!..

    Перрон быстро пустел. Возле третьего вагона, кроме соседей Жунида по купе — высокого мужчины с усиками и сухопарой женщины в пенсне, уже никого не было. Они оба, видимо, сопровождали экзальтированную блондинку. Жуниду стало неловко.

    — Не стоит, право, — остановил он ее излияния. — Ни чего особенного ведь не произошло…

    — Нет, что вы, — вмешался высокий. — Мы тоже очень рады за Клавдию Дорофеевну. Разрешите уж и нам представиться: Шагбан Сапиев, экспедитор облпотребсоюза… к вашим услугам…

    — А моя фамилия — Воробьева, Антонина Ивановна, — подошла женщина в пенсне. — Знаете, никак не ожидала, что почти трое суток буду ехать с самим Шерлоком Холмсом…

    Тонкие губы ее улыбались, но глаза смотрели холодно и безразлично. Шукаев уловил насмешку.

    — Извините, но мне пора.

    — Нет, нет, — снова вцепилась в него Клавдия Дорофеевна — Так вы от нас не уйдете…

    В это время неподалеку остановился «пикап». Из машины вышел плотный, невысокого роста человек в сером бобриковом пальто и такой же кепке. Жунид обратил внимание на его густые, черные, сросшиеся на переносице брови. Казалось, над глазами у него приклеена черная бархатная полоска. «Не каждый день увидишь такие брови», — подумал Жунид. Незнакомец направился к вагону и остановился сбоку от Клавдии Дорофеевны.

    — Может быть, и мне уделят чуточку внимания? — недовольным тоном прервал он ее.

    Блондинка, обернувшись, ничуть не смутилась:

    — Тигран, дорогой, представь, меня обокрали, а товарищ… простите, я до сих пор…

    — Шукаев.

    — Да-да, товарищ Шукаев… он вернул наши вещи и задержал воров!

    Все это начинало не на шутку раздражать Жунида. Он уже собирался решительно распроститься с шумной компанией, но не успел. Пришлось знакомиться с мужем блондинки, назвавшимся Тиграном Вартановичем Ивасьяном. Фамилия эта показалась Жуниду знакомой, но в первый момент он не вспомнил и повернулся было уходить, как вдруг его остановила реплика Ивасьяна:

    — Я ведь, знаете, тоже в милиции работаю… — как бы извиняясь, произнес тот.

    — Постойте… Начальник уголовного розыска? Неужели вы? — спросил Шукаев, вспомнив, наконец, разговор об Ивасьяне в отделе кадров управления, где он получал назначение.

    — Совершенно верно, а что? Вы знаете меня?..

    — Я направлен к вам на работу. Вот…

    Покопавшись в кармане, Жунид достал документ и протянул своему новому начальнику.

    Тот просмотрел бумагу.

    — Ну что ж! Рад приветствовать вас в новом качестве Лучшей рекомендации, чем сегодняшняя история в поезде, вам, пожалуй, никто бы не мог дать. Понимаешь, Клава, Жунид Халидович прибыл в мое распоряжение как оперуполномоченный…

    — Ну, а раз так, — сказала Клавдия Дорофеевна, — мы вас не отпустим. Едемте к нам.

    — Право, это неудобно, — замялся Шукаев.

    — Как начальник, я имею право голоса, — кисло улыбнулся Ивасьян. — Сначала ко мне. Сегодня отдохнете, а завтра решим все вопросы, связанные с вашим прибытием Прошу — И он жестом пригласил всех в машину.

    Жену начальник угрозыска усадил в кабину, остальные разместились в кузове. Сапиев и Воробьева, поблагодарив, вышли неподалеку от вокзала, — и «пикап» покатил дальше.

    Над городом висел сыроватый холодный туман, тротуары мокро поблескивали..

    * * *

    Ивасьяны занимали довольно большую по тем временам квартиру В двух комнатах жили Тигран Вартанович с женой, в третьей — поменьше — мать Клавдии Дорофеевны — Акулина Устиновна. Трудно было представить себе двух женщин разного возраста, так похожих друг на друга, как мать с дочерью Обе они будто только что сошли с полотен Кустодиева и удивительно напоминали расписных русских матрешек У матери были такие же светлые с рыжинкой волосы, стянутые узлом на затылке, круглое, постоянно улыбающееся лицо с румянцем во всю щеку. И даже такая же родинка, как у Клавдии, только не на подбородке, а на верхней губе. И мать, и дочь усиленно молодились, причем Жунид боялся невзначай назвать жену начальника Акулиной Устиновной, что было бы, разумеется, величайшим оскорблением для обеих Для обеих потому, что Акулина Устиновна, по-видимому, всерьез считала, будто выглядит не только моложе своих пятидесяти шести лет, но и моложе дочери.

    Мир между ними был явно дипломатический, потому что ни та, ни другая не упускали случая метнуть в противника отравленную стрелу Одну из таких стрел Жунид уловил сразу, когда Акулина Устиновна прошлась по поводу спасенного им саквояжа, но не понял ее значения «Небось, не показала ему, что везешь в саквояжике?» — шепнула Акулина Устиновна дочери. Та только вздернула плечи в ответ Тайная война сказывалась и в обстановке комнат. Каморка Акулины Устиновны была обставлена безвкусно и бедно, комнаты супругов так же безвкусно, но с претензией на роскошь, доступную жене начальника угрозыска тридцатых годов.

    У «мамочки», как называла мать Клавдия, стояла старомодная железная кровать с привинченными по обеим сторонам спинок латунными шариками, длинный горбатый кофр, обитый железными полосами. Возле единственного окна, выходившего во двор, — посудная горка с резьбой и две табуретки, покрытые чехлами из беленого холста. Эту каморку и предоставили Жуниду для отдыха, а ее хозяйка временно переселилась на кухню.

    На половине «молодых», в так называемом «зале», стоял посредине огромный неуклюжий стол, накрытый тяжелой бархатной скатертью. Около стены — кожаный диван с полочкой на спинке, уставленной разного рода дешевыми и крикливыми безделушками. Над диваном — яркий и безвкусный ковер со львами, на окнах и дверях — ядовито-синие плюшевые портьеры.

    Приняли его довольно радушно. Женщины засуетились на кухне, и через полчаса на столе уже дымились картофельные котлеты с грибным соусом, мясо и еще что-то. Тигран Вартанович достал неполную бутылку водки и заставил Жунида выпить «за знакомство» и «за благополучное боевое крещение в поезде».

    Шукаеву он показался весьма добродушным, но недалеким человеком, этаким добросовестным служакой, который привык вовремя приходить на службу, строго выполнять все инструкции, но не снимал звезд с неба. С женой они, вероятно, ладили. Во всяком случае, Жунид не раз ловил потеплевший взгляд Ивасьяна, останавливающийся на оживленном кукольном личике Клавдии Дорофеевны.

    Тигран Вартанович вскоре ушел на работу. Клавдия еще тараторила некоторое время, пока мать, недовольно поджав губы, убирала со стола, а потом велела Жуниду идти отдыхать.

    На скрипучей постели Акулины Устиновны он долго не мог заснуть, несмотря на то, что порядком устал и промерз, вылавливая воров в поезде. В голове стучали мысли, нестройные и беспорядочные…

    …Интересно, как обернутся дела у рыженького Семена? Надо бы выяснить завтра… Потом всплыла в памяти фамилия: Тугужев. Что за Тугужев?.. Ах, да. Озармас Хасанович Тугужев, завхоз колхоза «Красный Октябрь», владелец одного из фибровых чемоданов. Он все шумел и сердился, требуя свою собственность немедленно и не желая ожидать исполнения всех формальностей… Вторую фамилию, которую записал ему проводник на клочке бумаги, Жунид не запомнил.

    На что, собственно, намекала Акулина Устиновна? Что могло быть в саквояже?.. В нем позванивало, когда Жунид шел в свой вагон после ареста Пруткова… А какое ему, в общем, дело до этого?..

    Клавдия Дорофеевна за завтраком расспрашивала о родных, об учебе в Москве… Шукаев обычно бывал немногословен, не стал особенно распространяться о себе и на этот раз… Отец был батраком, табунщиком. Маленьким Жунид помогал ему пасти табуны князей Куденетовых.

    В полусне перед ним всплывали отрывочные картины давнего и недавнего прошлого…

    До сих пор судьба улыбалась Жуниду Шукаеву. Выросший в простой крестьянской семье, он рано постиг весь мудрый смысл кабардинской пословицы: «Ум человеку, крылья птице даны, чтоб вечно ввысь стремиться». Сколько помнил себя, он всегда добивался чего-то. Девятилетним мальчишкой пошел к отцу в подпаски. Мать не уставала твердить, что он еще мал, а жизнь в поле сурова. Но он все-таки настоял на своем. В первый раз вернулся с пастбищ загорелым и не по возрасту возмужавшим… Самым большим наслаждением для него стало с этих пор скакать по степи, хотя бы и без седла, на спине одного из княжеских скакунов, стройных и быстрых, как ветер. Иногда приходили другие мальчишки аула и, если поблизости не было княжеских слуг, усевшись на коней, носились по полю с гиканьем и криками, играя в старинную кабардинскую игру с шапкой. Одна из бараньих папах все время переходила из рук в руки, и тот, кто, отняв ее, удерживал у себя до конца игры, считался самым сильным и ловким джигитом…

    Помнит он и Кургоко Куденетова, всегда мрачного и заносчивого. Князь не появлялся среди пастухов и других крестьян в добром состоянии духа. И все знали: если пожаловал пши[2] Кургоко, у многих после его посещения останутся на плечах или на лице следы плетеной нагайки…

    Просвистела княжеская нагайка однажды и за спиной маленького Жунида. Хвост ее больно впился ему между лопаток. За что? Он не помнит. Да князь и не искал повода, чтоб ударить. Он мог сделать это просто так, для острастки…

    …А потом в горские аулы стали приходить вести одна другой диковиннее и невероятнее: что русские рабочие сбросили своего царя и хотят прогнать всех богатеев, таких же жадных и злых, как Кургоко Куденетов, что нет на свете никакого аллаха, а значит, и не мог он установить на земле закона, когда один владеет всем, а другой ничем и, стало быть, землю надо разделить между бедняками поровну.

    По аулам и селениям звучали новые непонятные, но красивые слова «революция», «социализм», «большевик» «интернационал».

    И еще одно слово с детства запомнил Жунид. Это было имя «Ленин» Непривычное для слуха кабардинского подростка, оно казалось добрым, надежным и притягательным Впервые он услышал его, когда жандармы застрелили возле мечети чужого человека Как говорили, он бежал из тюрьмы, — его посадили якобы за то, что он дрался за правду Непонятно все это было Жуниду Одно только он понял: раз человек умер с именем Ленина на устах, значит большой и мудрый этот Ленин За плохих не умирают Говорили еще, что погибший был большевиком.

    И с тех пор Жунид задался целью узнать побольше о большевиках и о Ленине.

    Ему удалось это сделать. В двадцатом году двенадцатилетний парнишка уже помогал красным партизанам, боровшимся за Советскую власть в Кабардино-Балкарии.

    Потом учился в начальной школе. Было это нелегко. Руки, привыкшие к грубой работе, не слушались, карандаш выскальзывал из негнущихся пальцев, а на бумаге получались невообразимые каракули. Но он был упрям.

    И еще одно мешало ему. Привыкнув, как все табунщики, спать подряд целые сутки, а затем подолгу не смыкать глаз, карауля лошадей по ночам, он никак не мог научиться вставать вовремя и вечно опаздывал. Часто приходилось ему наверстывать упущенное. Так было и на рабфаке. И только в школе милиции Жунид, наконец, покончил с опозданиями и пропусками после нескольких нарядов вне очереди Однако по-прежнему умел в случае необходимости бодрствовать две-три ночи подряд, а освободившись, — спать, не подавая признаков жизни, часов по двадцать…

    Долго не могла привыкнуть к этой его странности и жена. Зулета. Почти два года они не виделись.

    Наконец мысли смешались, и Жунид заснул..

    Не разбудили его и приглушенные голоса в соседней комнате. Между супругами шел разговор:

    — Впервые вижу оперуполномоченного, который в состоянии проспать и обед, и ужин… — Это голос хозяина дома. — Неважное приобретение для угрозыска, ну и соня.

    — Может, ты и неправ, — тоже шепотом отвечала Клавдия Дорофеевна. — В поезде он произвел на меня хорошее впечатление…

    — Извини, но, по-моему, это не так уж сложно… молодому мужику произвести на тебя впечатление..

    — Тигран!

    — Что?

    — Опять ты за старое?.

    — Хорошо, хорошо. Не буду Однако пора бы и ужинать. Видимо, придется его разбудить?

    Послышались шаги. В комнату вошла Акулина Устиновна.

    — Может, кого-нибудь из друзей позовешь? — спросила она зятя. — Вон и Клавочка принарядилась…

    — Я всегда за собой слежу, мама. Не как некоторые.

    Тигран Вартанович сделал вид, что не заметил неприязненных взглядов, которыми они обменялись.

    — Нет, — ответил он теще. — Не стоит сейчас друзей иметь и на вечеринки их созывать. Время нелегкое… Откровенно говоря, я и этого не привел бы сюда, если б не Клава!.. Конечно, он помог нам…

    — Ты сам его пригласил, милый.

    — Да, да, разумеется.

    — И нечего дуться… — Клавдия Дорофеевна звонко чмокнула мужа в щеку. — Похудел ты, — продолжала она. — В чем дело? Может, неприятности?

    — Да, Клаша, не ладится на работе. Почти каждую ночь кражи и грабежи, грабежи и кражи… А раскрываемость низкая. Того и гляди — по шапке дадут.

    — Вот ты и нагрузи как следует этого Шукаева. Судя по всему, он — не промах. Все, что потруднее, ему и отдай. Пусть везет…

    — Не знаю, повезет ли. Судя по его рассказу, в поезде он случайно напоролся на вора. А в счастливчиков детективов я не очень-то верю… Впрочем, поживем — увидим. Правда, у него пистолет именной, с надписью: «За активную борьбу с бандитизмом».

    — А ты уже посмотрел?

    — Я все-таки — начальник угрозыска, — ухмыльнулся Ивасьян. — И потом спит он так, что пушками не разбудишь. Подожди-ка.

    Он заглянул в комнату тещи и через минуту вернулся к жене.

    — Спит богатырским сном. Будем ужинать одни.

    Акулина Устиновна загремела посудой. Видно, ей хотелось, чтобы гость принял участие в трапезе. Тогда и на столе будет всего побольше — это она знала по опыту.

    Но, как она ни старалась, роняя на пол то ложки, то металлическую пепельницу, на Жунида это не оказывало ровно никакого действия. С таким же успехом можно было пытаться разбудить каменную статую…

    * * *

    Всех людей Жунид Шукаев довольно прямолинейно делил на «стоящих» и «нестоящих». К первым его всегда тянуло, и он умел находить их почти безошибочно, полагаясь на собственное суждение; со вторыми надлежало драться (разумеется, в переносном смысле), что он и делал, независимо от того, были они преступниками или нет Впрочем, нет сомнения, что в случае надобности он бы не преминул сделать это и в прямом. Шукаев понимал, что принятое им бесповоротное разделение рода человеческого на две половины не совсем совершенно и, по-видимому, существует еще, по крайней мере, одна категория, к которой нельзя отнести ни «стоящих», ни «нестоящих». Он назвал их попросту «никакими».

    Выйдя утром вместе с новым начальником на улицу (Жунид проспал-таки до рассвета), он, после недолгого размышления, мысленно причислил Тиграна Вартановича к «никаким» Это было далеко не комплиментом, но, в общем, более вежливой формой, чем бесповоротное «нестоящий».

    Разговаривая о том, о сем, они дошли до гостиницы «Кубань», располагавшейся на главной улице Шукаев снял номер, оставил чемодан в камере хранения, и они пошли к угрозыску.

    Утро стояло тихое, но холодное Блеклое мартовское солнце изредка пробивалось сквозь тугую пелену свинцово-серых туч, и тогда крыши домов, стекла и ледышки, повисшие на ветвях деревьев и водосточных трубах, неярко вспыхивали старою позолотой.

    Город уже проснулся. Кое-где возле булочных собирались в очередь люди, деловито пересчитываясь по номерам и ощупывая в карманах хлебные картонки. Дворники с большими совками и метлами заканчивали утреннюю уборку улиц. Громыхали по Красной старенькие трамваи, развозя народ на работу, а неутомимые мальчишки уже висели «на колбасе».

    — У меня к вам просьба, Жунид, — заговорил молчавший до сих пор Ивасьян. — Не говорите никому, что вы ночевали у меня. Знаете, не люблю всяких разговоров, пересудов.

    — Слушаюсь, — коротко ответил Шукаев, бросив недоуменный взгляд на своего спутника. Потом, слегка улыбнувшись, добавил: — Услуга за услугу — не рассказывайте и вы, что я в состоянии проспать столько времени. Не хочу с первого дня заработать кличку «соня».

    — Хорошо. Вы можете не беспокоиться, — торопливо и без улыбки отозвался Тигран Вартанович. — А вот и наше управление… Так не забудьте: вы остановились в гостинице со вчерашнего дня…

    — Да, конечно, — пожал плечами Жунид, оглядывая двухэтажное темно-серое здание, в котором ему отныне предстояло работать.

    * * *

    До начала рабочего дня оставалось десять минут. Ивасьян сразу провел Жунида в свой кабинет. Это была довольно большая комната с двумя высокими окнами. Между ними возле стены стоял диван, обитый желтым дерматином, в центре — двухтумбовый письменный стол, носивший следы былой полировки, и массивный сейф сбоку. Несколько кресел и столик для графина и телефонов. На стене — портрет Сталина в багетной раме.

    Ивасьян, жестом пригласив нового оперуполномоченного сесть, вызвал по телефону дежурного и стал расспрашивать о происшествиях за последние сутки.

    Жунид повесил шинель на вешалку и сел на диван.

    — Слава Богу, — повернулся к нему Тигран Вартанович, — кроме мелких краж и двух случаев хулиганства, ничего не стряслось. Сейчас… захватим вот эту папку и пойдем наверх по начальству…

    На втором этаже, в приемной начальника управления Дыбагова, худенький остроносый секретарь Михаил Корольков артистически орудовал возле трех телефонов, ухитряясь односложно отвечать на почти одновременные звонки: «Нет, пока принять не может».

    Ивасьян небрежно кивнул Королькову и, велев Шукаеву подождать, скрылся в кабинете начальника. Через несколько минут он вышел оттуда хмурый и злой. Видимо, разговор был не из приятных.

    — Идите, он вас ждет, представитесь, — не глядя на Жунида, буркнул Тигран Вартанович. — Потом зайдете…

    Вернувшись к себе, сел в кресло и, закурив, побарабанил пальцем по столу.

    Шукаев застал его за чтением каких-то документов, аккуратно подшитых в папку.

    — Ну как? — не поднимая головы, спросил Ивасьян.

    — По-моему, для меня все складывается как нельзя лучше, — не замечая внезапной холодности начальника, ответил Жунид. — Мне предложили квартиру… ее сегодня освобождает… кажется, Туков.

    — Да, верно, начальник Насипхабльского РОМа. Его переводят.

    — Ну вот… приказано выехать за семьей.

    — Чем же это вы так расположили к себе Дыбагова? Сразу — квартиру. Не каждому так везет!

    — Видите ли, я тоже вначале удивился. Оказывается, начальнику управления уже известно о деле с бандой Пруткова в поезде. Ну и… квартира Тукова никем не занята.

    — Ну что ж, поздравляю. С места в карьер, можно сказать, успех!

    Шукаев опять не уловил легкой иронии и с готовностью пожал протянутую ему руку.

    Ивасьян шевельнул бровями. Когда он хмурился, они казались еще гуще.

    — Вот, держите, — протянул он Жуниду папку. — С этого начнете. Дело довольно банальное. Групповое изнасилование несовершеннолетней Марии Сысоевой… на островке посреди Кубани… летом прошлого года. Это, знаете, между станицей Елизаветинской и аулом Хантук. Новотиторовский районный отдел милиции дважды направлял дело в Тахтамутаевский район, и столько же раз оно возвращалось обратно. Закавыка в том, что островок не относится ни к тому, ни к другому району, он на ничейной территории. Вот и получился футбол… Недавно бумаги переслали к нам из краевого угрозыска, с предписанием установить преступников, что вам и поручается…

    Пока Ивасьян говорил, Жунид просматривал пожелтевшие документы и хмурился. Очевидно было, что ему намеренно подсовывают безнадежное дело.

    — Начальник управления предложил мне вести дознание по всем видам краж… стало быть, расследование дел такого рода не входит в мои функции?

    — Рановато вы заговорили о том, что входит, а что не входит в ваши обязанности. Мне думается, первая из них — это подчинение мне, вашему непосредственному начальнику. Действуйте и меньше рассуждайте!

    — Слушаюсь! Разрешите идти?

    — Одну минуту! — Ивасьян нажал кнопку звонка. В кабинет вошел секретарь отдела, белобрысый молодой человек в полосатом костюме.

    — Вы меня звали, Тигран Вартанович?

    — Познакомьтесь, Кудинов. Наш новый оперуполномоченный Шукаев. Покажите ему комнату Тукова, передайте ключи от стола и сейфа. Там теперь его рабочее место.

    Зазвонил телефон. Ивасьян поднял трубку.

    — Да. Начальник угрозыска слушает. Ограбление магазина?.. Есть! Немедленно организую. Понял! Есть. Кудинов, — остановил он направившегося было к дверям секретаря, — соберите ко мне опергруппу: Дараева, Панченко, Губанова и других. Да скажите, чтоб через пять минут была готова машина.

    — Есть.

    — Прошу вас включить и меня в группу! — попросил Шукаев.

    — Вам дано задание и разрешен выезд за семьей! — отрезал Ивасьян, на ходу надевая пальто. — Вовсе необязательно поспеть всюду! Займитесь, чем положено!..

    * * *

    Поезд в Нальчик отходил только на другой день в пять часов утра, и Жунид решил, не теряя времени, познакомиться с делом Марии Сысоевой. В его распоряжении были почти сутки.

    Снова перелистав следственные документы, он лишь утвердился в своем первоначальном впечатлении, что дело это недаром перешвыривалось, как мячик, из одного района в другой. Не было даже малейшей зацепки. В папке лежали заявление потерпевшей, написанное на тетрадном листе в клеточку неровным ученическим почерком, протокол ее допроса, акт судебно-медицинского освидетельствования, рапорт участкового уполномоченного, переписка между органами дознания Тахтамутаевского и Новотиторовского районов и предписание краевого начальства управлению милиции Адыгеи, о безоговорочном принятии дела к производству и организации розыска преступников. Больше ничего. Ни свидетельских показаний, ни упоминания о подозреваемых лицах — ничего.

    Читая протокол допроса Сысоевой, Жунид задержался взглядом на названии станицы. Елизаветинская!.. Стоп… ведь Семен Дуденко из этой же станицы!.. Почему бы не поговорить с ним? Он знает всех и может рассказать что-либо важное. Во всяком случае — это хоть какая-то ниточка.

    Жунид запер папку в сейф, оделся и вышел из управления.

    Солнце все-таки пробилось сквозь тучи, туман поднялся, и город повеселел.

    На трамвае Шукаев доехал до вокзала, возле которого размещалось здание ТО ОГПУ.

    — Передайте оперуполномоченному Мартиросову, что его хотел бы видеть Шукаев, — сказал он вахтеру. — Если не вспомнит по фамилии, добавьте, что он должен знать меня в связи с вагонной кражей в поезде Москва−Новороссийск.

    Вахтер позвонил. Получив разрешение, Жунид поднялся на второй этаж к Мартиросову.

    — Рад видеть вас, — широко улыбнулся тот. От глаз побежали мелкие морщинки. — Садитесь!

    — Решил побеспокоить вас, Георгий Галактионович. Минут десять отниму, если позволите.

    — Разумеется. Готов служить…

    Жунид коротко рассказал о деле Сысоевой.

    — Вы в прокуратуре не были? — спросил Мартиросов.

    — Нет.

    — Так вот… вас, наверное, это обрадует. Прокурор отказал мне в санкции на арест Дуденко, ввиду его несовершеннолетия. Да и признался он во всем, видимо, чистосердечно. Предложено взять с него подписку о невыезде.

    — Вы уже отпустили его?

    — Нет еще. Сейчас собираюсь это сделать. В общем, вы были правы. Паренек он неплохой. Запутался только, а люди не поддержали вовремя… Сейчас его приведут. Да, кстати, проверяя показания Дуденко, я велел вчера вечером сделать обыск в квартире кочегара паровоза Виталия Щербанюка. Кое-что обнаружили. На чердаке и в подвале нашли несколько рулонов похищенных из пакгауза шерстяных тканей. А в доме их сообщника Яшкина — около дюжины чемоданов, украденных у пассажиров. Содержимого, разумеется, нет уже, но улики — налицо. В общем, все прояснилось. Шайка состояла из трех человек: Пруткова, Яшкина и Щербанюка. Орудовала на нашей ветке с осени прошлого года.

    Жунид покачал головой.

    — Не верится, что только с прошлого года. Пруткову на вид не меньше сорока…

    — Он здесь недавно, — объяснил Мартиросов. — Типичный рецидивист. Еще при царизме дважды судим за грабеж. И при новой власти не унимается. Щербанюка и Яшкина он втянул. А на Дуденко обжегся.

    В дверь постучали.

    — Да?

    — Разрешите ввести задержанного? — заглянул в комнату конвоир.

    — Давайте его сюда.

    Семен Дуденко вошел, робко озираясь.

    — Здоровеньки булы!

    — Здравствуй, — улыбаясь, ответил Жунид.

    На Семена трудно было смотреть без улыбки. Огненно-рыжая копна на голове, тонкие длинные ноги, торчащие из-под короткого пальто. Видно, вырос он из него. Маленькая рожица в синяках, с незажившей ссадиной на губе уже не казалась такой жалкой: отошел, отоспался в камере. Серые большие глаза его с надеждой остановились на Шукаеве.

    — Ну что ж, Семен, — заговорил Мартиросов, тоже улыбаясь, — вот товарищ из угрозыска, небезызвестный тебе, пришел просить чтоб тебя отпустили, имея в виду смягчающие обстоятельства, — ну, то, что ты признался, и все такое. Сейчас дашь подписку о невыезде и — шагом марш.

    — Шуткуете? — усомнился Семен.

    — Нет, не шутим. Разумеется, ты должен дать обещание, что с прежним покончено. Да и помочь вот товарищу Шукаеву ты мог бы…

    — Та я… со всей радостью! А как же ж! — затараторил парнишка. Он не знал, куда от смущения девать руки, и то засовывал их в карманы, то убирал за спину. — Я усе зроблю, що прикажете!.

    — Ну, молодец, — сказал Мартиросов, заполняя документы. — Давай, подписывай.

    — Спасибо, Георгий Галактионович, — поблагодарил Жунид. — Ну, друг, потопали.



    Когда они вышли из проходной на привокзальную площадь, Семен удивленно, как бы не доверяя себе, покачал головой.

    — Что ты?

    — Вишь ты, як воно. — невразумительно ответил он. Но Жунид понял:

    — Теперь все от тебя самого зависит. Станешь на честную дорогу, — значит, будешь человеком.

    Уже в управлении, усадив Семена перед своим столом, Жунид расспросил его поподробнее.

    Оказалось, что после смерти родителей колхоз послал Семена Дуденко на курсы трактористов в Краснодар. Проучившись несколько месяцев, он набедокурил там, и его исключили. Злого умысла с его стороны не было, но ЧП произошло изрядное. Дело в том, что профессия тракториста в глазах Семена была куда менее романтичной, чем, скажем, военное поприще. Тем более, что неподалеку располагалась военная школа. И вот, дежуря по тракторному парку, он бросил свой пост и побежал в школу, просить, чтобы его приняли курсантом. Зря, конечно, ходил; набор только осенью бывает. А за время, пока он отсутствовал, в боксе загорелась пакля и в гараже вспыхнул пожар. Семена прогнали с курсов.

    — Когда и как познакомился с Буяном? — спросил Шукаев.

    — В аккурат, как выгнали. Пийшов я на речной вокзал., домой хотел йихать. В буфете и встретились. Он меня поил, а потом к себе увел…

    — Ясно. Сколько ж тебе лет?

    — А семнадцать!

    — Ты и родился в Елизаветинской?

    — Ага.

    — Так. Слушай тогда. В вашей станице заведует аптекой Герасим Сысоев. Старшая его дочь Мария — твоего возраста. Знаешь ее?

    — Они живуть сбоку от моего дядьки. Я ж к нему и йихать буду. Бильшы мени некуда. А Марийку я знаю. Фулиганы ее в прошлом году обидели..

    — Правильно. Оказывается, ты все знаешь. А что насчет этих хулиганов слышал?

    — Разные байки ходили, — отвечал Дуденко, потрогав запекшийся рубец на губе. — Хлопцев таких, которые на рыбалку ездиют, много у нас…

    — Ну ладно. Ты вот что: езжай к дяде и прислушайся там в станице — кто и что говорит об этом. Да приметь, какие парни часто выпивают, кто, может, ухаживает за этой Марией. Спрашивать не спрашивай прямо, а так — слушай и запоминай. Понял?

    — А як же. Можно идти?

    — Погоди-ка, — покопался Жунид в кармане, — на, это тебе на дорогу и на ботинки. Твои опорки вовсе развалились.

    — Спасибо, дядько, — потупился Семен. Потом глаза его снова заискрились надеждой: — А что, хиба я не сумею когда-нибудь попасть в военную школу?!

    Жунид похлопал его по плечу — Поживем — увидим. Думаю — сможешь…

    2. Афинское ограбление

    Во второй половине дня опергруппа Ивасьяна прибыла в аул Афипс.

    Тучи совсем разошлись. Солнце растапливало остатки снега, на дорогах царила непролазная грязь. Сапоги у всех по колено были перемазаны жидкой глиной.

    Обыкновенное само по себе ограбление в Афипском сельпо было тем не менее совершено весьма дерзким способом. Грабители связали сторожа, накрыв его холщовым мешком, и выломали замки. По словам завмага, недоставало полутора тюков шевиота, рулона кашемира и трех отрезов шелковой ткани. Кроме того, из кассы была похищена крупная сумма денег.

    Вездесущие мальчишки стайкой бродили за работниками милиции, отчаянно шлепая по лужам.

    Служебно-розыскная овчарка Аза привела проводника Губанова и участкового Тамара Эдиджева к дому местного фельдшера. Испуганный шумом у ворот, без шапки, теряя на ходу очки, он выскочил на улицу. Однако обыск не дал никаких результатов — ничего из похищенных товаров ни в доме, ни в сарае у фельдшера не обнаружили.

    Губанов снова вернулся к магазину, понуждая Азу взять след. Но на разъезженной колесами машин и бричек улице со времени кражи побывало, видимо, столько народу, что овчарка металась, виновато повизгивая, от одного угла здания к другому. Наконец она натянула поводок и увлекла Губанова в переулок, остановившись возле дома завмага Гиссе Хатхе, грузного низкорослого адыгейца с лицом и осанкой, исполненными собственного достоинства.

    — Пожалуйста, ищите, — пожал он плечами, обиженно поджав губы.

    И опять обыск оказался безрезультатным. В третий раз Аза шла совсем неуверенно, часто сбиваясь. Возле сельсовета легла и, положив морду на лапы, отказалась идти дальше. Проводник и остальные поняли, что от собаки ничего не добьешься. След потерян.

    Николай Михайлович Панченко, суховатый, всегда подтянутый и аккуратный мужчина лет тридцати пяти, бродил от строения к строению с фотоаппаратом, брезгливо выдергивая ноги из липкой глины, и щелкал затвором. Он явно скептически смотрел на попытки Губанова заставить собаку взять след и вообще, как видно, находился в дурном расположении духа. Ивасьян ухмылялся, поглядывая на эксперта. Все в угрозыске, от начальника до подчиненного, хорошо знали это обыкновение Панченко злиться и брюзжать во время работы, что, однако, не мешало эксперту в совершенстве знать свое дело. Он внимательно осмотрел двери магазина, искалеченную скобу, на которой висел замок.

    — Ну, что? — спросил Ивасьян.

    — Замки, как видите, навесные. Сорваны при помощи железного лома. Посмотрите: дужки сломаны, косяк изрядно покороблен, и на створке — клиновидные вмятины… В этих местах лом упирался заостренным концом в дерево.

    — Это все?

    — О следах что-либо определенное сказать трудно. Земля размокла, и очертания их расплывчаты. Слишком общи. Пойдемте внутрь.

    В небольшом сельского типа магазинчике, еще хранившем следы ночного погрома, Панченко, осторожно переступая через сломанные ящики и разбитую посуду, заглядывал буквально в каждый уголок, направляя то на пол, то на прилавок стекло своей лупы. Наконец, он удовлетворенно хмыкнул: наверное, нашел что искал. Осторожно взяв двумя пальцами сахарницу за ручку, поставил ее на прилавок. Покопался еще в разном скарбе, рассыпанном на полу, извлек таким же манером детскую губную гармошку и зеркальце.

    — Отпечатки? — спросил вошедший Вадим Дараев.

    — Да, — сухо ответил Панченко. Он недолюбливал этого шумного, самоуверенного человека. На работе между экспертом и Дараевым раз и навсегда установились вежливо-официальные отношения.

    С помощью графитного порошка Панченко деловито перенес отпечатки на кальку и, рассматривая их в лупу, заявил Ивасьяну, что следы оставлены большим и средним пальцами правой руки неизвестного. Причастность его к грабежу вполне вероятна, хотя это, безусловно, мог быть и кто-нибудь из работников магазина.

    — Это нетрудно установить, — сказал Дараев.

    — Да, разумеется. Вы, как всегда, правы.

    Эксперт подобрал с полу оцинкованный ящичек, из которого, по словам Гиссе Хатхе, исчезла выручка за два дня, что-то около девяти тысяч рублей, и придирчиво осмотрел его.

    — Так и есть!

    — Что?

    — На внутренней стенке — отпечатки того же рисунка, что и на гармошке. Возьмем на пороскопический анализ[3] в лабораторию.

    — А что у вас, Вадим? — спросил Тигран Вартанович Дараева.

    — Фельдшер и еще несколько человек допрошены. Противоречий в их показаниях нет.

    — Вы убеждены в невиновности фельдшера?

    — Убежден, — сказал Дараев.

    — Любое убеждение должно основываться на фактах, — наставительно заметил Панченко и пошел к машине со своими трофеями.

    Дараева передернуло.

    — Брюзга, — прошептал он с досадой.

    — Что вы сказали? — переспросил задумавшийся Ивасьян.

    — Нет, ничего.

    В это время в магазин вошел участковый уполномоченный районного отделения милиции Гамар Эдиджев.

    — Осрамила нас ваша собака, — сказал он, произнося русские слова с сильным акцентом. — Нашла где воров искать. Да наш председатель сельсовета — старый революционер, уважаемый человек в селении…

    — Ничего удивительного нет, — прервал Дараев. — Ночью, когда сторож пришел в себя и поднял стрельбу, первыми пришли к нему на помощь фельдшер медпункта и учитель сельской школы. Оба живут здесь, рядом. Потом учитель поспешил к вам… Кому вы вначале сообщили об ограблении?..

    — Гаруну Каде — председателю, — ответил Эдиджев.

    — Верно, — вмешался Ивасьян, — и товарищ Гарун Каде немедленно прибежал сюда. Их следы и брала Аза поочередно… Так что зря на нее обижаетесь… Когда столько понатоптано, да еще раскисло все вокруг, собака бессильна…

    — Что будем делать теперь, Тигран Вартанович? — спросил Дараев, небрежным жестом доставая коробку «Казбека». От всей его плотной, спортивного склада фигуры, холеного, гладко выбритого лица и черных холодноватых глаз исходило ощущение откровенного самодовольства и рисовки. Бывают люди, которые в жизни ведут себя, точно на сцене. Он явно принадлежал к их числу.

    — Пусть ревкомиссия займется инвентаризацией, — обратился Ивасьян к участковому. — За актом я пришлю потом, а пока идемте в контору сельпо. Там и поговорим.

    В маленькой комнатушке бухгалтерии Тигран Вартанович устроил короткое совещание.

    — Прошу высказываться по поводу грабежа.

    — Разрешите мне? — оживился Панченко, поправляя очки (он был близорук). — Я хотел бы дать рекомендацию. Предварительные данные позволяют предположить, что по крайней мере один из грабителей имеет на большом пальце трехдельтовый рисунок. Встречается он крайне редко. Стало быть, одна зацепка уже есть. Вторая — бандиты действовали массивным железным ломом с заостренным концом треугольной формы. В любой версии нужно, вероятно, учитывать наличие этой детали.

    Следующим взял слово начальник районного отделения милиции Меджид Куваев. Говорил он медленно, делая частые паузы и заглядывая изредка в свою записную книжку.

    — Что мы знаем, какие подробности? После вторых петухов к задремавшему сторожу подкрались двое неизвестных и накрыли его чувалом… связали концы мешка узлом. Словом, скрутили накрепко…. После вторых петухов — это со слов старика. Значит, где-то около двух ночи…

    — Все это нам известно, — с досадой перебил Ивасьян. — Есть у вас какая-либо версия?

    — Как раз об этом и хочу сказать. — Меджид полистал книжечку: — В Тахтамукаевском отделении не зарегистрировано ни одного случая разбоя или ограбления, совершенных таким наглым способом. Вот мне и думается, что воры — не местные. Как считаете, Николай Михайлович?

    Панченко протер очки, водрузил их на нос и, покачав головой, ответил, как всегда в своем «высоком штиле»:

    — На сей вопрос в начальной стадии дознания едва ли можно отвечать хотя бы с минимальной достоверностью. Даже сама постановка его неправомерна. Надо думать о другом — о быстроте действий… По-моему, мы топчемся на месте.

    — Может, вы подскажете, как именно действовать? — съязвил Дараев. — Нет? То-то. Позвольте мне?

    — Пожалуйста!

    Вадим Акимович поднялся с места.

    — Я буду краток. Первое: сторож не видел никого из грабителей, он только слышал скрежет срываемых замков, топот ног, неясные голоса. Лишь к утру ему удалось немного освободить руки и выстрелить. Короче: внешних примет преступников мы не имеем. А местные работники милиции до сих пор не выявили ни возможных очевидцев, ни подозреваемых лиц. О какой же версии можно вести речь? На чем ее строить? На догадках?

    — На этот раз вы правы, — заметил эксперт.

    — Темновато уже, — сказал Тигран Вартанович. — Зажгите-ка, братцы, лампу. Вадим, возьмите бумагу и записывайте.

    Дараев повиновался.

    То, что продиктовал Ивасьян, не выходило за рамки самых общих мер, которые обычно принимаются по розыску преступников, когда нет прямых улик и вещественных доказательств. Касалось это выявления скупщиков краденого, называемых на воровском жаргоне барыгами, возможных каналов сбыта и так далее.

    Встав из-за стола, Ивасьян приказал, обращаясь к Дараеву:

    — Вы пока останетесь здесь, Меджид вам поможет. Срок — два дня. Мы с экспертом и Губановым возвращаемся в город. Вернемся послезавтра. Желаю успеха!

    * * *

    Переночевав у Тамара Эдиджева, на другой день к вечеру, измотанные и недовольные результатами дня Дараев и Куваев сидели с участковым в одной из комнатушек сельсовета.

    За окном медленными хлопьями сыпался снег, выбеливая крыши домов и пристывшую грязь на улицах. Ветра не было, и казалось, что темнеющее небо, земля и весь этот приглушенный сумерками сельский пейзаж прошиты белой мельтешней, как мохнатыми нитками.

    Вадим Акимович не шутил и не рисовался, как обычно. Один день уже прошел, а они ни на шаг не продвинулись вперед. Эдиджев посасывал папиросу, а Куваев молча ковырял пальцем порванное сукно на столе, изредка посматривая на Вадима.

    — Подытожим, — прервал, наконец, молчание Дараев. — Что нам удалось выяснить? Завмаг Гиссе Хатхе дал весьма пространные показания, но совсем не утешительные. Он никого не подозревает. Ничего не может сказать и о том, кто знал, что в оцинкованном ящичке находятся деньги. Да, Меджид, что там у тебя с ездовым сельпо? Как его?.. Ахмед.

    — Ахмед Бжасов, — подхватил Куваев. — Он действительно очень часто бывает в магазине, доставляет товары. Но за сутки до грабежа Бжасов уехал на похороны умершего родственника в другой аул, где находится и сейчас. По этому поводу есть по всей форме рапорт Тамара…

    Эдиджев кивнул.

    — Словом, алиби надежное, — продолжал Дараев. — Хорошо. Пойдем дальше. С населением и активистами говорили, предъявляли на опознание холщовый мешок, в который бандиты засунули сторожа… взяли отпечатки пальцев у двадцати шести человек — грузчиков, продавцов, счетоводов, словом, у всех мужчин, кто имеет хотя бы отдаленное отношение к магазину, и…

    — И — ничего… — вздохнул участковый. — Прямо как сквозь землю провалились.

    — Да… — сказал Куваев, заглянув в записную книжку, — у меня есть сведения, что пекарь Алисаг Женетлев накануне грабежа заходил в магазин и крутился возле кассы. Вероятно, он заметил ящичек с деньгами. Потом расспрашивал продавца о ценах на шерсть и шелк. А часом позже его видели в кузне. Он унес оттуда железный прут. Зачем он ему, не сказал.

    — Его надо допросить!

    — В ваше отсутствие я взял у Женетлева оттиски пальцев…

    — Ну?

    — Ничего похожего на трехдельтовый узор..

    — И все-таки этого мало, — несколько оживился Дараев. — Нужно выяснить, с кем он встречается, и всех прощупать. Справитесь с этим, Гамар?

    — Так точно, — с готовностью встал Эдиджев — Могу идти?

    — Идите.

    В дверях участковый едва не столкнулся с Гаруном Каде, председателем Афипского сельсовета. Фигура эта была, прямо сказать, колоритная. Крупное, кирпичного цвета лицо с живыми темными глазами, в которых светились ум и едва заметная усмешка. «Ну, как, пинкертоны, — словно говорили они, — что-то мало проку от ваших стараний». Гарун Каде носил усы и, как видно, уделял им немало внимания. Черные, без признаков седины (хотя обладателю их было под пятьдесят), они молодцевато закручивались вверх, как у рубаки-кавалериста. Одет он был в добротное темно-синее пальто, на ногах — яловые сапоги, на голове — пепельно-серая каракулевая папаха.

    — Ас-салам алейкум! — звучным баритоном приветствовал он всех, изысканно растягивая первый слог. — Чем обрадуете?

    — Алейкум ас-салам, — почтительно вставая, ответил Меджид. — Пока ничем, Гарун Башчериевич…

    — Здравствуйте, — сказал Дараев. — Мы бы хотели посоветоваться с вами относительно пекаря Женетлева и ездового Бжасова…

    Выслушав, председатель подкрутил ус и высказал свое мнение с осторожностью и деловитостью, которые сделали бы честь любому дипломату. По его словам, Женетлев и Бжасов злоупотребляли спиртными напитками и вели довольно легкомысленный образ жизни. Могли ли они совершить преступление? Кто знает. При определенных обстоятельствах, возможно, и могли. А возможно, и нет. Кто знает. И потом, лучше сказать меньше, чем больше, особенно, если точно не знаешь.

    Потом он поинтересовался, насколько замешан во всей этой истории завмаг. Получив ответ, что к Гиссе Хатхе угрозыск не имеет претензий, Каде ничем не выразил своего удовольствия или неудовольствия.

    — Тертый калач ваш председатель, — покачал головой Дараев, когда тот ушел.

    — Он не любит болтать без надобности, — с ноткой обиды в голосе отозвался Меджид.

    В это время вернулся Эдиджев и сел к огню, потирая руки.

    — Холодно, шайтан его возьми.

    — Что-нибудь выяснил?

    — Так точно. Пекарь ни с кем не знается. Только с Бжасовым. Пьют они вместе. Третьего дня Женетлев был в колхозной кузне. Выпросил там три формы из листового железа для, выпечки хлеба. Взял с собой зачем-то металлический прут толщиной в палец и длиной около полуметра.

    — Где он был в ночь грабежа? — не утерпел Вадим Акимович.

    — В пекарне. До утра, говорит, был в пекарне. Когда ушел, я не сумел проверить.

    — С похорон Бжасов вернулся?

    — Так точно. Дома сидит.

    Волнуясь, Гамар говорил с еще большим акцентом. Маленького роста, коренастый, с крупной кудрявой головой и короткими ножками, он с первого взгляда вызывал улыбку. Но, удивительное дело, постепенно люди проникались к нему безграничным доверием. Всегда широко открытые живые и честные глаза его излучали дружелюбие.

    — Все больше убеждаюсь в их причастности к ограблению! — сказал Дараев.

    — Может быть, и так, — задумчиво проговорил Меджид.

    — Что ж, утро вечера мудренее. Завтра прощупаем обоих, а сейчас, Гамар, веди нас к себе спать, с ног все валимся.

    …Утром неожиданно ударил морозец. И довольно крепкий. Грязь застыла окончательно, и ходить по улицам стало гораздо легче, но зато ноги в непросохших сапогах отчаянно мерзли. Дараев злился и проклинал все на свете: и мороз, и неизвестных грабителей, и свою профессию. Дело в том, что утро не принесло ничего обнадеживающего. Выяснилось, что Бжасов в ночь грабежа действительно неотлучно находился в доме умершего родственника, а Женетлев с вечера до утра выпекал хлеб, по особому договору с участковой больницей.

    — Для какой цели вы сделали лом? — в упор глядя на допрашиваемого, спросил Вадим Акимович.

    — Какой еще лом?

    — Хватит врать. В кузнице зачем железную полосу взяли?.

    Женетлев усмехнулся сухими губами:

    — Так я же на кочергу. Кочергу сделал. Она и сейчас в пекарне.

    — С какой целью вы вертелись возле кассы в магазине?

    — Там у них ящик хороший… Хотел я у заведующего попросить его, да потом раздумал. Решил, что не даст.

    — А зачем вам такой ящик?

    — Приспособить под форму хотел. Мои формы прогорели почти все…

    — Что-то у вас все вдруг поломалось и прогорело: и кочерга, и формы, — с досадой прервал его Дараев. — Ладно, можете идти…

    Оборвалась последняя надежда. Ни допрос, ни обыск не дали ничего нового. Ни одного метра ткани из магазина в домах Женетлева и Бжасова обнаружено не было…

    И этот день прошел зря.

    Возвращаясь вечером из сельсовета к гостеприимному дому Тамара Эдиджева на линейке, все хмурились и молчали. Услышав храп лошадей у ворот, навстречу выбежала жена Тамара, черноглазая стройная адыгейка и на родном языке что-то зашептала мужу.

    — Скорей пойдем, в дом пойдем! — засуетился участковый, торопя своих спутников.

    — Что случилось-то? — устало спросил Вадим Акимович.

    — Стучал… в окно крепко стучал… Неизвестный человек стучал… — сбивчиво заговорил Тамар, когда они вошли в дом.

    — Говорите лучше по-адыгейски, Тамар, — поморщившись, сказал Дараев. — Меджид мне переведет.

    Эдиджев, оживленно жестикулируя, стал рассказывать что-то своему начальнику отделения.

    Оказалось, что за полчаса до их приезда, примерно в половине восьмого, в окно к Эдиджевым громко постучали. Жена Тамара спросила, кто там. Незнакомый голос ответил по-адыгейски: «Передай своему, что магазин очистили экспедитор сельпо и счетовод колхоза… А если не поверит, пусть спросит рыбака Сафара Негучева. Он их видел. Обоих. Все барахло спрятано в сарае Галима Лялева и в кухне Умара Чухова. Меня пусть не ищут. Не хочу быть свидетелем. Так и передай!»

    С этими словами человек за окном исчез. В темноте жена участкового не смогла его разглядеть.

    — Черт побери, не дело, а сказки Шехеразады, — ругнулся Дараев и посмотрел на часы. — Вот тебе и отдохнули. Что ж, придется опять засучивать рукава. Тамар, двигай, брат, к этому рыбаку и тащи его на допрос. А мы с Меджидом вернемся в сельсовет пешком.

    …Вадим Акимович снова приободрился. Сидя в полутемной бухгалтерии сельсовета и прикуривая от керосиновой лампы одну папиросу за другой, он рассказывал молчаливому Куваеву разные истории из своей практики. Верный укоренившейся привычке, он слегка привирал, причем ложь эта рождалась не экспромтом, она уже устоялась, обрастая все новыми подробностями от частого употребления, и настолько стала частью его самого, что он совершенно искренне не считал ее ложью и твердо верил в то, что рассказывал.

    В действительности же не так уж много удач выпадало на долю оперуполномоченного Вадима Дараева. Однако был он на хорошем счету у начальства, ибо умел произвести впечатление. В случае благополучном всегда оказывался на виду, а когда дело заходило в тупик, как-то всегда получалось, что не он ходил в виноватых. В последнее время ему не везло. Недавно начальник управления Дыбагов недвусмысленно дал понять, что ждет гораздо больше энергии и инициативы от своих подчиненных, и выразительно посмотрел на Дараева. А тут еще этот новый «опер» из московской школы милиции. Подумаешь, изловил вагонных воришек и сразу замечен начальством. Подсунуть бы ему этот орешек.

    Словом, раскрытие Афипского грабежа Дараев считал теперь чуть ли не делом своей чести.

    Сидеть им пришлось довольно долго. Меджид уже клевал носом. Эдиджев привел Негучева в первом часу ночи: ему пришлось ждать, пока тот починит свои прохудившиеся сапоги.

    Был это молодой парень угрюмого вида с пронзительно черными глазами и ястребиным носом. Он заметно нервничал и все время потирал руки.

    Дараев начал допрос с обычных формальностей:

    — Фамилия?

    — Негучев Сафар.

    — Профессия?

    Негучев перевел недоуменный взгляд на участкового.

    — Чем занимаетесь? — помог тот.

    — Рыба ловим. Колхоз — рыба ловим…

    — Может, я допрошу его? Он плохо говорит по-русски, — вмешался Куваев.

    — Давайте.

    Меджид велел участковому записывать и, предупредив Негучева о судебной ответственности за дачу ложных показаний, начал допрос.

    Негучев заметно трусил. Он поминутно подтягивал левой рукой голенища потрепанных кирзовых сапог. В правой держал овчинную шапку. Короткие, толстые пальцы в ссадинах слегка подрагивали. Говорил рыбак запинаясь и поминутно просил извинения, что не рассказал раньше всего, что было ему известно.

    — Боится наша… мест будет, резить будет, — униженным тоном сказал он Дараеву по-русски, улучив момент между двумя вопросами Меджида.

    — Давай, давай, — кивнул Дараев. — Выкладывай ему все по-своему.

    Из путаного рассказа рыбака выяснилось, что за несколько часов до грабежа он оседлал лошадь и поехал в соседний аул Хантук к своему знакомому Хакасу Хатумову, который устраивал вечер по случаю выздоровления старшего брата после тяжелой болезни. Негучев пробыл у Хакаса примерно часов до двух и, отказавшись от ночлега, отправился домой верхом, как и приехал. Был, разумеется, навеселе и несколько верст проскакал галопом, чтобы развеяться. Только перед самым Афипсом придержал коня. Подъезжая к окраине, вдруг увидел, как из-за усадьбы Лялева вышли двое незнакомых ему людей с какими-то тюками на плечах. Оба явно спешили. В это время лошадь Сафара фыркнула, и неизвестные скрылись во дворе счетовода Чухова. Не придав этому значения, Сафар галопом поскакал к своему дому.

    На другой день, когда весть об ограблении магазина разнеслась по аулу, Сафар вспомнил о ночной встрече. Он долго раздумывал, сообщить об этом милиции или нет, но в конце концов решил никуда не ходить, опасаясь мести со стороны бандитов.

    — Вы могли бы опознать их? — спросил Куваев.

    — Нет. Не могу. Шагов сорок до них было, не меньше. Луна, правда, светила, но они шли по-над изгородью. Лица в тени оставались. Да и выпил я изрядно…

    Меджид перевел все рассказанное рыбаком Дараеву. Тот попросил задать еще несколько вопросов:

    — Спросите у него, как были одеты неизвестные и на сколько велики узлы, которые они несли. Хотя бы примерно. Это одно. И второе: говорил ли Негучев кому-нибудь, кроме нас, о том, что видел?

    — Нэт… не говорили. Никому не говорили, — понял рыбак и продолжал по-адыгейски, обращаясь уже к Куваеву.

    По словам Сафара, на обоих были бешметы и ушанки, а несли они на плечах что-то тяжелое. В темноте ему показалось, что это какие-то свертки, вроде рулонов толя. Что же касается Лялева и Чухова, то о них Сафар Негучев отозвался неодобрительно. Оба ни разу не попадались, но о них шла дурная слава, как о браконьерах, которые любят побаловаться колхозной рыбкой.

    — Ну что ж, — зевая, сказал Вадим Акимович. — Не так уж плохо. До рассвета осталось… минут сорок. Пока поднимем осодмильцев[4], совсем рассветет. Можно будет приступить к обыску у Лялева и Чухова.

    — Вы до утра посидите здесь, Негучев, — обратился Куваев к рыбаку, — а на рассвете пойдете домой. И никому — ни слова.

    — Конечно, начальник… а как же, начальник…

    * * *

    Результаты обыска у экспедитора и счетовода превзошли все ожидания. Вадим Акимович довольно потирал руки и снова принял свой бравый, самонадеянный вид, несмотря на бессонную ночь. Он заранее представлял себе, как на очередном совещании будет говорить о нем начальник управления, ставя в пример другим. А там, может быть, и повышение…

    У экспедитора Лялева в сарае (как и сообщил неизвестный жене Эдиджева) обнаружили при обыске полтюка шевиота и два отреза шелка. Мануфактура лежала на дне пустой бочки, заваленной колотыми дровами. На чердаке летней кухни счетовода Чухова, в одном из фанерных ящиков, нашли штуку кашемира, в ней было около десяти метров. Дараев приказал арестовать обоих на основании неоспоримых улик. В присутствии понятых был составлен протокол, и задержанных отконвоировали в сельсовет. Там уже сидел Ивасьян, просматривая подготовленный ревизором акт инвентаризации.

    — Молодцы, — сказал он, выслушав подробный отчет Дараева. — Зря времени, выходит, не теряли.

    Вошел Секретарь сельсовета.

    — Звонят из города. Кто будет начальник угрозыска?

    — Это меня, — сказал Ивасьян. — Наверно, управление.

    Через минуту из приемной послышался его бодрый голос:

    — Да… да. Преступники задержаны. Часть награбленного найдена. Сейчас допросят. Хорошо… спасибо.

    Дараев в это время уже разворачивал сверток, переданный для него экспертом Панченко. Резиновый валик, кусок толстого стекла и небольшой флакончик с типографской краской. Несколько листков чистой бумаги — и все готово для дактилоскопической экспертизы. Вадим Акимович разложил свои орудия на столе и попросил Эдиджева ввести счетовода Чухова.

    — Начальник управления сказал, что всем, кто участвовал в раскрытии преступления, поощрение обеспечено, — сказал Ивасьян, входя в комнату. — Слушайте, бросьте эту возню. Ведь никем не доказано, что распроклятые отпечатки с тройным папиллярным узором оставлены именно грабителями. Мало ли людей бывает в магазине. Это мог оказаться, наконец, покупатель. Вы же проверили всех ранее судимых жителей села, и никаких результатов. Не надо, уведите пока его… — Последнее относилось к Тамару. Дараев кивнул конвоиру, и Чухова увели обратно. Он, казалось, ничего не соображал и не слышал. Потрясенный случившимся, бледный, без кровинки в лице, счетовод безмолвно, как заведенный, выполнял все, что ему велели.

    Ивасьян бросил мимолетный взгляд на его обрюзгшую физиономию с лиловыми прожилками у глаз, как у всех людей, не безразличных к алкоголю, и сказал негромко:

    — Ишь, и рожа этакая, бандитская… Так вот, слушайте: по акту инвентаризации в магазине обнаружена недостача ценностей на восемнадцать тысяч сто двенадцать рублей. Вами уже изъято у преступников товаров на четыре тысячи девятьсот пятьдесят шесть рублей. Наличными исчезло, по словам завмага, восемь тысяч шестьсот пятьдесят с копейками. Стало быть, не считая денег, мы должны еще отыскать товаров почти на четыре с половиной тысячи. Дальнейший розыск я поручаю вам, товарищ Куваев. В помощь возьмите участкового уполномоченного Эдиджева.

    — А вы, а Вадим Акимович? — спросил Меджид.

    — Мы с Дараевым заберем арестованных и едем в управление. Там они у нас расколются…

    — Вадим Акимович, — заглянул в двери Гамар. — Арестованных увести?

    — Нет. Я иду.

    Дараев вышел, захватив с собой сверток с приспособлениями для дактилоскопирования. Вернулся он минут через пятнадцать. Ивасьян в это время просматривал протоколы допросов Негучева, Бжасова и Женетлева.

    — Ну, что там? — спросил он, не поднимая головы. Вадим Акимович озабоченно сморщился:

    — Опять муть какая-то получается, — сказал он. — У преступников, по утверждению Панченко, должен быть железный лом, однако он не обнаружен.

    — Велика штука — лом. В речку могли выкинуть.

    — Предположим. Но Умар Чухов, например, клянется, что мануфактуру к нему подбросили… чуть не плачет. Найдите, говорит, кто это сделал, вы же на то и милиция.

    — Недурно придумал, — ухмыльнулся Тигран Вартанович. — Ничего, привезем в угро, там живо заговорит по-другому.

    — И еще одно, — нерешительно заметил Дараев. — Я все-таки взял у обоих оттиски пальцев. Трех дельт и в помине нет.

    — Хватит! — загремел Ивасьян. — Не желаю больше слышать об этих дельтах. Распорядитесь лучше, чтобы им связали руки, и предупредите: никаких разговоров во время следования в Краснодар!

    — Есть, — повернулся, чтобы идти, Дараев, но задержался в дверях: — Надо бы, Тигран Вартанович, заняться еще выяснением личности осведомителя, который приходил к жене участкового. Пожелал, видите ли, остаться в тени…

    — Мести боится. Вот и все. Оставим это, — махнул рукой Ивасьян.

    Дараев вышел.

    Через полчаса они уже ехали в «пикапе» по направлению к Краснодару.

    После двух морозных дней снова наступила дружная оттепель. Неяркое солнце по-весеннему пригревало окрестные деревеньки и аулы, одинокие курганы вдоль дороги и сам проселок, порядком раскисший и грязный. «Пикап» подбрасывало на ухабах. Машину вел Дараев. В кузове сидели арестованные и конвоир.

    Дорога вилась по левому берегу Кубани. Лед уже тронулся, и по реке плыла грязная ноздреватая шуга.

    Дараев молчал, размышляя о возможном исходе дела. Его не оставляли сомнения, которые прежде он просто сумел бы отмести, как ненужные. Почему они не давали ему покоя теперь, он и сам не понимал. Может, предчувствие? Так ведь чепуха все это… В конце концов, разумеется, не так важен этот чертов лом. Да и отпечатки… У Чухова и Лялева найдены похищенные товары, и браконьеров, пожалуй, нетрудно будет припереть к стенке. Главное, чтобы все прошло без задоринки. Надо бы намекнуть Ивасьяну, чтобы он придержал Панченко. Дотошный эксперт обязательно сунется со своими оттисками, ломом и прочими мелочами. Вадим Акимович осторожно намекнул об этом начальнику.

    — Чепуха! — беззаботно отмахнулся тот. — Панченко свое дело сделал. А мы с этими типами церемониться не будем. Предъявим обвинение и — в прокуратуру…

    В город прибыли к концу дня.

    — Арестованных — под стражу, — распорядился начальник угрозыска, — а вас, Вадим Акимович, прошу ко мне. Воскресенье ведь сегодня! Значит, отдыхать! Не станем нарушать традиции — обмоем удачу!

    Забежав по дороге в магазин, Дараев купил духи (он отлично знал, что Клавдия Дорофеевна любит подарки, а Ивасьян смотрит на это сквозь пальцы).

    — Здравствуйте! — встретила их хозяйка. — Наконец-то. Благодарю, Вадим Акимович (это относилось к приношению Дараева). Раздевайтесь! Устали, поди, с вашей адовой работой!..

    — Кто-нибудь был? — шепотом спросил Тигран Вартанович жену, когда они проходили в комнату.

    — Утром Шагбан барашка привез. Сказал — заглянет через недельку. Потом заходил Шукаев с женой. Тебе марочный коньяк принесли. А знаешь — жена у него хорошенькая. Кабардиночка…

    — Ладно. Потом, — слегка нахмурился Ивасьян. Ему не переставало казаться, что Клавдия Дорофеевна слишком уж симпатизирует новому его подчиненному.

    Сели за стол. Акулина Устиновна показала себя во всем блеске. Из дареной баранины получился отличный шашлык. Был и знаменитый холодец с хреном.

    — Ну что ж! — поднял рюмку хозяин дома. — За успешное окончание афипского дела! Так, что ли, Вадим Акимович?

    — Присоединяюсь, — поддержал Дараев, искоса поглядывая на чересчур откровенное декольте Клавдии Дорофеевны.

    Разговор вертелся вокруг недавних событий. Дараев больше молчал, слушая разглагольствования начальника и размышляя о своем. Потом вспомнил, что ему тоже, видимо, надо сказать что-то, и поднял свою рюмку:

    — Тигран Вартанович! Я счастлив, что могу просто, без обиняков, высказать сейчас то, что думаю. Я горжусь, что работаю под вашим руководством, и очень рад, что мы с вами не только начальник и подчиненный, но и добрые товарищи. И я хочу выпить за дружбу.

    Тост был принят всеми с видимым удовольствием. Дараев вскоре стал прощаться, уверяя, что ему пора.

    — Ну-ну, не будем задерживать, — улыбнулась Клавдия Дорофеевна. — Грех сейчас похищать вас у жены: ведь в вашем семействе, если не ошибаюсь, ожидается прибавление?

    — Да, действительно… До свиданья. Большое спасибо за гостеприимство.

    Тигран Вартанович вышел с гостем в коридор.

    — Хочу вас предупредить, — сказал он, закуривая. — Не откровенничайте слишком с Шукаевым. Кто знает, что он за человек!

    — Я понимаю, — наклонил голову Дараев. — Лучше побольше слушать, чем много говорить. И, если позволите, я во всем хотел бы, так сказать… ну, советоваться… с вами..

    Ивасьян едва заметно улыбнулся и молча кивнул.

    3. Жунид нападает на след

    Накануне возвращения опергруппы Ивасьяна из Афипса Шукаев привез жену в Краснодар.

    Весь день прошел в хлопотах. Приехали они на полуторке, погрузив на нее все свои немудреные пожитки. Дело в том, что женился Шукаев незадолго до отъезда в Москву и молодые не успели еще ничем как следует обзавестись.

    Зулета поначалу дулась, с тоской оглядывая грязноватые облезлые стены и неровный потолок, из которого выпирали обмазанные глиной дранки, потом раздобыла у соседей ведро с известкой и, обвязавшись передником, принялась за побелку. Жунид беспомощно вертелся вокруг нее, то бегая за водой, то выдергивая из стен торчащие гвозди. Впрочем он не жаловался. Никто не мешал ему смотреть на Зулету, быть рядом с ней, возле нее. А все остальное — и дело Марии Сысоевой, и весь угрозыск вместе с его начальником, — все это для него сейчас не существовало.

    Потом, когда понадобилось расставлять вещи, он один ворочал и втаскивал на ступеньки и громоздкий комод, и старый дубовый стол, дар отца Зулеты, и массивную железную кровать. И если бы их домашний скарб был сделан не из дерева, а из чугуна, и тогда Жунид справился бы без посторонней помощи. Зулета оживилась и весело хохотала, глядя, как он, перемазавшись свежей известкой, пыхтя, возит по полу все эти вещи и, отойдя назад, любуется потом делом своих рук. Было в нем что-то бодрое, заразительное, отчего и у Зулеты поднималось настроение.

    Потом, когда они, наконец, закончили и Зулета, стоя перед зеркалом, снимала передник, Жунид подошел сзади и обнял ее.

    — Ты у меня самая красивая, — заговорщически шепнул он. — Я тебя спрячу и никому не стану показывать, чтоб не украли…

    — У тебя украдешь, — засмеялась она. — Ты же — сыщик. Ты все равно найдешь и запечатаешь в конверт, как вещественное доказательство…

    Он не ответил, рассматривая ее в зеркале.

    Зулета действительно была хорошенькой. Небольшого роста, хорошо сложена. К ней как нельзя более подходило то мужское определение некоторых женщин, которое выражается в двух словах: «с изюминкой». Ее нельзя было назвать полной, но никто бы и не сказал, что она худая. Круглые покатые плечи, ровный матовый цвет лица, крупный волан черных кос над чистым лбом и красивые темные глаза, полуприкрытые сейчас метелками густых ресниц. Изгиб розовых, слегка припухлых губ придавал ее личику чуть-чуть плутовское выражение. Не чувствовалось, правда, в нем глубокой мысли, освещающей обычно человеческий облик каким-то властным внутренним светом. Но ослепленному Жуниду и в голову не приходило искать у Зулеты изъяны.

    Управившись, они пошли бродить по городу. Жунид захватил с собой давно припасенную бутылку коньяку и привел жену к Ивасьянам познакомить ее с семьей своего начальника. Потом они получили в распределителе паек Жунида и вернулись домой. Зулета развела огонь в печке и возилась с ужином, а он просматривал газеты, ловя себя на том, что по два раза перечитывает одни и те же строчки и поверх газеты следит за неторопливыми движениями жены.

    Передовая «Правды» была посвящена весенней посевной кампании. Жунид не стал ее читать и пробежал международный обзор, задержавшись на заметке о недавней отставке Гинденбурга и приходе к власти главы национал-социалистской партии Гитлера, и оторвался от газеты.

    — Не нравится мне то, что происходит в Германии, — сказал он. — От фашистов добра не жди.

    — Я в политике не понимаю, — отозвалась Зулета.

    — А зря, — благодушно заметил Жунид. — Без политики теперь и шагу не ступишь. Кстати, Зулета, я хотел бы вернуться к нашему разговору о твоей учебе. Все теперь учатся. Надо бы и тебе. Что такое сельская школа?.. Специальность тебе нужна…

    — Зачем? Ты обязательно хочешь погнать меня на работу?..

    Жуниду не хотелось омрачать вечера.

    — Дело не в этом, — миролюбиво ответил он. — Просто человек должен иметь какое-то занятие… Я не хочу, чтобы ты скучала.

    — Я подумаю, — заявила она, капризно поджав губы. Потом улыбнулась ему: — А если не хочешь, чтобы я скучала, — пойдем сегодня куда-нибудь…

    Он взял местную газету, поискал на последней странице.

    — Вот. Кажется, подходяще: «Донат Славинский. Психологические этюды. Демонстрация опытов по угадыванию мыслей, основанных на методе индукции. Только три дня! Поразительная способность человеческого мозга воспринимать недоступные для большинства виды информации! Только три дня!» — прочел он объявление, напечатанное жирным шрифтом: — Пойдем? Я слышал об этом Донате. Говорят, интересно.

    — А где это?

    — В клубе железнодорожников.

    — В клубе? — недовольно протянула она. — Ну ладно. Пойдем.

    Когда они ехали на трамвае в клуб, Жунид пытался отогнать назойливый червячок досады, вызванный разговором с женой. Не в первый раз заводил он речь об учебе, и всегда один результат. Зулета ничем не интересовалась, кроме нарядов и забот о своей внешности. Если Жунид в свободное время залпом глотал книжки, то ей стоило немалого труда прочитать перед сном страницу-другую. Да и то — романы. У него на них просто не хватало времени. В школе милиции, стремясь расширить свои знания по предмету, Шукаев читал по ночам речи известных русских юристов. Просиживая часами в публичке, одолел полностью судебные очерки и воспоминания Кони, заглядывал даже в сочинения древних ораторов, но, набив оскомину на величаво-плавном, выспренном стиле греков, бросил их. Уже в последний год своей жизни в Москве, он, преодолев антипатию к романам, взялся однажды вечером за Тургенева и только утром оторвал уставшие глаза от «Дворянского гнезда». Потом пошли Горький, Чехов и Гончаров, прозрачный, как музыка, Есенин и неистовый Маяковский. Это было для него как величайшее открытие А вот Зулета читать не хотела…

    * * *

    Утром Жунид проснулся с ощущением чего-то неотложного, что он должен сделать. У него вошло в привычку, ложась вечером спать, продумывать свой завтрашний день, и, просыпаясь на рассвете, он помнил все так же отчетливо, как если бы записал на бумаге.

    — Ах, да, — сказал он вслух. — Я должен быть на речном вокзале и ждать там Семена.

    Он покосился на спящую рядом Зулету, испугавшись, не разбудил ли ее. Но она спала, чуть приоткрыв рот и улыбаясь во сне.

    «Как ребенок», — подумал Жунид и потихоньку, чтоб не толкнуть ее, поднялся с постели. Оделся и, напевая себе под нос старинную кабардинскую песенку, принялся растапливать печку.

    Представление вчера было интересным. Подтянутый, стройный, в черном костюме, этот Донат проделывал чудеса. Чуть ли не читал мысли.

    Все это, может быть, и не вспомнилось бы сегодня Жуниду, если бы не вчерашняя встреча. Неподалеку от них сидел Степан Степанович Ляпунов, старший оперуполномоченный областного отдела ОГПУ Жунид отлично знал этого спокойного умного человека и замечательного чекиста. Когда Шукаев учился на первом курсе, Ляпунов уже кончал Высшую школу ОГПУ.

    После представления они шагали по вечерним краснодарским улицам и вспоминали Москву. Зулета опять слегка дулась, злясь, что по милости мужчин ей приходится идти пешком (ей понравилось ездить на трамвае!), но они этого не замечали.

    …Решив не будить Зулету, Жунид наскоро перекусил остатками ужина и ушел, оставив на столе записку: «Пошел на работу. Командировка. Буду через пару дней. Но если задержусь, не волнуйся. Целую».

    Зайдя по дороге в аптеку, он позвонил секретарю отдела Кудинову, что в управление с утра не приедет, так как займется сразу расследованием дела об изнасиловании. Потом сел на трамвай и вскоре был уже на речном вокзале.

    Свидание Семену он намеренно назначил в столовой речников, зная почти наверняка, что парнишке редко удается поесть как следует. С продовольствием даже на хлебной Кубани было туго.

    Сев за крайний столик, поближе к дверям, Жунид заказал две порции котлет — это традиционное столовское блюдо всех времен, и стал ждать.

    К пристани подошел небольшой теплоходик. Толпа повалила по сходням.

    Через несколько минут в дверях столовой показался рыжий чуб Семена Дуденко.

    — Садись, — подозвал его Жунид. — Проголодался, небось?..

    — Еще как, — кивнул тот, робко оглядываясь по сторонам.

    Официантка поставила на стол котлеты.

    — Рубай, — Шукаев пододвинул Семену тарелку. Расспросив, как ему живется у дяди, Жунид перешел к делу:

    — Чем порадуешь? Узнал что-нибудь?

    — Усе зробыв, як велели, — с набитым ртом пробубнил Семен.

    — Ну, доедай и рассказывай.

    Пока «рыжик» (как окрестил его про себя Жунид) управлялся со своей порцией, Шукаев полистал записную книжку, восстанавливая в памяти все, что он собирался предпринять в связи с порученным ему делом Сысоевой.

    Покончив, наконец, с едой, Семен стал рассказывать. Сведения, которые он привез, в общем проливали немного света на всю эту историю, но Жуниду нужно было иметь хоть какую-то зацепку, прежде чем побывать на месте происшествия. Если до своего появления в Елизаветинской он будет знать фамилии некоторых подозрительных парней, — это уже что-то.

    Семен назвал двух сакманщиков. Обоих он частенько видел пьяными, а на танцах в станичном клубе они постоянно приставали к девушкам. Из ребят, с которыми сам прежде водил дружбу, лазая по окрестным садам или воруя картошку на чужих огородах, Семен вспомнил нескольких любителей рыбалки, привлекавшихся однажды органами рыбнадзора за незаконный, хищнический отлов сазана.

    Шукаев записал фамилии, расспросил о приметах. Как он и ожидал, едва ли следовало надеяться, что кто-либо из этих парней окажется причастным к преступлению. В показаниях девушки было упоминание о внешности насильников. Детально она их, конечно, не разглядела, но запомнила, что один слегка косил, а у другого был нос с крутой горбинкой посредине. Первое — ниточка, а вот второе… У какого адыгейца нос без горбинки?.

    Впрочем, Жунид не очень огорчился скудостью сведений добытых «рыжиком». Он и привлек его, не столько ожидая помощи от мальчишки, сколько стремясь не потерять его из поля зрения и как-то помочь ему выровняться.

    — Добре, парень, действуй в том же разрезе! И на-ка тебе вот, на дорожные расходы!

    — Не возьму, дядько Шукай! — мотнул головой Семен.

    — С чего бы это?

    — Не заробив, чи той… не заслужив, — запутался он и покраснел, отчего еще ярче заиграли на его белой физиономии красновато-коричневые веснушки. — Стыдно мине…

    — Стыдно красть, — улыбнулся Шукаев. — А когда дают, можно брать. Ты же вроде как на службе сейчас! На дорогу. Ну, бери.

    — Спасибо…

    — То-то. Можешь ехать домой. Еще встретимся.

    * * *

    Едва Жунид пришел в управление и сел за стол в своей комнате, чтобы еще раз прочитать протокол допроса Сысоевой, неожиданно, без стука, вошел Дараев.

    — С приездом! И поздравляю с квартирой!

    — Спасибо, Вадим Акимович, — просто ответил Жунид. — Садитесь.

    — Как устроились?

    — Сносно… — Жунид отчертил ногтем то место в протоколе, где указывались названные девушкой приметы обоих парней. — У вас, я слышал, полная удача?

    — Да, — неохотно ответил Вадим Акимович. Его до сих пор беспокоили опасения, как бы вся их афипская эпопея не кончилась конфузом. Он помолчал, потом спросил без видимой связи с, началом разговора:

    — Вы к нам прямо из школы милиции?

    — Да.

    — Но До этого, наверное, работали в органах?

    — Конечно. Три года.

    — Значит, шесть лет стажа. Сам молодой, а стаж — подходящий…

    Дараев явно испытывал неловкость. Шукаев объяснил это по-своему. Человек зашел из вежливости и, как всегда в таких случаях, не находит, о чем говорить.

    — А я после совпартшколы служил, в войсках ОГПУ. Потом демобилизовался и сюда, — сказал Дараев.

    Снова — пауза.

    — Как Краснодар? Нравится? — спросил, наконец, Вадим Акимович.

    — Ничего, — неопределенно ответил Жунид.

    — Ладно. Не буду мешать, — поднялся Дараев. — Рад был познакомиться. Желаю удачи!

    — Спасибо!

    «И чего приходил? — подумал Жунид, когда его новый сослуживец вышел. — Может, хотел что-нибудь попросить да постеснялся? А в общем, видно, человек симпатичный».

    Между тем Дараев уже входил к Ивасьяну.

    — Здравствуйте, Тигран Вартанович!

    — Здоров. Садись.

    — Был сейчас у Шукаева.

    — Ну и как?

    — Парень, по-моему, серьезный, — честно признался Вадим.

    — Не знаю, не знаю, — с досадой перебил его Ивасьян. — Поживем — увидим! А сейчас о деле…

    * * *

    В Елизаветинскую Шукаев приехал в первый день Пасхи.

    В маленькой беленой церквушке надтреснуто заливались колокола, из ворот церковного дворика выходили закутанные в вязаные платки старухи, бородатые казаки, истово крестясь и нараспев говоря «Христос воскресе!», лобызались с родственниками и знакомыми. По улицам табунами бродили молодые чубатые парни, уже изрядно навеселе. Кое-где раздавались звуки гармошки, в одном из домов горланили: «Казбулат удалой, бедна сакля твоя…» На кирпичной стене станичного Совета висело объявление, написанное от руки, на листе серой оберточной бумаги:

    «Товарищи станичники! В два часа сегодня будет лекция под названием: «Религия — опиум для народа». Явка строго обязательна».

    Жунид отпустил линейку, на которой приехал, смахнул клочком газеты пыль со своей полевой сумки и вошел в стансовет. За столиком у окна двое сельисполнителей играли в шашки. На ходу поздоровавшись с ними, он открыл дверь с табличкой «Милиция». За облезлым столом возле единственного окна сидел пожилой милиционер. Он, видимо, дремал до появления Жунида, потому что в ответ на его приветствие вскочил и сонно заморгал.

    — Мне нужен участковый уполномоченный.

    — Я и есть! Стефан Дорофеев! — козырнул тот.

    Шукаев сел, не дожидаясь приглашения, и, достав из сумки бумагу, предписывающую местным властям оказывать всяческое содействие предъявителю, протянул ее Дорофееву.

    Прочитав, участковый еще раз почтительно вытянулся.

    — Садитесь, — поморщился Жунид. — Давайте поговорим. Кажется, вы первым начинали расследование по делу об изнасиловании Марии Сысоевой?

    — Так точно! Но я… знаете…

    Дорофеев сбивчиво стал рассказывать. Он действительно первым выезжал на место происшествия, допрашивал потерпевшую. Однако следствие сразу зашло в тупик. Очевидцев не было, приметы насильников, указанные Сысоевой, были слишком расплывчаты. И участковый, получив распоряжение передать дело в другой район, сделал это с поспешностью, не оставлявшей сомнений в его нежелании продолжать поиски.

    — Мне нужны Семен Дуденко и Мария Сысоева, — сказал Шукаев, когда он кончил.

    — Дуденко по этому делу не проходит.

    — Это мне известно. Позовите его сюда, но так, чтобы никто не знал.

    — Ясно. Так я пойду?

    — Да.

    …Отсутствовал участковый примерно полчаса. Вскоре в комнатушку вошел Семен.

    — Ну, здоров, здоров, — протянул ему руку Шукаев. — Что-нибудь узнал?

    — Порядок, дядько Шукай, — выпалил Семен возбужденно. — Тут недалеко вид нас есть аул Хантук. Так там живет учительница, двоюродная сестра моего дядьки. У нее сын есть. Ленькой зовут. Они до нас приезжали. Ленька видел фулиганов…

    — Хулиганов, — поправил Жунид.

    — Все одно. Так вот слухайте сюды…

    Оказалось, что в тот день, когда неизвестные напали на Марию Сысоеву, Ленька находился поблизости. Девушка отправилась на островок собирать грибы. Лодку она причалила к лесистому берегу. Ленька Кудрявцев собирался переплыть в своем челноке на другой берег с ведерком линей, которых он наловил с рассвета на островке. Неподалеку от берега есть заводь, хорошо видная из-за кустов. Там двое чернявых парней распутывали снасти и переговаривались. До него долетели обрывки фраз. «Бо пшаш дог»[5],— сказал один. Эту адыгейскую фразу Ленька знал. Потом он расслышал еще, как один из «рыбаков» обращался к другому, называя его Пако[6]. Остального он не понял. Лиц не запомнил: кусты мешали смотреть. Неизвестные тоже его не заметили. Когда в Хантуке стало известно о происшествии на островке, Ленька — сразу связал это событие со своей встречей, но никому не сказал, побоялся.

    — С Марией ты не разговаривал, случайно? — забеспокоился Жунид.

    — Ни. Она парней стесняется…

    — Она видела Леньку, когда он уплывал с островка?

    — Да.

    — Ну что ж, молодец. Плохо, конечно, что Ленька твой их не разглядел, но и то, что он сообщил, важно. Ладно, Рыжик, обещаю тебе всяческое мое содействие, когда будет суд над Буяном Прутковым и его шайкой… А в военную школу ты, наверное, попадешь…

    Отправив Семена и взяв с него слово молчать обо всем, Шукаев достал протокол допроса Сысоевой. Итак, один слегка косил, другой… о другом, собственно, ничего неизвестно. Кто-то из них носит кличку Пако. В том, что это кличка, сомневаться не приходилось. Таких имен у адыгейцев нет Русского едва ли окрестили бы так…

    Снова появился Дорофеев.

    — Мария Сысоева уехала в Краснодар, — извиняющимся тоном сказал он. — Не повезло вам.

    — Жаль, — сказал Шукаев. — Ну что ж поделаешь. Скажите-ка мне вот что. Из документации следует, что вы дважды ее допрашивали. И ни разу не задали вопроса: встретился ли ей кто-либо, когда она привязывала лодку.

    Дорофеев испуганно посмотрел на Жунида.

    — Она вроде говорила, что какой-то парнишка уплывал на челноке с острова.

    — Почему этого нет в протоколе?

    — Виноват, не отразил. Посчитал за мелочь.

    — Нет в нашем деле мелочей, — с досадой сказал Жунид.

    — Виноват. И потом…

    — Что потом?

    — Начальник приказал всю доследственную переписку отослать в Тахтамукаевский район…

    — Мм-да, — протянул Жунид. — Теперь уж поздно разводить руками. Вот что. Свяжитесь-ка с аптекарем, отцом девушки. Пусть в четверг его дочь будет дома. Я до этого времени пробуду в ауле Хантук. Проверю всех рыболовов и грибников, которые бывают на островке.

    — Будет сделано.

    — Еще одно: расскажите, что из себя представляет хатенка, о которой упоминается в показаниях Сысоевой?

    — Это бывший полевой стан соседнего колхоза…

    — Стан на острове?

    — Так он же не был островом раньше. В позапрошлом году Кубань разгулялась. По ложбине, где вербовая роща, получился рукав, и посреди реки кусок рощи остался островком. Бригадный домик и теперь там стоит на полянке. Браконьеры в нем иногда ночуют. А с тех пор, как рыбнадзор облавы начал устраивать, безлюдно стало в хибаре…

    — Ясно, — сказал Жунид, пряча документы в сумку. Больше ему нечего было здесь делать. Ничего нового Дорофеев сообщить не мог.

    * * *

    До Хантука участковый доставил Жунида по реке. Кубань несла глыбы льда, и лодочник, отталкиваясь от них веслами, ловко выгонял плоскодонку на быстрину. Шукаев молчал, разглядывая окрестности. На высоком правом берегу маячили одинокие ветлы, за ними простиралась степь. Слева лежали невысокие холмы, пересеченные неглубокими балками и оврагами. Вдали, примерно в километре от них, виднелся посреди реки островок, заросший вербой Там и стоял где-то в зарослях похилившийся бригадный домик.

    Жунид вздохнул Временами ему не хватало привычного пейзажа предгорий. В его родной Кабардино-Балкарии тоже есть степная равнина, но она окружена зеленым полукругом гор, над которыми всегда сверкают на солнце снеговые вершины. Из небольшого, в несколько десятков дворов селения, где он родился, хорошо были видны белые домики Нальчика в гуще зелени и эти горы Посредине ослепительно сверкала корона Гюльчи, сбоку от нее — Коштан-Тау, похожая на гигантскую пирамиду, чуть правее заслоняла все глыба Дых-Тау.

    — А вот и Хантук Здесь уже территория Тамара Эдиджева Я вас высажу и поеду назад, — прервал его раздумья Дорофеев.

    Шукаев выпрыгнул на дощатый настил рыбачьего причала.

    — Вот тропка, — сказал участковый. — По ней метров двести пройдете вверх, потом повернете направо и сразу увидите правление колхоза.

    — А сельсовет? — спросил Жунид.

    — Сельсовет — в Афипсе. В нескольких верстах от Хантука. Ну, бывайте.

    — Спасибо. До свиданья.

    Тропинка шла по вербовой роще. Аул укрылся за высокой земляной дамбой, предохраняющей его от воды во время весеннего паводка на Кубани. Жунид взобрался на дамбу и осмотрелся. Островок торчал из воды не более как в ста метрах от берега. С дамбы была видна и часть домика. Издали он вовсе не казался таким уж ветхим, как расписал Дорофеев. Правда, камышовая кровля потемнела и прогнулась, но турлучные стены с облупившейся глиной еще держались крепко… «Нечего мне там сейчас делать», — подумал он и зашагал дальше.

    Возле правления колхоза Шукаева ждало неожиданное приключение. Он вообще часто умудрялся оказываться в центре каких-то событий, не всегда имеющих прямое отношение к его непосредственным занятиям в данный момент. Размышляя иногда, хорошо это или плохо, Жунид ни к какому выводу прийти не мог, хотя именно благодаря этому раскрыл не одно преступление.

    Когда он подходил к кирпичному зданию правления колхоза, там было довольно шумно. На скамейке перед дотом сидел милиционер с двумя зубиками в петлицах плаща и наблюдал за происходящим во дворе. Приземистый адыгеец в золотистом курпее и коричневой черкеске стоял неподалеку от него и, жестикулируя, ораторствовал перед несколькими мужчинами, собравшимися возле крыльца. В руках у них были чемоданчики или ящики, по-видимому, с инструментами.

    Шукаев остановился. Говорил человек в черкеске по-адыгейски[7]. Жунид понял, что утеряны ключи от какого-то сейфа, и собравшиеся — слесари и кузнецы, которых созвали сюда, чтобы открыть сейф. Он подошел к милиционеру, оказавшемуся участковым Гамаром Эдиджевым, и спросил, в чем, собственно, дело.

    — Это председатель, Мусса Чемсо, — ответил Эдиджев, кивнув на мужчину в черкеске, который уже входил в дом, сопровождаемый слесарями. — Единственный ключ от сейфа уронил в воду, а в сейфе — банковская ссуда…

    В это время изнутри домика раздались удары кувалды по металлу.

    — Что же они, черти, делают? — нахмурился Жунид и вошел внутрь.

    — Оставьте, — взял он за руку размахнувшегося было молотком крепкого молодого парня. — Зачем портить казенное имущество.

    — Кто вы? — сурово спросил Мусса Чемсо, скептически оглядев Жунида. — И что вам здесь нужно?

    — Я помогу вам, — просто ответил Жунид.

    — Откроете?

    — Да.

    Председатель недоверчиво покачал головой, потом ухмыльнулся.

    — Пробуйте. Из этих никто не берется. А я от своих слов не отказываюсь: если откроете, не сломав замка, — сотню рублей плачу.

    Шукаев достал из сумки инструменты, подаренные ему Семеном Дуденко. На всякий случай они всегда были при нем. Потом мельком бросил взгляд на собравшихся в комнате мастеров, отметив про себя, что среди них нет такого, который косил бы на один глаз, и подошел к сейфу.

    Замок был старый, дореволюционного производства. Теперь таких не делали. «Система — двусторонняя, — пробормотал он, — три сувальда, значит. Это — шесть рабочих площадок и одна — для ригеля». Осторожно вправил пластинки Семена в продолговатую скважину и легко повернул инструмент слева направо. Внутри щелкнула пружина. Лязгнула задвижка. Докрутив ручку до отказа, Жунид открыл дверцу.

    — Валлахи, азанабза![8] — не сдержался председатель. — Здорово!

    Слесари и кузнецы, переговариваясь, стали расходиться. Председатель подозвал завхоза, высокого красивого адыгейца с крупными чертами лица, и, распорядившись о составлении акта в присутствии Эдиджева, жестом пригласил Жунида в свой кабинет. Завхоз проводил Шукаева изучающим взглядом.

    — Кто вы, хотелось бы узнать? — с интересом спросил Чемсо.

    — Сотрудник угрозыска, — охотно ответил Жунид, показывая удостоверение. — Я просил бы вас выделить мне на пару деньков комнату для работы и помочь с ночлегом. Что же касается награды за сейф, то, если вы не раздумали, всю сумму раздайте наиболее активным осодмильцам на покупку сапог.

    — О, уий-уиу, чалетерез![9] — пробормотал председатель. И вдруг широко улыбнулся: — Нет, не раздумал. Такой привычки не имею. Сейчас передам деньги Тамару, пусть выдаст по ведомости лучшим ребятам. А вы — славный малый. И вот что: работайте в этой комнате. Мы с Озармасом пока займемся делами. О ночлеге позаботимся. Не беспокойтесь. До вечера!

    На пороге появился Эдиджев. Только теперь Жунид сопоставил его фамилию с афипским делом, о котором в общих чертах уже знал, и стал поздравлять участкового с премией за энергичные действия по раскрытию грабежа.

    Добродушное лицо Тамара потемнело.

    — Тому, кто кричал «ура», дали полный оклад. Дараеву и мне — по ползарплаты, а Куваеву — одно спасибо. Но не в этом дело, я ведь не из-за денег.

    — Что же вас тревожит?

    Тамар рассказал о своих сомнениях. Как и Дараев, он не верил в причастность Лялева и Чухова к ограблению. Не сказал он ничего потому, что побаивался Ивасьяна. А теперь — стыдно.

    Жунид посоветовал ему письменно изложить свои соображения и переслать по инстанции.

    — А пока вызовите мне Леонида Кудрявцева, сына здешней учительницы. Вместе с учителем. И еще, Тамар: пока я буду занят с ними, соберите хотя бы самые общие сведения обо всех охотниках и любителях рыбной ловли!..

    Участковый отправился выполнять поручение.

    Вечером Жунид долго не мог заснуть, ворочаясь на широкой постели в кунацкой у Озармаса Тугужева. Завхоз настоял, чтобы приезжий чекист провел ночь в его новом доме.

    Дом Озармаса действительно производил впечатление. На высоком фундаменте, выложенном из розоватого кирпича в расшивку, с черепичной крышей и водосточными трубами из оцинкованного железа, он казался чересчур барским и каким-то чужим на узенькой улочке аула, уставленной покосившимися, подслеповатыми домишками. Широкая застекленная веранда внутри разделялась перегородками на четыре небольшие секции, по числу комнат. Из одной дверь вела в помещение, которое хозяин, любезно улыбаясь, предоставил Жуниду. Это была специальная комната для гостей. В углу стояла аккуратно заправленная железная кровать. Над ней висел облысевший ковер с изображением мечети Между двумя окнами — крашеный стол, на нем небольшое зеркало с подставкой. У противоположной стены — такая же кровать. Бедная обстановка комнаты как бы свидетельствовала, что хозяин ее, много лет строивший этот дом (о чем Озармас несколько раз говорил Жуниду), ухлопал на него все свои сбережения.

    Семья Озармаса Тугужева состояла всего из трех человек — жены его Чаб, сморщенной, рано постаревшей женщины, и дочери Рахмы. Видел ее Жунид мельком, потому что по адыгейскому обычаю женщины не должны присутствовать, когда мужчины ведут деловой разговор. Но она показалась ему довольно хорошенькой.

    Озармас велел накрыть стол прямо в кунацкой. Жунид от выпивки отказался, и хозяин один почти опустошил пол-литровую бутылку водки. Однако он не пьянел, и его хитроватые глазки все время как бы ощупывали Шукаева. Говорил он неторопливо, изредка поглаживая бородку, подстриженную клином. Жунид с первой встречи с Тугужевым не мог отделаться от мысли, что он его где-то видел. И только когда Озармас, плутовато прищурившись, напомнил о краже в поезде, Шукаев вспомнил. Ну конечно! Озармас Тугужев — владелец фибрового чемодана! Потом разговор перешел на недавние события. Завхоз рассказал, что сейф, который сегодня пришлось открывать Жуниду, правление получило в обмен на скакового рысака. Колхоз «Красный Октябрь», помимо полеводства, занимается и разведением верховых лошадей лучших скаковых пород. Ежегодно двадцать коней идет на поставки Красной Армии.

    Озармас с видом знатока перечислял достоинства и изъяны карабаира, арабстана и гунтера[10], лестно отозвался о знаменитой кабардинской лошади, а когда узнал, что Жунид в детстве помогал отцу-табунщику, рассыпался в любезностях по адресу человека, который понимает толк в лошадях.

    Весь вечер Жунида не оставляло впечатление чего-то наигранного, чужого, исходившего от его собеседника. Казалось, вот сейчас он сбросит маску, и появится совсем другой Озармас, настоящий…

    «И зачем ему такой громадный дом на троих?..» — подумал Жунид и… заснул.

    Разбудил его пронзительный звон будильника, с которым Шукаев не расставался во время своих служебных поездок из опасения проспать, что с ним нередко случалось.

    Ставни были открыты. Солнце заливало комнату. Увидев возле кровати на полу таз и кумган[11], а на стуле полотенце и мыло, он умылся, привел себя в порядок и вышел в прихожую. В это время послышался шум мотора: во двор въезжал старенький легковой автомобиль. Не успел Жунид выйти, как на пороге показался мужчина в форме сотрудника ОГПУ с двумя шпалами в петлицах плаща.

    — Степан? — узнал Жунид Ляпунова. — Какими судьбами?

    — Здравствуй! — удивился тот. — Ты-то здесь зачем?

    — Вчера приехал в командировку. Ночевал в этом доме…

    — Очень кстати — поможешь мне. А теперь — где хозяин?

    — Наверное, здесь, — показал Шукаев на среднюю дверь.

    В этот момент она открылась, и на пороге появился Тугужев. Лицо его расплылось в улыбке при виде Ляпунова.

    — Входи, начальник… добрым гостем будешь!.. Ляпунов протянул бумагу:

    — Едва ли из меня сейчас получится добрый гость. Вот ордер на ваш арест.

    — Какой арест? Где права взял? Не имеешь никакой права! — мгновенно изменив выражение лица, вскипел Озармас.

    — Спокойно! — предупредил Ляпунов. — Имею право. Вы обвиняетесь в распространении листовок антисоветского содержания и хранении оружия, используемого с подрывными целями!

    Озармас вдруг снова переменил тон. Лицо его сделалось глубоко обиженным.

    — Зачем, начальник, так говоришь? Зачем позоришь моя голова? Разве на ней нет шапки? Докажи сначала, потом позорь!

    — Алферов, Эдиджев! — крикнул Ляпунов. Со двора вошли двое. Гамар кивнул Жуниду.

    — Возьмите понятых, — продолжал Ляпунов, не удостаивая Озармаса взглядом, — и самым тщательным образом обыщите двор. Обшарьте каждый уголок. А мы с товарищем Шукаевым будем в доме.

    На веранду вышли Рахма и ее мать, испуганно оглядывая приезжих. Озармас цыкнул, и они ретировались на кухню.

    Пока Ляпунов и Шукаев обыскивали дом, завхоз под присмотром конвоира сидел на веранде.

    Осмотрели все комнаты, перебирая каждую вещь, выстукивая стены и потолок, но ничего не могли обнаружить. Шукаев обследовал половицы, но не нашел никаких следов тайника.

    Обыск не дал результатов. Огорченный Ляпунов принялся перелистывать книги, снятые с этажерки, и письма, извлеченные из уже знакомого Жуниду фибрового чемодана..

    — Этого я не разберу, — сказал Степан Степанович, — протягивая письма Жуниду. — Наверно, по-адыгейски. Прочитай.

    — Сейчас, — Шукаев взял письма и, подойдя к окну, стал читать.

    — По-моему, обыкновенная домашняя переписка, — сказал он через некоторое время, просмотрев большинство конвертов. — Хотя, подожди… вот, кажется, нечто интересное…

    — О чем там? — спросил Ляпунов, подойдя и заглядывая к нему через плечо.

    — Одну минуту, дочитаю…

    Письмо было адресовано Рахме. Жунид перевел Ляпунову его содержание, стараясь сделать это как можно точнее.

    «Здравствуй, Рахма! — писал неизвестный отправитель (в конце письма не было подписи). — Семь месяцев учусь. Надоело. Одни фрайера в этом торговом техникуме. Девчонок таких красивых, как ты, нету. Так что никакой марухи я себе не завел. Никому не верь, заливают тебе. Братца своего старшего кляну. Он ведь меня заставил. Все, говорит, теперь учатся. Станешь человеком. Завмагом станешь. А на шайтана мне это? Деньжата у меня и так водились, ты знаешь. С тех пор, как братан выздоровел, еще больше стал придираться: «Не пей, не гуляй!» Как в Хантук приеду, так и начинается старая песня. Один раз приезжал Пако (хотя ты его не знаешь. Только я так его называю). Кирнули мы с ним крепко.

    Да, еще одно. Не оставлял ли я у тебя золотого медальона на цепочке? Для тебя же приготовил и потерял. Поищи, может, я где у вас обронил? Все пока. А с Умаром теперь простись. За решеткой он. Магазин в Афипсе ограбил. Говорил тебе — брось его, держись за меня крепче. Со мной не пропадешь. Скоро, наверно, приеду. Посылаю тебе фото. Недавно снимался».

    На почтовом штемпеле стояло 12 марта, значит, письмо было отправлено из Краснодара совсем недавно.

    Ляпунов пожал плечами.

    — Стиль вольный, — сказал он, — и блатных словечек хватает. Но, к сожалению, среди молодежи слишком много сейчас ребят, которые изъясняются подобным образом. А так — не вижу в этом письме ничего подозрительного.

    — Как не видишь, Степан Степанович? А упоминание о Пако? Впрочем, я совсем забыл ты же не знаешь. — И Жунид коротко рассказал ему о деле Марии Сысоевой.

    — Что ж, желаю удачи, — сказал Ляпунов. — Это, действительно, ниточка. Бери письмо, приобщай к делу.

    — Я должен допросить Рахму.

    — Это ты успеешь. Помоги мне еще. Чутье у тебя всегда было отменное. Поищем-ка во дворе.

    — Одну минуту!

    По-видимому, вспомнив что-то Шукаев снова развернул письмо и перечитал последнюю строчку.

    «…Посылаю тебе фото. Недавно снимался».

    — Куда ты? — крикнул Ляпунов вслед сорвавшемуся с места Жуниду.

    — Сейчас! — не оборачиваясь, бросил тот.

    Через минуту он возвратился из комнаты Рахмы, держа в руках небольшую фотографию. На снимке был изображен в профиль молодой человек лет девятнадцати-двадцати. Черкеска с газырями, кубанка и кинжал у пояса. Фон — намалеванный на стенке или на полотне Эльбрус. Скорее всего — задник в фотоателье. И облачение — напрокат.

    — Вот, — сказал Жунид, протягивая фотографию, — Хакас Хатумов. Так на обороте и написано. Человек, который знает Пако!

    — Почему ты решил, что именно он автор письма, этот Хакас?

    — Рискнул. Вошел к Рахме и спросил: «Где у вас тут фотография этого… студента из торгового техникума? Я видел ее…» Она и вынула из альбома.

    Ляпунов покачал головой и усмехнулся.

    — Любишь ты на ходу подметки рвать! Ладно! Идем во двор!

    В дверях показался Гамар Эдиджев.

    — Кругом нету, товарищ старший оперуполномоченный! — доложил он. — Кругом смотрел, все ковырял — нету!

    — Быть того не может! — сердито буркнул Степан Степанович. — Пошли, Жунид.

    — Разреши мне, Степан, действовать? — попросил Шукаев, когда они остановились посреди двора.

    — Давай! Раз уж тебе везет сегодня, давай, действуй!

    — Гамар! — позвал Жунид. — Приведите Озармаса Тугужева сюда Пусть смотрит.

    — Молодец. Правильно, — тихо шепнул Ляпунов. Алферов вывел задержанного и велел сесть под тутовником на скамейку. Озармас хранил на физиономии все то же выражение смертельно обиженного человека.

    Двор Тугужевых был невелик. Пустое, усыпанное мелкими дровяными щепками пространство у колодца, за загородкой — курятник, коровник и сарай. С другой стороны дома — фруктовый сад. Сбоку от хозяйственных построек — старый турлучный домишко, облезлый и ветхий. В нем Озармас жил до того, как перебрался в новые хоромы.

    Жунид осмотрел еще раз все строения, несколько раз проткнул вилами камышовую крышу курятника, распорядился разобрать штабель дров в сарае — никаких следов оружия не было.

    Прошел час. Ляпунов ходил вслед за Жунидом мрачный и злой.

    Позади старого дома темнела полузасыпанная прямоугольная яма. Шукаев несколько раз проходил мимо нее, не заметив ничего подозрительного. Озармас сказал еще прежде, что в яме гасилась известь. Алферов с Эдиджевым проверили: в земле действительно попадались куски гашеной известки.

    Подойдя еще раз к яме, Шукаев присел на корточки. Спрыгнул вниз, покопался в земле, вытащил кусок отслоившейся дубовой коры. На ней не было известковых пятен.

    — Гамар, — крикнул он из ямы — Приведите-ка нескольких осодмильцев с лопатами да поскорее!

    Пока Эдиджев бегал за людьми, Жунид, взяв лопату начал копать. С одного края ямы обнажился отчетливый след торцовой части бревна.

    — Куда делось отсюда дубовое бревно? — громко спросил он завхоза.

    — Почем знаю? — тоже по-русски ответил тот. Ляпунов подошел к яме.

    — Смелее, Жунид, — шепнул он. — Что-то у этого типа глазки забегали. По-моему, пахнет жареным!

    Эдиджев во главе целой группы парней с лопатами на плечах появился в воротах. Вскоре, став цепочкой, они уже прочесывали сад и огород, вскапывая каждое подозрительное место. Степан Степанович оживился, перебегая от одного к другому и изредка оглядываясь на арестованного. Тот, ни на кого не глядя, сидел на прежнем месте под охраной Алферова.

    — Сюда, ребята! — раздался возглас Жунида. Бродя по огороду, он наткнулся на свежевскопанную грядку. Будто здесь собрались что-то сажать. Воткнув лопату до самого черенка в землю, почувствовал, что она натолкнулась на твердый предмет.

    Озармас вскочил, ударив шапкой оземь.

    — Не думал я, что аллах на стороне босяков! — заорал он по-адыгейски и зло сплюнул.

    — Ну! Тихо, не буянить, — схватился за кобуру пистолета Алферов. Но завхоз сник так же быстро, как вспыхнул. Сел на скамью и закрыл лицо руками.

    — Берите, сажайте! Будьте вы прокляты! — глухо пробормотал он.

    Осодмильцы уже выкапывали из грядки толстый дубовый кряж. Бревно оказалось сколоченным из двух корытообразных, выдолбленных изнутри половин.

    Шукаев, просунув в щель лопату, отодрал крышку.

    — Вот где была собака зарыта, — сказал Ляпунов, рассматривая новенькие, обернутые промасленной бумагой винтовки и пистолеты.

    Всего в дубовом корыте оказалось два винчестера, одна кавалерийская винтовка, три револьвера системы «наган», парабеллум, два маузера и около шестисот патронов.

    — Хороша коллекция, Тугужев, — сказал Ляпунов, искоса поглядев на арестованного.

    Тот встал, не подняв головы. Старая Чаб и Рахма молча смотрели, как Озармаса под конвоем препроводили в машину.

    4. Золотой медальон

    Греб Жунид неважно. Когда он брался за это, лодку обычно заносило боком или поворачивало поперек течения. Вообще, все, что касалось воды, он делал весьма посредственно. Плавал, по собственному выражению, «ниже среднего», не признавая никаких стилей, нырять не умел совсем, зажмуривался и отплевывался всякий раз, когда во время купанья вода попадала ему в лицо.

    Поэтому он и не сел за весла, предпочитая оставаться на корме. Допросив вчера Рахму, он решил сегодня побывать на месте происшествия, ибо то, что дал первый осмотр, произведенный Дорофеевым, никоим образом его не устраивало.

    Эдиджев, доставив по назначению задержанного Озармаса Тугужева, успел-таки опросить местных жителей, но никто не знал человека, который бы откликался на кличку Пако Пробовал Гамар выяснить также знакомства и приятельские связи Хакаса Хатумова, но мало успел в этом. Семья Хатумовых жила уединенно.

    На веслах сидел один из двух осодмильцев, которых Эдиджев по распоряжению Жунида взял на остров в качестве помощников и понятых. Сам Гамар устроился на носу, задумчиво потягивая папиросу.

    Лодка быстро скользила вперед. Они были уже на середине реки. Солнце зашло за тучи, над Кубанью висел готовый пролиться дождь. Но у Жунида не было ни времени, ни желания разглядывать пейзаж. Во-первых, он порядком устал за эти дни, а во-вторых, пытался мысленно привести в какую-то систему все, что уже было ему известно.

    Итак, что он знает?

    Преступление совершено около десяти месяцев тому назад. Никакого расследования по сути дела не велось. Значит, виновные уже давно перестали бояться разоблачения. Это хорошо и входит, так сказать, в его, Жунида, актив.



    Приметы неизвестных более чем неопределенны. Об одном из них девушка говорила, что он слегка косит. Может быть, это так, а может, и нет. Ей могло ведь и показаться в пылу борьбы. Она сопротивлялась изо всех сил и кричала, а ей зажимали рот ладонью. Где уж тут рассматривать обидчиков Однако Сысоева уверяет, что сможет узнать их. Предположим. Но ведь опознания ею преступника мало для обвинения. Ни один прокурор не поручится за исход при таких шатких доказательствах.

    Дальше. Показания Рахмы. Дают они что-нибудь? Безусловно. Рахма, плача, рассказала, что за ней ухаживал счетовод из Афипса Умар Чухов. Хакас ревновал. Всячески поносил ее жениха. А теперь счетовод в Краснодаре под стражей и обвиняется в ограблении магазина. На свидании, когда Рахма приезжала к нему в КПЗ, он клялся, что ни в чем не виноват.

    Наконец, именно она помогла установить, что Хакас Хатумов и автор письма к ней — одно и то же лицо. Таким образом, выходило, что студент торгового техникума лично знаком с одним из насильников, по кличке Пако, причем называет его так только Хатумов. Если, конечно, кто-либо другой не носит такого же прозвища, что, впрочем, маловероятно.

    Есть новое и в показаниях Марии Сысоевой, которую он допросил сегодня, как только она возвратилась из Краснодара.

    Девушка эта была на вид простенькая и незаметная Кругленькое белое личико с чуть вздернутым птичьим носиком, большие открытые, чуть грустноватые глаза. Ей было семнадцать лет. Вызвал он и учительницу, мать Лени Кудрявцева. Во время допроса Жунид старался быть как можно более осторожным, чтобы необдуманным словом не задеть стыдливости девочки. Кудрявцева несколько раз с видимым одобрением посматривала на него.

    Так что же нового сообщила Мария? Собственно, нового не было: просто Дорофеев по небрежности не внес этого в протокол. Когда неизвестные втащили девушку в бригадный домик, она рванулась. Один из парней схватил ее за воротник платья, и рука его нащупала медальон, висевший у нее на шее. Он сдернул украшение, разорвав цепочку, и отшвырнул на пол. Медальон раскрылся. Второй, тот, что косил, подобрал его и, рассматривая, повертел в руках. Мария закричала и дернулась, пытаясь вырваться. Схватив ее, косой взмахнул рукой и медальон отлетел куда-то к стене.

    Потом уже, когда они ушли, обессиленная и разбитая, обливаясь слезами, она искала безделушку, но так и не нашла. При первом осмотре места происшествия Дорофеев тоже не обнаружил медальона, который был дорог Марии как подарок матери, умершей два года назад.

    Что же касается Лени Кудрявцева, то он нужен только для того, чтобы подтвердить услышанную им кличку — Пако.

    Словом, если Хатумов откажется назвать настоящее имя человека, которого упоминает в письме как Пако, — дело плохо. Все весьма шатко и проблематично.

    Жунид первым выскочил из лодки на остров. Пока осодмильцы привязывали ее, они с Эдиджевым осмотрелись.

    К бригадному домику, стоявшему на опушке, вела полузаросшая тропинка. По бокам ее густо столпились высокие вербы. Домишко накренился, камышовая крыша его слежалась и провисла на стропилах, окна покосились, многих стекол недоставало.

    Жунид, шедший впереди, остановился на опушке, разглядывая это запустение, потом щелкнул несколько раз своим «фотокором» и вдруг… хлопнул себя по лбу. Письмо Хакаса он читал в пылу поисков оружия у Озармаса и обратил внимание только на знакомую уже кличку — Пако. Все остальное ему, как и Ляпунову, показалось не заслуживающим внимания. Но ведь там шла речь о медальоне!

    — Что, начальник? — спросил Гамар.

    — Гамар Османович, дорогой! — воскликнул Жунид. — В своих показаниях Сысоева все время называла эту штуку — кулон! А ведь кулон и медальон — это почти одно и то же! Понимаешь, милый ты человек! Как же раньше я не догадался! Хатумов пишет о пропавшем украшении!

    Эдиджев почесал в затылке, ничего не понял, но, верный своей привычке попусту не расспрашивать, промолчал.

    Мысленно обругав себя идиотом, каким-то шестым чувством ощущая, что близок к истине, Жунид бросился к домику. Остальные поспешили за ним.

    Внутри стоял старый, треснувший посредине дощатый топчан, на нем валялась полуистлевшая овчина. В углу — сломанный венский стул, сбоку — полуразвалившаяся кирпичная печка. Вдоль изъеденных шашелем плинтусов грудами лежала отлетевшая от плетневых стен глина и куски побелки.

    Первый беглый осмотр ничего не дал. Тогда Жунид разделил комнату на участки и, расставив людей, распорядился детально осматривать каждый квадратный сантиметр пола. Они поднимали комья глины, заглядывали в каждую щель. Часа через полтора у Шукаева заныла спина от неудобного положения, а злополучный медальон не находился.

    — Ничего нет, начальник, — сокрушался Гамар. — Может, не надо искать?

    — Надо, Гамар, обязательно надо. Медальон — здесь, или я совсем не гожусь для работы в угрозыске.

    По крыше домика забарабанили редкие, крупные капли дождя.

    «Да, — вдруг подумал Жунид, — но если в письме речь идет о том самом медальоне, то почему студент хватился его так поздно? Где он был десять месяцев назад?» Ответить на свой вопрос он не смог и продолжал поиски.

    Наконец взгляд его остановился на печке, заваленной упавшими с потолка жердями и штукатуркой. Жунид подошел и, подозвав Тамара, велел освободить печку от хлама. Чугунная плита треснула в нескольких местах и почти провалилась в топку Под плитой застрял разный мусор: старые, провонявшие селедкой газеты, порванные резиновые калоши, невесть каким образом попавшие сюда, тряпки и обгоревшие спички. Жунид начал неторопливо и методично вытаскивать всю эту рухлядь, внимательно осматривая каждый предмет. И вдруг, в носке калоши что-то блеснуло.

    — Есть!

    Эдиджев и осодмильцы склонились над печкой. Гамар присветил фонариком (из-за туч и дождя в домике стало темновато).

    — Не трогать! — остановил их Жунид. Выдернул из записной книжки несколько чистых листков и, не касаясь безделушки пальцами, завернул ее в бумагу и сунул в свою неизменную сумку.

    — Николаю Михайловичу на экспертизу! — торжествующе сказал он Тамару. — Эту штуку держал в руках один из бандитов. Судя по показаниям Сысоевой, он косит. Сейчас, Гамар, составим протокол по всей форме о находке.

    Дождь полил сильнее. Потемнело. Пока Шукаев писал, Эдиджев светил ему фонариком. Помимо всего прочего, в протокол внесли: «Медальон овальной формы с награвированными двумя цветками тюльпана. В чашечках цветов — два камня: красный, видимо, рубин или его сплав, и голубоватый, возможно, аквамарин. Медальон и цепочка — из желтого металла, предположительно, — золото девяносто шестой пробы..»

    — Гамар, — сказал Жунид, когда они уже сидели в лодке. — Завтра я отправлюсь в Краснодар, а ты организуй как следует проверку семьи Хакаса. Кто, что, с кем он дружил, с кем знался…

    — Слушаюсь, — привычно ответил Эдиджев.

    …Ночевал Жунид на этот раз у Муссы Чемсо, председателя колхоза «Красный Октябрь»

    * * *

    Итак, никто в ауле Хантук не знал человека по прозвищу Пако. Это наводило на размышления. Значит, второй насильник был из других мест?

    Но Жунид не торопился с выводами.

    За домом Хакаса Хатумова было установлено наблюдение, но пока ничего подозрительного там не происходило. К Хатумовым никто не являлся. Жили в доме старуха-мать и два брата Хакаса. Старший, человек больной и тихий, работал сторожем в колхозе. Младший был подсобным рабочим в столовой. Ни о том, ни о другом Мусса Чемсо не мог сказать ничего предосудительного.

    И Жунид, решив, что в ауле ему пока нечего делать, выехал в Краснодар. Пора было допросить студента.

    Добравшись на попутной машине до города, Жунид с трудом преодолел искушение сейчас же, никуда не заходя, повидать Зулету, но взял себя в руки и пошел в управление.

    …Ивасьян пил в своем кабинете чай. Был обеденный перерыв, и Жуниду пришлось ждать полчаса, пока перерыв закончится.

    Наконец секретарша кивнула, давая понять, что можно войти.

    Выслушав Жунида, Ивасьян задумался. Он был озадачен успехами своего подчиненного. Однако не подал вида и после некоторого колебания одобрил его действия.

    — Только не увлекайтесь, — отечески строгим тоном предупредил он. — Это вам не поезд. Тут нетрудно и дров наломать.

    Выйдя из кабинета, Шукаев отыскал Панченко-.

    — Здравствуйте, Николай Михайлович!

    — Рад вас видеть. Чем могу служить?

    — У меня просьба к вам, — сказал Шукаев, доставая из сумки небольшой сверток и осторожно разворачивая его. — Видите ли, эту игрушку держал в руках человек, изнасиловавший Марию Сысоеву Вы, наверное, слышали о ее деле?

    — Разумеется. Оно — почти история.

    — Так вот, я прошу вас провести пороскопическую экспертизу.

    — Вы старомодны, друг мой, — добро улыбнулся Панченко. — У нас теперь некоторые современные криминалисты далеко не всегда уважают науку.

    — Как это?..

    — Я шучу, — не стал объяснять своего намека Панченко. — В лучшем виде сделаем. Завтра к утру будет готово.

    — Нельзя ли сегодня, Николай Михайлович. Время дорого.

    — Сегодня? Ну что ж. Так и быть. — Он вытащил из жилетного кармана часы. — Зайдете ко мне через два часа. Устраивает?

    — Вполне. Благодарю вас. И еще, Николай Михайлович, — Жунид снова полез в сумку, — вот фотография и письмо. На фотографии — подпись. «Рахме — от Хакаса». Можете вы к тому же часу установить идентичность почерка на снимке и в письме?

    — Ох напористый же вы человек, — усмехнулся эксперт. — Ладно уже, сделаем.

    …Торговый техникум находился квартала за три от управления. Жунид не стал садиться на трамвай и пошел пешком.

    Однако в техникуме его ожидала неудача. Хатумова на лекциях не оказалось. Он не приходил с утра. Директор, высокий, худой, усталого вида мужчина с довольно внушительной лысиной, дал ему адрес общежития. Расположено оно было далеко от центра, почти в том же районе, где Шукаев получил квартиру.

    В общежитии Хакаса Хатумова тоже не было. Комендант рассказал, что утром видел студента, когда тот собирался на занятия К нему пришел молодой адыгеец, и они ушли вместе Комендант в это время совершал свой обычный утренний обход и слышал обрывок разговора, из которого заключил, что Хатумов собирается куда-то ехать.

    — А как же занятия, парень? — спросил комендант. — Нехорошо пропускать-то.

    — Не ваше дело, — грубо ответил Хакас.

    На том разговор и кончился. Больше комендант ничего не знал.

    — Как был одет приезжий? — спросил Жунид. — И как он выглядел?

    — Ватник, галифе и сапоги. На голове, — кажется, кубанка. А выглядел… Подождите… Молодой… угрюмый такой, черный. Нос у него горбатый и ноздри вроде слегка вывернуты.

    — У вас хорошая память, — улыбнулся Жунид.

    — Профессия, — развел руками комендант — Надо знать своих жильцов и посторонних примечать. Время трудное, часто кражи у нас…

    — Как Хатумов называл приезжего?

    — Слыхал… Постойте. Вроде — Сафар… Ну да, конечно, Сафар.

    Шукаев записал.

    — Еще один вопрос. Что вы можете сказать о поведении Хатумова?

    Комендант покачал головой.

    — Неважный парень. Является поздно. Выпивши. Стипендия у них маленькая — на какие деньги пьет? Неизвестно.

    Жунид посмотрел на часы. До условленной встречи с: Панченко оставался час, Поблагодарив коменданта и распрощавшись, он поспешил домой — повидать Зулету.

    Когда он своим ключом открыл дверь квартиры, навстречу никто не вышел. Сняв сапоги в прихожей, Жунид на цыпочках прошел в комнаты. Зулета спала в своей любимой позе, свернувшись калачиком на постели. Возле нее на полу валялся раскрытый журнал мод. Он с минуту смотрел на жену, потом, наклонившись, поцеловал в лоб. Она потянулась и открыла глаза. Некоторое время они еще хранили безмятежное сонное выражение, потом на лбу появилась гневная складка.

    Окончательно проснувшись, она села на постели и оправила платье.

    — Ты за этим меня привез в Краснодар?

    — Зачем? — растерялся Жунид.

    — Чтобы я стерегла эту противную квартиру?

    — Что ты? К чему так говорить?

    Зулета встала и, подойдя к зеркалу, поправила волосы.

    — Если ты думаешь, что я могу сидеть дома целыми днями в одиночестве, то глубоко ошибаешься.

    — Но я же… ты должна понимать — у меня такая работа…

    — Откуда я знаю, на работе ты или еще где-нибудь? Три дня его нету, а я — думай, что хочешь. И ни знакомых, ни друзей! Кому это понравится?

    — Ну, пошла бы в кино или еще куда-нибудь… — примирительно заметил Жунид.

    — Да уж, конечно, я не сидела дома. Хорошо хоть Клава познакомила меня с Назиади, а то совсем бы умерла от скуки…

    — Кто эта Назиади?

    — Племянница ее мужа. Интересная веселая женщина А как одевается!

    Зулета продолжала дуться, но Жунид чувствовал, что злиться ей не хочется и вся эта сцена устроена больше для порядка.

    Он улыбнулся и подошел к жене сзади, положив руки ей на плечи.

    — Слушай, в городе никто почти не носит косы, — сказала она. — Я их срежу и сделаю короткую прическу.

    Не впервые Зулета заводила этот разговор, но всякий раз Жунид противился ее желанию самым решительным образом. Он не мог себе представить ее без великолепных черных волос, которые закрывали ее чуть ли не всю целиком, когда она распускала косы.

    А сегодня, вспомнив, что через полчаса он снова уйдет и они, наверное, опять поссорятся, Жунид устало махнул рукой.

    — Как хочешь. Но я люблю твои косы.

    — А что в них проку? Они только мешают, — повеселела она. — Я срежу.

    — Как хочешь, — повторил он, думая, как бы поаккуратней сказать ей, что и сегодняшнюю ночь, вероятно, не сможет ночевать дома. Исчезновение Хатумова беспокоило его, и он твердо решил возвратиться в Хантук.

    — Ты не сердись, Зулета, — решился он, наконец, — но я сейчас ухожу. Пойми, пожалуйста, я должен… Вот закончу это дело и освобожусь…

    — Ночевать придешь?

    — Нет, — вздохнув, признался он.

    Но против ожидания это не произвело особого впечатления на нее. Она уже крутила перед зеркалом свои косы, представляя, как будет выглядеть ее хорошенькая головка с короткой стрижкой.

    …В управление Шукаев шел с невеселыми мыслями. В сущности, он мало знал свою жену. Он отлично видел, что она эффектна, что на нее заглядываются мужчины на улицах. В глубине души понимал, что круг ее интересов довольно узок и говорить о чем-нибудь серьезном с нею нельзя. Но ему все время казалось, что он сумеет заинтересовать ее чем-либо, поможет ей стать человеком, нужным людям и интересным, научит ее жить полной, содержательной жизнью. Ведь она неглупа, восприимчива, от природы, у нее есть свой своеобразный вкус, его надо лишь развить.

    И вот сегодня он вдруг понял, что все его мечты и планы, касающиеся Зулеты и их совместной жизни, построены на песке. Словно говорят они на разных языках, совершенно не понимая друг друга.

    Усилием воли он стряхнул дурное настроение и заставил себя думать о деле.

    Куда мог уехать студент? В Хантук? Случаен этот отъезд или его нужно связывать с какими-либо не известными Жуниду обстоятельствами? Второй вопрос пока, пожалуй; повисает в воздухе, а вот на первый он сможет ответить более или менее определенно. Надо позвонить из управления Эдиджеву. Если Хатумов в ауле, то срочно — туда. И пусть тогда Гамар не спускает с него глаз.

    …Эксперта Жунид нашел у входа в лабораторию. Панченко попросил его подождать еще пять минут и скрылся за дверью.

    Вышел он оттуда необычно возбужденный и, не дав Жуниду сказать ни слова, взволнованно заговорил, поминутно поправляя очки.

    — Батенька мой! Дорогуша! Вы сами не знаете, что вы нашли. Правда, повозились мы с вашей игрушкой изрядно. На крышке — ничего, с обратной стороны — нечетко, смазано, но внутри, на целлулоидной пленке, на донышке… вот там-то и есть! Трехдельтовый узор! Тот самый!

    И Панченко, схватив руку Шукаева, затряс ее изо всех сил.

    — Подождите, Николай Михайлович! — силился Жунид остановить его излияния. — Не пойму я что-то. Какой «тот самый»?

    Эксперт сдвинул очки на переносицу.

    — Я совсем забыл, что вы не в курсе дела. Так вот: при расследовании ограбления в Афипсе на нескольких вещах, к которым вполне могли прикасаться грабители, я обнаружил такие же папиллярные линии. А у подследственных Чухова и Лялева — ничего похожего!

    — Так вы хотите сказать, что Хакас Хатумов или этот таинственный Пако имеет какое-то отношение к афипскому делу?

    — Возможно. Вполне возможно. И вы имейте это в виду при дальнейшем расследовании. Собственно, данных, имеющихся у вас, вполне достаточно для предъявления Хатумову обвинения в изнасиловании Сысоевой. Графическая экспертиза установила полную идентичность почерка на фото и в письме.

    — Если еще Сысоева его опознает.. — протянул Жунид. — Одно меня беспокоит. Нос у него на фотографии — прямой, глаза… стоп! А кто сказал, что он не может косить на один глаз? Ведь на снимке он изображен в профиль!..

    — Верно! — улыбнулся Панченко.

    — Спасибо, Николай Михайлович, — заторопился Жунид. — Иду звонить!

    — Куда?

    — В аул Хантук — Эдиджеву.

    — Постойте, — удержал его за руку Панченко. — Я еще не сказал вам, что если Хатумов или тот, другой, окажется причастным к грабежу в Афипсе, то это ломает полностью все доказательства Ивасьяна и Дараева о виновности арестованных ими людей. Так что будьте готовы к бою. Ивасьян не любит, когда ему становятся поперек дороги. Да и Дараев — тоже.

    — Главное ведь истина, — просто ответил Жунид. — Остальное — неважно.

    …Через полчаса телефонистка соединила его с аулом Хантук. В трубке долго что-то булькало и-трещало.

    — Эдиджев у аппарата, — услышал наконец Шукаев голос Тамара на другом конце провода.

    — Гамар!.. Вы слышите меня… Не перебивайте, барышня! Гамар Османович!

    — Да, слышу, но плохо…

    — Хакас Хатумов уехал из города!

    — Не разобрал. Повторите..

    — Студент исчез из города! Слышите?..

    — Да. Он здесь. Дома!..

    — Точно?!.

    — Да. Приезжайте!..

    — Сейчас еду. Держите его под наблюдением. Поручите осодмильцам…

    — Уже поручил, Жунид Халидович!

    — Молодец, Гамар. Пока все. Я еду.

    Не успел Жунид положить трубку, как в комнату вошел Панченко в сопровождении худощавого молодого мужчины в темном плаще и фетровой шляпе.

    — Познакомьтесь, — сказал Николай Михайлович. — Это старший следователь областной прокуратуры Охтенко…

    — Андрей Фомич, — протянул руку вошедший. У него были острые, внимательные глаза, и Жунид, здороваясь, невольно задержал взгляд на его лице.

    — Рад случаю, — сказал он, в свою очередь назвав себя.

    — Мне Николай Михайлович рассказал о вас и о вашем открытии, — проговорил Охтенко. — Я — лицо заинтересованное, так как уже принял афипское дело к своему производству. И, признаться, сомневаюсь в ряде моментов, почему и выезжаю на место.

    — Когда и на чем вы едете? — поинтересовался Жунид.

    — Сейчас на полуторке — в районную прокуратуру, а завтра буду в Афипсе.

    — Может быть, вы довезете меня до районного отделения милиции? Оттуда я уж как-нибудь доберусь до Хантука на попутных.

    — Охотно. Собственно, я могу передать машину в ваше распоряжение до вечера, — предложил Андрей Фомич — И езжайте на ней, куда хотите. А копию акта экспертизы я приобщу к делу, Николай Михайлович.

    — Конечно. Ну, желаю удачи, Жунид..

    * * *

    Андрей Фомич оказался словоохотливым собеседником. Он детально рассказал Жуниду обо всех подробностях грабежа в Афипсе и поделился с ним своими сомнениями. Смущало его отсутствие тождества дактилоскопических отпечатков Чухова и Лялева с обнаруженными в магазине. Теперь наличие их на медальоне Сысоевой проливало свет на это дело. Насильники, которыми занимался Шукаев, могли оказаться замешанными в ограблении магазина. Кроме того, у следователя не шел из головы пресловутый лом, который должен был фигурировать на следствии как вещественное доказательство. Его не только не нашли, но даже хотя бы с видимой правдоподобностью не дали объяснений, куда он мог исчезнуть. А Лялев и Чухов начисто все отрицали. Словом, было над чем поломать голову.

    Посетовал Охтенко и на Ивасьяна, который привык рубить сплеча и выезжал без него на место происшествия.

    У здания районной прокуратуры они распростились, пообещав поддерживать связь друг с другом и работать в контакте, и полуторка помчалась к Хантуку.

    Было уже часа три. Солнце за эти несколько дней просушило дороги, и машина катилась по проселку легко, слегка подпрыгивая на ухабах.

    И тут Жуниду не повезло. Проехали они километров восемь, и с оглушительным треском лопнул передний скат. Пришлось менять колесо. Жунид помогал шоферу, чтобы ускорить дело, но, как они ни спешили, в Хантук удалось попасть только часам к шести, уже в сумерки.

    Шукаев попросил остановиться возле правления колхоза «Красный Октябрь» и отпустил машину. На обратном пути она должна была отвезти Андрея Фомича в Афипс.

    В правлении колхоза Эдиджева не было. Жунид постоял с минуту в нерешительности и, круто повернувшись, зашагал к дому председателя Муссы Чемсо.

    За время своей шестилетней работы в органах Шукаев не раз убеждался, что в криминалистической практике действует что-то вроде закона диалектики о переходе количества в качество. Сначала смутные подозрения, версии, догадки, перерастающие постепенно в уверенность, потом — накопление фактов, улик и вещественных доказательств. И вот, когда последних становится так много, что нужно уже думать о решительных действиях, события, развивавшиеся прежде с медлительной последовательностью и паузами, вдруг нарастают с поразительной быстротой.

    Жунид внутренне чувствовал, что расследование дела Марии Сысоевой достигло именно такого предела. И предчувствие не обмануло его. В эту ночь ему не пришлось сомкнуть глаз до самого рассвета.

    Сделав несколько шагов, он почти натолкнулся на Гамара Эдиджева, сопровождаемого несколькими осодмильцами.

    — Это вы, начальник?

    — Я. Здравствуйте! В чем дело, Гамар?

    — Хатумов сидел целый день дома. Не выходил. А сейчас взял лодку и поплыл на остров, — возбужденно зашептал участковый.

    — Какое же вы приняли решение? — обдумывая случившееся, спокойно спросил Жунид.

    — Ехать за ним.

    — Правильно. Сколько у вас людей?

    — Трое. И мы с вами.

    — Пошли.

    Во время переправы все молчали. В вечерней тишине раздавались только всплески весел. Совсем стемнело. Луны не было: небо затянуло тучами.

    — Смотрите, Гамар! — негромко сказал Шукаев.

    На островке сверкнул огонек сквозь деревья. Потом погас. Еще раз… и еще…

    — Это на стане, — отозвался Эдиджев. — Зачем он туда пошел?…

    — Мне кажется, я знаю зачем, — тихо ответил Шукаев.

    Эдиджев помолчал, ожидая продолжения фразы, но его не последовало, и он не стал спрашивать.

    Когда все пятеро приблизились к бригадному домику на расстояние не более пятидесяти шагов, стало ясно, что человек, находившийся внутри, пользуется электрическим фонариком. Свет то вспыхивал на окнах плотным пучком, то проваливался в глубь комнаты.

    — Я и Эдиджев входим в двери. Вы, ребята, охраняйте окна, — шепотом распорядился Жунид. — Оружие у всех есть?

    — У всех, — ответил Гамар.

    Они неслышно подкрались к дому, и Жунид рванул дверь, мгновенно осветив комнату фонарем. В правой руке у него был пистолет.

    Ослепленный Хакас Хатумов метнулся было к окну но, увидев там силуэт осодмильца, медленно поднял руки.

    — Товарищи, что вы? — забормотал он. — Я же ни в чем не виноват. Что вы?..

    — Ведите, — коротко приказал Шукаев осодмильцам.

    * * *

    Первое, что сделал Жунид, — это взял у Хатумова отпечатки пальцев. Сомнений быть не могло. Трехдельтовый рисунок! В прошлом проработав год в дактилоскопической лаборатории, Жунид встречал такой всего один раз.

    Допрос шел в здании правления колхоза.

    — Имя и фамилия?

    — Хакас Хасанович Хатумов.

    — Три «X», стало быть, — усмехнулся Шукаев. — Впрочем, это к делу не относится. Что вы делали на острове в такое время? Что искали в домике?

    — Я не искал. Просто осматривал.

    — Для какой цели?

    — Собираюсь на рыбалку. Хотел взглянуть — годится ли эта хижина для ночевки, — нагло глядя в лицо Жуниду отвечал студент.

    Шукаев едва заметно улыбнулся. Он хорошо знал по опыту, что бравада в начале допроса чаще всего кончалась потом истерикой, когда подозреваемого одна за другой начинали придавливать неоспоримые улики. Гораздо хуже, когда допрашиваемый безучастен и внешне безразличен. Такие характеры труднее. К тому же Жунид сейчас испытывал знакомое ему чувство подъема, возникавшее, видимо, от сознания, что он напал на верный след и в ближайшие часы все, ради чего он потратил столько сил и времени, наконец выяснится.

    Первого же взгляда на студента Жуниду было достаточно, чтобы его предположение превратилось в уверенность Хакас Хатумов косил на левый глаз. А на снимке он стоял правой стороной лица к фотоаппарату.

    Жунид бросил взгляд на Эдиджева, который усердно строчил протокол допроса, на понятых из тех же осодмильцев, что помогали брать Хакаса, и вдруг неожиданно спросил:

    — Сафар знает о том, что вы уехали из Краснодара?

    — Да, мы с ним вместе — начал было Хатумов и осекся.

    — Продолжайте.

    — Мы вместе приехали, — со злостью в голосе повторил тот.

    — Зачем он вас сорвал с занятий?

    — Он не сорвал. И потом — я могу ездить, куда хочу, и не давать никому отчета. Я требую, чтобы мне сообщили, почему меня задержали!..

    — Справедливое требование, — спокойно ответил Жунид. — Вы задержаны по подозрению в изнасиловании несовершеннолетней Марии Сысоевой, совершенном вами с известным вам Пако в июле прошлого года. В том самом домике, где вы сегодня искали…

    — Я ничего не искал! — почти закричал Хакас. — И ни кого не насиловал! Ни с каким Сафаром я никого не трогал, слышите!

    Жунид мгновенно уловил оплошность студента.

    — Запишите, — кивнул он Эдиджеву. — Подозреваемый косвенно удостоверил, что человек по кличке Пако и Сафар, который приезжал сегодня к нему в Краснодар, — одно и тоже лицо.

    — Нет! Нет! Я не говорил!

    — Не кричите. Вы сказали это в присутствии свидетелей. Вот ваше письмо Рахме Тугужевой. Узнаете?

    Хатумов вгляделся. От всей его самоуверенности не осталось и следа. Он побледнел, осунулся. Руки дрожали. Рассмотрев письмо, которое показывал ему Жунид, он отрицательно покачал головой.

    — Не ваше?

    — Не мое. Там нет подписи.

    — А эта фотография?

    — Моя.

    — А подпись? — Жунид повернул снимок тыльной стороной.

    — Там же написано.

    — Значит, ваша? Отвечайте, как полагается!

    — Да.

    — Очень хорошо. А теперь вот прочтите акт экспертизы, устанавливающий тождество почерка, которым написано письмо и сделана надпись на фото.

    — Но…

    — Подождите. Это еще не все. — Жунид покопался в сумке. — Знаком вам этот медальон?

    Хатумов все больше бледнел.

    — Нет, — прошептал он едва слышно.

    — Лжете! На внутренней крышке — ваши оттиски пальцев, и это также подтверждено экспертизой!

    — Я ничего не знаю! — заерзал на скамье Хакас.

    — Нервы сдают, — усмехнулся Жунид. — Так я и знал. Уведите его в соседнюю комнату, пусть воды выпьет. И приготовьтесь, Хатумов, говорить правду. Имейте в виду, что нам известно почти все, но признание всегда в какой-то мере облегчает наказание…

    Студент встал и, покачиваясь, пошел к дверям, сопровождаемый осодмильцами.

    — Как фамилия Сафара? — будничным тоном спросил Жунид.

    — Не… не знаю, — поперхнулся словом Хатумов.

    — Ладно, можете идти.

    — Так, Гамар. Пусть он пока поразмыслит, работенку его мозгам мы дали. А наша задача сейчас — обыск в доме Хатумова и розыски Сафара — Пако. Мне срочно нужен список всех Сафаров не моложе девятнадцати и не старше двадцати пяти.

    — Зачем список? — удивился Эдиджев. — Их всего трое. Уж свой участок я знаю. Сафар Гараев, Сафар Ибрагимов и Сафар Негучев. Первые два живут в Хантуке, Негучев — в Афипсе.

    * * *

    Такой бурной ночи у Жунида не бывало уже давно. Он оставил студента под охраной двух осодмильцев в домике правления колхоза и вместе с участковым, взяв в качестве понятых соседей Хатумовых, произвел обыск в доме Хакаса. В яслях коровника, под толстым слоем сена, были обнаружены около восьмидесяти метров синего шевиота и отрез шелковой ткани. Мать Хакаса беззвучно плакала. Старший брат держался за сердце.

    Тут же, в доме, составили протокол. Изъятые ценности отнесли в правление. Жунид отозвал Эдиджева в сторону:

    — Возьмите еще людей, Гамар Османович, и доставьте ко мне всех трех Сафаров. Попросите также прийти Марию Сысоеву. Леня Кудрявцев тоже может понадобиться. Пусть мать его приведет, а то поздно уже.

    Жунид понимал надо ковать железо, пока горячо. Нужно обрушить на Хакаса все козыри, так, чтобы он сразу понял, что игра проиграна и дальнейшее запирательство бесполезно. И, прежде всего, — опознание.

    Вернулся Эдиджев часа через полтора. Участковый оказался незаменимым человеком. Жунид не раз думал, что бы он делал без расторопного исполнительного Тамара.

    — Всех собрал. Ждут в соседней комнате.

    — Зовите сюда, Гамар Османович, трех Сафаров. Сысоева тоже пусть будет готова.

    Слева на двух стульях он посадил понятых, прямо перед столом, на стареньком диванчике — Гараева, Ибрагимова, Негучева и Хатумова, а около себя поставил стул для Марии Сысоевой.

    Эдиджев записал установочные данные приглашенных.

    — Вызовите потерпевшую.

    Девушка вошла в комнату. На круглом личике ее, как на ладони, было видно все, что она сейчас чувствовала: и сознание важности момента, и страх, и растерянность.

    — Садитесь.

    Она опустилась на краешек стула, не глядя на присутствующих. Предупредив девушку об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, Жунид спросил:

    — Нет ли среди сидящих на диване лиц, знакомых вам? Не спешите с ответом, вглядитесь внимательнее.

    Мария подняла глаза. Несколько секунд они рассматривали одного, другого и вдруг расширились, как от неожиданной и острой боли.

    — Это он, — сдавленным шепотом сказала она, показывая на Хатумова. Скользнув взглядом дальше, вскрикнула.

    — И он… тот, второй… Пако!

    — Откуда вам известна его кличка? — наклонившись вперед, быстро спросил Жунид.

    — Тот… косой так назвал его, когда…

    — Почему же вы раньше не говорили об этом?

    — Я забыла… у меня совсем выскочило из головы. Вы же понимаете…

    Она заплакала.

    — Фамилия, имя? — повернулся Шукаев к горбоносому парню, которого Мария назвала Пако.

    — Сафар Негучев. Она все врет. Зачем врет? — бросив злобный взгляд на девушку, пробормотал Сафар.

    — Она спутала меня с кем-то! — подскочил Хатумов. — Я ее впервые вижу!

    — Сядьте! — жестко приказал Шукаев. — Сысоева, вы можете идти домой. Гамар Османович, пригласите Леонида Кудрявцева…

    Мальчику Жунид задал всего один вопрос.

    — Расскажите, что вы видели и слышали на острове 27 июля прошлого года.

    Леня, волнуясь, повторил свои показания.

    — Итак, вы утверждаете, что один из рыбаков назвал другого Пако?

    — Да, я это хорошо слышал.

    — Все свободны, кроме Хатумова и Негучева. Сафар Негучев, вы задержаны по подозрению в изнасиловании несовершеннолетней Марии Сысоевой. Допрос продолжим в угрозыске… Прежде чем уйти, товарищи, подпишите протокол опознания!

    Задержанных увели.

    — Обыск у Негучева, да? — спросил Эдиджев.

    — Вы — превосходный помощник, Гамар, — улыбнулся Шукаев.

    …В комнате Сафара Негучева нашли, как и у студента, полтюка синего шевиота и отрез цветного шелка. Теперь не было сомнений, что ограбление магазина в Афипсе и изнасилование на острове совершены Хатумовым и Негучевым.

    Правда, Эдиджев обшарил все уголки в доме Сафара и во дворе, надеясь отыскать лом, которым грабители сорвали замки, но найти его не удалось.

    За время отсутствия Жунида в управлении тоже произошли кой-какие события. Панченко доложил Ивасьяну об экспертизе медальона, найденного Шукаевым и опознанного Марией Сысоевой, и высказал предположение, что Хакас Хатумов, возможно, причастен к афипскому грабежу.

    Ивасьян отчитал эксперта за «непрошеное вмешательство», заявив, что «магазин брали Лялев и Чухов» и дальнейшие разговоры на эту тему бессмысленны.

    Однако, когда Шукаев привез на рассвете следующего дня задержанных и им полностью были предъявлены все материалы обвинения, преступники сознались.

    Все стало на свои места. На Дараева и Ивасьяна это событие произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Отлично понимая, как обесценивается их положение в угрозыске успехом Шукаева, оба ходили, как в воду опущенные. К тому же нужно было подумывать и о возврате премиальных. И уж, конечно, распроститься пока с надеждами на повышение.

    Когда на допросах Хатумов и Негучев перестали запираться под давлением улик и вещественных доказательств, разрозненные и неполные сведения Жунида об обоих преступлениях слились в полную и ясную картину.

    Как он и предполагал, в первые же дни после случая на острове Хатумов и Негучев притихли, опасаясь разоблачения. Хакас, вспомнив свою оплошность с медальоном (Хакас забыл, куда он делся), тщетно пытался разыскать украшение, но, когда стало ясно, что следствие заглохло, успокоился. Вместе с Сафаром они снова стали часто бывать в Краснодаре и пьянствовать там. Денег не хватало. Идея ограбления магазина принадлежала Сафару. Дело сошло удачно. Как раз в это время Хакас усиленно пытался склонить к сожительству Рахму Тугужеву, дочь Озармаса. Но на пути у него стоял Умар Чухов, которому девушка симпатизировала. И вот тогда у Хакаса возникла мысль, пожертвовав частью награбленного, подвести Умара под арест. Будучи по характеру трусливым и хитрым, Хакас любил, как говорят, загребать жар чужими руками. И на этот раз он поручил донести на счетовода и экспедитора своему неизменному Пако. Кстати, на людях Хакас никогда не называл приятеля этим прозвищем Подбросив Чухову и Лялеву часть мануфактуры, они долго раздумывали, как бы донести на них, самим оставаясь в тени Решено было, что сделает это Сафар. Однако, уже направляясь к дому Эдиджева, Негучев в последний момент струсил и послал вместо себя младшего брата Хакаса. Подросток напутал и назвал фамилию Сафара, чего не должен был делать. Вызов Негучева на допрос к Дараеву, да еще ночью, страшно напугал обоих грабителей. Сафар вообще перестал появляться на улицах, а Хакас в один из своих наездов домой отколотил брата за глупость и снова принялся разыскивать пропавший медальон. Он отлично понимал, что, если милиция найдет медальон, который он держал в руках и даже раскрывал, это может грозить ему разоблачением. К тому времени относилось и письмо, написанное им Рахме и найденное в ее доме Шукаевым. Напугал же Хакаса приезжавший к нему несколько раз в общежитие Сафар. Он предупредил студента, что дело об изнасиловании не забыто, и молодой энергичный кабардинец ведет расследование. Тогда Хакас решил еще раз осмотреть бригадный домик. Там его и задержали.

    Нечего и говорить, что когда была составлена дактокарта Хатумова, доказывающая полное тождество отпечатков его пальцев и тех, что обнаружены на медальоне и в магазине, Хакас перестал сопротивляться. Тем более, что похищенные ценности были найдены у него в доме. Он рассказал все, не пощадив и своего сообщника.

    Последней соломинкой, которая «сломила спину верблюду», был лом, фигурировавший в афипском деле и совершенно случайно найденный Гамаром Эдиджевым.

    Когда утром они везли задержанных на колхозной полуторке в Краснодар, участковый вдруг застучал по кабине, прося остановить машину. Выпрыгнув из кузова, он поспешил к группе рабочих, которые заготавливали лед для столовой. Один, в резиновых сапогах, стоя по колено в воде, ловил пожарным багром проплывающие мимо обломки льдин и подтаскивал к берегу. Другой, оказавшийся младшим братом Хакаса Хатумова, ломом раскалывал их на куски. Еще двое укладывали лед на бричку.

    — Чей? — спросил Гамар, взяв лом и внимательно рассматривая его.

    — Наш.

    Подошел Жунид.

    — Составьте протокол об изъятии, Гамар. Свидетели есть.

    — Почему, начальник, не спрашиваешь меня, зачем лом взял? — спросил Эдиджев.

    — Я знаю. Мне Андрей Фомич, старший следователь, все рассказал. Сейчас позвоним ему в Афипс. Я думаю, ему теперь там нечего делать.

    Лом отдали в лабораторию, и уже через час Панченко удостоверил, что именно этим орудием сорвали замки в магазине.

    — Поздравляю вас, Жунид! — поймал он Шукаева в коридоре. — И на этот раз с окончательным раскрытием сразу двух преступлений! Вот уж, как говорится, «одним махом, двух убивахом!» А сейчас, дорогой, идите со всеми материалами к начальнику управления. Дежурный вас ищет!.. И имейте в виду созывается экстренное совещание оперативного состава с участием прокурора области и его старшего следователя! Так-то! Ну, ни пуха, ни пера!

    В приемной Корольков, как всегда, орудовал с телефонами.

    — Здравствуй, Михаил. Кто у него?

    — Весь ваш отдел. И прокурор. Поздравляю, слышал я что у вас крупная удача?

    — Спасибо, — ответил Жунид и скрылся за массивной дверью.

    Полчаса спустя в приемной раздался звонок. Корольков юркнул в кабинет и быстро вышел назад, держа в руках лист бумаги, исписанный мелким почерком. Позвал машинистку сидевшую в соседней комнате и, передав ей бумагу, велел срочно перепечатать.

    В это время вошел Охтенко.

    — Здорово, Михаил, — сказал он, нажимая на «о» Видимо он долгое время жил на Волге.

    — Опоздали малость, товарищ старший следователь. Там уже началось.

    — Только что из района. Если бы Шукаев по телефону не предупредил меня, что настоящие воры задержаны, наверное, и к вечеру не успел бы в город.

    Охтенко небрежно бросил портфель на диван, повесил плащ на вешалку и, достав из кармана носовой платок, принялся вытирать вспотевшее лицо.

    — Отдышусь малость, потом зайду, — сказал он. — А пока дай-ка закурить, Корольков: кончил я свои.

    Секретарь с готовностью протянул ему пачку «Беломора».

    — Курите, Андрей Фомич.

    — Да — протянул тот, разминая папиросу в пальцах, — Такие-то дела. А ведь молодец ваш Жунид.

    — Хваткий парень, — с видом знатока подтвердил Корольков. — А вы слыхали, Андрей Фомич, о дубовой колоде с оружием? Оказывается, это он Ляпунову помог найти. Ивасьян теперь приуныл, да и Дараев неважно выглядит. Зато эксперт наш, Панченко, торжествует.

    — Признаться, и я рад удаче Шукаева. Понравился он мне, пока вместе ехали…

    Вернулась машинистка:

    — Приказ готов, Михаил Сергеевич!

    Корольков взял у нее бланк, бегло прочитал.

    — Крепко!

    — Что там? — заглянул Охтенко и прочел вслух, «за поспешное, необдуманное решение об аресте ни в чем не повинных граждан У. М. Чухова и А. Т. Лялева начальнику уголовного розыска Т. В .Ивасьяну объявить строгий выговор… приказ № 113 о выдаче упомянутому Ивасьяну и оперуполномоченному Дараеву денежных премий — отменить».

    — Та-та-та, — пробормотал Андрей Фомич и продолжал читать: — «..За умелые и оперативные действия по раскрытию преступлений объявить благодарность Ж. X. Шукаеву и назначить его старшим оперуполномоченным.»

    — Справедливо, — сказал Корольков, унося приказ начальнику на подпись. Охтенко последовал за ним.

    В приемной стало тихо. Только постукивал старенький «ундервуд» в соседней комнате, да изредка сквозь обитые черным дерматином двери кабинета доносился строгий бас начальника управления.

    Вдруг двери распахнулись. Дараев и Корольков вывели Ивасьяна, поддерживая его под руки, и положили на диван Секретарь захлопотал возле него со стаканом воды. Позвонили в пункт «скорой помощи».

    — Я поеду только домой, — поднял голову Тигран Вартанович. — Это сердце, ничего… пройдет…

    — Дежурная машина у подъезда, — сказал Корольков. — Может, Вадим Акимович, вы отвезете его домой?

    — Разумеется!

    Когда Ивасьяна усадили рядом с шофером, а Корольков вернулся к подъезду, больной подозвал к себе Дараева.

    — Идите на совещание… обязательно послушайте все до конца. А заодно подумайте, как ответить на эту пощечину.

    Дараев потупился.

    — Мне не меньше вашего, Тигран Вартанович хотелось, чтобы мы оказались правы, — сказал он. — Но прав-то оказался Шукаев. Я, например, честно заработал эту пощечину.

    Дараеву немалого труда стоило сказать это Но сегодня когда он, криво улыбаясь, поздравлял Жунида с успехом тот принял это так просто, совсем не замечая неприязни в поведении Вадима, что тот почувствовал что-то вроде укора совести.

    …Несколько минут спустя начальник угрозыска уже лежал дома на диване, облаченный в халат. Клавдия Дорофеевна дала ему порошок люминала.

    Прежде чем заснуть, Тигран Вартанович рассказал жене о своих неприятностях.

    — …Словом, мне намекнули сегодня, что не соответствую занимаемой должности… Еще одно такое дело, и Шукаев будет начальником угро, а мне дадут по шапке…

    — Ты не допустишь, — уверенно сказала Клавдия Дорофеевна. — Да, кстати, могу сообщить тебе любопытную подробность о Шукаеве. Может, ты перестанешь тогда колоть меня, будто я к нему неравнодушна?..

    — Оставь, Клаша. Что было, то прошло.

    — Ну ладно. Так слушай: сегодня на обратном пути из ателье я встретила Зулету. Ну, мы поболтали. Она, как всегда, жалуется, что муж не уделяет ей внимания, которого она заслуживает… Кстати, она быстро акклиматизировалась в городе — уже и косы обрезала…

    — Ближе к делу, Клаша, — засопел Тигран Вартанович.

    — Так вот, из разговора с ней я поняла, что ее муж — сын крупного коннозаводчика, а вовсе не табунщика, как он тут расписывал…

    — Умница, Клава. Это важно. Пусть Назиади приручит Зулету — она умеет это делать… И мы еще посмотрим…

    5. Особое поручение

    Прошло почти полтора года. За это время в управлении милиции, где по-прежнему работал Жунид Шукаев, не было зарегистрировано никаких особых происшествий, за исключением мелких краж, уличных рывков[12] и хулиганства, весьма распространенного в те годы.

    Жунид не раз задумывался о том, не совершил ли он ошибки, избрав профессию чекиста. Обычно подобные мысли приходили ему на ум после очередной размолвки с Зулетой, которая отдалялась от него все больше и больше. Ее упреки и бесконечные жалобы в те редкие дни и часы, когда он бывал дома, сначала повергали его в уныние, потом стали раздражать и, наконец, просто злить. И он, чтобы не наговорить резкостей, уходил бродить по улицам.

    Именно в такие минуты Жунид пытался со стороны взглянуть на свою жизнь. «В самом деле, — порой думалось ему, — завидная доля: ночи и дни напролет копаться в дерьме и воображать, что, упрятав за решетку двух-трех воров, облагодетельствуешь человечество. Зато уж обо веем, что касается семьи, позабудь. Для тебя это — непозволительная роскошь».

    И он до боли завидовал тем, кто строит заводы и школы, ищет в тайге алмазы, прокладывает новые пути во льдах.

    Наверное, это простительно — в двадцать семь лет иногда сомневаться. Тем более, что жизнь вокруг кипит бурная и героическая. Стучат по стране гулкие шаги второй пятилетки — в саженном размахе строек, в замечательных трудовых подвигах.

    Открывались шлюзы первенца советской энергетики Днепрогэса; под старой Москвой закладывалась первая очередь лучшего в мире метро, и комсомольцы боролись за честь участвовать в подземной стройке; пробивался сквозь льды легендарный «Челюскин».

    Но Жунид не умел долго пребывать в созерцательном настроении. Приходило наутро известие о какой-нибудь краже, и он, живой, деятельный, позабыв обо всех своих домашних неурядицах, спешил на место происшествия. И тогда не надо было спрашивать, доволен ли он своей судьбой. Все становилось на свои места. Он тоже — не в стороне, а на передовой линии, где идет борьба за новое общество, за чистый, красивый быт.

    На совещаниях в управлении нередко говорилось, что раскрываемость преступлений растет, а вот насчет их предупреждения дело обстоит гораздо хуже. И Жунид активно участвовал во всем, что на канцелярском языке сводок Михаила Королькова называлось «профилактическими мероприятиями». Помимо обычных дознаний, которые он вел, Шукаев предотвратил несколько попыток хищения государственных средств и задержал с поличным не одного карманника.

    Ивасьян после развязки афипской истории принял по отношению к нему холодновато-снисходительный тон, в котором отчетливо слышались нотки неприязни и зависти. Жунид, всегда последним узнававший, что кто-то неискренен или откровенно враждебен к нему, вскоре почувствовал это. Тигран Вартанович со скрупулезной настойчивостью пытался отыскать в любых действиях своего подчиненного «недозволенные методы и приемы» Однако ничего порочащего Шукаева до сих пор ему добыть не удавалось.

    Начальнику управления Дыбагову уже пришлось по анонимному доносу наводить справки о родственных связях Жунида, но сведения о его отце — как о крупном коннозаводчике в прошлом, не подтвердились. Ивасьян; который «узнал» об анонимке, разумеется, раньше всех, посоветовал ему остерегаться Панченко «Больно уж дотошный, — многозначительно сказал Тигран Вартанович. — Знаете всякое может быть». — «Ничего не может быть, — глядя прямо в заросшую густыми волосами переносицу Ивасьяна, — сказал Жунид. — Панченко — умница и очень хороший человек. Никогда и никому (он подчеркнул эти слова) я не поверю, что Николай Михайлович способен на подлость».

    Совсем неожиданным для тех, кто давно знал Дараева, было его выступление на партийном собрании. Он долго сидел молча, видимо, плохо слушая, что говорилось, думал о чем-то своем, изредка посматривая то на Жунида так, точно видел его впервые, то на своего непосредственного начальника. Невеселые это были мысли. «Как» получилось, — стучало у него в висках, — что я, Вадим Дараев, которому несколько лет назад многие пророчили блестящую будущность, вдруг оказался на одной доске с ограниченным и завистливым Ивасьяном? Почему мне в какое-то время показалось, что нужно быть именно таким, как он?»

    И Вадим Акимович не находил ответа. Глядя на Шукаева, он не мог не признать, что тот оказался прозорливее, способнее и, главное, честнее его. И в то же время не умел отрешиться от уколов самолюбия, которое продолжало твердить ему, что все происшедшее — досадная случайность и он, Дараев, по-прежнему, — первый работник в угрозыске и еще покажет себя. «Нет, черт возьми, совсем ты не так хорош, Как тебе кажется…» — чуть ли не вслух сказал о себе Вадим Акимович и попросил слова.

    Он не щадил ни себя, ни Ивасьяна, обвиняя его в чванстве, честолюбии и невнимании к мнению других сотрудников угро. Сев на место, с красными пятнами на щеках, Вадим Акимович еще раз бросил взгляд на Жунида и вдруг поймал себя на мысли, что ему хотелось бы сблизиться с Шукаевым Было в. Шукаеве то, что Дараев утратил, сам не заметив, когда. Может, еще в те дни, когда люди, подобные Ивасьяну, пробрались на высокие посты и сеяли вокруг себя фальшь и лицемерие?

    Все оживились. Встал Панченко и, как всегда, витиевато стал говорить о пренебрежении начальника угрозыска к данным криминалистической экспертизы, к тем значительным мелочам, без которых невозможно раскрыть любое, даже самое банальное преступление.

    Для Жунида все это было внове. Он не думал о ненормальностях в аппарате, не замечал их, занятый своей работой Был доволен тем, что в связи с повышением получил оперативную самостоятельность и сумел сойтись по службе с лучшими, по его мнению, людьми — экспертом Панченко и старшим следователем Охтенко Остальное его не интересовало.

    Закончилось за это время и следствие по делу группы Буяна Пруткова. Народный суд учел данные Шукаева и поведение Семена, и Дуденко решено было не наказывать. Через несколько месяцев после суда, по ходатайству управления, в чем немалую роль сыграло вмешательство Жунида «рыжика» зачислили курсантом в Военно-кавалерийскую школу.

    * * *

    Одним из счастливых свойств Жунида Шукаева было умение верить людям. Казалось, по роду своей профессии он легко мог стать подозрительным или, по крайней мере, осторожным в своих оценках людей и событий, но этого не происходило. К счастью, ошибался он редко. Но ошибки все-таки случались, и одна из них стоила Жуниду семейного благополучия.

    Он гнал от себя назойливую мысль о том, что личная жизнь не удалась и что женитьба на Зулете — заблуждение молодости. Разумеется, ему и в голову не приходило, что Зулета способна на измену или обман. Просто они слишком разные люди. Он вспоминал скромную, тихую девушку с длинными косами, которая краснела при одном лишь упоминании о замужестве, и, глядя теперь на свою нарядную пикантную жену, не узнавал ее. Жунид отлично понимал, что цивилизация в худших ее проявлениях гораздо труднее проникает в среду женщин-горянок, чем мужчин. Непокрытая голова, короткая городская прическа, модные платья с откровенными декольте и фривольная болтовня с посторонними мужчинами, — все это еще долгие годы не коснется его соплеменниц, живущих в аулах. И Зулета тоже не была раньше исключением из общего правила. Теперь жена его неузнаваемо переменилась и на мягкие замечания мужа отвечала, что она не старуха и не те теперь времена, чтобы жить по древним обычаям. Она-таки отрезала косы, завела какие-то неизвестные ему знакомства, модно, и даже несколько крикливо, одевалась. Ему не приходило в голову, что скромной зарплаты старшего оперуполномоченного, пожалуй, не должно хватать на дорогие наряды. Но Жунид никогда не считал денег и пребывал на этот счет в полнейшем неведении. Просто ему не нравился новый тонус жизни Зулеты.

    И вот однажды, вернувшись неожиданно домой из командировки, он, по обыкновению, отпер двери своим ключом и вошел в комнату. Зулета сидела на диване с пылающим лицом. Когда на пороге появился Жунид, от нее отскочил молодой, франтовато одетый хлыщ. Причем сделал он это с поспешностью, не оставлявшей сомнений в его намерениях. Шукаев в недоумении застыл на пороге. Франт, запинаясь, назвался финагентом горфо Борисом Фандыровым и поспешно ретировался, пробормотав какое-то неясное объяснение своего присутствия здесь в столь поздний час. Что-то насчет вечеринки у Ивасьяна, где они были, и о необходимости проводить Зулету домой.

    Зулета поднялась с дивана и, деланно улыбаясь, затараторила о том, как веселилась у Тиграна Вартановича и как довольна, что познакомилась с его племянницей Назиади. Теперь ей не очень тоскливо, когда Жунид пропадает целыми днями на своей противной работе.

    Он продолжал стоять молча. Лицо его наливалось краской. И тут, когда Зулета подошла ближе, случилось то, о чем Жунид со стыдом и болью вспоминал потом всю свою жизнь. Он ударил ее. Не по-мужски, кулаком, а так, как сто лет назад били по щекам обидчиков, чтобы вызвать их на дуэль. Жунид медленно поднял руку и легко, но хлестко ударил Зулету по лицу.

    Она вскрикнула и, схватившись за щеку, испуганно отступила.

    Потом плакала, униженно и жалко просила прощения, уверяла, что у нее ничего нет с этим Борисом, что она просто скучает, но Жунид не слушал.

    В конце концов она пообещала ему завтра же подать заявление в медицинское училище и изменить образ жизни.

    Но он уже знал, что это одни слова. Через несколько дней его вызвали на бюро и крепко отчитали за то, что он «избил» жену. Значит, Зулета нажаловалась. Что ж, он, конечно, виноват. Не сдержался. Он даже не стал оправдываться и объяснять.

    После этого случая между ними установились странные отношения. Жунид почти не говорил с женой ни о чем, кроме самых обычных домашних дел, приносил в получку деньги и отдавал на хозяйство, иногда они отправлялись в кино, словно ничего и не произошло. Но прежнего не было, и Жунид старался появляться дома как можно реже. Случалось, он исчезал на неделю и даже больше.

    Зулета часто со страхом поглядывала на мужа, но заговорить о его поведении не решалась.

    * * *

    Утро двадцать второго сентября тысяча девятьсот тридцать четвертого года запомнилось Жуниду по нескольким причинам.

    Над городом пронеслась тогда самая настоящая буря. Грохотали железные листы на крышах домов, хлопали окна и форточки, звенело на асфальте стекло, вылетевшее из разбитых рам. По улице несло щепки, бумагу вместе с желтовато-седым облаком пыли, на зубах у людей скрипел песок. Пыль, поднявшаяся над городом, смешалась с горбатыми свинцово-серыми тучами, предвещавшими раннее осеннее ненастье.

    И, наконец, утро это стало началом длительного расследования, которое ему вскоре пришлось вести.

    Засуетились и сотрудники управления. Такая буря немедленно должна принести дополнительные хлопоты. Дыбагов собрал экстренное совещание. Нескольких человек направил в Госбанк и в тюрьму на случай возможных беспорядков. С трудом дозвонившись в районные органы милиции, потребовал немедленного усиления охраны кредитных организаций, оптовых баз, промтоварных магазинов и других учреждений, располагающих материальными ценностями. Кроме того, нужно было связаться с райисполкомами, руководителями крупных предприятий, пожарными командами, областной комиссией по борьбе со стихийными бедствиями. Словом, дел было по горло — Дыбагов целые сутки не выходил из управления.

    Когда буря немного утихла, он поднялся из-за стола. «Пока что ничего серьезного, — подумал он — Кража трех ящиков водки в сельпо станицы Красногвардейской, исчезновение частного кабана на хуторе Овечинском и двух племенных бычков в ауле Бжигакай. Если ничего другого не произойдет, это не так уж страшно…»

    Раздался протяжный телефонный звонок. Дыбагов нахмурился и поднял трубку.

    — Алло! Да… что?. Плохо слышу вас! Где? Говорите яснее! Следы в огороде? Не подходите. Организуйте охрану Да. Сейчас высылаю. До свиданья!

    По звонку Дыбагова вошел дежурный.

    — Квартирная кража. В Энеме, — махнул рукой на его вопросительный взгляд начальник управления. — Кто из людей свободен?

    — Положение трудное, Асхад Асламурзович. Ивасьян болеет, хотя скоро, кажется, собирается выйти на работу Шукаев в отъезде. Дараев — в Нальчике, в доме отдыха.

    — Все еще завывает, — сказал Дыбагов, прислушиваясь к свисту ветра. — Ну, так кого же пошлем?

    — В зале сидят оперуполномоченный Кондарев с помощником и проводник ищейки Губанов.

    — Ладно, позовите тех, кто есть..

    Через полчаса опергруппа Кондарева верхами выехала в селение Энем, где минувшей ночью была ограблена квартира бухгалтера консервного комбината.

    Дежурный снова возвратился в кабинет начальника.

    — Уже четверть девятого, — обратился к нему Дыбагов. — Вероятно, тревожных сигналов больше не будет. Я съезжу домой, а вы пока подготовьте докладную в обком партии о происшествиях за сутки и о принятых мерах. Тогда и сдадите дежурство.

    И опять затрещал телефонный звонок.

    — Аварийный!.. — подскочил к аппарату дежурный.

    — Дайте трубку, — протянул руку Дыбагов. — Слушаю. Да, я. Что? Разбой?.. Убийство охранника и угон табуна?. Да. Есть…

    Кончив говорить, он двумя руками потер виски и откинулся на спинку кресла, с утомленным видом. Не так просто уже далеко не молодому человеку, страдающему печенью, провести сутки за письменным столом. Крупное лицо его, обрамленное густыми седеющими волосами с глубокими залысинами по краям лба, было желтым. Под глазами тяжело набрякли лиловатые тени.

    Дыбагов коротко бросил:

    — Срочно позовите ко мне начальника угрозыска и судебно-медицинского эксперта… Панченко я разыщу сам.

    Когда за дежурным захлопнулась дверь, Дыбагов попросил телефонистку соединить его с секретарем обкома партии. Доложив в обком о случившемся, стал готовиться к выезду. Тут он вспомнил, что о бандитском налете следует сообщить в Ростов, чтобы оттуда прислали бибистов[13].

    На линии оказался заместитель начальника управления милиции «Северо-Кавказского края. Он внимательно выслушал Дыбагова и пообещал немедленную помощь.

    Сформировав новую оперативную группу, Дыбагов отправился с ней к месту, убийства в аул Чохрак.

    Возглавлял группу Тигран Вартанович. По вызову он явился, но всем своим видом словно стремился подчеркнуть, что болезнь доконала его, и он сейчас ни на что не годится. Не забыл показать Дыбагову и бюллетень.

    Но людей не было, и Ивасьяну волей-неволей пришлось ехать. Он, однако, надеялся, что дело будет передано бибистам, и ему не придется с ним возиться…

    * * *

    Чохракское убийство и грабеж принадлежали к числу так называемых бесперспективных дел. Даже беглого ознакомления с событиями Ивасьяну было достаточно, чтобы убедиться в этом.

    Двадцать второго сентября, примерно в три часа ночи, сторож колхозной конефермы Трам Лоов присел на пенек и вздремнул. Внезапно получив удар по голове, он без звука рухнул на землю. Судебно-медицинская экспертиза установила, что убийство совершено дробовиком Лоова, который он, возможно, выпустил из рук, когда заснул. Причем ружье разлетелось на две части. Ложе треснуло, и обе половинки валялись тут же, возле пенька.

    Приходил Лоов в сознание или нет, сказать было трудно. Скорее всего, нет. Ему размозжили весь затылок. Отпечатков пальцев на обломках дробовика Панченко не обнаружил. Оттащив раненого сторожа в конюшню, преступники положили его в ясли, ворвались в помещение, где отдыхали коневоды и, пригрозив оружием, связали двух спавших там табунщиков. Из комнатки исчезли берданка с десятью патронами, две ляжки сушеной баранины вместе со старым брезентовым рюкзаком и кружок сыра. Все это злоумышленники бросили в бидарку, в которую впрягли пасшегося неподалеку одноглазого вороного мерина. Дверь бригадного домика подперли снаружи двумя бревнами на случай, если табунщики сумеют избавиться от своих пут и организовать погоню. Все заняло не более получаса.

    Угнав восемь конематок с двумя жеребятами и племенного производителя, статного вороного красавца карабаира по кличке Каро, гордость колхоза «Заря», бандиты скрылись.

    В течение первых двух суток после убийства группа Ивасьяна занималась расследованием в Чохраке. Но ни осмотр места происшествия, ни предварительный опрос табунщиков, которым до утра пришлось пролежать связанными, ни проверка некоторых жителей аула из тех, на кого могло пасть подозрение, ничего не дали.

    К Дыбагову в управление часто звонили из облисполкома, обкома партии прокуратуры и других учреждений, справляясь о ходе расследования, но ничего утешительного на эти звонки он ответить не мог.

    Ивасьян клял тот день и час, когда он возглавил опергруппу, и не чаял уже избавиться от трудного дела. Пока что кроме обломков дробовика, никаких вещественных и других доказательств добыть не удалось.

    Ищейка не смогла взять следы. Впрочем, Губанов предсказывал это, утверждая, что после такой бури ни одна собака не в состоянии работать. После нескольких неудачных попыток он забрал Азу и уехал в управление.

    На третий день из управления милиции Северо-Кавказского края в Чохрак прибыл начальник отдела по борьбе с бандитизмом Шахим Денгизов. Ознакомившись на месте с обстоятельствами убийства и ограбления, он вскоре отправился в Краснодар. Вслед за ним возвратилась и группа Ивасьяна.

    Тигран Вартанович несколько воспрянул духом, рассчитывая, что «главный бибист», как он про себя называл Денгизова, возьмет расследование на себя и его. Ивасьяна, оставят в покое.

    Ошибся он только наполовину.

    Время подходило к обеду, когда к управлению подкатила запыленная легковая Шахима Денгизова. Это был уже немолодой человек, очень сухощавый, но широкоплечий и рослый. Гимнастерка с ромбом в петлицах и орденом Красного Знамени на груди плотно облегала его мощный торс.

    Седеющая голова, броское запоминающееся смуглое лицо с острыми спокойными глазами, насмешливые сухие губы, прямой тонкий нос и гладко выбритые щеки — таков был Денгизов.

    Говорил он торопливо и четко, не позволяя ни себе, ни собеседнику ни на йоту уклоняться от дела. Дыбагов знал эту манеру Денгизова и поэтому на вопрос об Ивасьяне поспешил ответить как можно короче:

    — Болеет. Жалуется на боли в ногах. Собирается лечь в больницу.

    Денгизов наклонил голову.

    — Так. А я сегодня же вас покину. К сожалению, иначе нельзя. Утром должен быть в Грозном.

    — А как же Чохрак?.. У нас некому вести расследование…

    — Есть.

    — Кто?

    — Шукаев. Что о нем скажете?

    — Он прибыл к нам весной прошлого года и успел не плохо зарекомендовать себя. Но по убийствам не работал. К тому же…

    — Что еще?

    — С биографией у него…

    — Конкретнее!

    — Получено анонимное письмо, что он — сын коннозаводчика… Правда, эти сведения не подтвердились.

    — Незачем тогда и говорить!

    — Да, но… родной брат его жены…

    — Зубер Нахов, — подхватил Денгизов, нетерпеливо постукивая пальцами по колену. — Он — обыкновенный уголовник. Мелкое воровство. Судим. При мне. Я тогда руководил областным управлением в Нальчике. Преступные связи Шукаева с шурином исключаются. Жунид — коммунист, отец его — член партии с двадцать первого года. Практику по окончании школы милиции Шукаев проходил в Темрюке. Преследуя крупного бандита, переплыл ночью озеро, хотя плавает прескверно. Схватил его. Награжден за это именным пистолетом Еще тогда я хотел взять Жунида к себе, но мой выезд в Дагестан помешал. Словом, за него я могу поручиться.

    Денгизов нахохлился, досадуя, что разразился такой длинной речью.

    — Тогда — другое дело. Спасибо за информацию, — сказал Дыбагов и позвонил, чтобы вызвали Шукаева, который два часа назад вернулся из района.

    Денгизов молча разглядывал кабинет, обставленный, по его мнению, с излишней роскошью. Сам он этого не любил. Погладив ладонью гладкую коричневую кожу глубокого кресла, слегка усмехнулся.

    — Вы надолго в Грозный? — спросил Дыбагов. Молчание начинало его тяготить.

    — В Бай-Юрте убит председатель сельсовета. Пока местной милиции и прокуратуре ничего не удалось выяснить. Вот и еду.

    — Разрешите? — показался на пороге Жунид.

    — Да.

    — Товарищ начальник управления, старший оперуполномоченный угрозыска Шукаев прибыл по вашему вызову!

    — Садитесь, — кивнул ему Денгизов, показывая на кресло, стоявшее возле приставного столика.

    Жунид сел.

    — Шахим Алиханович уезжает, — заговорил Дыбагов. — Ивасьян болен. В связи с этим мы решили передать чохракское дело вам. Сейчас получите указания, к выполнению которых нужно отнестись со всей серьезностью. Вы меня поняли?

    — Да. Позвольте мне говорить?

    — Говорите, — вмешался Денгизов.

    — Я готов взяться за это дело, если…

    — Вот полюбуйтесь, — перебил Дыбагов, обращаясь к бибисту, — сейчас выставит свои требования. И так каждый раз..

    — Дайте ему закончить, — поморщился Денгизов и повернулся к Жуниду: — Что означает ваше «если»?

    — Я хотел только сказать, что в дознании по раскрытию такого преступления желательно непосредственное участие старшего следователя прокуратуры Охтенко. Он занимался бы процессуальным закреплением данных, а я вел бы оперативную работу. Следственные действия будут ее сковывать.

    — Просьба заслуживает внимания! — Денгизов бросил взгляд на начальника управления.

    — По предыдущему делу он уже просил об этом, — сказал Дыбагов. — Я говорил тогда с прокурором области. Он помог, а сейчас ничего не выйдет, Охтенко занят.

    — В таком случае дайте помощника из числа оперативных сотрудников и освободите меня от текущих дел.

    — Это в наших силах. Считайте вопрос решенным, — ответил Дыбагов.

    — Еще что, Жунид? — спросил Денгизов. Шукаев помедлил.

    — Было бы полезно, — сказал он, наконец, — предоставить мне возможность свободного передвижения и обеспечить право пользования силами и средствами периферийных органов милиции, чтобы в нужный момент организовать одновременную проверку версий и преследование грабителей, если возникнет такая необходимость.

    — Я уже слышал кое-что о предложенной вами бригадной тактике, — улыбнулся Денгизов. — И считаю ее вполне рациональной. Что ж, требования, по-моему, скромные. Как считаете, Асхад Асламурзович?

    — Да, конечно. Сделаем все, что он просит.

    — Тогда с вашего разрешения, — обратился Денгизов к начальнику управления, — мы займемся с ним планом расследования…

    — Разумеется. Мой кабинет к вашим услугам.

    Жунид достал записную книжку.

    Денгизов стал диктовать. Он медленно прохаживался по кабинету и говорил так быстро, что Жунид едва успевал записывать, удивляясь про себя четкости и логической законченности каждой из предложенных Денгизовым версий…

    * * *

    Словом, Жунид получил «особое поручение». Так и сказал Дыбагов, еще раз вызвав его к себе в кабинет в конце рабочего для.

    Говорил начальник управления довольно благосклонно и даже справился, как поживает Зулета, не трудно ли ей учиться. Она-таки поступила на первый курс медицинского училища. Внезапную перемену в отношении к нему Дыбагова Жунид не без оснований приписал визиту Шахима Денгизова. На вопросы Шукаев отвечал вежливо, но, не чувствуя особой искренности в словах своего собеседника, на откровенности не пускался.

    Потом начальник управления вернулся к вопросу о деле и поинтересовался, кого бы Шукаев хотел иметь своим помощником.

    — Дараева, — не задумываясь, ответил Жунид.

    С Вадимом Акимовичем они сблизились за последнее время. И главную роль в этом сыграл не Жунид, который не слишком-то легко сходился с людьми, а сам Дараев. Ой сильно изменился. Иногда, правда, по-прежнему, петушился, принимая бравый вид, но бывало это довольно безобидно и не вызывало к нему антипатии. Зато между Дараевым и Ивасьяном пробежала черная кошка. Тигран Вартанович здоровался с ним сквозь зубы, небрежно кивнув, а иногда и не замечал вовсе.

    Сам Дараев тоже чувствовал перемену в себе. Началось все с того памятного собрания. Он понимал, что не имеет никаких оснований обижаться на Шукаева за афипское дело. Кто же виноват, что нашелся человек, гораздо способнее и дальновиднее его самого? Однако еще долго при встречах со своим воображаемым соперником по службе Вадим Акимович испытывал ненавистное ему самому раздражение. Шукаев, как всегда, ничего не замечал, был по-прежнему приветлив и открыт нараспашку. И это сделало свое дело.

    Как-то они разговорились. О прошлом, о себе, о своих семьях. Жунид умел слушать, а Дараев любил говорить.

    Словом, они почти подружились. Теперь им предстояло вместе работать.

    Вадим Акимович должен был возвратиться из Нальчика через два дня, и Жунид решил употребить это время на изучение всех обстоятельств налета на ферму, которые удалось выяснить Ивасьяну и Денгизову.

    Он целыми часами не отрывался от бумаг, сидя за столом в своем кабинете, забывая о еде и отдыхе. Все отошло на второй план: и косые взгляды Ивасьяна, и предупредительная вежливость Дыбагова, и полное пренебрежение к нему со стороны Зулеты.

    Жунид часто думал о том, что сыскная работа во многом сродни любому творчеству И чем меньше известно о преступлении, тем больше простора для творчества. Разница разве только в том, что в литературе и искусстве, например, вымысел основывается на ассоциациях, и чем точнее ассоциация, тем достовернее вымысел, а в сыске версия должна опираться на уже известные реальные факты, и чем красноречивее и весомее будут они, — тем вероятнее версия.

    И в том, и в другом случае человек, действительно заинтересованный, испытывает прилив сил и энергии. Так всегда бывало с Жунидом. Но карманная кража, ограбление квартиры или магазина — это одно, а крупное дело, осложненное убийством, — другое.

    И Жунид не поднимал головы от стола. За двое суток он испещрил свою записную книжку множеством заметок о вероятных путях следования бандитов, о предполагаемых орудиях и имуществе, которыми они должны были располагать, о количестве людей, которые без особого труда справились бы с похищенными лошадьми.

    На полуметровом листе бумаги он начертил по наброску Денгизова схему района происшествия, хотя склонностью к рисованию никогда не отличался.

    Некоторое время Жунид рассматривал рисунок, думая о том, что сторож Трам Лоов мог бы сидеть и поближе к конюшне, потом снова открыл записную книжку и написал вверху каждой следующей чистой страницы: «Когда?», «Где?», «При каких обстоятельствах?», «С какой целью?», «Каким способом?», «Что?» и «Кто?».

    Первые шесть страничек наполовину заполнил, над последней посидел в задумчивости, не прикасаясь к перу, и, наконец, закрыл блокнот. Вопрос «Кто?» пока оставался без ответа.

    — Кто и сколько их было? — вслух повторил Жунид. Размышления его прервал телефонный звонок.

    — Да. Вадим Акимович? С приездом!.. Да, заходите, жду вас.

    6. Версии, предположения и догадки

    — Привет из Нальчика! — по обыкновению шумно поздоровался Дараев. — Земля слухом полнится, что тебе поручено особое задание?

    — Садись сначала, — улыбнулся Жунид. — Выкладывай, как отдыхал, что нового в Нальчике?

    Курортные новости, как я предполагаю, тебя едва ли заинтересуют, особенно, когда уже прилип к новому делу, — Дараев ткнул пальцем в схему, — а так — ничего особенного.

    Расспросив о том, о сем, Вадим рассказал, что встречался с товарищами из Кабардино-Балкарского угрозыска. От них он узнал, что недели три назад был арестован охранник Кенженского пепло-пемзового рудника: во время его дежурства из конюшни исчезло десять отборных коней. Сотрудники угрозыска сбились с ног, пытаясь напасть на след преступников, но ничего не достигли.

    Жунид расспросил о некоторых подробностях и в конце концов решил, что кенженские события едва ли могут иметь отношение к Чохраку.

    — А ты неплохо выглядишь, Вадим, — сказал он, окинув взглядом плотную фигуру Дараева.

    — Не хотел поправляться, — улыбнулся тот, — а все равно два килограмма привез. Ничего, растрясу в Чохраке. Как помощник особого порученца жду указаний! Рассказывай!

    — Пока — самую суть, — ответил Жунид, раскрывая свою записную книжку.

    Коротко, но детально познакомив Дараева с обстоятельствами убийства и ограбления, Жунид закупил и, хрустнув пальцами, встал из-за стола.

    За окном опускались на краснодарские крыши теплые сумерки. Солнце уже скрылось, и только на востоке еще тянулась оранжевая черта. Небо стало сиреневым.

    — Сколько времени прошло с момента ограбления до выезда опергруппы? — после минутного раздумья спросил Вадим.

    — Почти сутки, — пуская дым в открытую форточку, отозвался Шукаев. Курить после долгого перерыва он снова начал, когда участились их ссоры с Зулетой.

    — К сожалению, я там не побывал, — продолжал он, — как раз тогда находился в командировке, в Тахтамукае. А группой руководил Ивасьян. Больше недели он торчал в Чохраке и приехал с пустыми руками. Дыбагов, конечно, был не в восторге…

    — Как он сейчас? — спросил Дараев, имея в виду Ивасьяна.

    Жунид понял:

    — В больнице. Что-то у него с ногами. И сердце.

    — А эта схема?

    — Я сделал ее по наброску Денгизова.

    — Жаль, что не удалось познакомиться с ним, — сказал Дараев. — Говорят, сильнейший сыскной ас.

    — Точно говорят. Именно он вторично осмотрел место убийства…

    — Есть заключение медэксперта о характере травмы на голове сторожа?

    — Да. Медики пришли к выводу, что удар нанесен прикладом ружья Лоова. Вероятнее всего — старик задремал сидя. Вполне возможно, что убийство не входило в расчеты банды…

    — Почему ты решил?

    — Ложе сломалось в казенной части, видимо, удар не был особенно силен. Наконец, пришелся он по самому слабому месту черепа — мозжечку. Три года назад Лоов ударился затылком, упав во время гололедицы. Известно также, что у детей и стариков кости более хрупкие, следовательно…

    — Следовательно, здоровый и крепкий человек мог остаться в живых с таким ранением?

    — Вполне. Погибшему около семидесяти лет. Знаешь, — повернулся Жунид к Дараеву, — меня возмущает всегда в таких случаях отношение руководителей к подбору охранников. Почему-то принято считать, что сторожами должны работать старики. А ведь именно им труднее не спать ночью, они хуже слышат и видят и уж, конечно, менее всего подготовлены к обороне от грабителей.

    Дараев пожал плечами.

    — Говорят, у стариков — бессонница…

    — Это не правило, а исключение, — перебил Жунид. — А распространенное мнение о том, что в пожилом возрасте люди меньше спят, ни на чем не основано. Да, еще забыл сказать, преступники больше его и пальцем не тронули. Довольно аккуратно втащили в конюшню и прикрыли попоной.

    — Какие-нибудь следы остались?

    — Действовали определенно не новички. На ружье — ничего, на бревнах, подпиравших дверь в бригадный домик, — тоже ничего. Можно подумать, что они были в перчатках.

    — Разве это нереально?

    — Едва ли. Работать в перчатках — скорее обыкновение европейское. А здесь — Адыгея. Впрочем, не берусь пока утверждать. У меня, кстати, складывается впечатление, что это гастролеры. Но, наверно, им помогал кто-нибудь из местных.

    Вадим Акимович покачал головой.

    — Последняя твоя догадка кажется мне сомнительной. Нет ведь никаких сведений о причастности к налету кого-либо из-за Терека или Дона.

    — Посмотрим. Видишь ли, в Адыгее, насколько нам известно, нет конокрадов, которые отважились бы на вооруженный налет. Раз. Угнано солидное количество лошадей, и свободная эксплуатация или продажа их возможна, пожалуй, лишь за пределами Кубани. Два.

    — Пока — сдаюсь, — улыбнулся Вадим — У тебя на все готов ответ. Но дело покажет Да, скажи еще, номер берданки, которую похитили у табунщиков, описание бидарки и прочее — известно все это?

    — Ружье системы Бердана, однозарядное, СВ 016796. Описания двуколки нет, но это нетрудно восполнить при повторном допросе табунщиков. Одного из них я уже вызвал сюда. А вот приметы похищенных лошадей и другого имущества.

    Дараев взял справку, которую подал ему Жунид, бегло прочитал и кое-что выписал в свой блокнот.

    — Выходит, Ивасьян не нашел ни одной зацепки?

    — Кроме довольно размашистого почерка бандитов, если можно так выразиться, ничего не известно. Ты же знаешь, наверно? Буря была. А через несколько минут после того, как грабители исчезли, хлынул ливень, продолжавшийся почти до утра.

    — Кто первым обнаружил убитого и вообще все остальное? — спросил Дараев, покусывая кончик карандаша.

    — Я ждал этого вопроса, — сказал Жунид, захлопнув форточку и садясь за стол. — К середине дня на ферму приехал объездчик колхоза Пазад Киков. Уже на некотором расстоянии от конюшни он услышал крики о помощи. Прежде всего подъехал к домику, двери которого были подперты бревнами. Раскидал бревна и развязал коневодов. Через несколько минут, осматривая пустые стойла, они наткнулись на полуживого охранника. В сознание он не пришел и умер в больнице. Киков сообщил о случившемся в милицию, и его задержали…

    — На каком основании? — вскинул брови Вадим Акимович.

    — Видишь ли, начальнику райотделения Тукову показалось, что объездчик очень уж растерянно отвечал на вопросы, и были, кажется, какие-то противоречия в его показаниях, потом выяснилось, что он напутал просто со страху.

    — На Тукова это похоже, — ухмыльнулся Дараев, эффектным жестом открывая портсигар. — Кстати, это тот самый, в бывшей квартире которого ты живешь.

    — Ах вот что, — равнодушно отозвался Жунид. — Давай не будем отвлекаться. На чем я остановился?

    — На Кикове.

    — Да. Он оказался совершенно не виновен. Его выдворил из КПЗ Ивасьян.

    — Что-нибудь подозрительное в деле есть?

    — Едва ли, — уклончиво отвечал Жунид. — Пока нет. Хотя мне кажется несколько странным, что ни один из табунщиков ничего определенного не может сказать о приметах грабителей.

    — Было же темно?..

    — Разумеется. Но вооруженный налет — факт достаточно веский. Своего рода психологическая встряска. В такие моменты люди, обычно, не связывая событий в единое целое, запоминают какие-то яркие детали… Голос, жест, нечаянно оброненное слово… если уж лиц видеть нельзя…

    Дараев с уважением посмотрел на Жунида.

    — Ты, видно, над всем этим голову поломал уже изрядно?.

    — Второй день сижу, — без тени рисовки ответил Шукаев.

    — Регбюро[14] не поможет нам?

    — Я уже справлялся. Кроме домушников[15] и карманников у нас на учете всего девять конокрадов, пять грабителей и три барышника. Вот справки. — Он протянул Дараеву несколько листков, сколотых скрепкой. — Большинство из них осуждено и отбывает срок. Те, кто сейчас на свободе, имеют алиби. Возня с ними, кроме траты времени, ничего не дала.

    — Да, — вздохнул Дараев. — Не густо.

    Он снова принялся грызть карандаш, с интересом поглядывая на сосредоточенного Жунида, целиком поглощенного заботой о деле. Потом едва заметно улыбнулся какой-то своей мысли и снова спросил:

    — Денгизов подсказал что-либо существенное?

    — Он пока запретил и думать о пришлых конокрадах. Прежде всего, говорит, выясняйте местные преступные связи, перетрясите весь здешний уголовный мирок.

    — Следственных версий, видимо, нет?..

    — Ни одной. Все отпали. Оперативных — три. По ним кое-что делается. Вон, взгляни…

    Дараев принялся перелистывать уже порядком разбухшую папку с документами. Жунид опять закурил и, морщась, пускал дым в потолок: с непривычки от множества выкуренных им за эти два дня папирос щипало кончик языка.

    — А цыгане? — поднял Вадим голову от стола.

    — Ивасьян занимался ими. Говорит, что цыгане — ни причем, — коротко ответил Шукаев. — Вот папка на цыган.

    Вадим Акимович, углубившись в бумаги, несколько минут молчал. Потом, захлопнув папку, в упор посмотрел на приятеля.

    — Слушай, а мы не влипли в безнадежное дело?..

    Шукаев, не отвечая, несколько минут выдерживал взгляд Вадима. Потом нахмурился, слегка поджав губы.

    — Если ты собираешься получать все на блюдечке, то еще не поздно: откажись от сотрудничества со мной!

    Вадим покраснел и не очень естественно рассмеялся.

    — Ну и порох же ты! Не дуйся, ради Бога, я ведь не всерьез.

    — Хорошо. Значит, к этому вопросу не возвращаемся?

    Дараев молча протянул руку:

    — Смотри же, — все еще не остыв, ответил Жунид на рукопожатие. — Легкой фортуны не жди…

    В дверь постучали.

    — Разрешите войти?

    На пороге появился молодой паренек в милицейской форме. Короткие усики над верхней губой не делали его старше. Стройный, высокий, подтянутый, он, казалось, только что вышел из училища.

    — Участковый уполномоченный милиции Насипхабльского района Махмуд Коблев прибыл в ваше распоряжение! — браво щелкнул он каблуками.

    — Садитесь, — пряча улыбку, сказал Жунид и протянул Коблеву руку. — Я вас вызвал по поводу убийства в Чохраке. Это — Дараев — оперуполномоченный нашего угро.

    — Какие населенные пункты вы обслуживаете? — спросил Вадим, когда Коблев сел.

    — Аул Янукай. Население — около шести тысяч. Многих знаю лично. Работаю второй год.

    — Очень хорошо, — заметил Жунид. — Какое у вас образование? Имеете ли специальную подготовку?

    — Окончил сельскую школу и одногодичные курсы милиции.

    Паренек понравился Жуниду. Открытые черные глаза его были полны радостного ожидания. Кому из криминалистов не понятно это чувство, когда ты только что, можно сказать, сошел со школьной скамьи, никому не известен, все для тебя внове и вот… кажется, сейчас тебе поручат первое ответственное задание.

    От волнения Коблев теребил в руках свою новенькую фуражку.

    — Мы решили дать вам важное поручение, — заговорил Жунид. — Думаю, вы справитесь.

    — Я готов! — подскочил Коблев.

    — Сидите. Так вот… в ауле Янукай живут Кушхов Хажби Хакяшевич и Еганов Мурат Питуевич. В прошлом году они задерживались Лабинской милицией по подозрению в краже лошадей из воинской части… С разбойничьим нападением на ферму в Чохраке вы знакомы?

    — Так точно!

    — Хорошо. Кушхов и Еганов за сутки до событий в Чохраке ездили в соседнюю станицу и ночевали в квартире известного барышника Макара Барболина. Он недавно вернулся из тюрьмы. Вам надлежит установить, где находились и чем занимались Кушхов и Еганов с двадцать первого по двадцать пятое сентября. Сделать это нужно осторожно. Расспросите всех объездчиков, лесников, сторожей и табунщиков… Многие тропы конокрадов проходят через ваш участок… Нельзя, например, попасть в Уруп, минуя Янукай.

    — Все данные, которые вы соберете, — добавил Дараев, — должны быть в случае надобности подкреплены свидетельскими показаниями. Позаботьтесь и об этом.

    — Если вопросов нет, можете ехать сейчас же, — сказал Жунид. — Надо, чтобы к нашему приезду все сведения были подготовлены. А приедем мы, возможно, денька через два-три.

    — Можно спросить? — оторвался Коблев от блокнота, куда старательно записывал указания Шукаева.

    — Пожалуйста!

    — Должен ли я производить обыск у подозреваемых, если, например, узнаю о том, что у них есть оружие или что-либо из украденного?

    — Ни в коем случае! — отрезал Жунид. — Никаких следственных действий, кроме оперативной проверки.

    — Я могу идти?

    — Да. До свиданья.

    Уходя, молоденький участковый чуть не столкнулся в дверях с Михаилом Корольковым.

    — Кто это? — спросил Михаил, протягивая Шукаеву телеграмму. — Ног под собой не чует…

    — А как же, — усмехнулся Дараев. — Наверно, первое в его жизни дело.

    Корольков ушел. Жунид протянул телеграмму Дараеву.

    — Улыбнулась одна из трех версий… Вадим Акимович прочитал вслух:

    «Документально подтверждена работа косарей Чуцокшу вечера двадцать первого почти утра двадцать второго сентября ночной смене разгрузке вагонов элеваторе тчк Сомнительных связей не установлено тчк Подробности почтой тчк Крылов».

    — Так, — проговорил он, возвращая телеграмму Жуниду. — Третья часть плановой работы отпала. Но мне непонятно, что такое «Чуцокшу». Имя? Аул?

    — Фамилии косарей на телеграфе склеили. Мухаб Халидович Чуц, Ханаф Алиевич Ок, Осман Шагбанович Шу. Вот и весь ребус. Выяснилось, что эти лица в августе-сентябре косили сено на лугах Джиракаевского колхоза для подсобного хозяйства Лабинского «Заготзерно». Все трое частенько бывали на Чохракской конеферме. Через три дня после их появления на ферме было совершено ограбление и убийство Лоова.

    — Значит, о них нечего думать теперь, — сказал Вадим. — А жаль. Я бы так и назвал эту версию — «Чуцокшу».

    — Любишь ты эффекты, — без всякого выражения сказал Шукаев.

    Снова раздался стук в дверь.

    До конца дня в комнатке, где сидели Жунид и Вадим, хлопали двери. Приходили и уходили люди, вызванные для проверки версий.

    Интересные показания дал инструктор облисполкома Баров. По его словам, двадцать первого сентября часов в десять вечера он выехал на линейке из аула Дадакай, направляясь в станицу Натырбовскую по служебным делам. В степи, на дороге, им встретилось трое верховых. Кучер Барова попросил у них спичек. Один из всадников подъехал ближе и протянул ему зажигалку. Когда возница прикуривал, пламя зажигалки на мгновение осветило лицо путника, и Баров узнал своего бывшего соседа по аулу Псейтук — Мухаба Чуца. Чуц неохотно ответил на обычное «салам алейкум» торопливо взял зажигалку и отъехал, не пожелав разговаривать. Барову показалось это подозрительным, и он, узнав через день об убийстве в Чохраке, сообщил о своей ночной встрече в милицию.

    Уже собираясь уходить, Баров добавил, что Чуц, по всей вероятности, сидит сейчас на речном вокзале и ожидает катера в Псейтук. Инструктор, вернувшись около двух часов дня из командировки, столкнулся со своим земляком в портовом буфете. Чуц снова не выказал особого расположения к разговору, а Баров не счел нужным напрашиваться в собеседники. Но все же они перебросились несколькими фразами, обычными в таких случаях.

    По словам Чуца, ехал он в Псейтук навестить мать. Катер его должен был отчалить в шестнадцать тридцать.

    Баров не поверил, но виду не подал и отошел. Он отлично знал Чуца: нежной сыновней привязанностью к матери Мухаб едва ли отличался. Да и вообще человек это был, по мнению Барова, нечестный, имевший на своей совести немало неблаговидных поступков. Еще в период коллективизации благодаря стараниям Чуца многие крестьяне стали распродавать и резать скот и лошадей, чтобы не сдавать их в колхоз. А много позже он и его постоянные собутыльники Ханаф Ок и Осман Шу назанимали денег у семнадцати односельчан и скрылись.

    Выслушав инструктора, Шукаев взглянул на часы. Было десять минут четвертого.

    — В нашем распоряжении больше часа, — сказал он. — Вадим, я сейчас договорюсь с дежурным насчет машины, а ты бери двух милиционеров, и вместе с товарищем Баровым езжайте на речной вокзал. Переоденься в гражданское. Да, товарищ Баров, — подпишите ваши показания… Вот здесь… Спасибо.

    Дараев вышел и через несколько — минут возвратился, одетый в чуть поношенную робу речника.

    — Я готов.

    — Хорош, — улыбнулся Жунид. — Вадим, надеюсь, тебе не нужно объяснять: шума и свидетелей поменьше…

    — Все будет сделано. Комар носа не подточит, — по привычке прихвастнул Дараев, расправив плечи.

    Жунид подавил улыбку.

    Оставшись один, он просмотрел список вызванных на сегодня свидетелей. Из-за них ему и не пришлось поехать с Дараевым на речной вокзал. А хотелось…

    Мысли Жунида все время вертелись вокруг истории, рассказанной Баровым. Если верить инструктору, то Мухаб Чуц — не только подозрительный тип, но и отпетый плут. Прав был Шахим Денгизов, советуя не отбрасывать ни одной версии без самой тщательной проверки.

    Жунид достал лист чистой бумаги и набросал текст письма начальнику Тахтамукаевского райотделения милиции Меджиду Куваеву с просьбой выявить и допросить всех крестьян, ставших некогда жертвами денежной махинации Чуца и его компании. Потом отнес листок наверх, Королькову…

    И все-таки версия «Чуцокшу», как в шутку окрестил ее Дараев, отпала окончательно в тот же день.

    Финал миссии Вадима Акимовича на речном вокзале оказался совершенно неожиданным. И довольно счастливым для него, особенно, если вспомнить, что в личном деле Дараева все еще «висел» выговор за афипскую неудачу, напоминая ему о необходимости восстановить репутацию.

    Словом, на этот раз Вадиму повезло. Вместо одного подозреваемого, он привез в управление двух: Чуца и Ока. У задержанных при обыске были изъяты револьвер системы «наган», горсть патронов к нему и крупная сумма денег.

    Ханаф Ок на первом же допросе сознался, что деньги — из аула Дадакай, где они втроем ограбили тамошнего пчеловода. В ночь с двадцать первого на двадцать второе сентября вместо них на элеваторе отдежурили смену другие грузчики, а Чуц, Ок и Шу перелезли через забор и, сделав дело, вернулись тем же путем до прихода сменщиков. Грузчики получили, разумеется, определенную мзду за молчание.

    У пчеловода и были похищены, как показал Ханаф Ок, найденные в чемодане у Чуца одиннадцать с лишком тысяч рублей, драповая венгерка с каракулевым воротником, наборный кавказский пояс и дорогая бухарская шапка.

    Чуц, когда его задержали, попытался выбросить чемодан в Кубань, но не успел: помешал один из милиционеров.

    Допрашивал Вадим Акимович. Жунид сидел тут же и задумчиво посасывал потухшую папиросу, недоумевая, почему ни в управлении, ни в райотделении милиции ничего не знали об ограблении дадакаевского пчеловода.

    Обстоятельство это прояснилось позднее, когда Шукаев связался по телефону с Насипхабльским районом. Оказывается, налетчики пригрозили старику-пасечнику расправой, если он не будет держать язык за зубами.

    Пчеловод рассказал все только тогда, когда узнал, что воры задержаны в Краснодаре.

    И тут произошла еще одна неожиданность. У пасечника, по его словам, похитили всего-навсего четыре тысячи триста рублей и… никаких венгерок и бухарских шапок. Только деньги.

    Дараев чуть не подпрыгнул на своем стуле. Откуда же остальное? Может быть, найденные вещи связаны с энемским ограблением квартиры бухгалтера консервного комбината?..

    Ханаф Ок, покуражившись, как водится, не стал запираться, тем более, что он отлично понимал: двойной грабеж — это все-таки не убийство. А признание в том, что он вместе с сообщниками «брал» квартиру в Энеме, начисто снимало с него и других подозрение в убийстве Трама Лоова из колхоза «Заря». Побывать за одну ночь в Дадакае, Энеме и Чохраке было попросту невозможно.

    Позвали Евгения Кондарева, который два дня назад возвратился в Краснодар из Энема. Поиски преступников, ограбивших бухгалтера, пока подвигались туго, и Кондарев, конечно, был не только удивлен, но и обрадован, получив из рук Дараева готовенькое решение.

    Это было слишком много. Жунид чувствовал, что у него начинает разламываться голова. Он мало спал в эти дни, часто просыпаясь ночами и сидя на кровати, еще и еще раз прикидывал, с какой стороны лучше начать дознание. Зулета мирно посапывала во сне, но он не думал о ней — голова его была занята только одним — убийством чохракского сторожа.

    Переутомление давало себя знать. В висках у него стучало, перед глазами иногда начинали сновать беспокойные белые мухи.

    Вадим заметил его состояние.

    — Слушай, отправляйся-ка ты спать, — сказал он участливо. — Уже темнеет, а ты, по-моему, и ночью-то толком не отдохнул. Уж больно вид у тебя того. Глаза запали один нос торчит.

    Жунид покачал головой.

    — Еще не все пришли, надо подождать. Выдержу как нибудь.

    Появился Дыбагов.

    — Устал зверски, — оказал он, усаживаясь на стул. — С утра — совещания да заседания Был на приеме у секретаря обкома. Недоволен он нашей медлительностью.

    — Я принял дело позавчера, — суховато сказал Шукаев.

    — Да я же не о вас, голубчик, — страдальчески сморщился начальник управления. — Но в обкоме ведь не спрашивают кто когда принял. Им поскорее преступников подавай.

    — Скорее скорого не будет.

    — Недельный срок на раскрытие дали, — заявил Дыбагов. — Так что — поднажмите.

    — Одну версию проверили. — вставил Дараев.

    — Знаю. Я уже в курсе…. Передайте все материалы оперуполномоченному Кондареву. Я думаю, совершенно ясно теперь, что эта троица ни при чем. Так что продолжайте работу по остальным версиям. А товарища Дараева могу поздравить: прошлогодний выговор с него снимаю и объявляю благодарность за умелые действия по задержанию преступников…

    — Служу Советскому Союзу, — встал Дараев, пожимая руку Дыбагову.

    — Буду ходатайствовать и перед облисполкомом о поощрении инструктора Барова, — продолжал тот. — А на вас, Вадим Акимович, сегодня же подпишу приказ!

    — Вот не ожидал, так не ожидал! — разулыбался Дараев, когда дверь захлопнулась за Дыбаговым. — Это все благодаря тебе, Жунид!

    — Брось, — улыбнулся Шукаев, — случай помог, а не я. Вот что, Вадим, забирай-ка документы, чемодан с вещами и — к Кондареву. Пусть только Ок подпишет свои показания, я их оформил уже…

    Пока Дараев был у Кондарева, Жунид допросил Хахана Зафесова, прибывшего по его вызову из аула Дейхаг. В прошлом конокрад и абрек, шестидесятилетний Хахан Зафесов, имя которого гремело от Кубани до Терека, добрую половину своей бурной жизни просидел за решеткой. Сидел при царизме и при советской власти. Последние десять лет после освобождения он жил как будто тихо и не был замешан (а может быть, просто не попадался?) ни в одном деле. Однако, изучая его биографию по документам регбюро, Жунид почему-то пришел к твердому убеждению, что Хахан не оставил прежних связей. Старик нигде не работал, занимаясь своим небольшим садом и огородом, жил одиноко, но иногда односельчане видели в его сакле свет и слышали голоса, хотя из аульчан к Хахану никто не ходил. Видно, старые дружки не забывали прежнего вожака.

    С Зафесовым Жунид познакомился год назад, будучи в командировке. Зная о его прошлом, расспрашивал бывшего конокрада об известных тому способах угона лошадей и скота. На эту тему старик говорил охотно. Глаза его загорались, узловатые руки с длинными, тонкими, как у скрипача, пальцами подрагивали от возбуждения. Но, когда речь заходила об именах, Зафесов запирался на все замки, и выудить из него что-либо становилось абсолютно невозможно.

    Теперь, во время допроса, Жунид прямо сказал бывшему абреку, что его «нейтралитет» еще мог быть объясним прежде, например, в годы гражданской войны, но сейчас, когда прошло столько лет и он, как видно, покончил с прошлым, молчание его нельзя истолковать иначе, как умысел, представляющий ощутимый вред для пролетарского государства.

    Старик угрюмо засопел. Пожалуй, Жунид задел верную струнку.

    После долгого, утомительного для Шукаева допроса Зафесов, наконец, сказал кое-что. По его словам, один из табунщиков конефермы, ранее привлекавшийся к уголовной ответственности за кражу лошадей, но скрывший во время допроса свою судимость, мог рассказать нечто существенное. Таким образом, сомнения Жунида относительно того, что табунщики говорят гораздо меньше, чем им известно, еще более укрепились. Особенно подозрительным казался ему Аскер Чич, которого он и вызвал на повторный допрос.

    — А не темнит ли Хахан? — спросил вернувшийся Дараев.

    — Вполне вероятно. Нужно, однако, найти способ заставить его разговориться.

    В дверь постучали.

    — Войдите.

    На пороге показался пожилой адыгеец с крупными чертами лица и мясистым в прожилках носом. На грубом, словно вытесанном топором лице его беспокойно и трусливо бегали маленькие глазки, близко посаженные к переносице. Трудно было с первого взгляда сказать, что выражает его лицо. Тупость как будто и, пожалуй, страх.

    Сняв овчинную папаху, он неловко поклонился и сел на предложенный ему стул.

    — Аскер Чич. Коневод, которого я пригласил для повторного допроса. Работал в Чохраке табунщиком на конеферме, живет в ауле Насипхабль, — шепнул Жунид Вадиму. Тот молча кивнул и взял лист бумаги.

    — Об ответственности за дачу ложных показаний вас предупреждали на первом допросе, — начал Жунид. — Но вы скрыли от следствия, что в прошлом имели судимость. Как вы это объясните?

    — Зря судили. Нечестно судили, — на довольно сносном русском языке ответил табунщик. — Краснодар тогда Екатерингородом назывался. Полицей меня взял. В тот день война с японами начался.

    — За что вас арестовали?

    — В мой сарай кто-то краденый конь ставил.

    — Кто ж это вам хотел коня подарить? — усмехнувшись, спросил Вадим Акимович.

    Аскер Чич достал из кармана белую грязноватую тряпку и шумно высморкался.

    — Хахан Зафесов. Мстить хотел. Раньше он крал у моего соседа жеребец, а я отнимал… в лесу отнимал…

    — Вы не ответили по существу, — перебил Жунид. — Я имею в виду допрос двадцать третьего сентября. Почему, скрыли судимость?

    — Начальник не спрашивал, — хмуро отвечал коневод. — Зачем зря сказать?.. Судили неправильно… Хахан полицеев на меня пустил… И давно это было.

    Шукаев полистал документы. Извлек протокол первого допроса.

    — Вот ваши слова: «Никогда не судим». Говорили?

    — Не помню…

    — А почему солгали следователю, что не приметили ни одного из налетчиков? — быстро спросил Дараев.

    — Правду говорил. Ничего не видел, — упрямо твердил табунщик, глядя в пол. — Темно был. Никого не видел.

    — В таком случае, — резко сказал Жунид, — мне придется арестовать вас по подозрению в сокрытии преступников. Имейте в виду, мы шутить не намерены… — И Шукаев пододвинул к себе чернильницу, как бы собираясь выписывать ордер на арест.

    Коневод шмыгнул носом. Глаза его снова испуганно забегали.

    — Не пиши, начальник, я скажу, — пробормотал он, наконец, — все, что знаю, скажу. Разве мне хорошо? Совсем нехорошо. Кони, который украли, на меня тоже записан… И я отвечаю… А кто взял, кто крал — не видел. Правду сказал. Однако подозрений имею…

    — Кого подозреваете? — спросил Жунид. Чич перешел на адыгейский язык:

    — Газиз Дзыбов… Он был в Чохраке за день, когда Трама это… когда коней угнали. Я видел его. И Талиб Бичоев… в лесу и еще много всадников на лошадях…

    — Когда?

    — Это Талибу известно. Мне — нет.

    — Кто такой Бичоев?

    — Сторож на бахче… колхозную бахчу стережет… И ты, начальник, не думай — Аскер Чич плохой… Аскер Чич неплохой… Только смелости нету… Боюсь много сказать… лучше совсем молчать.

    — Что делал Газиз в Чохраке?

    Табунщик не ответил, недоуменно покачав головой.

    — Где вы его видели?

    — На лошади по аулу ехал.

    — Вы его хорошо знаете?

    — Кто его не знает? Верст за пятьдесят от Насипхабля его все знают. Веселый. Много разных историй рассказывает…

    — Почему вы его подозреваете? Табунщик покачал головой.

    — Больше чужих в Чохраке тогда не было. А свои все на месте. Дома были. Лошадей ведь чужие угнали? Свои куда денут столько коней?..

    — Дзыбов в Насипхабле живет?

    — Да…

    — Что еще скрыли? — спросил Дараев.

    — Теперь — все говорил, — по-русски ответил Чич — Честное слово — все. Хочешь — помогать буду… только сажать тюрьма не пугай. Не виноват я…

    — Значит, помогать будешь?

    — Аллах свидетель, буду. Отпусти, начальник, сам увидишь…

    Когда Чич ушел, Жунид с Вадимом переглянулись. Похоже было, что табунщик действительно говорил правду. Во всяком случае, больше выудить из него, наверное, не удастся. Судя по тому, что было о нем известно, и по его поведению во время допроса, он мог что-то знать, но либо грабители припугнули его, либо он искусно притворился этакой смиренной овечкой.

    Жунид склонен был предположить первое. На помощь Аскера Чича он, конечно, не рассчитывал.

    — Кажется, появился маленький просвет?! — полувопросительно сказал Дараев. — И официально заявляю тебе: начинаю заболевать сыскной лихорадкой! Не пора ли нам бросить клич: «Вперед на Чохрак?» Да ты не слушаешь?

    Жунид упал, уронив голову на стол. Лицо его во сне было строгим и озабоченным.

    Вадим тихонько свистнул и вышел на цыпочках. Он еще не знал, что его непосредственное начальство по расследованию чохракского дела способно задремать вот так, сразу, за столом в кабинете….

    А Жунид спал. Во сне он, наверное, уже был в Чохраке — ибо начало поисков в любом уголовном деле по всем писаным и неписаным законам сыска всерьез начинается только там, где совершено преступление…

    7. Тихая усадьба

    Ивасьян нервничал. Замечали это многие, хотя не знали, чему приписать раздражительность своего обычно уравновешенного начальника. Однажды он ни за что ни про что накричал на секретаршу, придравшись во время перепечатки какого-то доклада к букве «т», которую не добивала старая управленческая пишущая машинка. Потом сказал дерзость Дыбагову и ушел, хлопнув дверью. Это уже совсем было на него не похоже. Тигран Вартанович, по общему мнению, не принадлежал к числу людей, которые отваживаются возражать старшим по чину. Что у них там произошло, никто не знал. Михаил Корольков из приемной слышал только разговор на высоких нотах и видел, что Ивасьян «выскочил из кабинета, как пробка из бутылки». Словом, Тигран Вартанович, по выражению уборщицы тети Даши, был «не в себе», и сотрудники угро старались пореже попадаться ему на глаза.

    Собственно, поводов для плохого настроения было более чем достаточно. Полный провал в расследовании афипского дела, выговор на партсобрании, удержанная из зарплаты премия, измена Дараева (иначе Ивасьян про себя и не называл поведение Вадима Акимовича) и еще недавняя болезнь. Удивительно было другое: после всех этих событий Тигран Вартанович не только не переменился к худшему, а напротив — стал со всеми предупредительно вежлив, каждого выслушивал, не обрывая ироническими замечаниями, как бывало, прежде. И вдруг — поворот, можно сказать, на сто восемьдесят градусов. Никого не замечает, по пустякам кричит и ругается.

    Кое-кто приписал это семейным неурядицам, кое-кто пожал плечами; новую тему для разговоров пожевали и бросили.

    Как-то вечером, дня через два после отъезда Шукаева в Чохрак, в управление доставили молодого кабардинца в форме железнодорожника. Он нашумел в магазине, оскорбил завмага, а когда вызвали милицию, пытался оказать сопротивление участковому.

    В комнате дежурного составляли на задержанного протокол, когда туда вошел Ивасьян. Избавившись от чохракского Дела, он так и не лег в больницу.

    Дежурный хотел было встать, но Тигран Вартанович жестом остановил его.

    — Дайте-ка сюда… Да нет, протокол дайте, неужели непонятно?

    В протоколе значилось, что машинист паровоза ОВ-3405 Исуф Амшоков, родившийся в 1910 году в селении Нартан[16], беспартийный, нанес словесные оскорбления заведующему продовольственным магазином… и т. д., и т. п.

    Ивасьян окинул пренебрежительным взглядом напуганного его резким тоном дежурного и повернулся к машинисту.

    — В Нальчике часто бываете?

    — Да каждое воскресенье. Я, гражданин начальник…

    — Постойте, — перебил Тигран Вартанович, отметив про себя обращение «гражданин начальник» (так обычно говорят только люди, уже имевшие дело с законом). — Вы не знаете, случайно, Шукаева? Жунида Шукаева?..

    — Знаю. Мы почти соседи. Да и недавно встречались… в поезде…

    — Тогда идемте! — Ивасьян шепнул что-то дежурному и, кивком головы приказав Амшокову следовать за ним, направился в свой кабинет.

    — Судим? — был первый вопрос Ивасьяна, когда задержанный сел перед ним на стул.

    — Да.

    — Сколько?

    — Год.

    — За что?

    — По пьянке. Пришили злостное хулиганство.

    — Опять хочешь сесть?

    — Никак нет, гражданин начальник, — довольно весело ответил машинист, уловив, видимо, что он зачем-то понадобился начальству.

    Тигран Вартанович переменил тон. Прежней резкости как не бывало. После первых же его слов машинист понял, что, чем хуже он отзовется о своем земляке Шукаеве, тем скорее выйдет из этого мало приятного для него учреждения.

    И Амшоков не пожалел красок. Рассказал, что родной брат жены Шукаева Зубер Нахов несколько раз судим за кражи, недвусмысленно намекнул, что Зулета кое-когда пользуется нетрудовыми доходами своего непутевого братца (он частенько наведывается в Краснодар), а ее муж сквозь пальцы смотрит на это.

    Подписав бумагу, которую Ивасьян тут же с его слов отстукал одним пальцем на собственной портативной машинке, хранившейся у него в сейфе, Амшоков с надеждой поднял взгляд на Тиграна Вартановича.

    — Не виноват я, гражданин начальник. Обвешивает этот паразит — завмаг…

    — Хватит, — не слишком строго перебил Ивасьян. — Сейчас я распоряжусь. Тебе возвратят документы и — проваливай. Да смотри, больше не попадайся!..

    …Клавдия Дорофеевна встретила в тот день мужа без своей обычной обворожительной улыбки.

    — Что это с тобой? — спросил Ивасьян, с тревогой вглядываясь в ее обеспокоенное лицо. Его не покидало предчувствие надвигающейся беды.

    — Войди сначала, — ответила она, закрывая дверь. — Не в коридоре же я должна рассказывать. Мама дома, а я не хочу, чтобы она слышала.

    — Что-нибудь серьезное?

    — Пока нет, но… береженого — Бог бережет! Проходя мимо комнаты Акулины Устиновны, она прильнула ухом к дверям и прислушалась.

    — Спит, по-моему. Идем в спальню.

    — Не тяни, пожалуйста, — громким шепотом взмолился Тигран Вартанович, садясь на кровать. — Говори скорее!.

    — Шагбан приходил, — так же тихо ответила Клавдия Дорофеевна, не забыв мимоходом бросить взгляд в зеркало и поправить волосы. — Он недавно виделся с Антониной Михайловной.

    — С Воробьевой?

    — Да… не перебивай. Так вот она подозревает, что за нею следят. Недавно был какой-то странный пациент. Пришел будто лечиться. Показал больной зуб. Она обработала, осмотрела как полагается. Просил золотую коронку поставить…

    — Что же ее насторожило?..

    — Она говорит — зуб здоровый. И едва ли он может болеть… Да и вид у этого типа… Ходит прямо, не горбясь, подтянутый такой…

    — Русский?

    — Нет, адыгеец, скорее всего. Но говорит чисто, без акцента.

    — Как он выглядел?

    — Обыкновенно, — пожала плечами Клавдия Дорофеевна. — Смуглый. Костюм великоват, вроде бы не с его плеча.

    — А! Чепуха. Бабские страхи, — махнул рукой Тигран Вартанович и, чтобы скрыть свою озабоченность, ущипнул жену за круглый локоток, выглядывавший из рукава халата Клавдия Дорофеевна позволила себя обнять.

    — Еще не все, — игривым тоном сказала она, высвобождаясь. — У меня к тебе просьба. Я уже дня три все хотела с тобой поговорить, но ты стал нервный…

    — Станешь нервным, — нахмурился он, шевельнув бровями. — Дыбагов стал придираться, каждую мелочь проверяет… Так что ты хотела?..

    — Тигран, ты меня любишь?

    — Что за глупый вопрос?

    Все эти уловки были давно ему знакомы. Сначала — кокетливая игра глазами, капризно сложенные губы, потом она чмокнет его в небритую щеку и начнет ластиться, как сытая, разленившаяся кошка. И, наконец, — просьба: где-нибудь на складе появился черный креп-сатин или заграничные фетровые ботики, и, разумеется, Клавдия Дорофеевна не может без них обойтись, потому что у жены Дыбагова уже есть такие. В заключение, как водится, шумные изъявления восторга или истерика, смотря по результатам.

    Он сделал неприступное лицо, решив не поддаваться на этот раз.

    — Ну, что ты хочешь?

    — Не беспокойся, — разгадала она его опасения. — Тратиться не придется. Наоборот, можно неплохо заработать. А дело — пустяк для тебя…

    — Слишком много слов, говори покороче, — с досадой прервал ее Тигран Вартанович.

    — Хорошо, я — короче, — с готовностью согласилась она. — Видишь ли, в Тахтамукае арестовали родственника Шагбана… его сводного брата. Фамилия — тоже Сапиев.

    — За что?

    — По подозрению в денежных махинациях. Он в сберкассе работал…

    — Подожди-ка, подожди, — наморщил лоб Ивасьян. — Ляпунов собирается ехать в Тахтамукай по делу о фальшивомонетчиках. Уж не это ли? Так заранее тебе скажу: с Ляпуновым я связываться не стану…

    — Нет… Сапиева обвиняют в хищении пяти тысяч. И сумма-то пустяковая. Словом, надо, чтобы ты взял все в свои руки и прикрыл дело. А недостачу он погасит.

    — Ты понимаешь, о чем просишь?

    — Отлично понимаю, — серьезно и даже несколько раздраженно сказала Клавдия Дорофеевна. — Шагбан — человек нужный, ты великолепно знаешь, и потом… — она наклонилась к его уху и зашептала.

    Тигран Вартанович засопел.

    — Хорошо, — видимо, согласившись с ее доводами, сказал он и встал. — Завтра же поговорю с Дыбаговым и сделаю, что смогу.

    — Умница! — Она звонко чмокнула его чуть пониже переносицы. — Ну, как на службе?

    Ивасьян не захотел распространяться на эту тему:

    — Попляшет у меня Шукаев, — злорадно сказал он. — Оказывается, родной братец Зулеты — вор. Мы еще посмотрим…

    — Не зарывайся только, — наставительно заметила Клавдия Дорофеевна.

    — Нет, не такой я простак. Слушай, давай-ка перекусим чего-нибудь и пойдем к Воробьевым. Я обещал быть там. Кстати, почему Шагбан сам не попросил меня насчет этого тахтамукаевского контролера?

    Клавдия Дорофеевна улыбнулась.

    — Чудак. А еще начальник угрозыска. Не заявится же он к тебе в управление. Он пришел ко мне и сразу уехал в Тахтамукай. Теперь, наверно, вернулся. Пошли на кухню: у меня есть макароны и мясо…

    * * *

    Дом, где жила зубной врач и протезист Антонина Михайловна Воробьева, затерялся на тихой и глухой краснодарской окраине. Немощеная, грязноватая улица, по которой несильный октябрьский ветерок гонял ржавые листья каштанов, упиралась в Кубань. Домики по обеим сторонам улицы стояли ветхие и разнокалиберные, главным образом, деревянные. Одни вылезли вперед, чуть ли не на средину дороги, другие отступили вглубь, прячась за палисадниками и ветвями облетевших вишневых и абрикосовых деревьев.

    Дом Воробьевых выделялся среди остальных сравнительной новизной. Летом его трудно было разглядеть за деревьями небольшого садика, а сейчас, когда осень раздела догола кудрявые ветви яблонь, оставив лишь кое-где рыжие пятна последних листьев, из-за забора поблескивал свежей зеленой краской здоровенный неуклюжий фронтон. Если зайти со стороны Кубани, можно было увидеть и новенькую оцинкованную крышу. Усадьба, прежде ветхая и запущенная, досталась Антонине Михайловне после смерти матери. Поселившись здесь в позапрошлом году, супруги устроили капитальный ремонт и привели дом и сад в порядок.

    Ивасьян пришел один. Он заходил в управление, отправив Клавдию Дорофеевну на трамвае. Она должна была уже быть у Воробьевых.

    Подойдя к калитке, Тигран Вартанович затарахтел железной щеколдой. На стук вышел Борис Фандыров. Ивасьян знал его больше по рассказам жены, которая всячески содействовала сближению Зулеты с франтоватым и предприимчивым финагентом. Раз Борис здесь, значит, Назиади и Зулета — тоже у Воробьевых. Тигран Вартанович скривился. Сейчас он не расположен был к пустой болтовне, которую неизбежно придется поддерживать в подобной компании. Однако делать нечего.

    — Что-то вы задержались, Тигран Вартанович, — развязно заговорил Борис, открывая калитку. — Все давно вас ждут Ивасьян кивнул ему и, не отвечая на вопрос, направился к дому — Кто у них? — спросил он через плечо.

    — Кроме Клавдии Дорофеевны, Назиади и Зулеты, Шагбан… С ним какой-то его знакомый из Новороссийска. Я не запомнил фамилию…

    Из дома доносились звуки фортепьяно. Кто-то играл «Сентиментальный вальс».

    Антонина Михайловна встретила гостя в коридоре. Суховатая, стройная, в безукоризненно сшитом панбархатном платье темно-малинового цвета, она казалась гораздо моложе своих сорока пяти лет. Пенсне в позолоченной оправе придавало ее строгому, слегка напудренному лицу язвительное выражение. Скромный дорожный наряд, в котором она ехала в поезде вместе с женой Ивасьяна, не шел ни в какое сравнение с ее теперешним изысканным туалетом. Да и присутствие в этом дальнем углу Краснодара всех попутчиков жены Ивасьяна тоже наводило на размышления.

    Тигран Вартанович, по старинке поцеловав хозяйкину холеную руку, подумал об этом и усмехнулся.

    — Прошу вас, дорогой, — жестом показала она в глубь коридора. — Пойдемте в кабинет. А вы, Борис, пожалуйста, развлекайте гостей.

    В гостиной по-прежнему кто-то музицировал. Вдруг звуки оборвались, послышался оживленный говор, смех, и заиграла гармоника. Мелодия была простенькая, плясовая.

    — Кто играет? — спросил Ивасьян, входя в. Сверкающий чистотой зубоврачебный кабинет Воробьевой.

    — Зулета, — улыбнулась Антонина Михайловна. — Знаете, она быстро делает успехи. Вообще-то она довольно глупа, но как раз это мне нравится в ней больше всего. Понимаете?

    Ивасьян кивнул, улыбаясь, подумал: «Тертая баба. Ей бы полком командовать. Властная, умная» Из кабинета маленькая, почти незаметная дверь, выкрашенная под цвет панелей, вела в небольшую комнатку, обставленную дорогой мебелью. Полированный, красного дерева секретер со множеством отделений, массивный, обтянутый сафьяном диван, старые и, очевидно, подлинные картины в дорогих золоченых рамах, фарфоровые безделушки на полках застекленной изящной горки, — все, казалось, понатащили сюда из антикварного магазина.

    Ивасьян бывал тут не раз и, привычным движением отодвинув от стены качалку с плетеными сиденьем и спинкой, уселся в нее, не ожидая приглашения.

    — Сейчас я позову их, — сказала Антонина Михайловна.

    — Подождите. Кто приходил к вам?

    — Когда?..

    — Да вот недавно… лечить здоровый зуб…

    — Вам Клава сказала?

    — Да.

    — Алферов. Помощник вашего Ляпунова.

    Тигран Вартанович побледнел.

    — Быть не может! Каким образом вы узнали?

    — Он приходил еще. Его узнала Зулета.

    — А может, — случайный визит? Насколько мне помнится, Алферов живет в вашем районе?

    Антонина Михайловна пожала плечами и, сев на диван, закинула ногу на ногу. Мелькнуло что-то розовое Она спокойно одернула платье.

    — Не знаю. Я не берусь утверждать определенно, что зуб у него здоровый. И все-таки мы должны быть готовы ко всему. Я думаю, нужно…

    Открылась дверь, и в комнату вошли двое Один — высокий, худощавый, лет сорока, в черном потертом костюме Мешки под глазами и красноватый нос выдавали его пристрастие к «зеленому змию». Звали его Муталиб Акбашев. Второй — такого же роста, но гораздо плотнее, с черными щегольскими усиками и гривой седеющих волос Это был Шагбан Сапиев, экспедитор облпотребсоюза.



    — Честь имею, Тигран. — Человек в черном костюме старомодно поклонился и сел рядом с Воробьевой. — Давненько не виделись. То, что я обещал, привез, — добавил он, понизив голос, — Возьмешь свою долю у Антонины Михайловны…

    — Хорошо, — сказал Ивасьян, здороваясь с Сапиевым. — Ты же, кажется, должен быть в Тахтамукае, Шагбан.

    — Меня вызвала Антонина Михайловна телеграммой, — ответил Сапиев. Голос у него был сухой, надтреснутый. Когда он говорил, казалось, выдвигали ящики старого рассохшегося комода. — Насколько я понимаю, обстановка накаляется?..

    Разговор, состоявшийся между этими, такими разными с виду, людьми, трудно было понять непосвященному. Имел он одну бросающуюся в глаза особенность: никто из присутствующих не называл вещи своими именами. Следуя раз и навсегда установленному правилу, они понимали друг друга с полуслова, с полунамека.

    Речь шла об Алферове, сотруднике ОГПУ, неведомо почему обратившемся впервые за эти полтора года к Антонине Михайловне, о сводном брате Шагбана Сапиева, попавшем в неприятную историю в Тахтамукае, о возросшей подозрительности Дыбагова к Ивасьяну, о каких-то деньгах и, наконец, о шурине Шукаева Зубере Нахове.

    Когда хозяйка предложила перейти в гостиную, чтобы сесть за стол, Ивасьян и Муталиб Акбашев задержались в дверях кабинета.

    — Все плохо, Тигран,— негромко сказал Акбашев. — Надо кончать. Надоело мне вечно жить в страхе, все чего-то бояться…

    — А что делать?

    Акбашев наклонился к уху Ивасьяна и зашептал. Выслушав, тот задумался. — Ну?

    — А люди надежные?

    — Абсолютно. Сам проверял… и все договорено. Они еще месяц простоят в Новороссийске…

    — Что вы там застряли? — послышался голос хозяйки.

    — Идем!

    …В гостиной с «молодежью» оставался Митрофан Филиппович Воробьев, заготовитель тарной базы Новороссийского порта и муж Антонины Михайловны. Наезжал он в Краснодар несколько раз в году и проводил дома дня по два, по три. Это был маленький полный человек, близорукий и смешной, который умел только поддакивать, во всем соглашаясь со своей решительной и властной супругой.

    Когда Ивасьян и Акбашев вошли в гостиную, он суетился, отодвигая стулья и кресла от уставленного бутылками и всякой снедью стола, приглашая «дорогих гостей» подкрепиться. Зулета, Назиади, томная красотка лет двадцати шести, и жена Ивасьяна сидели в это время на софе и хохотали, слушая Бориса Фандырова.

    — Прошу за стол, — повторила Воробьева. — Тигран Вартанович, вам, разумеется, быть тамадой! Зулета, Назиади, ведите-ка вашего кавалера к столу!

    — Рад служить обществу, — улыбнулся Ивасьян и, заняв почетное место тамады, принялся открывать коньяк.

    Шутки и смех были в самом разгаре, когда Антонина Михайловна, бросив взгляд в окно, сделала незаметный знак Ивасьяну. Он подошел к ней.

    — Алферов, — шепнула Воробьева. — Но не волнуйтесь. Он минут десять простоит у калитки. С той стороны сада у меня есть выход на другую улицу. Уйти нужно только вам.

    Тигран Вартанович незаметно покинул комнату, сопровождаемый хозяйкой. Когда он вышел с другой стороны дома, в руках у него был небольшой кожаный саквояжик. Тот самый, из-за которого Жуниду Шукаеву однажды пришлось не поспать ночь в скором поезде Новороссийск — Москва.

    * * *

    Ивасьян сидел у Дыбагова. Тот углубился в какой-то документ, который принес ему начальник угрозыска. Кончив читать, поднял голову от стола и зевнул, прикрыв рот ладонью.

    — Это давно известно. И мне, и Денгизову. Зубер Нахов действительно вор. Мелкие кражи — его специальность. Он судим. В Нальчике. Но к Шукаеву и его жене это не имеет никакого отношения. Вы, конечно, правильно сделали, что так сказать, сигнализировали, но… должен предупредить вас. Шукаева оставьте в покое. Недавно мы получили анонимку, — Дыбагов испытующе глянул на Ивасьяна, — но ничего не подтвердилось. Шукаев — коммунист и отличный работник. У вас все?

    — Нет. Я хотел просить направить меня в Тахтамукай и передать мне дело Сапиева. Вы сами знаете, сколько времени, в сущности, я лично не занимался никаким расследованием… Обещаю вам приложить все старания. То, что случилось в Афипсе, не повторится.

    Дыбагов ответил не сразу.

    — Что ж, просьба ваша мне понятна. Но почему, собственно, Тахтамукай?..

    — По остальным делам уже ведется дознание…

    — Вы не знаете этого контролера?

    — Какого?

    — Сапиева, конечно. Вы же просите его дело?

    — Ах да! Нет, я не знаю его, — Ивасьян отвел взгляд и пожал плечами. — Если вы считаете, что мне не следует заниматься этим расследованием…

    Дыбагов встал.

    — Нет, почему же. Поезжайте.

    Тигран Вартанович поблагодарил и вышел.

    Начальник управления несколько минут сидел, погрузившись в размышления, потом решительно нажал кнопку звонка. Михаил Корольков тотчас же приоткрыл дверь.

    — Вы звонили, Асхад Асламурзович?

    — Да. Пригласите ко мне Ляпунова, он сейчас в управлении.

    …Степан Степанович не заставил себя долго ждать. Войдя в кабинет, поздоровался с Дыбаговым за руку и грузно опустился в кресло. За полтора года, прошедшие со времени ареста Озармаса Тугужева, завхоза из «Красного Октября», у которого было найдено оружие, Ляпунов раздобрел и округлился. Двигался он теперь еще более неторопливо и степенно, и только веселые с лукавинкой глаза по-прежнему живо и заинтересованно смотрели вокруг.

    — Когда едете в Тахтамукай, Степан Степанович? — спросил Дыбагов.

    — Завтра. Кое-какие документы о фальшивомонетчиках последних лет еще надо просмотреть и все.

    — У меня к вам просьба…

    Дыбагов остановился, как человек, которому предстоит затруднительный разговор. Потер рукой чисто выбритый подбородок, потом поднял глаза на Ляпунова.

    — Я слушаю, Асхад Асламурзович.

    — Дело-то деликатное, Степан, — нерешительно продолжал Дыбагов. — И, главное, ничего определенного неизвестно… Понимаете… с некоторых пор у меня вызывает сомнения один из наших работников…

    — Ивасьян, — в голосе Ляпунова Дыбагов почти не уловил вопросительной интонации.

    — Откуда вы?..

    Степан Степанович сделал неопределенный жест.

    — Мне известны обстоятельства его деятельности в Афипсе… — раз. Наконец, как вы знаете, я веду наблюдение за семейством Воробьевых в связи с запросом из Новороссийска… Помните, о контрабанде, сбыте зубного золота и еще кое о чем, уже по нашей части.

    — Да, помню…

    — Так вот, Алферов сквозь щель калитки видел, как Ивасьян уходил из дома Воробьевой через черный ход… Это было вчера…

    Дыбагов устало вздохнул. «Мало у меня хлопот, — подумал он, — так нет, на тебе, еще привалило».

    — Этого я не знал, — сказал он. — Но в биографии Ивасьяна, когда я в последний раз читал ее, мне показались туманными некоторые места. Собственно, чего от вас скрывать… у меня вызывают сомнения справки о его работе с 1919 по 1921 год… Словом, Ивасьян едет расследовать хищение в Тахтамукаевской районной сберкассе. Вы будете там же. Не упускайте его из виду… Если что-нибудь…

    — Поручение не из приятных, — поморщился Ляпунов. — Но я понимаю — нужно. Хорошо, Асхад Асламурзович, буду иметь в виду…

    …Утром следующего дня Ляпунов и Ивасьян в разное время выехали в аул Тахтамукай.

    8. Вперед — на Чохрак!

    Впервые за много дней после памятной бури утреннее октябрьское небо раскрылось над кубанской степью во всей своей бездонной голубизне. Неяркое осеннее солнце подцветило желто-красную листву старого Черного леса вдали, заблестело на облитой холодной росой траве по обочинам проселка, подогрело лысые макушки холмов, скрывающих за собой сакли недалекого аула. Дорога петляла по правому берегу реки Чохрак. Мутные и густые, как гороховый суп, волны ее катились неторопливо, степенно, словно отдыхая от недавнего разгула. По берегам изредка сверкала вода, застоявшаяся в вымоинах и низинах после паводка, и управленческие лошадки, на которых пустились в Чохрак Жунид и Вадим, задорно пофыркивая, рысью проскакивали эти огромные лужи, расшвыривая по сторонам брызги глинистой жижи. Попадая на разогретых лошадей, брызги дымились легким парком и быстро подсыхали. Кони становились все больше похожими на каких-то странных животных, размалеванных в крапинку под ивановский ситец. Доставалось и всадникам.

    Навстречу мчался тугой прохладный ветер, напоенный свежестью, настоянный на неуловимых запахах влажной степи. Он подсушивал сложенное в копны сено и коричневато-серые шалашики убранной конопли.

    В орешнике вовсю гомонили суетливые воробьи, доносилась перекличка удодов.

    Вадим и Жунид ехали молча. Жунид выспался накануне и сейчас, бодрый, подтянутый, лихо сидел в седле, рассеянно разглядывая пейзаж. Дараев сосредоточенно смотрел под ноги лошади, озабоченный мыслью, как бы поменьше забрызгаться, минуя очередную лужу.

    Шукаев смотрел вокруг, но едва ли восхищался природой. Нельзя сказать, чтобы он был к ней равнодушен. Такое редко случается с человеком, который родился и вырос у подножия хребта в краю солнца и гор. Просто он умел отрешиться от всего, что в данный момент, не будучи связанным с его непосредственным занятием, не представляло для него интереса. И мысли его были так далеко от наполненной птичьим перезвоном рощи, которую они сейчас проезжали, как если бы она находилась за десятки километров отсюда.

    Наконец на опушке леса показалась крытая соломой длинная конюшня. Вокруг — вытоптанная лошадиными копытами поляна — обширный выгон, окруженный плетневой изгородью, прикрепленной к кольям. В нескольких шагах от конюшни — коновязь, а за ней, на крутом берегу реки, под высокими березами, белел домик табунщиков.

    Жуниду даже показалось, что он уже видел все это однажды — так точно Шахим Денгизов набросал ему расположение конефермы.

    Услышав топот лошадей, навстречу им вышли два коневода:

    — Салам алейкум! — поздоровался Жунид.

    — Здравствуйте! — подъехав, приветливо кивнул Дараев.

    — Алейкум салам, зянатхан![17] — ответил за обоих бригадир Аюб Туаршев, крепкий и высокий адыгеец средних лет, с тонкими иссиня-черными усиками над верхней губой. Они придавали ему молодцевато-напыщенный вид, явно не вязавшийся с добрыми, серьезными глазами и рабочей одеждой. На нем была защитная гимнастерка, такие же брюки и резиновые сапоги. Приняв от Жунида недоуздок, Аюб отвел каурого к коновязи. Дараеву помог спешиться второй табунщик.

    — Откуда вы и с хорошими ли вестями? — спросил Аюб, оглядывая приезжих. И Жунид, и Вадим были в гражданской одежде.

    — Во всяком случае не из тех, кто недавно побывал на вашей ферме и оставил о себе недобрую память, — сказал Жунид, отыскивая глазами пенек, на котором сидел перед своей гибелью Трам Лоов.

    Туаршев проследил за направлением его взгляда.

    — Тогда просим позавтракать с нами, — поклонился он и показал на домишко, из глиняной, похожей на бочонок, трубы которого валил густой дым.

    — Нас зовут разделить трапезу, — вполголоса перевел Жунид Дараеву, — отказываться нельзя — обидим.

    — Суп из диких уток есть, — улыбаясь продолжал уже по-русски Аюб. — И кумыс есть…

    — Да будет всегда обильной ваша еда, — по обычаю ответил Жунид. — С великим удовольствием выпьем знаменитого чохракского кумыса.

    — С той ночи тревожно стало здесь, — сказал Аюб, снова переходя на родной язык, когда они направились к домику. — Спасибо краевому начальнику Денгизову. По его приказу выдали нам нарезные стволы.

    — И пушки не спасут, если охрана будет дремать, — заметил Жунид.

    — Теперь дежурят по двое. Вошли в домик.

    Посредине комнаты стоял стол из струганых досок. В углу, в очаге, потрескивали сухие сучья. Над огнем висел на чугунной цепи, прикрепленной к балке, большой котел с супом. Возле противоположной стены — простой крашеный шкаф для продуктов и три железные койки с соломенными матрацами, покрытыми грубошерстными одеялами. На спинке каждой кровати висели на ремнях винтовка и патронташ. Стены — в гвоздях, на которых была развешена разная амуниция коневодов — седла, уздечки, арканы.

    Два окна комнаты выходили на юг, к реке.

    — А почему вы вдвоем, где третий табунщик? — спросил Жунид бригадира, окинув взглядом кровать.

    — Третий — Аскер Чич. Вчера его перевели в строительную бригаду, — ответил Аюб. — На его место молодой придет. Комсомолец… Садитесь, дорогие гости, за стол.

    — Не спрашивает, кто мы такие, — шепнул Дараев Жуниду.

    И, как бы отзываясь на его реплику, Аюб сказал:

    — Я понимаю, наши гости — из города. Угрозыск — да?

    — Просим извинения, что не представились сразу, — спохватился Жунид, доставая удостоверение. — Мы здесь по специальному заданию. Будем расследовать обстоятельства грабежа и убийства. Кстати, расскажите все, что вам известно.

    Пока он справлялся с большой глиняной кружкой кумыса, бригадир обдумывал ответ.

    — Мало я знаю, — сказал он наконец. — Ферму принял на второй день после похорон Трама…

    Аюб свернул толстую самокрутку и степенно задымил, не торопясь продолжать. Жунид молча ждал.

    — Напарник мой Кучук, — продолжал бригадир, кивнув в сторону второго табунщика, целиком, казалось, поглощенного утиной косточкой, — виделся с Талибом Бичоевым… это бахчевник. Сторож. Талиб говорил, что вроде слышал, будто в Черном лесу чужие всадники костер жгли утром.

    — Далеко ли до бахчи, Кучук? — спросил Жунид.

    — Не близко, — старательно вытирая пальцы о ноговицы, ответил тот.

    Кучук был намного моложе бригадира, высокий, стройный. Держался он почтительно, стараясь не обращать на себя внимания.

    — Талиб еще сказал, — добавил он, смущаясь, что ему приходится говорить в присутствии старших, — обрезы у них были. А сколько их и что там делают в лесу, он не знает…

    — Можно ли верить Бичоеву? — обратился к бригадиру Дараев.

    — Человек он честный, — отозвался тот убежденно, — я знаю его давно. Лет пятнадцать он батраком был у бая. В гражданскую в Красной Армии служил. Одно плохо…

    — Что?

    — Хвастать любит старик…

    — Ну, это полбеды, — улыбнулся Шукаев. — Что ж, Вадим. Придется идти на бахчу. Кучук, проводишь нас?

    — Не надо идти. Зачем идти. Талиб скоро здесь будет. Сам сказал — сегодня придет.

    — Тем лучше. Тогда спасибо за хлеб-соль.

    Жунид подошел к окну и, закурив, стал смотреть на воду. Река катилась внизу, моя глинистый, отполированный водою берег. По обеим сторонам русла видны были кое-где желтые залысины — следы недавнего паводка. Разбушевавшаяся во время ливня река отрывала целые куски берега и уносила прочь.

    Жунид испытывал странное ощущение. Как будто время остановилось. И мысли текли медленно и лениво, как мутная, слоистая от взвешенного в ней песка и ила вода Чохрака. Ему знакомо было это состояние временной отрешенности от окружающего, когда, казалось, люди и вещи, находившиеся рядом с ним, отодвигались на неопределенное расстояние и жили сами по себе, вне связи с ним и с тем, что ему надлежит узнать и найти. Его мозг, его глаза, память продолжали работать, воспринимать, замечать, но все увиденное и услышанное, аккуратно укладываясь в его сознании, не затрагивало пока какого-то не известного ему самому механизма, который способен был разом избавить его от этого спокойно-созерцательного настроения и мгновенно собрать и обострить все его чувства и волю..

    На опушке леса показался человек в брезентовом плаще с ношей на спине.

    — Талиб, — сказал Кучу к.

    — Тащит что-то, — заметил Дараев.

    — Дыни. Старик любит угощать.

    — Фосапши[18], люди! — сказал Бичоев, входя в дом.

    — Мир да счастье вам! — поклонился бригадир.

    — Первый раз сегодня за всю мою долгую жизнь сел за машину, — покосившись на незнакомцев, заговорил по-адыгейски Талиб. — Овощи на ней в Лабинск везли. И меня до моста довезли. Это вам… — он прислонил к стене мешок с дынями, — последние. На бахче одни гнилые остались…

    — Спасибо, что не забываешь нас, — поблагодарил Туаршев. — Отведай свежего кумыса. Кучук, подай. А гостям — дыню.

    Пришлось снова садиться за стол. Дыни распространяли вокруг такой аромат, что устоять было невозможно.

    — Талиб, — обратился Шукаев к сторожу, когда тот покончил с кумысом и старательно вытирал рукавом плаща бороду и усы, — у нас к вам просьба. Расскажите все, что вам известно о всадниках в Черном лесу.

    Старик достал кисет и, сворачивая цигарку, внимательно и неторопливо оглядел Жунида. Видимо, оставшись доволен осмотром, степенно заговорил, слегка пришепетывая и путая адыгейские слова с русскими.

    — В ту среду это было…

    Жунид слушал, сдерживая улыбку. Не нужно было даже предупреждения Аюба о том, что старик заработал в округе славу местного Мюнхаузена. Глядя на его хитроватое, добродушное лицо с глубоко запавшими умными глазами, над которыми густо нависли кустистые седые брови, на узловатые, еще сильные руки, которые ни минуты не могли находиться без движений и жестов, он сразу угадал в старике довольно распространенный на Кавказе тип сказителя, чья память буквально набита побасенками и сказками.

    Талиб Бичоев, не сообразив, что перед ним — работники угрозыска, решил попотчевать приезжих очередной историей, искусно сплетенной из реальности и вымысла, историей, в которой фигурировали и огромный орел, понесший старика в своих когтях над Черным лесом, и гигантская змея, едва не ужалившая его, и многое другое, а в том числе — следы лошадиных копыт, костер и всадники, интересовавшие гостей.

    Талиба не перебивали. Старик целыми днями один-одинешенек сидит на своей бахче. Пусть выговорится.

    — Спасибо, отец, — вежливо сказал Жунид, когда он кончил. — Интересную сказку сочинил…

    — Это не сказка, а быль, — хотел было обидеться тот, но Шукаев остановил его жестом.

    — Мы из милиции, уважаемый, и точно должны знать, что вы действительно видели. Это нужно, чтобы поймать плохих людей, которые убили Трама Лоова и угнали колхозных лошадей… Так что же вы действительно видели? Судя по вашему рассказу, — только следы лошадиных копыт? Верно?

    — Верно, — растерянно согласился сторож и покачал головой, — видно, крепко ученый ты человек, хоть и молодой. Сразу правду узнал… Прости меня, старика, за небылицу.

    Хотел потешить вас…

    — Ничего. Мы сами виноваты, не сказали сразу, по какому делу приехали…

    Заскрипела дверь, и в комнату вошел мужчина с длинным плоским лицом и широким лбом, слегка срезанным в верхней части. На голове его была потрепанная меховая шапка, на плечах — старая шинель с отпоротыми петлицами.

    — Мафе рахат![19]

    — О, яблаг[20], Якуб! Входи, гостем будешь, — поднялся навстречу бригадир.

    — Вот, — сказал старик, — Сиюхов тоже видел следы. Пусть расскажет. Сейчас он — объездчик. Тогда — табунщиком был…

    — Мы из угрозыска, — сказал Шукаев, обращаясь к Сиюхову. — Хотелось бы услышать от вас подтверждение показаний Талиба Бичоева и заодно уточнить некоторые обстоятельства дела…

    Сиюхов замялся:

    — Ненадолго я. Друзей повидать. Спешу. Ну да ладно, — махнул он рукой. — Раз нужно, то задержусь. Спрашивайте.

    — Вы видели следы коней возле косогора в лесу? — спросил Дараев.

    — Да. Примерно неделю назад я погнал табун пастись к холмогорью. В полдень встретил Талиба. Он выезжал из лесу с дровами на подводе. Талиб рассказал мне про следы и поехал к себе на бахчу.

    — Вы не интересовались следами?

    — Как же. Проехал туда верхом, Следы нашел. Ходил по ним. В лесу, верстах в трех отсюда, есть неглубокий овраг. Там следы начинаются и тянутся вниз по балке. А по том сворачивают к реке и теряются у воды…

    Жунид и Вадим переглянулись. Это уже что-то значило. Ни в донесении Ивасьяна, ни в показаниях опрошенных им жителей аула о следах не упоминалось ни единым словом.

    Жунид несколько минут торопливо писал, составляя краткий протокол допроса.

    — Кому вы еще говорили о виденных вами следах? — спросил он Бичоева, не отрываясь от бумаги.

    — Аскеру Чичу.

    — Так. Подпишите протокол. И вы, товарищ Сиюхов. Вас обоих мы попросим быть понятыми при осмотре фермы. Придется вам немного застрять здесь.

    Бичоев важно кивнул, очевидно, не поняв значения — слова «понятые», но догадываясь, что он должен будет помогать молодому чекисту из города. Перспектива эта ему явно улыбалась.

    Сиюхов нахмурился. Кожа на его несуразном скошенном лбу собралась складками, как чулок.

    — Приезжали тогда целых три начальника, — недовольно пробурчал он, — потом прокурор, милиция с собаками. Искали, щупали, а ничего не нашли.

    — Ничего. Мы еще пощупаем. Авось, и найдем. А вам все-таки придется подождать, хоть и нет желания. Советую подзаправиться пока.

    Серьезный тон Жунида подействовал.

    — Да нет, я обожду, разве ж я против… — Сиюхов попятился и вышел из домика вместе с Бичоевым.

    — Прошу вас предъявить племенные свидетельства на похищенных лошадей и жеребца, — попросил Жунид бригадира.

    Аюб достал из шкафа папку с карточками и, вынув из нее несколько сложенных отдельно, протянул Шукаеву.

    — Жеребец не записан был… вне учета, значит…

    — Карабаир таврен? — спросил Дараев.

    — Нет, — ответил Аюб. — Не положено.

    — Приметы?

    — Возраст — около семи лет. На лбу — метина в виде звезды, задние ноги — саблистые. Копыта не кованы. Кличка Каро…

    Остальные данные были известны им по материалам Ивасьяна. Дополнительно удалось узнать еще, что вороная кобыла Зухра хромала, у нее было повреждено переднее копыто: плоской формы, оно было расколото вдоль.

    — Она должна оставлять след в виде башмака, — сказал Жунид. — Такие копыта я видел, когда был мальчишкой. В отцовском табуне…

    — Для меня это — китайская грамота, — усмехнулся Вадим Акимович. — Ездить верхом я, правда, умею, а во всем остальном, — что касается лошадей, разбираюсь весьма посредственно…

    — Подучишься, — серьезно сказал Шукаев. — А сейчас мы сделаем с тобой несколько снимков.

    Достав из своей неизменной полевой сумки пленочный фотоаппарат, он вышел вместе с Вадимом на выгон.

    — Прошу вас ко мне! — крикнул Жунид Бичоеву и Сиюхову, стоявшим у коновязи.

    — Ты забыл о Дзыбове, — слазал Дараев. — Кажется, так Аскер Чич назвал человека, который был в Чохраке накануне убийства.

    — Точно, — хлопнул себя по лбу Шукаев. — Сейчас расспросим о нем Талиба.

    Старик, как и в прошлый раз, помедлил, потом улыбнулся и сказал по-адыгейски:

    — Можешь верить, начальник. Теперь только правду скажу. За день до того, как Трам ушел в другой мир, к моему шалашу на бахче вечером подъехали верхами трое. Попросили арбузов. Я дал. Один из них был Газиз Дзыбов из Насипхабля. Остальных не знаю.

    — Что он сказал? — нетерпеливо спросил Дараев. Жунид перевел.

    — Спроси его, сможет ли он опознать тех двух…

    — Нэт, — покачал головой Бичоев. — Темно был.

    Жунид записал и эти показания, снова предложив старику расписаться. Для этой несложной процедуры пришлось опять возвратиться в домик. Талиб торжественно уселся за стол и долго священнодействовал, выводя свою фамилию.

    Когда, наконец, с формальностями было покончено, Жунид предложил всем выйти на выгон.

    Панорамную съемку он решил сделать с высокого дерева, росшего отдельно от остальных. Взобрался на него довольно легко и быстро, вызвав немалое удивление табунщиков и старика. Засняв несколько кадров, спустился и сфотографировал отдельно конеферму, бригадный домик и пенек, на котором сидел в ночь ограбления Трам Лоов.

    — Покажите стойла карабаира и Зухры…

    — Денник для жеребят пока пустует, — сказал Аюб. — Стойло племенной кобылы отведено другой, жеребой. А для чего вам это?

    — Может, сохранились следы, — ответил Жунид.

    С полчаса он и Дараев елозили на коленках, рассматривая следы копыт в конюшне. Однако среди множества отпечатков копыт не оказалось ни одного, хотя бы отдаленно напоминающего по форме башмак.

    — Растоптано все, — с досадой сказал Шукаев. — Вернемся в домик.

    По дороге он постоял возле рокового пенька, обошел его кругом, измерил расстояние от него до конюшни и домика.

    — Следы Зухры я среди любых узнал бы, — сказал, ни к кому не обращаясь, Якуб Сиюхов, наблюдая за манипуляциями Жунида. — Я ведь здесь работал раньше.

    — Вот и хорошо, — таким тоном, будто он в этом и не сомневался, бросил Жунид на ходу. — Поэтому вы и поедете с нами, покажете, где овраг, где следы…

    — Нет, начальник, — раздраженно возразил Сиюхов. — Не могу бросить работу без разрешения председателя. Сейчас картофель убираем, кукурузу убираем, свеклу убираем. Я охраняю, я — объездчик. Кто за меня будет?

    — Я беру ответственность на себя, — будто не замечая досады бывшего табунщика, сказал Шукаев. — Аюб, сообщите в правление колхоза, что товарищ Сиюхов задержится. А вам, Талиб, хорошо бы поехать с нами… Если вы не устали…

    — Устал — не устал, помочь надо, — с достоинством отвечал старик, поглаживая бороду. — И пусть удача скачет за тобой, как быстрый конь!

    — Спасибо, отец!

    — Слушай, — тихо сказал Дараев Жуниду, — для меня — открытие, что здесь почти все говорят по-русски. Даже этот старик пытается…

    — Адыгейская деревня — уже не та, что прежде, — сказал Жунид. — Ну что ж, седлайте коня, Сиюхов.

    — Оседлан, — недовольно ответил тот и пошел к коновязи.

    — До свиданья, товарищи, — занося ногу в стремя, обернулся Шукаев к табунщикам.

    — Да будет тебе удача в пути! — ответил за всех Аюб, кланяясь отъезжавшим.

    9. Следы в Черном лесу

    Черный лес встретил их сырой застоявшейся прохладой. Огромные замшелые чинары, сплетаясь наверху ветвями, закрывали небо, и рассеянный дневной свет, пробиваясь сквозь густую листву, наполнял все вокруг сероватыми сумерками.

    Лес был старый, заваленный сучьями, отгнившей корой деревьев и буреломом. Черным его назвали давно. И не потому, что под его сенью всегда стоит хмурая тьма, — просто с незапамятных времен лес пользовался дурной славой. Когда-то здесь находили приют абреки, скрываясь от царских стражников. Позже сюда стали угонять чужие табуны конокрады. На опушках Черного леса разбивали шатры цыгане.

    Да и теперь еще жители аула Чохрак, раскинувшегося за ближним холмом, слышали иногда в старом лесу конское ржание, треск валежника под копытами лошадей и… стрельбу. Черный лес не хотел расставаться со своим темным прошлым.

    Ехали молча. Жунид отпустил поводья, предоставив своему каурому самому выбирать дорогу среди поваленных стволов, кочек и пней.

    «Мрачное место», — подумал он и усмехнулся. Человеку свойственно наделять ни в чем не повинную природу своими собственными настроениями. Освети сейчас влажную, мохнатую чащу солнцем, появись он сам здесь не для поисков убийц и грабителей, а с какой-либо другой, более мирной целью, и Черный лес выглядел бы иначе…

    — Сиюхов, — вполголоса окликнул Шукаев ехавшего впереди проводника. — Что вам известно о Дзыбове?

    — Злой он, — неохотно ответил неразговорчивый Якуб, — и хитрый. Чуть что — берегись… Тюрьма по нем плачет… Одна мать у него. Отец у белых служил. Застрелили партизаны в двадцатом году. Газиз, кажется, учился где-то в Екатеринограде, не то в реальном училище, не то в гимназии. Они богатые были.

    — Сколько лет ему?

    — За тридцать.

    — Приметы?

    — Красивый. Высокий. По-русски чисто говорит.

    — Живет он где?

    — В ауле Насипхабль.

    — Друзья у него есть? — вмешался Вадим, придерживая свою лошадь, напуганную вспорхнувшей из-под ее ног птицей.

    — И верно ли, что накануне налета на конеферму Дзыбов был в Чохраке? — добавил Жунид.

    Сиюхов помолчал, потом ответил, не оборачиваясь:

    — Одного только знаю. Мустафу Зизарахова. С ним Газиз дружит. И еще есть у него кто-то. Но с тем я не знаком… А был тогда Дзыбов в Чохраке или нет — не мне судить. Правда или неправда — сами уж проверьте.

    — Придет время — проверим. Расскажите о Мустафе Зизарахове подробнее.

    — Единственный сын он… знатного чабана Салиха. Позорит отца. Шляется по аулам неизвестно зачем. Бездельник. Такой же, как Газиз.

    Объездчик остановился у края оврага.

    — Отсюда начинаются следы, — сказал он. — Внизу — неглубокая балка. А здесь, видите, — сухо. По-моему, ливень стороной прошел. Следы не смыты…

    — Пожалуй, вы правы, — согласился Жунид, нагнувшись с седла и осматривая почву. Потом спрыгнул на землю и объявил: — Привал, братцы! И начнем…

    Все спешились. Ослабили подпруги лошадям.

    Кривой изгиб балки густо обступили черные стволы граба, или, как его называют на Кавказе, бучины. Овраг, заросший орешником и кустами шиповника, терялся вдалеке, у самой поймы реки Чохрак.

    Расставив людей цепочкой и дав им несколько наставлений, Жунид сделал знак идти вперед. Коней вел сзади на поводу Талиб. На лице его было написано сознание важности всего происходящего.

    Неясные вмятины от лошадиных копыт вели вниз, в балку.

    Первое, на что обратил внимание Шукаев, была случайная береза, невесть каким образом выросшая здесь, в гущине грабового леса. Примерно в полуметре от комля свисала наполовину ободранная кора. Скорее всего — осью двуколки. Подошедший Дараев, осматривая дерево, заметил сбоку от него едва различимые на земле следы колес. Колея от металлических шин брички то проступала явственнее на пожухлой низкорослой траве, то исчезала совсем. Жунид подосадовал, что из-за полумрака, царившего вокруг, следы не удается сфотографировать, и они двинулись дальше.

    Балка оказалась довольно, широкой. Плоское дно ее кое-где сильно заросло травой. Следы обрывались. Тогда они долго топтались на одном месте, пока Шукаев, внимательно разглядывая лес, не находил их снова — по сломанной ветке дерева или примятым кустам.

    Так они прошли около двух километров, не обнаружив ничего, подтверждающего, что следы колес и копыт имели какое-либо отношение к налету на конеферму.

    Вскоре засыпанная листьями и гнилью тропинка, по которой они шли, исчезла. Впереди был обрыв, сбоку — залитое водой болото. Здесь, пожалуй, и прошел краем ливень, не зацепив леса и оврага.

    Жунид вырезал ножом длинный прут орешника и стал измерять глубину. С левой стороны болота лежал твердый грунт.

    — Рискнем? — спросил он Вадима.

    Тот молча кивнул.

    …Лошади шли медленно и осторожно, прядая ушами. Низкорослому каурому, на котором сидел Шукаев, вода доходила почти до брюха.

    Выбравшись из топкого места, Жунид привязал коня к дереву и нагнулся, вглядываясь в неглубокую лужицу с чистой отстоявшейся водой.

    — Осторожно, не замути, — остановил он подъехавшего Дараева.

    Потом прилег на влажную траву и, сдув с поверхности лужи зеленоватую плесень, всмотрелся в отчетливый след колеса.

    Чтобы найти вторую колею, пришлось вырыть канавку и спустить из болотца воду. В обнажившейся рытвине Вадим первым заметил неясный отпечаток второй колеи и полуразмытые следы копыт. Измерили расстояние между колеями. Сомнений быть не могло — двуколка.

    — Та или не та бричка?.. Вот в чем закавыка… — пробормотал Жунид, поднимаясь. — Мало ли двуколок на свете..

    Сиюхов исподлобья поглядывал на старания Жунида и Вадима, явно не одобряя всю эту затею, оторвавшую его от работы. «Зря время теряем, — думал он, не слезая с седла. — Три недели прошло. Если это даже их следы — они давно за тридевять земель отсюда».

    Поехали дальше. Впереди — Шукаев, за ним — Вадим и остальные.

    Вскоре лес кончился. Над оголенным оврагом протянулся новый железнодорожный мост. Из-за туч пробилось солнце. После прохладной полутьмы леса лучи его казались ослепительно яркими.

    На выходе из леса, в пойме Чохрака, почва была каменистой, и следы пропадали. Минут двадцать Жунид и его спутники безрезультатно рыскали вокруг, и только под мостом, где ливневый поток нанес плотный слой песку, их снова ожидала удача. За огромным плоским камнем, который вода, как видно, обтекала с двух сторон, не затрагивая небольшую узкую полосу старого ила, среди нескольких отпечатков копыт Шукаев нашел то, что искал с утра: отчетливый след треснувшего копыта с вмятиной, соответствующей наросту на роговой толще.

    — Башмак! Вадим, башмак! — возбужденно крикнул он. — Это Зухра! Стало быть, мы идем верно!

    Он несколько раз щелкнул затвором аппарата, тщательно измерил след маленькой стальной рулеткой, новинкой по тем временам, и торжествующе посмотрел на Вадима.

    — Я знал! Знал, что найдем!..

    — Да, но дальше опять не видно… — зараженный его волнением, громким шепотом сказал Вадим.

    — Подожди. Не все сразу. Сиюхов!..

    — Я здесь, — подошел Якуб.

    Дараев бросился осматривать всю илистую полосу.

    — Посмотрите, — сказал Жунид Якубу, показывая свою находку. — Что скажете?

    Сиюхов вгляделся. Удивленно причмокнул. Кожа на его лбу собралась в морщины. Шукаев отвел глаза. Чем-то не нравился ему этот человек. Возможно, чисто внешнее впечатление. Просто — неприятное лицо. Обычные эмоции. Жунид всегда злился на себя, если ему приходилось признать, что не факты, не прямые свидетельства его разума, а только чувства начинают влиять на его отношение к делу или человеку. Интуиция хороша, когда она рано или поздно подкрепляется фактами. А пока таковых нет и, пожалуй, быть не может — нечего давать ей волю.

    — Зухра, — сказал Якуб. — Ее копыта.

    — Вы уверены?

    — Да. Я знаю.

    — Иди сюда! — позвал Дараев. — Опять — бидарка.

    Под кустом шиповника действительно оказался след шины. Мысленно продолжив линию движения колеса, Жунид вышел из-под моста и, пройдя несколько шагов, опустился на колени возле извилистого прозрачного ручейка. На этот раз след был любопытный. На плотном сыроватом грунте ясно вырисовывались две вмятины от шляпок болтов, скрепляющих шов на металлическом ободе. Установить длину одного оборота колеса и вычислить диаметр круга уже не составило особого труда.

    — Так, — удовлетворенно потер руки Дараев. — Кое-что теперь есть. По крайней мере — данные об одном колесе.

    — Жаль, гипса не взяли, — отозвался Жунид, доставая фотоаппарат.

    Пока он щелкал затвором, фотографируя следы, записывал все, что удалось выяснить, солнце снова скрылось за тучами. Тяжелые, лиловато-синие, они повисли над горизонтом сумрачно и неподвижно. Было уже шесть часов. Времени до темноты оставалось совсем — немного.

    Дальше поехали верхом, изредка спешиваясь, чтобы отыскать затерявшиеся следы. Выбрались на проселочную дорогу, которая, по словам Сиюхова, вела из хутора Дмитриева в станицу Дундуковскую. За проселком лежало распаханное под пар поле.

    Возле самой дороги, на рыхлой земле хорошо были видны колеи от колес двухосной повозки. Словом, след двуколки исчез. Сколько Шукаев ни бродил вокруг, обнаружить его не удалось. Пропали и отпечатки копыт Зухры. Решили идти за повозкой: начинало темнеть, пора было побеспокоиться о ночлеге.

    За полем стало прохладнее — мимо проселка, шелестя по камням, бурлил Чохрак. Здесь его сжимали два каменистых уступа, и он возмущенно шумел, словно пытаясь вырваться из тисков.

    Сиюхов, услыхав о ночлеге, приободрился, повеселел и предложил остановиться у его шурина, в ауле Дадакай, до которого оставалось километров шесть.

    Талиб Бичоев отказался от приглашения Якуба и попросил Жунида отпустить его. Старик, молча сопровождавший их почти весь день, устал, но весь светился от удовольствия. «Не каждому бахчевнику довелось помочь начальнику из города в таком важном, деле», — казалось, говорила его добродушная физиономия.

    Шукаев поблагодарил сторожа, попросил держать втайне все, чему он был свидетелем, и они распростились.

    Сумерки легли на степь неожиданно быстро, прежде, чем Жунид и его спутники добрались до аула. Улицы его были пустынны. Якуб Сиюхов объяснил, что все мужчины заняты уборкой кукурузы и ночуют на полевом стане, а старики сейчас — в мечети, правят вечерний намаз.

    На краю селения стоял добротный кирпичный дом под железной крышей. Во дворе темнели какие-то постройки, сломанная бричка и всякий другой хозяйственный скарб. Они спешились и привязали лошадей. Якуб попросил подождать минутку и скрылся в доме.

    — Шурин в отъезде, — сообщил он, вернувшись во двор. — Пойдемте. Сестра просит располагаться в кунацкой, как у себя дома…

    …В эту ночь Жунид долго не мог заснуть. Стоило смежить веки, как перед глазами начинали мельтешить примятая выцветшая трава, ветви и сучья, глинистые замшелые бугорки и канавы, по которым они бродили сегодня целый день…

    Несмотря на то, что удалось найти следы двуколки (судя по известным приметам, бричка была та самая) и отпечатки копыт Зухры, Шукаев был недоволен. Если и дальше они будут двигаться такими темпами, дело грозит затянуться… Еще ему подумалось, что ни в одном детективном романе не описана, пожалуй, такая будничная, иногда довольно нудная и утомительная работа. Писателей, да и читателей, наверное, привлекает другое. Сногсшибательные повороты в расследовании, неожиданные и загадочные обстоятельства, дьявольская изобретательность преступников… Стрельба из-за угла, покушения на сыщиков, двойники, как две капли воды похожие один на другого, демонически прекрасные женщины с непроницаемыми взглядами и… мало ли еще что…

    А на самом деле бывает совсем другое. Работа, работа и работа. Часто — скучная, изматывающая тело и нервы. Бесконечное копание в бумагах, допросы, вызовы свидетелей… Или вот как сегодня — блуждание по оврагам и болотам. А результат — всего ничего: да, здесь проехали, да, вели Зухру, и одноглазый мерин тащил двухколесную бричку. А куда скрылись, кто такие эти налетчики? Где их искать?.. Ни одного намека…

    …Надо думать, думать… и еще раз думать… А завтра — опять искать… Обшарить каждый метр вокруг аула, но найти. Иначе нельзя. Иначе — позор всему рабочему классу, как говаривал у Шолохова Семен Давыдов…

    Потом он вспомнил о Зулете и сейчас же попытался отогнать прочь докучные мысли. Но они не слушались его. Где сейчас Зулета? С кем?

    Жунид почувствовал в темноте, что лицо его заливает краска. Никому бы он не пожелал, даже заклятому врагу, не доверять собственной жене…

    Во дворе хрипло загорланил петух. Выползла полная луна из-за туч, свет ударил Жуниду в лицо. Он перевернулся на другой бок. Вскоре снова стало темно. По крыше забарабанили крупные редкие капли.

    «Не хватало еще дождя», — пробурчал Жунид и… заснул.

    * * *

    Дождь перестал. Тучи за ночь разогнало ветром, и над степью висело далекое негорячее солнце. Трава во дворе, обломанные стебли подсолнуха и кукурузы, железная крыша домика, в котором они ночевали, серебрились нерастаявшим инеем.

    Жунид и Вадим попрощались с хозяйкой и, поблагодарив за гостеприимство, выехали на проселок. Пора было продолжать вчерашние поиски. Сиюхов немного задержался, пообещав догнать через несколько минут.

    Жунид молчал, сосредоточенно размышляя, в каком направлении могли двинуться грабители от моста. Колея, которая пролегла по пахоте, не имела никакого отношения к бричке, похищенной с чохракской конефермы, и, значит, рассчитывать на удачу, двигаясь в прежнем направлении, по меньшей мере глупо.

    — Что нос повесил? — спросил Вадим.

    — Я не повесил, — рассеянно ответил Жунид. — Придержи-ка коня…

    Они остановились. Шукаев достал из сумки карту района…

    — Вот мост… Пойма Чохрака. Она по краям усеяна крупными камнями, и на двуколке там не проедешь…

    — А здесь — пахота, — подхватил Дараев, ткнув пальцем в карту. — Едва ли они были заинтересованы в том, чтобы тащить лошадей и бричку по рыхлой земле, где отпечатается каждый их шаг.

    — Тогда остается одно — проселок, — сказал Жунид. — Трогаем. Другого выхода нет Кстати, дорога ведет в Янукай. Встретимся там с Коблевым.

    — Кто это?

    — Тренируй память. Забыл? Молоденький участковый. Он же при тебе заходил в управление…

    — Понятно. Махмуд, — улыбнулся Дараев. — Славный парень…

    Подскакал Якуб.

    — Может, отпустишь, начальник? Зачем я теперь? — хмуро спросил он.

    — Мы скоро будем в Янукае. Вам ведь туда? Приедем, и тогда вы свободны…

    Сиюхов не ответил и, слегка придержав коня, чуть отстал, пропуская их вперед.

    …К середине дня небо снова начало хмуриться С севера ветер пригнал тучи. Тяжелые и черные, они сгрудились совсем низко над степью.

    Миновав стороной станицу Натырбовскую, всадники подъехали к истокам Чохрака. На берегу Шукаев спешился и, ведя коня на поводу, побрел вдоль реки. Настроение у него было скверное. Следы потеряны, небо грозит новым ливнем, который смоет все, что еще могла рассказать земля.

    Дараев последовал примеру Жунида и сошел с коня. Сиюхов молча сидел на своем аргамаке, угрюмо поглядывая на обоих.

    — Сюда, Вадим, — нагнулся Шукаев.

    На твердом глинистом грунте виднелись два неясных следа копыт.

    — Вот, опять Зухра… — торжествующе сказал он — Якуб, посмотрите!..

    Сиюхов, не слезая с коня, слегка наклонился.

    — Да. Ее следы…

    Дараев уже разглядывал что-то метрах в десяти дальше, под тремя березами, росшими на покатом глинистом берегу, как раз возле брода.

    — Бричка! — крикнул он. — Та самая…

    Следы тщательно осмотрели, измерили. Жунид сфотографировал их.

    …И все. И на этом кончилось. Сколько ни искали вокруг, исколесив верховья Чохрака километра на три в окружности, — никаких результатов. Несколько раз переправлялись вброд через реку, но и на той стороне — ничего.

    Выехав на пригорок, Жунид про себя чертыхнулся и попросил у Вадима папиросу. Дня три он уже мучил себя, пытаясь бросить курить, но давалось это ему трудно. Дараев подтрунивал и дразнил, демонстративно щелкая портсигаром Поиски пока не сулили ничего определенного, Жунид нервничал и, кляня себя за слабость, «стрелял» у Вадима.

    Невдалеке, из-за холма показался неказистый домишко под камышовой крышей, окруженный плетнем. Из глиняной трубы вился дымок. По словам Сиюхова, за холмами лежал аул.

    Они поднялись в гору. Внизу, в стороне от небольшого аула, — усадьба, обсаженная по краям яблонями и огороженная плетнем. Посредине двора — глинобитная мазанка, сбоку — старый покосившийся сарай и навес для сена. У коновязи какой-то мужчина, наверное, хозяин, чистил скребницей лохматую лошаденку.

    — Спроси-ка его, как проехать к сельсовету, — обратился Шукаев к Якубу, знаком велев ему спуститься первым.

    Сиюхов молча повиновался и рысцой затрусил к усадьбе.

    Подъезжая, Жунид и Вадим услышали шум и крики. Двор домика в этот момент скрылся за деревьями, и им пришлось пришпорить коней, чтобы узнать, что случилось.

    Когда Шукаев влетел во двор, попросту перемахнув через плетень, Якуб Сиюхов лежал на земле, пытаясь вырваться из рук незнакомого им адыгейца, очевидно, того самого, который чистил лошадь, потому что скребница валялась рядом. Из домика выскочила на шум грузная женщина в цветастом платке с ведром в руках и испуганно остановилась на пороге.

    — Бросьте его! Отпустите! — повелительно крикнул Жунид, спрыгивая на землю и хватаясь за кобуру пистолета.

    Незнакомец нехотя оставил Якуба. Медленно поднялся и исподлобья глянул на Жунида Таким же тяжелым взглядом окинул Дараева, потом поднял скребницу и, что-то буркнув себе под нос, пошел к своей лохматой лошадке. Одет он был в синий бешмет, ношеные, такого же цвета штаны; на ногах — желтые ичиги. У пояса — кинжал, как видно, серебряный, дорогой работы.

    Жунид в первый момент не нашелся что сказать: надо же — свалил человека, набил ему синяк (Якуб в этот момент усиленно тер левый глаз) и, не сказав ни слова, вернулся к прерванному занятию, как будто ничего необычного не произошло!

    — Вернитесь! — позвал его Дараев. И повернулся к Сиюхову. — Вы не ранены?

    — Нет, — зло сплюнул Якуб.

    — Что стряслось? Почему дрались?

    Из-за забора уже выглядывали любопытные, громко переговариваясь.

    — Это наш одноглазый мерин, — сказал Сиюхов вполголоса, — он его чистил. Ну а я не стерпел — дал ему в ухо… Здоров, шайтан…

    — Сам шайтан, — угрюмо проговорил парень, подойдя ближе. — Твой мерин. Что, у него на лбу написано? Я его в лесу нашел. Понял? И нечего кулаками махать!

    — Граждане, разойдитесь по домам, — прикрикнул Вадим на любопытных, уже сгрудившихся у ворот. — Без вас разберутся!

    — Пригласи двух понятых, — сказал ему Шукаев. — Обыск! И немедленно!

    Толпа мгновенно растаяла. Никто не горел желанием выступить в качестве свидетеля. Однако Дараеву удалось все же задержать двух молодых ребят. Жунид заговорил с ними на родном языке, объясняя, в чем состоят права и обязанности понятых.

    — Мурат не виновен, — решилась, наконец, вмешаться толстая женщина, до сих пор молча стоявшая у крыльца. — Мой сын плохого не сделает!

    — Что она сказала? — спросил Вадим, когда они входили в дом.

    — Говорит — не виноват. Что она еще скажет? Это ее сын… Внутри дома было грязно и неуютно, но вещи стояли дорогие. На большом дубовом столе, покрытом бархатной скатертью, лежала перевернутая пепельница, окурки и шелуха от семечек просыпались на скатерть и на пол. В добротном застекленном шкафу у стены — хрустальные рюмки и расписной чайный сервиз. Возле другой стены — тахта со множеством подушек. В углу под мягким креслом валялось несколько пустых бутылок.

    — «Трудно жить вдовой, — запричитала женщина, косясь на Шукаева. — Каждый может обидеть. А за что?

    Она начала было жаловаться на сельсовет, на участкового, но Шукаев жестом остановил ее излияния.

    — Фамилия, имя и отчество, — обратился он к сыну хозяйки, доставая лист бумаги и карандаш и рассматривая Мурата. Широченные плечи, квадратный массивный торс и коротенькие кривые ноги. Человек этот часто сидел в седле.

    И брюки у него были потерты, как обычно бывает у кавалеристов. Лицо крупное, грубое, покрытое редкими мелкими шрамиками от перенесенной оспы. Взгляд неприязненный и неподвижный. Казалось, он часами мог смотреть в одну точку. Сейчас глаза его были устремлены куда-то поверх рамы окна.

    Жунид повторил свой вопрос.

    — Еганов Мурат Питуевич.

    Голос у него был глухой, слегка охрипший.

    Следователи переглянулись. Фамилия обоим была знакома. Она фигурировала в оперативной версии, подсказанной Денгизовым. Еще в Краснодаре, в управлении, Шукаев поручил молоденькому участковому Махмуду Коблеву заняться Егановым.

    — Сдайте ваше оружие, — встал из-за стола Дараев.

    — Какое оружие? У меня нет…

    — Кинжал!

    Мурат, пробормотав адыгейское ругательство, отстегнул кинжал и положил на стол. Дараев убрал его.

    — Аллах разгневался на бедную вдову, — чуть ли не в голос вдруг завопила хозяйка. — За что карает? Думала свадьбу сыночку справить, а на него чужой грех хотят возвести!

    О аллах!..

    — Дайте ей воды! Перестаньте ныть! — раздраженно сказал Жунид, отлично понимая, что начинается обычный спектакль для легковерных. Женщин этого типа ему уже не раз приходилось встречать. С виду несчастная и смиренная, а загляни на чердак — найдешь самогонный аппарат, спустись в подвал — наткнешься на ворованную колхозную кукурузу. Он почти не сомневался, что домишко этот, стоящий на отшибе, вдалеке от других хатенок аула, — либо постоялый двор для проезжих воров, либо тайное питейное заведение, где любой может втридорога получить бутылку хмельного, ужин и ночлег.

    — Каким образом лошадь попала к вам? — спросил Шукаев Мурата, когда женщина утихомирилась.

    — Я сказал. В лесу нашел. Поймал, домой привел. Хотел чистить, а ваш человек — с кулаками… Не имеет права..

    — Разумеется. Но вы, кажется, в долгу не остались!

    — Зачем в долгу. Сила есть… драться не дам.

    — Ладно. Оставим это. Вадим Акимович, приступайте к обыску… Еще раз спрашиваю, Еганов, откуда у вас эта лошадь?.

    — В лесу нашел…

    — Где? Точнее…

    — Недалеко от нашего аула.

    — Я вам не верю. Кроме того, даже если это и правда, вам грозит тюремное наказание за присвоение находки. Советую подумать.

    — Я нашел коня…

    — Значит, будете стоять на своем? Что ж, ваше дело. Кстати, давно ли вы научились говорить по-русски?

    — Три года работал пастухом Лабинского заготскота. Торговал говядиной на рынке. Тогда и научился. Даже умею читать и писать…

    В глазах его промелькнуло что-то похожее на самодовольство. Вообще же Жуниду редко приходилось встречать человека с таким непроницаемым, угрюмо-холодным лицом. Трудно было догадаться, что у него на уме.

    — Где работаете?

    — Нигде.

    — Живете вы, судя по всему, не бедно. Откуда у вас средства?

    Еганов пожал плечами, зевнул, словно показывая, что на праздные вопросы отвечать не намерен, и снова отвернулся к окну.

    * * *

    Ничего подозрительного при обыске в доме не нашли. В подвале стоял не выветрившийся запах самогона, но аппарата нигде не было. Составив протокол опознания Сиюховым найденной у Еганова лошади, Жунид и его спутники, взяв с собой Мурата, отправились в сельсовет.

    «Расстояние отсюда до Чохракской конефермы не меньше пятидесяти километров, — думал Шукаев. — И место вроде подходящее для сбыта краденых лошадей. Аул — в стороне от — оживленных дорог. Неужели мы на верном пути?»

    И все-таки назойливые сомнения не давали ему покоя. Слишком просто давалось решение загадки.

    Во дворе сельсовета стояло несколько человек. Одного из них они узнали сразу. Как всегда, аккуратный и подтянутый, навстречу им шагнул Махмуд Коблев.

    — Здравия желаю, товарищ старший оперуполномоченный!

    — Добрый день, — спешился Шукаев. — А я боялся, что не застану вас…

    — Что тут, аульный сход? — спросил Вадим Акимович, пожимая руку участковому.

    — Заседание сельисполкома было. Уборка кукурузы идет… Всыпали кое-кому…

    — А как наши дела?..

    — Все сделал, как приказано, — щелкнул каблуками Махмуд, покосившись на Еганова и Сиюхова. — Разрешите доложить?

    — Пойдемте в дом, — сказал Жунид. — Там поговорим.

    …Коблев оказался на редкость сообразительным и оборотистым пареньком. Ему удалось точно установить, что двадцать второго сентября, то есть как раз в ночь ограбления конефермы и убийства Трама Лоова, Хатби Кушков (один из подозреваемых по версии Денгизова) с семи до одиннадцати вечера пьянствовал с приятелем в дорожном ресторанчике станицы Лабинской. Они оба выпили лишнего и затеяли потасовку прямо в ресторане. Были задержаны местной милицией и несколько дней назад осуждены на месяц лишения свободы за хулиганство.

    Таким образом, рвалась еще одна нить, которая могла привести к поимке убийц сторожа. Кушхов не мог побывать на конеферме колхоза «Заря» в ночь с 21 на 22 сентября.

    Что же касается Мурата Еганова, то он трое суток просидел в КПЗ после изъятия из его дома самогонного аппарата. Мать его Халифа уплатила штраф, и Еганова отпустили. Словом, и он не мог лично участвовать в ограблении конефермы.

    Махмуд свой отчет подтвердил документально, разложив перед. Шукаевым на столе копию приговора по уголовному делу Кушхова и его дружка и справку Лабинской милиции о временном содержании под стражей Мурата Еганова.

    Слушая рассказ Коблева, Жунид мысленно попытался разобраться еще раз во всей этой путаной и противоречивой веренице фактов, имен и событий, происшедших со дня ограбления, но почувствовал, что не в состоянии этого сделать. Все рассыпалось и ускользало, как песок между пальцами. У него порой бывало такое состояние, когда, держа в руках десятки концов и начал и понимая, что настал момент расставить их по местам, отсечь случайные наслоения, он вдруг испытывал нечто похожее на растерянность. Он по опыту знал, что лучшее лекарство, от этого — бросить все и отвлечься. Забыть хоть на несколько часов о Траме Лоове и вороном жеребце карабаире, не думать об отпечатках копыт, которые они нашли в Черном лесу; забыть о том неприятном впечатлении, какое производило на него лицо Якуба Сиюхова — словом, стать ненадолго обыкновенным человеком с обычными будничными мыслями, где нет места убийствам, грабежам и другим мерзостям жизни…

    Пойти бы в кино, посмотреть что-нибудь о любви, о красоте, о хороших людях…

    Он вздохнул и, стряхнув с себя оцепенение, велел привести Мурата Еганова. Единственное, что Жунид сейчас знал определенно, так это то, что Еганов врет. И нужно заставить его говорить.

    В присутствии Коблева, Дараева и Сиюхова, который сидел, недовольно морща лоб, потому что его все еще не отпускали, Жунид битый час возился с Егановым, употребив всю свою волю, весь ум, чтобы заставить его сказать правду. Подсознательно Шукаев понимал, что в том психологическом состоянии, которое завладело им сейчас, остается одно: припереть Мурата к стене, «расколоть» его до конца, выражаясь на воровском жаргоне, и на время оставить все, чтобы собраться с мыслями.

    И Еганов стал говорить.

    Оказалось, что длинношерстного кривого мерина оставили его матери Ханифе какие-то не известные Мурату проезжие люди. Он их не знает, потому что сидел тогда в КПЗ. Они гостили два дня и уехали, оставив лошадь в уплату за ночлег и продукты.

    — Хорошо. Подождите теперь в соседней комнате, Еганов.

    Мурат вышел.

    Привели Ханифу. Коблев переводил Дараеву вопросы Жунида и ее ответы. По-русски она не знала ни одного слова.

    — Расскажите подробно о ваших постояльцах, которые подарили вам коня, — сказал Жунид, покончив с формальностями.

    Заплывшие глазки Ханифы испуганно расширились, круглое мясистое лицо скривилось.

    — Без истерики, — вмешался участковый. — Здесь это не пройдет.

    — Отвечайте, — нетерпеливо повторил Шукаев. Ханифа все-таки пустила слезу, но, встретив жесткий взгляд следователя, начала отвечать на вопросы.

    Она призналась, что в сентябре дважды принимала у себя посторонних. В первый раз это было в середине месяца, числа она точно не помнит. Тогда у нее останавливались на ночь трое мужчин. У каждого была запасная лошадь. Один из них, адыгеец, по имени Асфар, в разговоре со своими спутниками называл какого-то — Газиза, сожалея, что не встретился с ним. Перед отъездом постояльцы выменяли у Ханифы бочонок самогона на кривую лошадь.

    Сколько не бился Жунид с перепуганной женщиной (а может, она просто притворялась?), о внешности проезжих, ему почти ничего не удалось выяснить. Асфар — черный, усы у него. Вот и все. Она твердила одно: черный, усатый. И только.

    Через неделю Асфар явился снова с незнакомым ей человеком. У того наполовину было оторвано левое ухо. Асфар называл его Тау. Приехали они верхом. У каждого — одна лошадь. Было ли оружие? Да, у одного — берданка, у другого пистолет. Как одеты? Обыкновенно. Черкески, галифе, ичиги. Одноухий — в яловых сапогах. Весь дом провонял дегтем.

    — Может ли она опознать их среди других лиц такого же возраста? — спросил Дараев, глянув на Жунида. Тот перевел вопрос.

    Ханифа всплеснула руками и отрицательно затрясла головой. Шукаев, повысив голос, о чем-то препирался с ней несколько минут.

    — Боится, — наконец сказал он Вадиму. — Узнает, конечно, но боится. Потому ничего не заявила и участковому… Держите, Махмуд… — Жунид протянул Коблеву протокол допроса. — Прочтите ей и, если сама расписаться не умеет, сделайте это за нее. И пусть введут Еганова.

    Мурат вошел и безучастно остановился перед столом.

    — Вот что, — обратился к нему Жунид. — Вас я пока отпускаю, но имейте в виду: прекратите торговлю самогоном. Немедленно устраивайтесь на работу. Я проверю.

    Еганов пробормотал в ответ что-то невразумительное и вышел. Халифа засеменила вслед за ним, кланяясь и бормоча слова благодарности, пока не скрылась за дверью.

    — Значит, егановский дом они использовали как перевалочный пункт, — взъерошив волосы, устало сказал Жунид. — Теперь надо бы добраться до этих постояльцев…

    — Ты думаешь — они? — спросил Дараев.

    — Не знаю… ничего я, Вадим, не знаю. Давай-ка кончать на сегодня. У меня что-то мозги совсем набекрень. Все перемешалось. Сплошная каша…

    — У меня тоже, — честно признался Вадим Акимович.

    — Махмуд, — попросил Жунид участкового. — Лошадь эту одноглазую возвратите колхозу «Заря». Акт оформите, как полагается, и представите его в райотделение милиции. Мы завтра приедем туда. Утром выясним, куда ведет ущелье, где обрываются следы, и приедем. Да, отправьте Сиюхова, он нам больше пока не нужен…

    — Слушаюсь, — подскочил Коблев. — И, пожалуйста, ночуйте у меня, товарищ старш…

    — Просто — Шукаев, — перебил Жунид. — Что ж, охотно, если мы не стесним тебя…

    — Нет, что вы…

    Распахнулась дверь, и в комнату буквально влетел растерянный и взволнованный Якуб Сиюхов.

    — Я виноват!.. Но я не нарочно, начальник… честное слово!..

    — Что такое?

    — Я обознался… Лошадь не наша…

    10. Конец Ивасьяна

    Тахтамукай — обычный районный центр со всеми особенностями, присущими адыгейскому большому аулу тех лет Главной его чертой, пожалуй, было самое причудливое переплетение старого, медленно и неохотно уходящего в прошлое, и нового, пока еще с трудом пробивающего себе дорогу. Грязные, немощеные и кривые улочки с разномастными турлучными и саманными домишками, среди которых выделялись добротные здания сельсовета, расположившегося в доме бывшего князя, бежавшего в девятнадцатом году в Турцию, и школы — новенькой, сложенной из красного кирпича год или два назад. На краю аула возвышался над приземистыми домишками неуклюжий минарет мечети с облупившейся штукатуркой. Теперь тут все реже можно было увидеть молодежь — к потемневшим некрашеным воротам мечети в часы намаза тянулись обычно старики и калеки. Минарет казался заброшенным: балкончик полуобвалился, и муэдзин, опасаясь выходить на него, не взывал по утрам к мусульманам, не выкрикивал традиционное: «Ляииллях-иль-алла!»

    Как вехи неотвратимого и победного наступления новой жизни, протянулись через весь аул электрические провода, и только в некоторых домах, стоявших на улицах, куда еще не шагнули свежетесаные столбы, люди по старинке пользовались керосиновой лампой или свечами.

    Были в Тахтамукае изба-читальня и небольшой клуб, где по вечерам звенели песни и переборы гармоники, и районное отделение милиции, и хоть неказистая, но чистенькая амбулатория.

    С виду жизнь в адыгейском ауле текла тихо и мирно, но впечатление это было обманчивым. То там, то здесь в ту пору выползали иногда на свет божий живучие тени прошлого. Сгорит вдруг колхозный амбар, исчезнут деньги из общественной кассы или пропадут артельные лошади.

    В тридцатые годы преступление стало здесь своего рода формой борьбы замаскировавшихся врагов молодой республики против Советской власти. И борьба эта, все больше и больше теряя идейную остроту, скатывалась в грязное и гнилое болото уголовщины. Затаившиеся, не успевшие или не сумевшие эмигрировать белогвардейцы, бывшие кулаки, осколки конокрадческих банд, отошедшие от «дел» абреки, вроде Хахана Зафесова, тайные барышники, спекулянты и всякий другой сброд — все это перемешалось, перетерлось в некую враждебную народу и государству силу, которая, сознавая свою обреченность, все-таки пыталась еще укусить побольнее.

    И Жунид Шукаев, скитавшийся в эти дни по аулам и лесам в поисках убийц Трама Лоова, и Ляпунов, явившийся в Тахтамукай по делу о неизвестных фальшивомонетчиках, и сотни и тысячи других, отказавшись от комфорта и покоя, не жалели сил, чтобы с корнем вырвать сорную траву, мешавшую жить по-новому.

    А вот Ивасьян приехал в Тахтамукай с иными намерениями…

    Он сидел в небольшой следственной комнате районного отделения милиции, которую ему предоставили для работы, и перелистывал дело о хищении в сберкассе контролером Идаром Сапиевым пяти тысяч трехсот рублей.

    Обстоятельства обнаружения недостачи и виновность Идара Сапиева были настолько очевидны, что Тигран Вартанович очень скоро понял, как трудно, а вернее, невозможно, прекратить следствие законным путем.

    Он поковырял спичкой в зубах и позвонил дежурному, попросив привести к нему Сапиева на допрос.

    Заглянул Ляпунов. Не входя в комнату, спросил.

    — Как работается?

    — Ничего… Знакомлюсь, — неохотно ответил Тигран Вартанович.

    — Ну-ну… Если нужна будет помощь, — позвони. Я с удовольствием.

    — Какие все добрые стали, — буркнул Ивасьян, когда дверь за Ляпуновым захлопнулась.

    Конвоир из местной милиции ввел контролера. Ивасьян, подняв взгляд от стола, увидел перед собой лицо, которое как будто ничем особенным не выделялось и, тем не менее, приковывало к себе внимание. Гладкий, без единой морщинки лоб, чуть прикрытый вверху жиденькими, но аккуратно зачесанными на бок волосами, тонкий, без горбинки, нос, гладкие щеки без признаков растительности и полуоткрытый рот с влажными толстыми губами. Лицо было благообразным и удивительно неприятным. Что-то нездоровое, липкое угадывалось за его приторной полуулыбкой.

    Тигран Вартанович нахмурил брови и обмакнул перо в чернильницу.

    — Фамилия, имя?..

    — Сапиев Идар…

    Голос у контролера сберкассы был на редкость густой, бархатный, совершенно не вязавшийся с его елейной физиономией.

    Ивасьян допросил его больше для порядка, все и так было ясно. В расходных ордерах обнаружились два-три подлога, сделанных рукой Сапиева, как раз на пять тысяч триста рублей.

    Когда задержанного увели, Ивасьян подошел к низенькому квадратному окошку и погрузился в раздумье.

    Что же делать? Просто прекратить дело своей властью — слишком рискованно. А главное, необъяснимо. Он чертыхнулся и открыл форточку. Мимо окна пронеслась стайка ребятишек из школы. Где-то заиграла пастушья дудка. Жизнь шла своим чередом, и никому не было никакого дела до забот и тревог начальника угрозыска…

    «Скоро будут говорить: бывшего начальника», — подумал он и, злорадно усмехнувшись, представил себе растерянное лицо Дыбагова, залитое слезами кукольное личико жены и разгневанное — тещи… Когда они узнают, его здесь уже не будет… Он будет далеко отсюда…

    — Позвольте войти?

    Ивасьян вздрогнул, словно испугавшись, что кто-то подслушает его мысли.

    — Вы к кому?

    — К вам, уважаемый Тигран Вартанович, — плотно притворив за собой дверь, сказал незнакомец и протянул руку.

    — Простите, но…

    — Вы меня не знаете… Я и не назову себя… Это лишнее. Впрочем, зовите меня Федоровым. Разрешите сесть..

    — Пожалуйста, — все еще не оправившись от неожиданности, сказал Тигран Вартанович.

    Вошедший был одет в серый плащ военного покроя и кирзовые сапоги. На голове — кепка. Лицо обыкновенное, каких тысячи. Очевидно — русский. На верхней губе — родинка.

    — Нас никто здесь не услышит, господин поручик? — без улыбки спросил он.

    Ивасьян резко повернулся и захлопнул форточку.

    — Вы что? Спятили? Я сейчас позвоню…

    — Не позвоните. Не следует скандалить, вы же отлично понимаете — это не в ваших интересах… Я пришел по делу, вам известному. Насчет Идара Сапиева. И я многое знаю о вас…

    Тигран Вартанович обессиленно опустился на стул. Если это все штучки Шагбана, то он должен был, по крайней мере, предупредить или сам, или через Клавдию. Впрочем, чем меньше слов в подобных случаях, тем лучше.

    Он понемногу стал успокаиваться.

    — Чего вы хотите?

    — Я покупаю дело Идара Сапиева, — с полной серьезностью ответил странный посетитель. — Предлагаю десять тысяч, то есть вдвое больше, чем оно стоит.

    Ивасьян не возмутился, не вскочил со стула, не позвонил, чтобы вызвать милиционера. Теперь, уже окончательно справившись со своим волнением, он внимательно посмотрел в глаза собеседнику и твердо сказал:

    — Пятнадцать. И ни рублем меньше.

    — Согласен. Когда я могу получить дело?

    — Вы его не получите. Я сожгу бумаги при вас.

    — После того, как я ознакомлюсь с ними?

    — Разумеется.

    — Когда?

    — Завтра в десять утра. Здесь.

    — Тут небезопасно.

    — Ничего не поделаешь. Отсюда я не могу унести папку. Она — в сейфе.

    — Заметано, — сказал Федоров. — Приду завтра в десять. Я не прощаюсь…

    …Ивасьян всю ночь просидел в райотделении один, стуча на своей машинке и снимая копии со всех документов, составлявших дело контролера Сапиева. Подписи прокурора, участкового и других лиц старательно перенес на новые листы с помощью мокрой промокательной бумаги и, подправив их чернилами, прямо по ним тиснул печати.

    — Сам Панченко не подкопается, — с удовлетворением сказал он, разглядывая плоды своего ночного труда.

    * * *

    Человек, назвавшийся Федоровым, пришел в десять часов. Минута в минуту.

    Поджидая его, Тигран Вартанович несколько раз выходил из комнаты, прислушиваясь к приглушенным голосам в кабинете начальника райотделения Меджида Куваева. Там были Ляпунов и участковые. Ивасьян молил Бога, чтобы они все поскорее разбрелись, получив задания, как обычно бывало. Сегодня его больше устраивало, чтобы в райотделении оставалось поменьше народу. Вскоре все затихло. Участковые уехали верхами, начальник — на тачанке, а куда девался Ляпунов, Тигран Вартанович не уследил. В здании его, по-видимому, не было.

    К комнатке, отведенной Ивасьяну, можно было пройти с любого конца длинного коридора, который делил большой одноэтажный дом милиции на две равные части. Каждый конец коридора имел отдельный выход. Федоров появился с той стороны, которая находилась в наибольшем удалении от кабинета Куваева. Тигран Вартанович заключил, что вчерашний визитер знает здесь все закоулки.

    — Не будем терять времени, — поздоровавшись небрежным кивком, сказал Федоров. — Давайте дело.

    Ивасьян открыл сейф, достал папку и молча положил на стол.

    — Читайте. Да побыстрее.

    Чувствовал себя Тигран Вартанович отвратительно. В любую минуту в комнату могли войти. Если это будет Меджид Куваев или кто-нибудь из милиционеров — полбеды. С ними он не станет разводить церемонии. «Извините, у меня допрос. Зайдите через полчаса». Другое дело — Ляпунов. Станет спрашивать — кто, да что. Войдет и сядет. И как ты его выгонишь? ОГПУ все-таки.

    Федоров внимательно читал документы.

    Ивасьян нетерпеливо мерял шагами комнату, изредка посматривая в окно. За небольшим палисадником, заросшим увядшими кустами малины и бурьяном, виднелись конюшня и обширный двор На деревянных колодках стояла «разутая» полуторка. Шофер копался в моторе. Уборщица разводила известку в ведре.

    — Все в полном порядке, — сказал Федоров, протягивая папку Ивасьяну. — Жгите. Да завесьте окно.

    В другое время Ивасьян никому бы не позволил разговаривать с собой в таком тоне. Но сейчас он послушно задернул окошко бязевой занавеской, собранной на шнурке, и вопросительно посмотрел на Федорова.

    — Что? Чего вы ждете? — не понял тот.

    — Деньги.

    Откровенная усмешка пробежала по губам Федорова. Он полез во внутренние карманы плаща и извлек из них три пачки тридцаток, склеенные банковскими полосками крест-накрест.

    — Можете не считать. Новенькие.

    Ивасьян сунул пачки в сейф и открыл дверцу облезлой, давно не крашенной голландки, стоявшей в углу. Когда он доставал из папки очередной листок и чиркал спичкой, чтобы поджечь, пальцы его заметно дрожали.

    — Подпалите все сразу! Нечего канителиться!

    И опять Тигран Вартанович промолчал. Насупившись, он скомкал все документы, поднес к ним зажженную спичку и, подождав, пока огонь охватит бумаги, закрыл дверку. В коридоре послышался шум шагов.

    — Уходите, быстро. И без разговоров. Все сделано.

    Федоров торопливо вышел.

    Стоя возле двери, Ивасьян прислушался к шагам снаружи. Нет, мимо. Просто, наверное, кто-нибудь из милиционеров.

    Он устало сел на стул и вытер носовым платком взмокший лоб. Минуты три сидел в оцепенении, не в силах сдвинуться с места. Давали себя знать бессонная ночь и пережитое напряжение. Потом, движимый внезапно мелькнувшей мыслью, подскочил и, отперев сейф, достал из него деньги. Открыл окно, осмотрелся и осторожно бросил все три пачки в густой бурьян.

    В коридоре снова послышались чьи-то шаги. Но Тигран Вартанович не обратил уже на них внимания. «Надо идти спать, — решил он. — Голова, как чугунный котел…»

    Шаги смолкли у двери, и она распахнулась.

    Это были Ляпунов и Куваев.

    — Покажите дело Сапиева, — без предисловий начал Степан Степанович.

    — А что, собственно, случилось? И почему такое требование? По какому праву?..

    — Есть основания, — спокойно ответил Ляпунов. — Кому вы отдали дело?!

    — Вы с ума сошли? — Со щек Ивасьяна медленно сходил румянец. — Вы ответите за свои слова!..

    — Отвечать, скорее всего, придется вам. Откройте сейф!

    Тигран Вартанович демонстративно швырнул ключи на стол. Усилием воли сдержал подкатившую к горлу икоту. Побелевшие пальцы сжимали спинку стула. В голове металось: «Как себя вести? Кричать? Возмущаться? Или пожать плечами и принять вид оскорбленного достоинства?» Последнее вернее. В таком состоянии, застигнутый врасплох, он может наговорить глупостей…

    — Ну что ж, — сказал он как мог спокойнее, убрав руки за спину. — Исполняйте свой долг. Я не буду сейчас препятствовать. Но хотел бы выслушать ваши объяснения… И вот еще: как вы сможете смотреть мне в глаза, когда недоразумение… а это какое-то дикое, нелепое подозрение…

    На большее у него не хватило духу, и он умолк, отвернувшись к окну.

    — Вы получите объяснения, — сказал Ляпунов. — Немного позднее.

    Куваев достал из сейфа папку. Перелистал.

    — Вот оно. Целое… — обескураженно сказал он.

    — Я могу сесть? — иронически прищурившись, спросил Ивасьян.

    — Да, конечно. — Ляпунов заглянул в папку. — Обыщите комнату, Меджид.

    Плотный комок документов в печке как следует не догорел. Обвив рукой тлеющую черную каемку бумаги и осторожно развернув пачку, Куваев подал ее Ляпунову.

    — Копии. И подписи… Моя явно подделана.

    — Не трогайте, Меджид. Передадим на графическую экспертизу. Это уже по части вашего Николая Михайловича. — Взгляд Ляпунова, до этого внимательно обшаривающий комнату, остановился на раскрытой створке рамы. — Посмотрите-ка за окном.

    Тигран Вартанович издал нечленораздельный хрипящий звук.

    — И вас придется подвергнуть обыску, — сказал ему Ляпунов. — Меджид, пришлите сержанта…

    — Я не позволю себя обыскивать! — истерически выкрикнул Ивасьян, вскочив. — И вообще, на каком основании вы ворвались ко мне?!.

    Однако, когда явился сержант, Тигран Вартанович дал себя обыскать. У него ничего не нашли.

    В окне показалась голова Меджида. Он молча потряс в воздухе пачкой тридцаток, которую осторожно держал за уголок двумя пальцами.

    — Здесь три таких, Степан Степанович.

    Ляпунов подошел к окну.

    — Заверните в газету. И тоже — на экспертизу.

    Когда он обернулся, Тигран Вартанович полулежал на стуле. Голова его свесилась набок. Лицо стало серым.

    * * *

    Управление гудело. Такие вещи, как арест начальника угрозыска, случаются не каждый день. Одни недоуменно разводили руками, не будучи осведомлены и не желая болтать попусту. Другие неутомимо утверждали право на собственное мнение, которое, впрочем, никто и не оспаривал, и считали своим долгом высказать последнее при всяком удобном случае. Они наперебой бегали к Дыбагову, выкладывая скороговоркой целый ворох деталей, штрихов и нюансов, на которые прежде не обращали ровно никакого внимания и которые теперь рисовали облик Ивасьяна совершенно в ином свете. Таких было немного и с каждым днем становилось все меньше, потому что начальник управления терпеть не мог наушничества в любых его формах. Он принадлежал к тому типу руководителей, которые, будучи добросовестными служаками, особыми талантами, однако, не отличаются. Дыбагов мог нервничать и «переживать» из-за неласкового начальственного звонка, мог «влепить» кому-нибудь выговор за пустяк, который выеденного яйца не стоил, мог ошибиться, оказаться в чем-либо недальновидным и в то же время оставался человеком честным и самозабвенно преданным своей работе. Сейчас он находился в состоянии полнейшей растерянности, к которой примешивалась и немалая доля боязливого трепета (увы, Асхад Асламурзович не отличался особой смелостью, когда в дела управления вмешивалось высокое начальство) Что же теперь будет? Наверняка — проверочная комиссия, ревизия и все такое прочее…

    Больше всего на свете Дыбагов боялся потерять место. И не из меркантильных побуждений: он знал, что, уйдя на покой, получит солидную пенсию. Просто за долгие годы сжился со своей работой, привык к ней, привык чувствовать себя нужным.

    И вот — на тебе! Начальник угрозыска Адыгейского областного управления милиции, его подчиненный, правая рука, можно сказать, — взяточник и жулик, спутавшийся с преступниками. Это не лезет ни в какие ворота! И кто знает, что еще удастся выудить Ляпунову из Ивасьяна?..

    Словом, ближайшее будущее рисовалось Асхаду Асламурзовичу в самых мрачных тонах. Сверлило его усталую голову и распроклятое чохракское дело, расследование которого, судя по всему, безнадежно затягивалось. Шукаев сделал многое, как явствовало из его донесений, но конца пока не предвиделось.

    Сейчас у Степана Степановича — очередной допрос. Надо спуститься к нему и послушать.

    Дыбагов сошел на первый этаж, миновал коридор, соединяющий здания управления и ОПТУ, и остановился возле вахтера.

    — Ляпунов на втором?

    — Так точно, — козырнул вахтер.

    Ляпунов любил говаривать в кругу друзей, что любой человек, в той или иной степени занимающийся сыскной деятельностью, должен быть хоть немного артистом. Каждый допрос — это, в сущности, борьба двух психологии, столкновение двух интеллектов, которое ни в коей мере нельзя свести к простой формуле: один спрашивает, другой отвечает. Допрос — своего рода спектакль, в котором следователю волей-неволей нужно быть и режиссером, и декоратором, и актером, и, Бог знает, кем еще. Спектакль без публики, без аплодисментов, единственный зритель которого — действительный или предполагаемый преступник, становится его непременным участником. Разница лишь в том, что у следователя нет готового текста пьесы, и он должен играть без него и без репетиций, повторяя практику некогда существовавшего театра импровизаций. И еще одно: актер на сцене думает, главным образом, о внутренней сути героя, которого изображает, и о том, чтобы как можно точнее подать очередную реплику. Думает о том, что он должен сказать. Следователю надо думать о том, чего он говорить не должен.

    И Ляпунов, по общему признанию, блестяще владел этой «тактикой умолчания». Сказать ровно столько, сколько необходимо, чтобы заставить работать мысль своего противника, работать лихорадочно и учащенно, навязать его разуму прерывистый и опасный ритм, когда все обострено до предела. И ждать. Холодно и спокойно ждать, когда можно будет, наконец, молниеносно оборвать туго натянутую струну разговора одной единственной неожиданной фразой, которая решит все.

    …Ивасьян сидел перед Ляпуновым на стуле, уставившись взглядом в пол. Он плохо спал ночь — веки набрякли, лицо пожелтело, голова и плечи безвольно поникли.

    Могло показаться, что сейчас не составит особого труда принудить его к откровенному признанию Но Степан Степанович, не торопясь начинать и рассеянно разглядывая сидящего перед ним человека, думал иначе.

    Закурив, Ляпунов молча пододвинул на край стола дешевенький пластмассовый портсигар, жестом предложил Ивасьяну папиросу. Тот молча покачал головой и приложил руку к виску.

    Ляпунов встал, прошелся по комнате, наморщив лоб. Видимо, он был в мучительном затруднении.

    — Как хотите — не понимаю… — сказал он негромко, повернувшись к подследственному спиной и аккуратно смахивая с настольного сукна табачные крошки в ладонь. — Не понимаю… не укладывается в голове…

    Тигран Вартанович не произнес ни слова.

    — Я все ищу причину… — продолжал Ляпунов. — Жили вы как будто неплохо. Зарплата приличная… Правда, жена у вас любит франтить… но вы же могли поставить ее в какие-то рамки…

    — В том-то и дело, что не мог, — грустно вставил Тигран Вартанович.

    — Значит, все-таки — деньги?..

    — А что же еще? — вздохнул Ивасьян.

    — Значит, будете говорить?

    — Да. Мне скрывать нечего.

    Ляпунов нажал кнопку звонка. Вошел дежурный.

    — Пришлите кого-нибудь для ведения протокола. По-моему, Алферов сейчас здесь.

    — Слушаюсь.

    Алферов, войдя, молча пристроился за столиком в углу кабинета.

    — Ну что ж, начнем. Очевидно, вы будете говорить правду? — Степан Степанович повернулся к Ивасьяну и сел на краешек стола.

    Тот кисло улыбнулся.

    — Да, конечно. Пишите, Алферов. То, что произошло, — постыдный для меня факт, и, понятно, я готов понести заслуженное наказание…

    Ивасьян говорил долго и обстоятельно. Плакался на свою жизнь, уверяя, что в кругу семьи постоянно чувствовал себя одиноким, непонятым. Признался, что с тоски втихомолку выпивал, хотя никто и никогда не видел его пьяным. Чтобы избежать семейных сцен и скандалов, старался исполнять все прихоти своей супруги, а она становилась все ненасытнее, все настойчивее… Идара Сапиева он вовсе не знает, а дело его попросил у Дыбагова, чтобы хоть на несколько дней вырваться из привычной опостылевшей ему обстановки, побыть одному. Человек, который предложил ему деньги, представился как Федоров, хотя едва ли это настоящая его фамилия. Такой суммы, как пятнадцать тысяч, он, Ивасьян, в руках никогда не держал и… сам не знает, что на него нашло. Вдруг мелькнула мысль о том, что можно уехать. Подальше от жены и тещи, от своих неудач по службе… И так безраздельно завладело им вдруг это желание, что он не устоял перед соблазном. Дела Сапиева прикрывать не собирался, ведь он его и не уничтожил. Единственная его вина в том, что надул жулика… Разумеется, совершил преступление, то, что он сделал, — несовместимо ни с его званием, ни с его совестью коммуниста..

    — Судите, — тихо, но твердо сказал он после минутного молчания. — Я все приму, как должное.

    Вошел Дыбагов.

    — Продолжайте, продолжайте, Степан Степанович, — остановил он поднявшегося было Ляпунова. — Я посижу вот здесь, с Алферовым. Мешать не буду…

    — Так… — слазал Ляпунов, пригладив рукой волосы. — История, прямо сказать, некрасивая…

    — Куда уж хуже, — согласился Ивасьян, бросив обеспокоенный взгляд в сторону Дыбагова. Взгляд этот не ускользнул от внимания Степана Степановича, и он с досадой подумал, что именно сейчас начальнику управления не стоило приходить.

    — Хочу задать вам несколько вопросов, — будничным тоном сказал Ляпунов. В голосе его слышалось: «Все ясно, но ради проформы я должен сделать все, как положено…»

    — Пожалуйста…

    — Почему вы бросили деньги за окно?

    — От страха. Я тысячу раз потом пожалел, что взял их… Будто затмение нашло…

    — Почему вы решили, что человеку, который представился вам как Федоров, можно верить? Ведь он мог просто спровоцировать вас на взятку…

    — Не знаю… Я сначала накричал на него… даже взялся за трубку, хотел позвонить Куваеву, но…

    — Вдруг отчетливо представили себе, что могут означать для вас пятнадцать тысяч!

    — Да…

    Ляпунов сел за стол, закурил и задумался, не обращая на Ивасьяна и Дыбагова никакого внимания. Пока все шло хорошо. Ивасьян успокоился, уверившись, что дело его ограничивается крупной взяткой, подделкой подписей в дубликате дела и использованием служебного положения в корыстных целях. Признание — чистосердечное на первом же допросе, а значит, можно рассчитывать на небольшой срок…

    «Теперь, пожалуй, самое время…», — подумал Ляпунов и незаметно нажал кнопку звонка.

    — Алферов, все записали? — спросил он.

    — Да, почти, сейчас кончаю…

    — Дайте подследственному прочесть протокол…

    Пока Ивасьян читал, Дыбагов порывался что-то сказать Ляпунову, но тот приложил палец к губам. В дверь постучали.

    — Войдите…

    Тигран Вартанович читал протокол и не обратил внимания на вошедшего милиционера. Тот держал в руках кожаный саквояж.

    — Ставьте на стол, — сказал Ляпунов.

    Ивасьян поднял голову и побелел. На столе стоял его саквояж!

    — Узнаете? — жестко и быстро спросил Ляпунов.

    — Нет… — еле слышно прошептал Ивасьян. — Это не мой…

    — Я пока не сказал, что ваш. Но на ручке — ваши оттиски пальцев. И Алферов видел сквозь щель в калитке, как вы уносили его от Воробьевой!..

    — Не знаю, ничего не знаю!..

    — Обморок не поможет, — повысил голос Ляпунов. — И имейте в виду: Воробьева и Шагбан Сапиев арестованы. Так что готовьтесь к очным ставкам…

    — Ничего не знаю…

    — Кстати, зачем вам понадобились доллары! — Ляпунов положил руку на саквояж.

    — Там нет никаких долларов! — визгливо выкрикнул Ивасьян. — И вы это отлично знаете. Несколько лент зубного золота — это не доллары!

    — Отлично. Где спрятали золото?

    Тигран Вартанович открыл рот, оторопело глядя на Ляпунова. Вскочил, рванулся к саквояжу, трясущимися руками распахнул его. Саквояж был пуст. Значит, они не нашли! А он, старый дурак, выболтал сам! Ивасьян скрипнул зубами и упал на свой стул.

    — Где золото? Как вы, очевидно, понимаете, говорить придется, господин поручик!

    — Вы что? — снова подскочил Тигран Вартанович, сжимая кулаки. — Да как вы смеете?..

    — Смею. Федоров назвал вас поручиком. Это и заставило вас отнестись к нему с доверием. Форточка была открыта, и техничка все слышала. Она подводила в это время фундамент вокруг здания! Разговор ваш о Сапиеве был более чем подозрителен. И, к вашему сведению, Федоров — вовсе не Федоров, а фальшивомонетчик и авантюрист, неудавшийся художник в прошлом…

    — Нечего шить мне дело! — заорал Ивасьян, перестав сдерживаться. — Мало ли кто как меня назовет! Это не основание!..

    — Верно. Но в вашем личном деле — странный пробел. С 1919 по 1921 год. Справки за эти два года о вашей работе в Фастовском райотделении милиции — чистейшая липа!

    — Это еще надо доказать!

    — Завтра-послезавтра вам будут предъявлены доказательства. Наконец, еще одно: Муталиб Акбашев… — Ляпунов сделал намеренную паузу. Тигран Вартанович замер, но не сдвинулся с места. — Акбашев вчера пытался бежать за границу на иностранном судне… — Ляпунов снова помедлил, соображая, все ли говорить Ивасьяну. Беда в том, что Акбашеву по дороге из порта в город удалось бежать. Вот уже сутки как его ищут.

    — Еще вопрос, — продолжал Степан Степанович. — Если не ошибаюсь, Акбашев — личность вам не безызвестная?

    Лицо Ивасьяна исказилось.

    — Один, значит, хотел, подлая тварь, — очень тихо сказал он.

    — Один. Воробьева перед тем, как ее задержали, успела дать ему знать о вашем аресте…

    Дыбагов сидел молча. В глазах его было страдальческое выражение, будто он мучился зубной болью.

    «Хороший ты человек, Асхад Асламурзович, — подумал Ляпунов, бросив взгляд в его сторону… — но нельзя быть таким близоруким…»

    — Будете говорить? — равнодушно спросил Степан Степанович Ивасьяна.

    — Да, — махнул тот рукой — Пишите…

    11. Кто такой Газиз?..

    Часа в три ночи Жунид неожиданно проснулся. Это случилось с ним в первый раз за все время его оперативной работы. Несколько минут он лежал неподвижно, еще весь во власти какого-то назойливого видения, преследовавшего его во сне. Потом снова закрыл глаза, пробуя вспомнить, но не сумел.

    Он лежал на деревянной раскладушке в доме Махмуда Коблева. В углу, на тахте, храпел Дараев. Жуниду вдруг захотелось бросить в него чем-нибудь, но он сдержался и, потихоньку встав, оделся и вышел во двор.

    Ночь стояла тихая и темная. Ни одной звезды. И совсем тепло. Не похоже, что средина октября.

    В конюшне заржала лошадь. Жунид беззвучно засмеялся. Ну конечно. Во сне его преследовал один и тот же кошмар: скачущий прямо на него вздыбленный конь с одним огромным глазом во лбу. Жунид увертывался от него, пытаясь бежать, но ноги увязали в жидкой трясине, доходившей ему до колен…

    — Черт побрал бы этого одноглазого мерина, — негромко выругался он и достал папиросу. Ему надоело постоянно клянчить у Дараева, и вчера он купил в сельпо пачку папирос, решив, что бросит курить позднее, как только развяжется с чохракским делом.

    Он присел на ступеньку крыльца и, затянувшись, пустил дым вверх, в черное, пустое небо.

    Странно: спал как будто мало, а чувствовал себя гораздо бодрее вчерашнего. Может быть, стоит подумать, пораскинуть мозгами?

    Несколько минут он колебался. А может, вернуться в дом? Утро вечера мудренее…

    Потом вспомнил, что в комнате его опять ждет дараевский храп и, решительно поднявшись, зашагал к калитке.

    Аул спал. Лениво и сонно тявкнула какая-то собачонка и, не встретив поддержки у других своих аульских сородичей, успокоилась.

    Жунид вышел к реке и медленно побрел вдоль берега.

    Если бы было светло, он достал бы сейчас свою записную книжку. Впрочем, иногда даже лучше обойтись без нее. Разные, не стоящие внимания мелочи не будут путаться под ногами.

    Итак, что ему было известно и что изменилось после отъезда из Краснодара?

    …Убийство Трама Лоова и угон лошадей — в ночь с двадцать первого на двадцать второе сентября.

    …Табунщики никого в лицо не запомнили. Никаких примет.

    …Первым обнаружил связанных коневодов Пазад Киков. Путался в показаниях, которые давал начальнику Насипхабльского райотделения милиции. Отсидел сутки в КПЗ. Ни за что ни про что. К налету никакого отношения не имеет.

    …Только ничего лишнего. Нужно оставить в покое все, что было известно раньше. Иначе нетрудно запутаться.

    Жунид споткнулся о камень, но даже не почувствовал боли. Не отвлекаться…

    …Кушхов Хатби и Еганов Мурат. По версии Денгизова их надлежало проверить. Но у обоих — алиби. Типы, конечно, отпетые. Один — пьяница, другой — самогонщик. Но алиби есть алиби. Оба сидели под стражей в ночь убийства. Не они. Хотя обоих надо иметь в виду. Еганов мог не все рассказать.

    …Кстати, ночевали оба у барышника Макара Барболина в ауле Дадакай. Двадцать первого сентября. Хотя Барболин тогда только что вернулся из тюрьмы. Что с него возьмешь? Он ничего не знает.

    …Хахан Зафесов. Одиозная фигура. Вот кого бы следовало растрясти. Но сейчас бесполезно. Ему надо показать хотя бы одну козырную карту, тогда он откроет свою. А у него, Жунида, пока такой карты нет. Не нашел, товарищ старший оперуполномоченный!..

    Сам Зафесов, конечно, не участвовал в налете, но он знает. Знает и не скажет…

    …Аскер Чич. История с краденым конем, которого Хахан Зафесов якобы поставил к нему в конюшню и тем подвел Аскера под арест, неинтересна. Да и было это при царе Горохе.

    Чем же оказался полезен Чич.

    Жунид снова полез за папиросой.

    Тогда на ферме Вадим подсказал ему, что необходимо проверить сведения, полученные от Чича…

    Он вспомнил, наконец, и подосадовал на себя, что именно эта деталь вот уже второй раз вылетала у него из головы.

    Табунщик назвал фамилию Дзыбова. Вот кого нужно сейчас искать.

    Дзыбов, как утверждал Аскер Чич, был в ауле Чохрак накануне нападения на конеферму. Его же видел с двумя неизвестными на бахче Талиб Бичоев.

    Между прочим, Дзыбов…

    Стоп!

    Жунид потер виски. Что-то мешало ему. Он не мог понять, что. Напрашивалась какая-то ассоциация, но он не мог уловить ее. Нужно по порядку. Не торопиться.

    Итак, двадцать первого сентября, за несколько часов до убийства Лоова, Дзыбов побывал в Чохраке, где его видел табунщик Чич, и на бахче у сказочника Талиба. Причем с ним явились еще двое верховых, которых старик не разглядел в темноте.

    …Хороши дыни у Талиба. Обязательно заехать на обратном пути. Не из-за дынь, конечно. Просто лишний раз порадовать словоохотливого старика. Он будет доволен.

    …Что еще? Да, среди приятелей и собутыльников Дзыбова есть некий Мустафа Зизарахов. Пьяница и лодырь. Своим поведением позорит собственного отца, знатного чабана. Мустафа нигде не работает, играет в карты, пьет и шляется по аулам, неизвестно зачем…

    …Чьи показания? Этого, с неприятным лицом, — Якуба Сиюхова. Какого черта?!. Причем здесь лицо? Сиюхов не давал повода для подозрений…

    И все-таки, что-то остается вне поля его зрения!

    …Дай Бог памяти! Какой из себя Дзыбов? Высокий, красивый, по словам Якуба. Живет в Насипхабле со старухой-матерью. Отец, бывший белогвардейский офицер, погиб в гражданскую от партизанской пули… Вот и все, кажется… Больше ничего не известно… Да, учился до революции в Екатеринограде. Либо в реальном, либо в гимназии. И великолепно говорит по-русски…

    Шукаев еще несколько минут вышагивал по берегу реки, пытаясь разобраться, почему его мысли так занимает Дзыбов, и, не успев в этом, присел на сухие бревна, валявшиеся возле самой воды.

    Речушка неслась по камням бодро и шумно. Здесь, в низине, было куда прохладнее, и он поднял воротник плаща.

    …Ладно. Шут с ним, с Дзыбовым. Что дальше?

    …Следы. Они дали многое. Так, по крайней мере, вначале казалось Жуниду. Была двухколесная бричка, приметы которой, судя по следам, совпадали с приметами двуколки, похищенной с конефермы колхоза «Заря». Были отпечатки копыт Зухры. Нашелся одноглазый мерин. Все сходилось у дома Егановых! И вдруг — на тебе! Не тот мерин! Сиюхов клятвенно заверял вчера, что его ввела в заблуждение черная лохматая шерстка коня. Да и глаз, пораженный бельмом, тоже левый, как у похищенной лошади.

    Разница в том, что у егановского мерина бельмо закрывало весь глаз, а у чохракского — только часть. Кроме того, масть найденного коня имела несколько другой, иссиня-черный оттенок.

    А раз лошадь не та, как отнестись к именам, которые назвали Мурат Еганов и его мать? Могут ли они помочь ему распутать весь клубок?..

    Известно о постояльцах егановского дома немного: Асфар (усики), судя по тону, каким говорила о нем Ханифа, пользовался наибольшим уважением в этой троице. Возможно, он и есть главарь шайки?.. Потом — Тау. Странное имя. Скорее кличка. Изуродовано левое ухо.

    В первый раз в доме Ханифы останавливались Асфар и двое незнакомых ей людей. Лошадей — шесть (о бричке — ни слова!). А с чохракской конефермы угнали восемь конематок с двумя жеребятами, одноглазого мерина и карабаира. Самое ценное, разумеется, карабаир. Сколько ни выспрашивал Жунид у матери и сына Егановых о приметах лошадей, ничего похожего на карабаира (по их рассказу) у Асфара и его спутников не было.

    …Туман. Сплошной туман — и никакого проблеска. Нитей как будто и много, но за которую из них тянуть?

    Жунид опять закурил, вслушиваясь в монотонный говор реки, огляделся вокруг. На горизонте возникла светлая полоска рассвета. Стало прохладнее. Он поежился и, поднявшись с бревен, медленно добрел к дому Коблева.

    …Надо искать Асфара. Надо искать всех троих — Асфара, Тау и…

    Газиз! Асфар упоминал это имя!

    У него даже захватило дух от возбуждения. Вот оно! Вот звено, которое все время ускользало! Ханифа говорила, что Асфар должен был встретиться с каким-то Газизом? А Дзыбова тоже звали Газиз…

    И все трое очень подозрительны. Просто так люди не водят за собой на поводу запасных лошадей из аула в аул. А может, случай натолкнул его на других конокрадов? Тем более, что Асфар и Тау побывали у Егановых в середине сентября. А в Чохрак налетчики нагрянули двадцать второго. Значит, не те? И опять все сначала?..

    Но довольно. Нужно браться за Газиза Дзыбова…

    …На другой день Махмуд Коблев принес Жуниду из райотделения письмо Майкопской окружной милиции о розыске ею шести лошадей, уведенных неизвестными преступниками из конюшни гиагинского станпо в ночь на семнадцатое сентября…

    * * *

    Аул спал. На крышах домов лежала голубоватая ртуть лунного света. Ветра не было и неподвижные тополя напоминали молчаливых монахов, завернувшихся в свои черные ниспадающие одежды.

    Окрестные холмы, извилистая река Фарс, блестевшая от лунного света, голые темные руки ореховых деревьев в колхозном саду, — все было спокойным, мирным и почти нереальным.

    Жунид и Вадим в сопровождении Коблева подъезжали к Насипхаблю. Весь сегодняшний день ушел на повторный допрос Егановых и другие хлопоты. По вызову Шукаева явился представитель гиагинского станпо и опознал лошадь, изъятую у Мурата Еганова. Ее по акту передали владельцам. Таким образом, все сходилось: Асфар и Тау ночевали у Ханифы, если верить ее показаниям, в средине сентября, а лошади были похищены из конюшни станпо — семнадцатого. Ханифа не помнила числа, но Жунид заставил ее сопоставить другие события, которые она могла назвать, и пришел к выводу, что посетить егановский домик конокрады могли и семнадцатого (т. е. сразу же после кражи), и восемнадцатого. Если налет на чохракскую конеферму также был связан с именами Асфара и Тау, то это еще предстояло выяснить. Во всяком случае, вероятность этого не исключалась.

    Егановы почти ничего нового не сообщили, так что у Жунида и Вадима оставалась одна единственная надежда — Газиз Дзыбов. Решено было отправиться в Насипхабль.

    — Посмотри, — негромко сказал Вадим, — минарет под пожарную каланчу переоборудовали. Интересно, как смотрит на это население?

    — Да никак, — ответил Шукаев. — Сейчас уже не те времена, когда закрытие мечетей доводило до крайностей. Старики, конечно, гудели, может, даже и эксцессы какие-либо случались… Впрочем, в Насипхабле еще одна мечеть есть. Совсем крохотная и без минарета. Она, по-моему, действует…

    — А твои родители верят? Если не секрет, конечно, — полюбопытствовал Вадим.

    — Какой тут секрет? Мать — вроде верит, но не молится и уразу[21] не держит. Хотя, знаешь, трудно даже сказать, вера это, или что-то вроде привычки. Она может сто раз помянуть аллаха в разговоре, ни за что на свете не притронется к свинине, не сядет в присутствии муллы, но если заболеет обыкновенной ангиной, то, ручаюсь, прибегнет не к помощи эфенди или знахарки, а пойдет в медпункт или съездит в городскую амбулаторию…

    — А отец?

    — Отец у меня безбожник. — В голосе Жунида послышались горделивые нотки. — И вообще славный старик…

    — Работает еще?

    — Да. На конезаводе. Он у меня великий знаток лошадей….

    Помолчали. Коблев не вмешивался в разговор и ехал в некотором отдалении, соблюдая неписаный закон кавказцев: младший должен быть сзади.

    — Послушай, Вадим, — начал Шукаев несколько смущенным тоном. — Вот ты сейчас заговорил о моих стариках, и я вдруг подумал, что мы, в сущности, мало знаем друг о друге… и мало интересуемся. Стыдно, конечно, но я до сих пор не удосужился спросить, как там у тебя дома? Ведь твоя жена, кажется, малыша ждала?..

    Дараев опустил голову.

    — Мертвого родила, — глухо сказал он.

    Жунид мысленно обругал себя последними словами.

    — Прости, я не знал.

    — Я сам виноват, — после некоторого раздумья отозвался Вадим. — Я сторонился тебя… и, если уж говорить правду, завидовал немного. Теперь это прошло… — Он понизил голос: — И если тебе не безразлична моя дружба…

    Жунид молча протянул ему руку.

    — Я рад, Вадим. Просто у меня характер скверный… я нелегко схожусь с людьми… А когда я появился в управлении, ты был близок с Ивасьяном…

    — Демагог, — сказал Вадим, и это прозвучало как ругательство.

    …В одноэтажном саманном доме районного отделения милиции горел свет. Всадники привязали лошадей к коновязи и вошли в кабинет начальника. Коблев остался в приемной.

    Начальник отделения Хаджиби Туков разговаривал с высоким черноволосым мужчиной в милицейской форме.

    — Здравствуйте, здравствуйте, — поднялся Туков, — давно вас поджидаю. Он поочередно пожал им руки.

    Шукаев знал, что перед ним сидит человек, которого полтора года назад повысили в должности, переведя из Краснодара сюда, в Насипхабльский район. Место Хаджиби Тукова и занял в угрозыске Жунид.

    Отослав Стоявшего в стороне дежурного милиционера, Туков снова заговорил, почему-то избегая взгляда Шукаева.

    — Мы вам очень благодарны. Я уже знаю, что вы напали на след гиагинских лошадей. А одна даже нашлась…

    — Видите ли, — мягко перебил Жунид. — Люди, которых мы подозреваем в похищении коней из станпо, возможно, замешаны и в налете на конеферму в Чохраке… Так что я прошу вас держать меня в курсе всех событий, которые могут быть связаны с обоими делами…

    — И мы хотели бы просить вас откомандировать нам в помощь вашего участкового Коблева, — добавил Дараев…

    — Людей не хватает, — развел руками Туков, — но что же поделаешь. Нельзя отказать областным работникам. Берите моего Махмуда.

    — Спасибо, — сказал Жунид. Ему не понравился Туков. С лица не сходит улыбка, а глаза холодные и неприязненные. Однако они сюда приехали не ради того, чтобы завоевывать расположение начальника милиции.

    — Чем еще могу помочь? — спросил Туков.

    — В Насипхабле живет некий Газиз Дзыбов. Что вы можете сказать о нем?

    — Довольно темная личность. Отец белогвардейский полковник, убит в двадцатом году. Мать — простая крестьянка. Газиз как будто внебрачный сын. Определенных занятий не имеет. Часто ездит. Подозреваем, что спекулирует, но пока не попадался…

    — Он сейчас в ауле?

    — Да.

    — Ну что ж, спасибо. Завтра займемся им. Кстати, мы могли бы переночевать здесь, в отделении?

    — Разумеется. У нас есть специальная комната. Четыре койки.

    — Богато живете, — улыбнулся Дараев.

    Туков вдруг бросил испытующий взгляд на Вадима Акимовича.

    — А вы оба давно из Краснодара?

    — Да уже несколько дней.

    — Значит, ничего не знаете?

    — О чем?

    — Ивасьян арестован!

    Начальник отделения сказал это торжествующим тоном И при этом снова выразительно посмотрел на Дараева. Вадим понял.

    — Если вы думаете, что меня это известие должно взволновать больше, чем вас, то ошибаетесь, — спокойно сказал он. — А за что же?

    — Взятка, связи с контрабандистами а еще… Всех подробностей я не знаю…

    — Проводите нас на ночлег, если можно, — попросил Жунид. Его начинало тяготить общества Тукова. С первых же минут разговора он вызывал антипатию.

    …Через полчаса они уже лежали в постелях. Коблев мгновенно заснул, а Жунид и Вадим болтали. Это был первый их вечер, когда они разговаривали по душам, откровенно и просто, как это умеют мужчины. Жунид больше слушал и мысленно сопоставлял то, что рассказывал Дараев, со своим собственным житьем-бытьем. У Вадима было совсем другое. Жену он, видно, очень любил, и она платила ему такой же глубокой привязанностью.

    Они долго не спали. Наконец Жунид заворочался и вздохнул.

    — Я надоел тебе? — спросил Дараев.

    — Что ты. Просто я тебе немножко завидую…

    — В чем же?

    — Не ладится у меня с Зулетой, Вадим.

    Дараев был первым, кому Жунид без утайки рассказал все…

    * * *

    Газиза Дзыбова, действительно, можно было назвать красивым. Чуть выше среднего роста, стройный, с густыми вьющимися волосами и атлетическим торсом, он принадлежал к числу тех мужчин, которые отлично осведомлены о своих незаурядных качествах и знают себе цену.

    Жунид почему-то сразу представил себе Газиза в роли Дон-Жуана. Выразительные черные глаза, обрамленные густыми ресницами, при случае могли принимать томно-разочарованный вид, как известно, магнетически действующий на девиц определенного сорта. Нос — прямой, с едва заметной горбинкой. Высокий лоб, красиво очерченный рот с полными чувственными губами. На подбородке — ямочка. Кожа на лице — белая, гладкая, как у юноши.

    Одет он был по тем временам франтовато. Темно-синие бриджи, вправленные в новенькие хромовые сапоги, такого же цвета гимнастерка, туго перехваченная широким армейским ремнем.

    Дзыбов в совершенстве владел русским языком, и Жунид с Вадимом решили учинить ему перекрестный допрос.

    Держался он с достоинством и несколько насмешливо. Однако насмешливость эта была почти неуловимой. Словом, придраться было не к чему, даже если бы Жунид и хотел это сделать.

    Допрашивали его в одной из комнат райотделения. Хаджиби Туков тоже хотел было присутствовать при допросе, но Жунид вежливо и твердо отклонил его просьбу.

    Газиз сидел перед следователями в непринужденной позе, закинув ногу на ногу и, казалось, проявлял живейший интерес ко всему, что происходит в этой неуютной комнатке с двумя письменными столами, сейфом и выцветшей стенгазетой на стене.

    Дараев начал первым, как было условлено.

    — Ваше имя и фамилия?

    — Газиз Хизирович Дзыбов… к вашим услугам, — охотно ответил Газиз.

    — Род занятий?

    — Поэт, с вашего позволения.

    — Стихи, значит, пишете?

    — Нет. Видите ли, я назвал себя поэтом несколько в другом смысле. Люди, по моему глубокому убеждению, делятся на две категории: одни воспринимают действительность такою, какова она есть, другие, в зависимости от своего настроения или вдохновения, если хотите, умеют расцветить мир любыми красками. Согласитесь, что последние имеют право хотя бы в мыслях причислять себя к поэтам…

    — И вы включаете себя в их число? — спросил Дараев.

    — Включаю — не то слово. Я ощущаю себя в их числе. К сожалению, таких людей значительно меньше, чем всех прочих, и их труднее найти. Впрочем, я оговорился: не к сожалению, а к счастью. Ведь избранные — это всегда те, которых меньше, не правда ли?

    Он явно издевался над ними!

    В глазах у Дараева уже вспыхнул было недобрый огонек, но Жунид незаметно положил ладонь ему на колено, показывая, что все идет, как полагается, и не следует нервничать.

    — Вы правы, — любезно ответил Жунид. — Избранных действительно всегда меньше. Но если вникнуть в смысл глагола «избирать», то никогда не мешает поставить себе вопрос: кем избранных и для какой цели? Не станете же вы, например, отрицать, что преступников меньше, чем честных людей? Означает ли это, что преступники — избранные? Едва ли. Скорее — отверженные…

    — Не скажите, — с интересом посмотрев на Жунида, ответил Дзыбов. — Я глубоко убежден, что если к этим отверженным, как вы говорите, добавить потенциальных преступников, которые не стали ими фактически по разным причинам, то честных людей не останется вовсе…

    — А я убежден в обратном, — возразил Жунид. — Если разбудить в любом или почти любом преступнике его добрые начала, дремлющие, так сказать, то и он будет честным человеком. В общем, я привык смотреть на преступника как на потенциально честного человека… Но если вы не возражаете, мы покончим с этой, безусловно, любопытной дискуссией и возвратимся к делу. Я попрошу вас отвечать на вопросы коротко и ясно.

    — Хорошо, — уже без иронии отозвался Дзыбов. — Спрашивайте, я готов отвечать.

    — Сколько вам лет? — спросил Дараев.

    — А это имеет значение?

    — По-моему, мы договорились: вы отвечаете коротко и ясно.

    — Виноват. Давняя привычка: не умею обходиться без лишних слов…

    — Итак?

    — Тридцать семь.

    — Где вы учились?

    — Ставропольская гимназия. Известная гимназия… — В голосе Газиза прозвучало сожаление. — И люди там были известные… Неверов, Юхотников… да мало ли.

    — Вы именно ее закончили?

    — Нет. Отец уехал из Ставрополя и забрал меня. Кончал гимназию я уже в Екатеринограде… мечтал стать юнкером…

    — Чем вы занимались после революции?

    — Традиционный вопрос. Знаете, мне столько раз его уже задавали, что…

    — Короче, пожалуйста, — не дал ему разглагольствовать Жунид.

    Дзыбов театрально развел руками, как бы призывая Дараева в свидетели, что он, Газиз, изо всех сил старается быть полезным, а ему в этом так недальновидно мешают.

    — Видите ли, — сказал он, поиграв глазами, — я буду с вами откровенен: то, что происходило тогда вокруг, особого сочувствия у меня не вызывало… Сначала я просто болтался. Потом, когда отец погиб, я пытался поступить в вуз. Но к нам, белогвардейским сынкам, сами знаете, отношение было не слишком доверительное. Словом, меня не приняли… Кстати, прошу заметить: ни в каких оппозициях и прочем не участвовал. Я не знаю, зачем вы меня сюда вызвали, и не догадываюсь, но говорю это так, на всякий случай…

    — Где вы были в ночь с двадцать первого на двадцать второе сентября? — будничным тоном спросил Жунид.

    В глазах Газиза мелькнуло мимолетное выражение настороженности. И сейчас же погасло. Впрочем, может, Жуниду и показалось.

    — Прошел месяц. Я не помню.

    — Знакомы с Талибом Бичоевым?

    Дзыбов повел плечами, как бы отрицая саму возможность близкого знакомства с каким-то там сторожем.

    — Я знаю его. Он знает меня. И только.

    — Давно встречались с ним? — вмешался Дараев.

    — Ах, вот в чем дело… — понял Газиз. — Числа я не помню, но, действительно, в конце сентября я с двумя приятелями приезжал к нему попросить парочку арбузов. Мы устраивали маленький кутеж по поводу… хотя нет, — без повода… А у Талиба — отменные дыни.

    — С кем вы были?

    Газиз улыбнулся и тихо, но твердо ответил:

    — Извините, но у меня правило: никогда не называть имен и фамилий без крайней необходимости. Тем более — в беседе с работниками угрозыска.

    — Почему? У вас был горький опыт? — быстро спросил Жунид.

    — Нет. Из элементарного чувства порядочности. Ни я, ни те люди не совершили ничего противозаконного, мне они также ничего плохого не сделали. За что же я должен наградить их кучей хлопот? — Вы станете их вызывать, расспрашивать Бог знает о чем. Кому это приятно? Вот почему говорю вам сразу: не назову ни одного имени…

    — Вы были двадцать первого сентября в Чохраке, — решительно перебил Жунид. — Что вы там делали?

    — И на этот вопрос я отвечать не обязан, — уже несколько раздраженным томом ответил Газиз. — Но скажу: я приехал туда из другого аула за водкой. Я же сказал: устраивался легкий кутеж…

    — Неубедительно, Дзыбов, — вставил Вадим.

    — Значит, вы категорически отказываетесь отвечать, с кем приезжали к Бичоеву на бахчу? — продолжал Шукаев.

    — Да.

    — Когда у вас была встреча с Асфаром?

    Газиз и ухом не повел. Закинул ногу на ногу и, зевнув, ответил, что не знает никакого Асфара. Потом попросил разрешения закурить и достал массивный, серебряный портсигар. Жуниду, правда, показалось, что и невежливая зевота Дзыбова, и его размеренные, неторопливые жесты, когда он закуривал, чересчур нарочиты. Но полной уверенности в этом у Жунида не было.

    Они бились с ним еще с полчаса, но с таким же успехом, можно было выведать что-либо у каменной статуи, на которой нет ни единой надписи. Газиз не молчал, но его разговорчивость, которая в любое другое время могла бы вызвать у Вадима и Жунида интерес или, по крайней мере, любопытство, сейчас была совершенно невыносимой. Этот несносный тип с отлично подвешенным языком болтал без умолку, но, в сущности, не сказал ни единого слова.

    — Довольно, — с трудом сдерживая накипавшую злость, сказал Шукаев. — Вам, Дзыбов, придется еще немного побыть со мной, пока Вадим Акимович произведет обыск в вашем доме. Бери, Вадим, Коблева и действуй! Обшарьте каждый закоулок. Самым тщательным образом!

    — Вы не имеете права! — угрожающе произнес Дзыбов.

    — Вадим Акимович, поспешите! — повторил Жунид и, не удостаивая Дзыбова взглядом, закурил. Он хорошо понимал, что если обыск не даст результатов, то это не сулит ему ничего хорошего. Ни для задержания Дзыбова, ни для производства обыска у него пока нет никаких оснований.

    И все-таки это было единственно правильным и необходимым сейчас. Жунид не мог ничего объяснить, но он чувствовал, что напал на верный след. Чем спокойнее и независимее держался Газиз, тем все больше крепла уверенность Жунида в его виновности.

    Газиз держался слишком спокойно и независимо, слишком естественно. И в этом была фальшь.

    …Дараев и Коблев отсутствовали около часа. Все это время Жунид пытался найти хоть какую-нибудь зацепку в показаниях Газиза, но безрезультатно. Он уже начал терять терпение, хотя и не подавал виду.

    Оба курили и совсем задымили комнату к тому времени, когда, наконец, возвратились Дараев и Коблев.

    Глаза у Вадима Акимовича удовлетворенно и хитро поблескивали. Войдя, он быстро нагнулся к Жуниду и зашептал ему что-то на ухо.

    — Да. Сейчас. Пусть Коблев принесет, — вслух ответил Шукаев.

    Коблев принес и положил на стол старый армейский вещевой мешок. Шукаев осторожно развернул слежавшуюся заскорузлую материю.

    — Ваш?

    — Не знаю… я хозяйством не занимаюсь. Для чего мне такая рухлядь?

    — Бросьте, Дзыбов, — вмешался Вадим, торжествующе поглядев на Газиза. — Вещмешок найден у вас, но принадлежал он бывшему табунщику конефермы колхоза «Заря» Аскеру Чичу до того, как вы или ваши сообщники похитили его вместе с сушеной бараниной. Я потому и задержался, если хотите знать, что искал Чича. Он узнал рюкзак…



    Все это Вадим выпалил одним духом, словно боясь, что ему помешают и не дадут досказать. Шукаев сдержал улыбку и с интересом повернулся к Дзыбову. «Ну, как же теперь вы поведете себя, господин артист?», — казалось, говорил его взгляд.

    — Чушь, — жестко отрезал Дзыбов. — Я отродясь не бывал ни на какой конеферме. Все. И знаете, граждане, я по горло сыт уже и разговорами, и вашим обществом. Разрешите мне откланяться?

    — Перестаньте паясничать, — остановил его жестом Шукаев. — Вы арестованы по подозрению в угоне лошадей с конефермы колхоза «Заря» и в убийстве сторожа Трама Лоова.

    — Абсурд! — все еще сохраняя самообладание, повысил голос Газиз.

    — Назовите ваших сообщников!

    — Я отказываюсь отвечать на любые вопросы, — снова прежним ровным тоном заявил он. — И сегодня, и завтра, и послезавтра. Сажайте меня, если считаете, что имеете право.

    Когда Дзыбова увели, Жунид распахнул форточку и в изнеможении сел опять на стул.

    — Все жилы, проклятый, вымотал, — простонал он, ероша рукой волосы. — Как и где ты нашел эту штуку, Вадим?

    — Ты знаешь, к стыду моему, должен признаться, что я несколько раз перешвыривал вещмешок с места на место. В сарае у него барахло разное сложено — старые хомуты, шлея, вожжи (кстати, их тоже нужно будет проверить) — там и мешок лежал; мы с Махмудом уже собирались уходить, когда меня вдруг осенило!

    — Вспомнил? — улыбнулся Жунид.

    — Точно. Глянул в свой блокнот — точно: старый брезентовый рюкзак тоже пропал с фермы в ночь убийства… Тогда я его и прихватил… нашли Чича. Он признал. Вот все.

    — Молодец, — искренне сказал Жунид. — Если бы ты пришел с пустыми руками, не знаю, что бы я делал…

    Дараев даже слегка покраснел от удовольствия.

    — Кто же он все-таки? — рассеянно проговорил Жунид.

    — Кто?

    — Дзыбов. Главарь всей этой шайки? Или только один из исполнителей?..

    12. Побег

    Наконец-то в руках у Жунида и Вадима оказалось хоть одно вещественное доказательство — рюкзак с чохракской конефермы. Как он попал к Газизу, — это уже другое дело. И вот тут-то и было главное затруднение. Такого типа, как Газиз Дзыбов, Жуниду еще встречать не приходилось. Почти полуторачасовой допрос прошел впустую. Дзыбов охотно, «из любви к искусству», как он сам признался, болтал на любую тему, но наотрез отказывался отвечать на вопросы, которые могли навести на след остальных участников налета. Слово «остальных» Жунид употреблял условно: он был глубоко убежден, что Дзыбов побывал на конеферме в ночь убийства сторожа. Но как доказать это?..

    День выдался ненастный. С рассвета сеял мелкий монотонный дождь, полируя холодным и мокрым блеском крыши домов, телеграфные столбы, глинистые дороги, разъезженные колесами бричек так, что колеи совсем утонули в глубине проселков, а колеса повозок проваливались в них по самые ступицы. Над рекой Фарсой, над ближним лесом курился волнами туман и, сплетаясь с сетью дождя, оседал на кронах деревьев, на плоской неуютной поверхности воды.

    Дараев и Жунид сидели у Тукова в кабинете и вполголоса разговаривали, вырабатывая план дальнейших действий. Вадим советовал наведаться к Хахану Зафесову в том случае, если Газиз и дальше будет упорствовать и продолжать свои «философские» импровизации на допросах. Жунид не соглашался, говоря, что он знает Зафесова как облупленного и уверен в бесполезности разговора с ним до тех пор, пока разговор этот не будет угрожать безопасности и свободе самого Хахана.

    Вошли Туков и Коблев.

    — Ну, что нового, товарищи областные работники? — поздоровавшись, спросил начальник отделения.

    — Мало утешительного, — уклончиво ответил Дараев. — Наверно, придется еще раз допросить Дзыбова…

    — Не завидую я вам, — иронически заметил Туков, садясь за стол. — Мне как-то пришлось с ним беседовать… Лучше босиком по крапиве ходить… Любое слово он так перевернет, что забудешь, о чем говорить хотел… Грамотный, черт…

    — Хаджиби Кербекович, — напомнил Коблев. — Там вас ждут в приемной.

    — Зовите всех. И дежурного ко мне, — начальственным тоном распорядился Туков и открыл сейф. — Вы, товарищи, извините, мы тут займемся делами… На лубзаводе — кража. Брезентовые палатки увели, и несколько бухт джутового каната…

    Шукаев встал.

    — Мы уйдем в другую комнату…

    — Нет, пожалуйста, оставайтесь, если хотите…

    Жунид и Вадим направились к дверям. К Тукову вошли сразу несколько человек из работников РОМа.

    — Терпеть не могу, когда без надобности прибегают к воровскому жаргону, — сказал Шукаев уже в коридоре. — «Брезентовые палатки увели…».

    — Ивасьян тоже любил такие словечки, — отозвался Вадим.

    Во дворе оглушительно грянули три выстрела, прозвучавшие почти одновременно.

    Следователи переглянулись. У обоих мелькнула одна и та же мысль.

    — Газиз! — вскрикнул Шукаев и бросился к выходу Вадим помчался за ним. В отделении захлопали двери…

    — Помдежа — ко мне! — крикнул Туков, выслушав невразумительный рассказ растерявшегося охранника. — Помдежа — ко мне! — еще громче повторил он.

    Шукаев стоял в стороне с Вадимом. Он был так поражен случившимся, что в первый момент не нашелся даже, что сказать. Побег Газиза Дзыбова грозил осложнениями, о которых не хотелось и думать. Снова обрывался с трудом нащупанный след.

    Крики Тукова, возбужденные голоса Махмуда Коблева и других работников отделения, собравшихся во дворе, — все это сейчас не задевало сознания Жунида. Он пытался представить себе обстоятельства побега, насколько это возможно было сделать по тем отрывочным сведениям, которые сообщил Тукову помощник дежурного.

    Случилось так, что, проходя мимо камеры Газиза в КПЗ, помдеж Тлишев услышал голос заключенного и подошел к двери. Дзыбов попросил отвести его к Шукаеву якобы для того, чтобы сообщить последнему что-то важное. Тлишев открыл дверь камеры своим ключом и выпустил Газиза. Запирая камеру, завозился с задвижкой. Погнутый смыч ее никак не входил на свое место. Пока он пытался справиться со щеколдой, пробуя выгнуть ее в обратную сторону с помощью бородки ключа, Дзыбов выбежал во двор, в три прыжка пересек его и, вскочив на пожарную бочку с песком, перемахнул через забор. На колючей проволоке остался кусок синего сукна от штанины.

    Стрелял Тлишев уже, как говорят, «в пустой след», больше для того, чтобы поднять тревогу. Сунув пистолет в — кобуру, снова бросился в КПЗ, неизвестно зачем. Растерялся.

    — Вадим, — вполголоса сказал Шукаев, — сейчас Туков должен организовать погоню… Отправляться на поиски беглеца нам вдвоем будет, пожалуй, слишком большой роскошью. С группой, которую даст Хаджиби, пойдешь ты. Я останусь в ауле. Попробую разузнать здесь что-нибудь еще…

    — Я готов, — сказал Дараев.

    — Хаджиби Кербекович, — обратился Жунид к Тукову. — Нужно немедленно начинать поиски. Ищейка у вас есть?..

    — Я уже приказал, — важно кивнул Туков. — Сейчас придет проводник Алехин со служебно-розыскной собакой Джексом… С Алехиным пойдут… вы, Коблев…

    — И я, если разрешите! — подскочил Тлишев, заглядывая в глаза начальнику.

    У него было такое огорченное лицо, что Жуниду стало его жаль, хотя едва ли беспечное поведение незадачливого помдежа заслуживало оправдания.

    — Я тоже — с Алехиным и Коблевым, — сказал Дараев. — Жунид Халидович останется здесь…

    — Вот и добро! — обрадовался Туков. — Людей у нас мало… Тлишев, ступайте ко мне в кабинет, я сейчас приду и тогда поговорим… Никуда вы не пойдете: по вас гауптвахта плачет…

    Тлишев понуро побрел к зданию, опустив плечи.

    Туков пробыл у себя минут пятнадцать, очевидно, «снимая стружку» со своего провинившегося подчиненного, потом сел в тачанку вместе с приехавшим из области оперуполномоченным и уехал на лубзавод.

    Проводника не было. Жунид нервничал. Мало того, что не смогли как следует наладить охрану, так теперь еще всякие проволочки.

    Наконец Алехин явился. Небольшого роста, рыжий, с непроспавшейся физиономией. Дараев скептически оглядел его.

    — Где ваша собака?

    — У нее повреждена лапа, — хмуро ответил тот. — По инструкции я не имею права применять больную собаку. Да и следа она не возьмет…

    Дараев еще раз окинул Алехина взглядом. Гимнастерка топорщится под сползающим на живот ремнем, сапоги нечищенные, подворотничок грязный.

    — А по какой инструкции вы являетесь в отделение в таком помятом виде?

    Алехин молча одернул гимнастерку.

    — Что с лапой вашего Джекса?

    — На колючку наступил…

    — Я — старший оперуполномоченный областного угрозыска Шукаев, — сказал Жунид. — И ответственность беру на себя. Сейчас же идите за собакой. И чтобы были здесь не позже, чем через десять минут! Ясно?!

    — Есть! Слушаюсь! — заморгал Алехин. — Можно идти?

    — Да. Поторопитесь.

    — Ну, Вадим, ни пуха, ни пера, — сказал Жунид, когда за проводником звякнула калитка. — Не мне тебе объяснять, как важно найти Газиза. И заметь: побег не случаен. Дзыбов не хуже нас с тобой понимал, что рюкзак изобличает его с головой. И сегодня это лишний раз подтвердилось.

    — Постараюсь, — без всякого хвастовства в голосе ответил Дараев. — Махмуд, вы готовы?

    — Так точно!

    …Ищейка действительно чуть прихрамывала, но сразу же уверенно взяла след.

    Кроме Дараева, Коблева и Алехина на поиски беглеца добровольно вызвались идти два молодых осодмильца, которых Жунид коротко проинструктировал.

    На окраине аула Джеке остановился, принюхиваясь.

    Потом наклонил морду и стал ковырять носом землю у себя под ногами. Алехин ослабил поводок и опустился на колени, прямо на мокрую глину, наблюдая за собакой.

    Уже начинало темнеть. Нудный бисерный дождик, который сыпал, не переставая, весь день, прекратился, но зато теперь на аул наползал туман. Дараев включил электрический фонарь.

    Джеке нырнул в кустарник. Алехин и осодмильцы тоже зажгли свои фонари, Коблев обнажил пистолет.

    — Нет, Махмуд, — заметил его жест Дараев, — Газиз не так прост, чтобы застрять здесь в кустах.

    Потаскав Алехина по колючим зарослям спутанной увядшей ежевики, Джеке снова натянул поводок и помчался к реке. Бежать пришлось около километра.

    — Разувайтесь, — крикнул проводник, следя за собакой. — Пойдем вброд через Фарс!..

    За эти полчаса Алехин показался Дараеву гораздо симпатичнее, чем вначале. Работал он споро. Остановив Джекса, разделся, одежду деловито связал ремнем и, прикрепив ее себе сзади на шею, не оглядываясь, вошел в холодную воду.

    Дараев и Коблев последовали его примеру. Осодмильцы было заколебались, но потом тоже разделись и догнали группу.

    — Теперь побольше двигайтесь, — буркнул Алехин, когда все оделись, стуча зубами от холода. — А то застынете… Джеке! След! След!..

    Поначалу ищейка металась по берегу, потеряв направление, потом остановилась и подняла морду кверху.

    — Верхнее чутье! — с гордостью сказал проводник.

    Овчарка рванула поводок и помчалась к стоявшему невдалеке одинокому домишке. По правому берегу Фарса тянулся довольно большой аул Дейхаг.

    Дом был огорожен невысоким дощатым забором. Собака легко перескочила через него. Пришлось перелезать и людям, чтобы не терять времени: ворота и калитка находились с другой стороны.

    Домишко — неказистый, маленький, крытый камышом. Вокруг огород — высохшая ботва недавно вырытой картошки.

    Подбежав к деревянному порогу, Джеке зарычал. Шерсть на загривке поднялась дыбом.

    — Окна! — кивнул Дараев осодмильцам. — Охраняйте окна.

    Сам он подошел к двери и хотел уже стучать, как она открылась. Выглянул пожилой человек в нижнем белье.

    — Опоздали, — хрипло сказал он, увидев в свете фонарей собаку и людей, одетых в милицейскую форму. — Сейчас я оденусь.

    Вадим, выставив ногу, не дал ему закрыть дверь и протиснулся внутрь.

    — Оденетесь в нашем присутствии! Коблев, ребята! Идите за мной.

    Когда хозяин засветил керосиновую лампу, Дараев разглядел, наконец, его лицо.

    — Зафесов?!

    — Я и есть… — хмуро отозвался старик, натягивая штаны. — Только ничем я тебе, начальник, не помогу… Скрывать не стану: был Газиз у меня. Был и ушел. Бурку взял, коня взял… и ушел. Далеко теперь…

    — Куда он направился?

    Зафесов застегнул воротник рубашки, помедлил и, прищурившись, поднял руки:

    — Про то я не знаю. Про то аллах знает…

    — Предъявите ваши документы, — сказал Дараев, с интересом разглядывая бывшего вожака всех конокрадов и абреков старой Адыгеи. Это была первая встреча Вадима Акимовича с Хаханом Зафесовым. Дараев знал его только по рассказам Жунида и фотографиям регбюро.

    Зафесов вел себя совершенно спокойно. Достал из кармана связку ключей, открыл старый, изъеденный шашелем шкаф и взял с полки бумаги. Пока Дараев просматривал паспорт и многочисленные справки об отбытии сроков наказания, Хахан безучастно сидел на табуретке. Только руки его были неспокойны. Крупные кисти с узловатыми жилистыми пальцами, когда-то, видимо, тонкими и красивыми, беспрестанно двигались. То он потирал ими колени, то вкладывал одну в другую, ладонь в ладонь.

    — Осмотрите дом и двор, — коротко сказал Дараев, обращаясь к Махмуду Коблеву. Тот послушно вскочил и вместе с одним из осодмильцев приступил к обыску. Но, как Дараев и ожидал, ничего особенного они не нашли.

    — Рассказал ли вам Дзыбов, как он бежал из-под конвоя? — спросил Вадим старика.

    — Зачем спрашиваешь, начальник? — без улыбки отвечал Зафесов. — Ваше угро знает, что старый Хахан — нейтралитет. С тех пор, как Советская власть стала на Кубани, Хахан никому ни зла, ни добра не делает. Живет тихо. Ни кого ни о чем не спрашивает. Если секрет ему скажут, он не выдаст. Гость придет — примет. Накормит, напоит, в дорогу проводит. Газиз гостем приходил. Бурку просил, коня просил. Я дал.

    — Какой может быть нейтралитет? — возмутился Махмуд и покраснел, сетуя на себя, что не выдержал и вмешался в допрос.

    — Э-э! Сынок! — горделиво усмехнулся хозяин и продолжал, по-прежнему говоря о себе в третьем лице: — Ты еще не появился на этот свет, когда Хахан на лихом коне с десятком добрых джигитов нападал на байские усадьбы. Билбаев Хахан. Деньги и скот отбирал, бедным отдавал. Кулаков тоже не жалел. А теперь нет ни баев, ни кулаков. Коммунисты всех прогнали. Кого теперь грабить? На крестьянина Хахан еще руки не поднимал. Вот и есть нейтралитет…

    — Да поймите же вы, что ваше невмешательство — на руку именно врагам Советской власти! — вскипел Дараев. — И Газиз этот — белогвардейский сынок и конокрад, а возможно, и убийца… И вы помогли ему скрыться!..

    — Газиз — мудрый человек, — стоял на своем хозяин. — Газиз — гость. Молод ты еще, начальник, учить старого Хахана.

    — Ладно. Пусть гость. Где он сейчас?

    Зафесов с досадой посмотрел на следователя. «Я же сказал тебе один раз, — можно было прочесть на его лице. — А ты опять за свое…»

    — С тобой говорить больше не буду, начальник, — сердито сказал Хахан. — Пустой разговор. Газиз бурку взял, лошадь взял и уехал. Все. Больше не знаю…

    — Какую лошадь? — преодолев свою обычную робость, вставил Махмуд. — Мы осмотрели сарай. Там и не пахнет конем — ни помета, ни корма нет…

    Зафесов взял со стола лампу и, прибавив огня, поставил ее на подоконник.

    И только тут Вадим Акимович понял.

    — Махмуд! Сейчас же уберите лампу с окна! Алехин — пускайте собаку во двор!..

    Но сколько проводник ни понуждал своего Джекса, тот не мог взять следа и возвращался к порогу дома.

    …Той ночью Вадим Дараев лишь наполовину разгадал хитрость отставного главаря абреков. Хахан действительно дал Дзыбову бурку, но коня не мог одолжить беглецу по той простой причине, что такового у него не было. Газиз ушел минут за пятнадцать-двадцать до появления преследователей у Хахана. Лампа была условным знаком. Газиз знал, что если она появится на подоконнике, значит, — погоня возобновлена.

    Одного Дараев не понял: собака не брала след потому что Газиз ушел в сапогах Хахана Зафесова, унося свои под мышкой.

    Вадим до того был огорчен неудачей, что ему не хотелось показываться на глаза Шукаеву А куда пойдешь среди ночи, если сбитая с толку ищейка не берет след?

    * * *

    Станица Гаевская ничем как будто не отличалась от десятков других кубанских станиц. Неровные захламленные улицы, пыльные летом, грязные осенью и зимой, если зима выдавалась слякотная, с чахлыми тополями и вечным лаем матерых волкодавов, громыхающих железными цепями во дворах. Низенькие саманные или деревянные домики с расписными ставнями и фронтонами, выкрашенными в самые невообразимые цвета, по которым легко можно было догадаться, какими красками располагало в том или ином году гаевское станпо. Правда, здесь были уже электричество и почта. В остальном Гаевская оставалась в те годы прежним казачьим захолустьем. Лежала она в стороне от больших дорог, ни во времена оны, ни теперь не обнаруживал никто в ее недрах ни золота, ни нефти, ни торфа, словом, ничего такого, что могло бы привлечь сюда людей из города и наполнить станицу шумным дыханием новой жизни.

    Единственной достопримечательностью Гаевской было довольно высокое полутораэтажное кирпичное здание, торчавшее несколько на отшибе, у самой дороги. Это был бывший купеческий особняк, половину которого занимал пятидесятилетний Алексей Буеверов, дальний родственник купца, последнего владельца дома, исчезнувшего неведомо куда в революцию. Каким образом предприимчивому Буеверову удалось доказать новой власти свои права хотя бы на часть дома, никто из обитателей Гаевской не знал. Во всяком случае, он владел этой половиной. А во второй вольготно размещалась закусочная «Олень», которой заведовал все тот же всегда улыбающийся толстяк Алексей Буеверов.

    Днем возле «Оленя» царствовала сонная тишина, зато к вечеру, особенно по субботам, это злачное место наполнялось голосами подвыпивших казаков, песнями под гармонику, а то и надрывом цыганских романсов, когда в «Олене» собиралась шумная компания заезжих гуляк и вслед за ними — добрая половина кочующего вблизи табора.

    Надо сказать, что в такие вечера гаевские бабы люто ненавидели Буеверова и вверенное его заботам питейное заведение, отвлекавшее их мужей от домашнего очага. Но приходил день, местные хозяйки наведывались к Буеверову за дефицитными уксусом или перцем для своих домашних солений, а то и за дешевым мясцом дикого кабана или зайца, которое почти всегда водилось у Алексея Петровича, дружившего с браконьерами, и мир между ним и казачками восстанавливался до следующей субботы.

    Потому, видно, и держался «Олень», что Буеверов кому угодно мог оказаться полезным. Кроме того, ходили по станице строго секретные байки, что с людьми, которые не поладили с Алексеем Петровичем, случались неприятные вещи. То цыгане угонят лошадь, то ни с того, ни с сего загорится сарай, то милиция непостижимым образом пронюхает о тщательно скрываемом самогонном аппарате.

    Словом, вся Гаевская твердо усвоила: с Буеверовым надо жить в добрососедских отношениях и поменьше соваться в его дела.

    А что «дела» какие-то были, подозревали многие. В будние дни во дворе особняка иногда ржали кони, открывались ворота, пропуская запыленные в долгой дороге повозки или даже небольшой гурток лошадей.

    Кое-когда случалось, что «Олень» был закрыт и вечером, хотя из-за плотно прикрытых ставен доносились песни и пьяные возгласы. Это кутил с неизвестными приятелями сам хозяин. Но было у Алексея Петровича золотое правило, которому он неукоснительно следовал по субботам и воскресеньям закусочная полностью работала на станичников.

    Хмурый октябрьский день кое-как дотянулся до вечера. Прошел он серо и сумрачно. На грязные, раскисшие улицы никто не показывал носа, разве что прошлепает на своей сивой кобыленке станичный почтальон — и снова тихо. Перед вечером неожиданно прорвались над ольховым лесом тугие тучи, и солнечные лучи, бледные и слабые, полоснули по притихшей реке, по крыше буеверовского «Оленя», по облупившейся стене старой водяной мельницы, наполовину сломанное колесо которой почернело от времени и обросло мхом.

    Алексей Петрович принимал в тот вечер гостей. Двери «Оленя», расположенные прямо под вывеской, были давно закрыты. За четырьмя деревянными столами закусочной, составленными вместе и ломившимися от всякой всячины, сидели шестеро мужчин и две женщины.

    Гости были уже, что называется, «на взводе», и только один Буеверов, верный своей привычке, пил мало, изредка подходя к дверям и прислушиваясь.

    И было отчего беспокоиться. Сегодня в «Олене» собрались именитые гости. По крайней мере в жизни и благополучии Алексея Петровича эти несколько мужчин играли немаловажную роль.

    Во главе стола, исполняя роль тамады, сидел Асфар Унароков, бывший деникинский ротмистр, а теперь — человек, ведущий двойную жизнь. Для всех было у него другое имя и тихое местожительство в отдаленном ауле, для Буеверова же Асфар был человеком вольной судьбы, иначе говоря, — разбойником и конокрадом.

    Унароков пил много, хмелел с трудом, отчего его темно-карие глаза подергивались дымкой едва скрываемой злости. Пьяный он становился злым и порывистым.

    Одет он был без претензий, хотя и во все новое: коричневая косоворотка навыпуск, армейские брюки и сапоги. Лицо маленькое, смуглое. Тонкие черные усики над верхней губой и властный тяжелый взгляд.

    По левую руку от Асфара сидел Тау, первый друг и помощник ротмистра. Этого сразу можно было запомнить: совершенно круглая, как арбуз, бритая голова, узкие насмешливые глаза, которые в сочетании с широкими скулами делали его похожим на монгола, и изуродованное ухо, лишенное верхней половины. Оставшаяся его часть смялась и съежилась, как сожженная бумага.

    Среди остальных выделялся зычным голосом и хвастливыми интонациями черный, как уголь, цыган, бабник и гуляка, атаман кочующего вблизи Гаевской табора. Звали его почему-то Феофаном третьим, и по всякому поводу он вставлял в свою речь непонятную приговорку «вон-да!».

    Рядом с ним застыл на стуле его постоянный спутник, мастер по сбыту краденых вещей, лохматый угрюмый цыган Парамон Будулаев. Он был единственным поверенным атамана во всех делах, включая сердечные. Хорошо вышколенный, он ловил взгляды своего хозяина, готовый предупредить малейшее его желание, и больше помалкивал.

    Тише всех вел себя местный почтальон Арап Хохлов, длинный нескладный детина с удивительно голубыми глазами, навечно, казалось, затаившими недоуменное выражение.

    И, наконец, Мустафа Зизарахов, друг и сотрапезник Дзыбова. Круглое, осоловевшее лицо Мустафы блестело, как медный таз. Он пил и потел. Потел и пил, будто задавшись целью накачать себя самогоном до основания. Впрочем, ротмистр несколько раз намекал, что у Мустафы был повод для того, чтобы «надраться в стельку». Зизарахов не отвечал на придирки.

    Женщины напропалую кокетничали и хихикали. Одна из них — русоголовая, лет тридцати в темно-малиновом суконном платье, звалась Ларисой и была родной сестрой Агапа и супругой Алексея Петровича. Заняла она эту почетную должность год назад, когда Буеверов овдовел.

    Молодую цыганку Риту притащил с собой Феофан третий. Она строила глазки ротмистру и, бренча на гитаре, тянула надтреснутым контральто старинный романс: «Я вам не говорю… (у нее это выходило: «не говору…») про тайные страданья…».

    Феофан ревновал и толкал певицу под столом коленкой.

    — Баста! — хлопнул Унароков ладонью по столу: — Рита, хватит песнопений. Мы о деле говорить будем…

    Женщины переглянулись и упорхнули на половину Буеверовых. У Алексея Петровича был железный закон: разговор о делах — не для женских ушей.

    — Думаешь, я не знаю, почему ты нос в тарелку опустил? — обращаясь к Мустафе Зизарахову, сказал ротмистр, когда женщины скрылись. — Может быть, ты сам скажешь?

    — А чего мне гово… говорить? — заплетающимся языком ответил Мустафа.

    — Ты не знаешь?

    — Он не знает? — иронически поддержал Буеверов, похлопывая себя по тугому животу.

    — Говори, вон-да! — не остался в стороне и Феофан третий.

    — Он скажет, за это я ручаюсь, — проскрипел Тау. Голос у него был тихий и хриплый. Как будто на ржавых не смазанных петлях поворачивалась тяжелая дверь. Тау замолчал и выразительно поиграл столовым ножом.

    — Вы что? — испугался вдруг Мустафа. — Я разве скрываю?.. Да вы же и сами знаете: Газиз влип… взяли его два дня назад. Сидит в КПЗ.

    Тау положил нож на место.

    — Почему молчал раньше? — как всегда, улыбаясь, спросил Буеверов, отхлебнув самогона и жуя соленый огурец. Улыбался он все время, но иногда улыбка его заставляла собеседника поежиться.

    Мустафа, отрезвев, зябко передернул плечами.

    — Я… я сказал бы все равно…

    — Ладно, — оборвал Унароков. — Хватит. Что будем делать? Кто знает этого Шукаева? Нужно ли его опасаться?..

    — Я знаю. Слышал о нем от Хахана, — сказал Тау. — Да, его надо бояться, Асфар. Он не отстанет. Хахан советовал уходить с Кубани.

    — Так уж и уходить?. — швырнув на пол куриную кость, пробормотал Унароков.

    — Да. А почему бы нам не смыться в Абхазию?

    — Он прав, — деловито заметил хозяин.

    — Тогда решено, — согласился Асфар. Чувствовалось, что он дорожил мнением Буеверова.

    — А как же Газиз? — несмело спросил почтальон.

    — О нем надо подумать, — согласился Унароков. — Агап верно говорит. Как ты считаешь, Тау?

    Одноухий ничего не ответил. Буеверов тихонько кашлянул. Феофан опустил глаза.

    Волосатые руки Парамона сжались в кулаки. Агап торопливо схватил кусок домашней колбасы и принялся очищать с нее шкурку.

    — Та-а-к, — медленно произнес Унароков, обведя глазами всех. Взгляд его остановился на Мустафе, который, казалось, ждал этого.

    — Видишь? — продолжал ротмистр. — Они все понимают не хуже меня. Попасть в КПЗ к этому Шукаеву, конечно, недолго. Но вот не завалить своих товарищей — это уже другое. А наш Газиз, по-моему, всегда очень любил собственную персону…

    — И не очень любил всех нас… — вставил Буеверов.

    — Вот именно. Кроме того, он умен и хитер.

    — Даже слишком умен, — прохрипел Тау злобно. — Ставил себя паханом..

    Асфар потемнел и сжал кулак.

    — Я держал его крепко! Но я знал, что ему нельзя давать воли… Такие умники, воображающие, что они лучше всех, и становятся…

    — Подлюками, — закончил Феофан третий. — Вон-да! Давайте выпьем!

    — Заткнись! — гаркнул Асфар, понемногу распаляясь, — Так вот, я спрашиваю всех… — Он сделал паузу. — Можем мы верить, что Газиз будет молчать?..

    — Прости, Асфар, — не утерпел Буеверов. — А как его взяли? Что имеет на него Шукаев?

    — Они устроили ему шмон[22] и нашли тот чертов мешок, — с готовностью ответил Мустафа.

    — Тогда — хана, — заключил Буеверов. — Газиз может продать…

    — Продаст, как пить дать, — добавил Феофан третий. — Газиз это…

    — Все, — прервал его ротмистр. — Подрываем в Абхазию через несколько дней. Хахан будет знать, как поведет себя Газиз. Значит, узнаем и мы, и, если он…

    Унароков выразительно чиркнул ребром ладони себе по шее.

    — Петрович, палатки и джутовую веревку берешь? — спросил он Буеверова.

    — Опасно, — покачал тот головой. — Очень уж близко этот лубзавод. Ну да, чем черт не шутит.

    — А тугрики?

    — Сегодня дам. За мной не пропадет.

    — Ну, теперь выпьем. Наливай, Феофан! — скомандовал ротмистр.

    — Вон-да! — удовлетворенно крякнул атаман. Парамон услужливо пододвинул к нему бутылку.

    …Вскоре возвратились женщины, и пир продолжался. Невесело было одному Мустафе, который, видно, единственный из всех был по-настоящему привязан к Газизу Дзыбову. Он сидел молча, тупо уставившись в стол и без конца пил.

    Захмелевший Феофан, с интересом разглядывавший изуродованное ухо Тау, не удержался от бестактного вопроса.

    — Где это ты, кореш, вон-да, потерял это?

    Круглое скуластое лицо Тау стало кирпичным.

    — А какое твое собачье дело, таборник?

    Асфару захотелось потешиться:

    — Не скромничай, Тау. Расскажи братве эту забавную историю.

    Одноухий метнул в ротмистра тяжелый взгляд, но сейчас же опустил глаза.

    — Ладно. Раз пахан просит… Давно это было. В нашем ауле невзлюбил меня мулла. Гнида паршивая…

    — Ближе к делу, Тау, — подзадоривал Унароков.

    — Ну вот. Поймал он меня однажды во дворе мечети… А с ним два сохсты[23] из медресе были. Оба здоровые буйволы… И спрашивает меня эфенди: «Ты, говорит, сукин сын, признаешь пророка Мухаммеда?» — «Признаю», — сказал я ему. — «Значит, будешь говорить правду?». Заставил он меня поклясться священной чернотой Корана. А потом спрашивает: «В Моздоке был у православных кабардинцев?» — «Был», — говорю… Ну, пришлось сказать, что церковь их я пограбил. Днем молебен слушал, высматривал, как внутрь церкви пробраться, а ночью обворовал. Два здоровенных ковра наколол, серебряное кадило и крест золотой… Стал он требовать долю. Забор вокруг мечети, говорит, сделать надо. А у меня уже несколько дней как ни копейки не было: прокутил все. Ополоумел мулла…

    Тау сжал волосатый кулак и стукнул по столу. Задребезжала посада.

    — Ну? — насмешливо сказал Асфар.

    — Схватили они меня, сохсты эти, а мулла своими крючковатыми когтями давай мне ухо крутить. «Это тебе, говорит, за то, что аллаха забыл, молитву гяуров у них в чилисе[24] слушал! На мечеть пожалел!» И так он мне ногтями изорвал ухо, что с месяц потом не заживало: загнило, почернело, и кусок отвалился совсем… Ну да я припомнил ему потом аллаха… Пятнадцать лет как он кормит червей на том свете…

    Тау замолчал и залпом выпил полный стакан, так посмотрев на цыгана, что у того на весь вечер отпала охота приставать с расспросами к одноухому.

    Асфар раскатисто хохотал.

    …Часу во втором ночи, когда Мустафа уже валялся под столом, а ротмистр лез целоваться к Рите, несмотря на робкие протесты тоже изрядно осоловевшего Феофана, в заднюю дверь «Оленя» раздались три коротких удара.

    Буеверов предостерегающе поднял палец. Все замолчали.

    — Кто-то из наших?! — полувопросительно произнес Асфар. — Кто еще знает наш стук, Петрович?

    — Газиз и Хахан…

    — Открывай!

    Не успел хозяин подняться из-за стола, как дверь открылась, и в комнату вошел… Газиз Дзыбов.

    Феофан так и застыл, поднеся стакан с самогоном ко рту. Ротмистр встал, положив руку в карман галифе, Тау вобрал голову в плечи. Остальные затаили дыхание.

    — Вы что, братия честная? Не рады мне? — подозрительно оглядел их Дзыбов, захлопнув дверь.

    — Как ты открыл? — без своей обычной улыбки спросил Алексей Буеверов.

    — Не задавай глупых вопросов, палаша, — усмехнулся Газиз. — Ну, долго вы будете молчать так? Асфар! По библейской притче в соляной столб превратилась, насколько мне помнится, женщина, а не мужчина… да еще с такими усами, как у тебя.

    — Оставь в покое мои усы, — скрывая раздражение, отозвался Асфар. — Садись и выкладывай…

    Агап икнул и уронил вилку. Буеверов подвинулся и подтолкнул к столу еще один стул.

    — Может быть, мне предложат выпить и закусить? — непринужденно уселся Дзыбов. Оглядывая собравшихся, подмигнул цыганке, Та состроила ему глазки.

    От Унарокова не ускользнул этот обмен любезностями. Но он, видимо, не решил еще, как себя вести в изменившейся ситуации, и молча наливал Газизу самогон. Потом налил себе и, согнав с лица озабоченное выражение, поднял стакан!

    — Ну что ж! Выпьем за смелость и отвагу нашего друга Газиза! Наверно, не так-то легко уйти от Шукаева? — в голосе его слышалась издевка. Газиз уловил ее.

    — Весьма польщен, Асфар! — резко ответил он, поднимая свой стакан. — Рад буду повторить твой тост, когда тебе удастся проделать то же самое!

    Зизарахов завозился на полу, силясь подняться. Газиз только сейчас заметил его.

    — Кто же это упоил моего лучшего друга? Возможно, господин ротмистр?

    — Не шути с огнем, Газиз, — предупредил Тау с угрозой. — Расскажи лучше, за что тебя отпустили? Ссучился? Продал нас?..

    Унароков поставил стакан на стол, расплескав половину на клеенку.

    — Говори! — глухо приказал он. — Довольно темнить. Да не заливай — ты мастер на это.

    Дзыбов спокойно выпил свой стакан и, повертев его перед глазами, вдруг резко отшвырнул в сторону. Попав в горшок с цветком, стакан со звоном разлетелся на мелкие куски.

    — Я вижу, среди вас — полное единодушие, — саркастически улыбнувшись, сказал он. — И вы ждете от меня признания в том, чего я не совершал, и о чем, возможно, мне придется пожалеть..

    — Говори дело — или пожалеешь, что народился на свет, — поднялся со своего места Тау и медленно вытащил из-за голенища нож.

    Женщины умолкли, перестав жевать. Буеверов опасливо отодвинулся от Газиза. Ротмистр снова положил руку в карман.

    Дзыбов молча и совершенно спокойно оглядел своих сотрапезников.

    — Я бежал не для того, чтобы мои уважаемые коллеги учиняли мне допрос. Есть одна деталь, которую вам всем придется учесть… — Газиз говорил неторопливо и ровно, зная, что единственное средство утихомирить и притупить вот-вот готовый разразиться пожар — говорить именно так, ничем не выдавая напряжения, буднично и веско, целиком положившись на завораживающее действие своего дара речи, который уже не раз выручал его из беды, — …придется учесть, что я не сказал Шукаеву ни единого слова… ничего, что могло бы повредить нам всем… И если вы сейчас не соизволите мне поверить, то глубоко ошибетесь… Кроме того, это не совсем так безопасно, как вы думаете…

    Не надо бы Дзыбову произносить этой последней фразы. В глазах Асфара Унарокова вспыхнула ярость, и, уже не сдерживаясь, он рванул из кармана парабеллум.

    — Закройся, легавый пес! — заорал ротмистр.

    Дзыбов понял, что игра проиграна. Но по-прежнему продолжал сипеть, словно не обратив внимания, как по знаку Тау, стараясь не шуметь, ретировались обе женщины и попятился к стене Агап Хохлов. Газиз взял кувшин с самогоном, неторопливо налил себе полный стакан и поднес к губам.

    Стало совсем тихо. Слышно было только, как сопел и чмокал валявшийся на полу Мустафа Зизарахов.

    Дзыбов не выпил налитого самогона. Он вдруг вскочил с места и, плеснув содержимое стакана в глаза Унарокову, швырнул другой рукой стул, на котором сидел, под ноги одноухому Тау. Но, бросившись к дверям, получил подножку от Буеверова…

    Тот, кто случайно проходил в тот момент мимо закрытых ставен «Оленя», слышал, наверное, и шум, и выстрелы, и возгласы проклятий…

    Газиз был вооружен ножом, на всякий случай позаимствованным у Хахана Зафесова. И это спасло ему жизнь. Закусочная была освещена изнутри одной яркой лампой, висевшей под потолком. Сваленный на пол Алексеем Буеверовым, Газиз успел выхватить из-за голенища финку и метнуть ее в лампу, которая лопнула с оглушительным хлопком, осыпав осколками стекла разинувшего рот от удивления и испуга Феофана третьего. Парамон бросился к Дзыбову, но споткнувшись о ножку стула, растянулся во весь свой огромный рост.

    Ударив ногой в живот подскочившего Буеверова, который, громко завопив, плюхнулся мешком на пол, Газиз в момент очутился у двери и уже рванул ее, как вдруг вспыхнул свет фонаря, мелькнуло искаженное злобой лицо Тау и прогремел выстрел.

    Тау стрелял почти в упор, но пуля только обожгла Газизу щеку. Боковым зрением он увидел в колеблющемся свете фонаря скорчившегося на стуле Асфара, протиравшего залитые самогоном глаза и, лягнув Тау ногой, выбросил свое тело на улицу. Тут и настиг Газиза предательский удар Буеверова. Нож вошел под правую лопатку. Дзыбов инстинктивно дернулся, левой рукой схватился за ручку двери и, превозмогая боль, из последних сил с размаху треснул тяжелой дубовой створкой по голове высунувшегося в дверной проем Буеверова.

    За дверью раздались вопли Петровича и глухой звук упавшего грузного тела, загородившего выход.

    Шатаясь, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, Дзыбов добежал до коновязи, обрезал перочинным ножом повод, которым был привязан вороной Карабах Унарокова, вскочил в седло и, обессиленный, повис на шее коня.

    В это время открылась дверь «Оленя».

    — Вот он! Стреляй, Асфар! — послышался крик Тау.

    Унароков выстрелил, но промазал.

    Газиз очнулся и дал коню шенкеля. Карабах взял с места широким наметом и, распахнув ударом копыт неплотно закрытые ворота, понесся по темной улице станицы. Вслед впавшему в беспамятство Газизу еще ударили три выстрела, и донесся заливистый лай потревоженных станичных псов.

    13. Последний «рейд» ротмистра Унарокова

    В отсутствие Дараева Жунид не терял времени даром. Еще раз самолично обыскал дом и двор Дзыбова, допросил его мать, молчаливую и запуганную старуху. Повторный обыск ничего не дал, час, потраченный на допрос, тоже прошел впустую: мать Газиза бормотала, что она ничего не знает и что сын ее — лучший из сыновей во всей Адыгее.

    В тот же вечер Шукаев разыскал бывшего табунщика чохракской конефермы Аскера Чича. Прежнее местожительство, аул Дейхаг, Аскер лет пять назад сменил на Насипхабль из-за своей давней неприязни к Хахану Зафесову, по милости которого отсидел несколько месяцев в тюрьме еще при царском режиме.

    Жунид пробыл у табунщика довольно долго, расспрашивая его о житье и незаметно подводя разговор к людям и событиям, которые могли быть каким-либо образом связаны с интересующим его делом.

    Чич сидел за небольшим столиком напротив Жунида (разумеется, было и угощение: ни один адыгеец не отпустит гостя, не выставив на стол всего, чем богат) и медленно говорил, изредка покрякивая и поглаживая свой массивный подбородок. При первой встрече лицо Чича показалось Жуниду туповатым. — сейчас это впечатление исчезло. Просто ум Аскера отличался некоторой неповоротливостью, мысль его долго тлела, прежде чем вспыхнуть и стать определенной для самого хозяина.

    Аскер между прочим рассказал, что разговор с Шукаевым в управлении он помнит. Не забыл, что обещал «помогать начальнику», и даже кое-что сделал. Вернувшись из Краснодара в Насипхабль, Чич взял отгул в колхозе, оседлал своего коня и несколько дней охотился в окрестных лесах, по всей чохракской низине, пытаясь хоть что-то узнать о похищенных лошадях и налетчиках. Он побывал на полевых стажах, в лесных сторожках, облазил все овраги и балки, но ничего подозрительного не увидел.

    Жунид поблагодарил и хотел уже распроститься, но хозяин стал просить остаться еще ненадолго и выслушать его. Жунид украдкой поглядел на часы — время было возвратиться Вадиму — но не подал виду, что торопится, и приготовился слушать. Чич, отхлебнув бузы из резной деревянной чаши, неторопливо стал говорить.

    То, что он рассказал, поначалу никак не заинтересовало Шукаева, и вспомнил он об этом разговоре только на другой День. Оказалось, что на птицеферме, довольно большой и Доходной, расположенной на берегу Чохрака, вдруг стали все чаще и чаще обнаруживать пропажу птиц. Гуси и утки пропадали почти ежедневно. В день от пяти до десяти штук. Был сам Туков с помощниками, но исчезновение птиц так и осталось загадкой.

    Жунид вежливо пообещал, что займется этим только в том случае, если выкроит время, и, попрощавшись, ушел в отделение.

    …Дараев вернулся во втором часу ночи злой и расстроенный.

    — Не вешай носа, — добродушно заметан Жунид, выслушав его рассказ. — С кем не бывает. А Газиз прошел Крым, Рим и медные трубы. Хитер, проклятый… Кстати, Алехин как следует поводил ищейку вокруг дома Зафесова?

    — Битый час мы толклись там. Прочесали все вокруг метров на двести. Ничего похожего на следы… Такое впечатление, что он действительно ускакал на лошади. Но лошади у Хахана не было… это я точно выяснил..

    Шукаев задумался. Они лежали рядом на двух деревянных раскладушках. Жунид потянулся к выключателю и потушил свет…

    — Давай спать: утром решим, что дальше…

    Дараев начал уже было посапывать, когда Жунид вдруг растолкал его.

    — Ну? Чего ты?..

    — Во что был обут Хахан?

    — Шерстяные чулки… а обувки на нем не было… Я же тебе говорил: мы застали его в одном белье..

    — Во время обыска в доме ты видел где-нибудь сапоги? Вадим недоуменно хмыкнул.

    — Я ж не сапоги искал. Вообще-то дом и двор осматривал Коблев, пока я допрашивал Хахана. Но потом я и сам походил по хате… Подожди-ка!.. — Он приподнялся на постели, пораженный неожиданной мыслью.

    — Что?

    — Сапог я, и правда, не видел!..

    Жунид тихонько засмеялся.

    — Неужели ты думаешь?!.

    — Вот именно! Иначе — почему Джеке не взял след? Газиз надел сапоги или, может быть, ичиги Зафесова, а свою обувь захватил с собой…

    — Какой же я идиот! — в сердцах сказал Вадим Акимович и пошарил рукой в изголовье, разыскивая папиросы и спички.

    — Старый трюк, — сонно пробормотал Жунид. — Да ты не горюй — с каждым может случиться..

    Среди ночи Дараев проснулся от неясного шума во дворе. Вскочив, он включил свет и прислушался. Храп лошади, голос часового из КПЗ…

    — Вставай, — разбудил Вадим товарища. — Что-то стряслось.

    В одном белье они подскочили к окну. Во дворе, освещенном единственным тусклым фонарем, охранник снимал с горячившегося коня чье-то безжизненное тело.

    Наскоро одевшись, Вадим и Жунид выбежали во двор. Часовой уже тащил неизвестного на спине к дверям отделения.

    — Ранен, — тяжело дыша, сказал охранник. — Конь влетел, как бешеный, забор сломал…

    Шукаев присветил фонариком.

    — Дзыбов!? Быстро его — в приемную, на диван! Вадим, беги за фельдшером.

    …Глаза Газиза были закрыты. Дышал он трудно, прерывисто. Его положили на живот — рана оказалась на спине, под правой лопаткой. К приходу фельдшера Шукаев разрезал на раненом гимнастерку, обнажил рану и, повернув Дзыбову голову, влил ему в рот несколько капель спирта, который всегда возил с собой на всякий случай.

    — Я запомню… запомню это… пахан, — чуть слышно прошептал Газиз. Он потерял много крови: гимнастерку на правом боку и пояс брюк заволокло темно-бурым пятном.

    Фельдшер суетливо и не очень умело обрабатывал рану, Жунид и Вадим помогали ему перевязывать.

    — Мне кажется, это не очень опасно?.. Если бы, конечно, не потеря крови… — сказал Жунид, вопросительно глядя на фельдшера.

    Тот покачал головой.

    — Удар был силен. Проникающее ранение. Возможно, задето легкое. Слышите, как дышит?.. Его нужно в больницу, в город, а везти рискованно…

    — Сейчас вызовем врача сюда… Я позвоню в управление, Дыбагову… Этого человека во что бы то ни стало нужно спасти…

    Фельдшер неопределенно покачал головой.

    …Врач приехал на полуторке в пятом часу утра. Газиза к тому времени перенесли на руках в сельскую амбулаторию.

    Пока шла операция, Жунид и Вадим (они так и не ложились больше) сидели в небольшой приемной амбулатории и вполголоса разговаривали.

    — Что же все-таки могло произойти? — спросил Дараев. — Кто пырнул Газиза?.. Может, свои же?..

    — Только свои, — убежденно ответил Жунид. — Я ничего не могу утверждать наверное, но он, очевидно, с кем-то встретился, пил… врач же сказал, что от него за версту самогоном несет… там и произошла ссора…

    — А если он умрет?

    — Перестань, Вадим, ради Бога! — взмолился Жунид. — Терпеть не могу всяких «если». Ждать будем.

    Вышел врач, сдернул марлевую маску с лица.

    — Очень плох. Ручаться ни за что не могу. Потеря крови огромная.

    — Доктор, он в сознании? — спросил Жунид.

    — Сейчас нет, но скоро, думаю, придет в себя. Вам, конечно, не терпится его допросить?

    — Хотя бы два-три вопроса…

    — Но не больше, — предупредил врач, уходя. — Сейчас его перенесут… Я сделал ему укол. Он сможет говорить. Но не утомляйте его.

    …Заострившееся зеленовато-желтое лицо Газиза Дзыбова было покрыто капельками пота. Санитарка вытерла ему лоб полотенцем. Он открыл глаза.

    — Шукаева, — едва различил Жунид его шепот.

    — Я здесь.

    — Я скажу теперь… слышите?.. Я для этого и скакал сюда. Я им этого не прощу… Тогда в Чохраке из наших был Асфар Унароков… ротмистр… шкура. Еще — Тау. Одноухий… Бывший байский наездник… Настоящее имя — Рахман Бекбаев… из-под Моздока…

    Жунид, не перебивая, записывал.

    — Тау дважды судим… недавно бежал из тюрьмы сюда, на Кубань… и стал правой рукой пахана…

    — Кто пахан?

    — Асфар…

    — Где они?

    — Их сейчас нужно искать в Ореховой балке… там — берлога…

    — Кто убил Лоова и где лошади, где карабаир?

    — Старика ударил Асфар… а где лошади — я не знаю… их сразу угнали адиюхцы…

    — Кто вас ранил и где?..

    — Они не поверили мне… Это Буй…

    — Ну?..

    Но силы Дзыбова иссякли, и он, закрыв глаза, обессиленно уронил голову набок. Санитарка сделала им знак удалиться.

    — Который час? — спросил Жунид у Вадима, выходя из палаты.

    — Пять утра.

    — Срочно приведи Аскера. Надо искать Ореховую балку. Пока они не ушли с Кубани совсем…

    * * *

    Через два часа Жунид, Дараев, Махмуд Коблев и Аскер Чич уже скакали по направлению к Ореховой балке. По словам табунщика, рысью туда можно было добраться часа за три.

    Пока собирались, Вадим кое-что разузнал об Асфаре Унарокове. В прошлом Унароков служил в белой армии и был одним из самых активных организаторов грабежей на Украине. Многих его сообщников арестовали, а Асфару с частью его шайки удалось скрыться, чтобы снова осесть на прикубанской равнине.

    О Рахмане Бекбаеве, по кличке Тау, в Насипхабльском отделении милиции не имелось никаких сведений, и Шукаев попросил Тукова запросить о нем область.

    Больше всего Жунида беспокоила сейчас мысль о том, что грабители могут исчезнуть. Рассуждая логично, можно было предположить (основываясь на признании Газиза), что последний после побега из КПЗ встретился где-то со своими сообщниками, которые отнеслись к нему без доверия. О том, что произошло дальше, можно было только гадать, но ясно, что дело кончилось потасовкой и ранением Дзыбова. Каким-то образом он все-таки вырвался и выдал всех уже из мести. Сказал он, конечно, далеко не все. И неизвестно, сможет ли, сказать остальное…

    В Ореховую балку они выехали под видом обыкновенных охотников, чтобы не привлекать внимания.

    Было холодно. Сверху начал сыпать мокрый снег. Крупные лохматые хлопья его, медленно и ровно опускаясь на землю, на разгоряченные спины лошадей, тотчас же таяли.

    Над густым лиственным лесом стояла сонная тишина, только шуршали остатки листьев, осыпаясь вместе со снегом на влажную почву.

    Въехали в лес. Жунид подал знак спешиться. Лошадей повели на поводу.

    Брался легкий морозец. Стволы и еще недавно мокрые ветви покрылись матовой сединой изморози.

    Добирались до Ореховой балки гораздо дольше, чем предполагал Аскер Чич. Часов пять. И люди, и кони порядком устали, но Шукаев решил сделать остановку только по прибытии на место.

    — Вот она… балка, — остановился шедший впереди табунщик.

    Спустились. Балка была небольшая, изогнутая, наподобие бумеранга. Края ее так густо поросли деревьями, что стволы их образовали естественную стенку и надежно защищали спуск в овраг от любопытных глаз. Чич сказал, что во время своих недавних скитаний не догадался заглянуть сюда, хотя и знал о существовании Ореховой балки. Называлась она так потому, что поросла внизу кустарниками фундука.

    В центре оврага, под сенью двух огромных чинаровых деревьев, стоял полуразваленный шалаш из толстых веток, крытый сеном. Собственно, сено было почти целиком сорвано с кровли и грудами валялось на земле. Перед шалашом — в вырытой яме — очаг, обложенный камнями, и закопченная тренога для котла.

    Шукаев попросил Аскера разжечь костер и сообразить что-нибудь насчет обеда, а сам с Вадимом начал внимательный обзор «берлоги», как назвал это пристанище конокрадов Газиз Дзыбов.

    Шалаш был внушительных размеров. При желании в нем могло поместиться на ночлег человек двенадцать-пятнадцать. Возле задней стенки в поперечных и продольных брусьях, очищенных от коры топором, торчали многочисленные гвозди, — очевидно, для одежды, упряжи и снаряжения.

    В трех шагах от шалаша валялось с десяток птичьих шкурок вместе с пухом и перьями.

    Жунид все внимательно осмотрел. Сфотографировал.

    — Что это? — спросил Вадим, ворохнув носком сапога птичьи останки.

    — Так разделывают птицу только конокрады, — сказал Жунид, — и только на Кавказе и в некоторых азиатских странах.

    — Как это?

    — Сначала пропаривают дичь в горячей воде потом вынимают из котла и сильно встряхивают. В руках остается птичья тушка, а шкурка с перьями отлетает. Потом жарят на палочках держат над огнем… Мясо получается очень нежным и ароматным..

    — Хитро, — сказал Вадим и предложил: — Обойдем шалаш вокруг: там, по-моему, следы остались.

    Пока Аскер Чич варил на костре баранину, Жунид, Вадим и Коблев обшарили всю балку.

    Мороз усиливался. Похоже было, что зима в этом году будет ранняя. Промокшие листья, скрутившись в трубку, заиндевели и потрескивали под ногами. Пошла редкая колючая крупа. Между стволов засвистел порывистый ветер. Нужно было торопиться, пока все вокруг не замело белой порошей.

    Наконец, у выхода из оврага, на глинистом откосе, Жунид и Вадим нашли след от колеса брички и несколько отпечатков копыт. Измерив и осмотрев их, они пришли к выводу, что повозка — с чохракской конефермы. Однако среди конских следов не было уже знакомого им «башмака».

    «Где могут быть угнанные лошади?» — думал Жунид, возвращаясь к костру. — И кто такие адиюхцы?» По дороге он срубил молодой ясень с рогачом на конце и, обтесав его, соорудил подобие вил, которыми начал ковырять груды сена, сорванного с крыши шалаша. Делал он это больше для порядка, не надеясь уже ничего найти. И вдруг… по заледеневшей земле покатились три катушки белых ниток, привязанных к кукурузным кочанам. Шукаев бросил свои импровизированные вилы и нацелился фотоаппаратом на находку.

    — Вадим! Дараева не было.

    Сухо треснул в холодном воздухе пистолетный выстрел. Где-то неподалеку. Шукаев бросился в том направлении.

    …Вадим стоял возле старой дикой яблони. На разветвлении ствола чернело расчищенное от веток и лесной трухи отверстие дупла.

    — Кажется, я нашел кое-что интересное! — возбужденно сказал Вадим. — Берданка и…

    — Ты из-за этого стрелял?

    — Ну да! Кричать — ты бы не услышал…

    — Бить тебя некому, — буркнул Шукаев, подходя к дуплу. — Я уж думал — случилось с тобой что… И больше без нужды не стреляй! Понял?!

    — Понял, — тихо сказал Дараев. Тон Жунида был довольно свирепым, но от Вадима не укрылось, что тот не на шутку за него испугался. — Но ты посмотри…

    Смотреть было на что. В дупле лежало ружье, пустой патронташ к нему и аркан, сплетенный из конского волоса.

    — Может, не трогать сейчас все это, — спросил Вадим, рассматривая аркан, — а выставить засаду?..

    — Зря время потеряем. Они сюда не вернутся. Ты же видел: шалаш разворочен, уходили в спешке… Предполагали, что мы явимся. А о дупле забыли…

    — Позвать Аскера?

    — Давай!..

    Табунщик, подойдя, повертел берданку в руках.

    — Мой ружье, — уверенно сказал он. — И номер…

    — СВ 016796,— прочел Дараев и заглянул в блокнот. — Точно. А аркан?..

    — Тоже наш… тогда пропал, когда Каро угнали…

    — Почему же аркан не значится в списке вещей, пропавших с конефермы? — спросил Жунид.

    — Сразу не обнаружили… Когда я сдавал ферму, тогда и узнали, что он пропал.

    — Что он сказал? — спросил Дараев. Жунид перевел.

    — Можно немного обедать, — предложил Чич по-русски. — Мясо готово.

    * * *

    Дальше пошли по следам копыт. Круглые ямки следов медленно, но верно засыпало белыми шариками крупы. В лесу было сумрачно, несмотря на то, что время едва перевалило за полдень.

    — Километра три отсюда — лесхоз, — сказал Чич Шукаеву. — Там — сторожа. И сено для лошадей найдется. Лесника я знаю давно — добрый старик.

    Чич, как всегда, обращался к Жуниду по-адыгейски. Русский язык он знал плохо и говорил с таким невообразимым акцентом, что временами его невозможно было понять.

    Ветер усиливался. Вверху, среди голых обледеневших ветвей, гудело и свистело. В двух шагах ничего не было слышно, и им приходилось кричать, напрягая голос. Изредка по гущине леса разносился сухой треск обломленных ветром сучьев, покрывавший все остальные звуки. Крупа хлестала в лицо, забиралась за воротник, слепила глаза. Отыскивать в такой крутоверти какие-либо следы нечего было и думать. Посовещавшись, Жунид и Вадим решили положиться на Аскера.

    — Веди к сторожке, — сказал Шукаев.

    …Часа через два, облепленные снегом, замерзшие и усталые, они добрались, наконец, до бревенчатого домика, затерявшегося в густой чаще. Сбоку к избушке был пристроен небольшой навес с тремя дощатыми стенками. Под ним — сено. Лошадей привязали к стойлам.

    Внутри сторожки никого не оказалось. В очаге еще не остыл жар, и табунщик быстро вздул огонек, подбросив сухих дров.

    — Где же твой приятель? — спросил Вадим.

    — Лесом пошел, наверно… обходом пошел…

    — Рано завертелось, — сказал Жунид, выглядывая в низенькое слепое окошко. — Если так и дальше пойдет, — околеем мы с тобой в плащиках..

    — Возьмем у Тукова кожухи.

    — Как зовут лесника? — спросил Жунид Аскера, садясь на деревянную лавку у очага.

    — Кербеч.

    В углу сторожки стоял топчан, а рядом были довольно просторные нары для заезжих охотников, застеленные сеном и попонами. Близился вечер. Решили немного перекусить и лечь спать, не дожидаясь хозяина.

    — Придется дежурить, — решил Жунид, прислушиваясь к вою ветра. — Нападения бандитов едва ли следует ожидать, но коней наших угнать в такую заваруху могут.

    — Я пойду первым, — вызвался Коблев и покраснел. — Можно?

    — Давай, — улыбнулся Шукаев. — Только возьми чепрак с нар, а то замерзнешь. Через три часа разбудишь меня или Вадима.

    Жуниду все больше и больше нравился Махмуд. Молчаливый, выдержанный, за весь день и двух слов попусту не сказал. На такого можно положиться.

    * * *

    Кербеч явился под утро. Привез дрова на подводе.

    Внешность и манеры его напомнили Шукаеву тургеневского Бирюка. Крупная кудлатая голова, густые насупленные брови, усы, слегка свисающие вниз, седые и чуть желтоватые по краям от табака: лесник не вынимал изо рта самокрутки. Попробовав его самосада, Жунид поперхнулся и долго потом тер кулаком слезящиеся глаза.

    — Ну и зелье у тебя, отец, — сказал он, отдышавшись. Кербеч удовлетворенно кивнул. Скинул свой дубленый полушубок, аккуратно расправил и повесил на гвоздь. Спокойные серые глаза его внимательно осматривали гостей.

    Жунид колебался недолго — очень уж располагающим было лицо Кербеча — и коротко рассказал, кто они такие и зачем приехали.

    Лесник поковырял шомполом остывшую золу в очаге.

    — Что сказать?.. Людей чужих в нашем лесу много бывает.

    — Если знаешь, скажи, Кербеч, — попросил Чич. — Это мои друзья.

    Старик помедлил, сворачивая очередную цигарку:

    — Может, не то скажу, — начал он, наконец. — Но другого не знаю… Вчера это было…

    Кербеч говорил неторопливо, степенно, с паузами во время очередных затяжек. Его не перебивали.



    …Накануне их приезда в сторожку Кербеч отправился днем в аул, к знакомому леснику с другого участка, чтобы попросить денег взаймы — новую двустволку хотел купить. Обратно возвращался часа в два и без денег: лесника не застал дома. И хорошо, что так вышло. Пропали бы деньги ни за что. Кербеч перевалил уже чинаровую балку, что лежит в полуверсте от сторожки, как вдруг подозрительного вида мужчина преградил ему дорогу и потребовал вывернуть карманы. За кустами лежал проселок: оттуда донесся скрип брички и чей-то голос: «Оставь старика в покое, Тау!»

    Незнакомец повернулся на голос, и Кербеч увидел, что у него «попорчено» левое ухо. «Ладно, пахан», — сказал человек, которого назвали «Тау», и, швырнув на землю ружье, отобранное у Кербеча, скрылся в кустах.

    Шукаев достал карту района.

    — Вот здесь, отец, — сказал он. — Здесь сторожка… Это — Насипхабль. В каком, примерно, направлении нужно идти, чтобы попасть на то место, где вас обыскал Тау?..

    Лесник покачал головой.

    — Убери бумажку, начальник. Я провожу, если надо. А по бумажке не понимаю.

    — Я эти места тоже немного знаю, — вставил Махмуд. — Да и Аскер…

    — Тогда — завтракаем — и в путь…

    Вчерашней непогоды как не бывало. Словно зиме вздумалось проникнуть сюда, в эти леса, на разведку, нашуметь и внезапно исчезнуть. Сквозь разлапые ветви коренастых вязов и стройные стволы молодых дубков пробивалось желтое солнце, растапливая на лесных прогалинах, на пятачках старых пней, неплотный слой смерзшегося за ночь снега.

    Было еще прохладно, может, даже и ниже нуля, но день обещал быть ясным и теплым. Можно было надеяться разыскать следы обоза Асфара Унарокова. А в том, что Тау сопровождал именно ротмистра и других членов шайки, перебиравшихся на другое место, у Жунида не было сомнений.

    Балку, на краю которой Тау остановил Кербеча, они пересекли верхами. Дорога, тянувшаяся за ореховым кустарником, почти оттаяла, и на ней хорошо были видны отпечатки колес и копыт.

    Дараев и Коблев спешились, осмотрели их. Чич тоже слез с лошади.

    — Наша бричка, — заключил он, разглядывая колею.

    — Ну что ж, спасибо, Кербеч, — сказал Жунид, протягивая леснику руку. — Возвращайтесь. Дальше мы поедем одни. И не говорите никому, что видели нас.

    Кербеч кивнул и, попрощавшись со всеми, повернул коня. Сидел он в седле твердо и прямо.

    — Что может означать это слово? — задумчиво проговорил Жунид, когда они отъехали: — Буй.

    — Какой Буй? — удивился Дараев.

    — Газиз Дзыбов не договорил… помнишь, я спрашивал, кто его ранил? Он ответил: «Они не поверили мне, это Буй…» И все.

    — Я как-то не обратил внимания, — смутился Вадим. — А может, кто-нибудь из них знает? Аскер! Махмуд!..

    Но ни тот, ни другой не могли вспомнить человека, чье имя или фамилия начинались бы со слога «Буй»…

    Жунид опять замолчал. Ушел в себя. Дараев не мешал. Он уже знал это обыкновение своего друга. Бывало так, что какая-то назойливая подспудная мысль не давала покоя Шукаеву. В такие дни или часы он ходил, говорил, делал все, что полагалось, но мозг его напряженно работал, решая задачу, занозой сидевшую в голове. Иногда размышления его вдруг прорывались наружу неожиданным для окружающих действием или вопросом, никак, казалось, не связанным с тем, что происходит сейчас.

    Волновало его и другое в словах Дзыбова. Что это за адиюхцы, угнавшие лошадей? Значит, помимо Асфара, Тау и, возможно, самого Газиза, на конеферме в Чохраке побывал в ту ночь еще кто-то?.

    Дорога вывела к реке. Лаба в этом месте была широкой и мелкой. На берегу уныло торчали над водой кривые голые грабы и несколько диких груш.

    — Смотрите, смотрите! — вскрикнул Коблев, показывая на противоположный берег.

    На небольшой открытой поляне с той стороны реки стояла двуколка. Лошадь темной масти пожевывала корм из мешка, привязанного к ее морде. Вожжи лежали на передке, а возница деловито занимался странным делом: из ящика, привязанного к повозке сзади, вытаскивал птиц — уток или гусей — и, методически сворачивая им шеи, бросал опять в ящик.

    От того места, где они остановились, до одинокого возницы было не более трехсот метров, так что удрать он не мог при всем желании — разве что бросил бы бричку. Подъехать к нему скрытно — невозможно. Жунид скомандовал:

    — Вперед! Рысью!

    Кавалькада всадников помчалась по мелкой воде. Дно Лабы здесь было сравнительно ровным, и лошади шли красивым аллюром, слегка приподнимая морды от разлетавшихся веером брызг.

    Неизвестный сидел спиной к реке и обернулся как раз в тот момент, когда лошадь Дараева (он скакал первым) выбралась на берег Бросив очередную утку в ящик и захлопнув крышку, ездовой схватил кнут и хлестнул коня. Бричка дернулась и затарахтела по лесной дороге. От сильного толчка привязанный к задку деревянный ящик оторвался и шлепнулся на камень, развалившись надвое.

    — Махмуд, займитесь птицами! — крикнул Шукаев, догоняя Вадима.

    Проселок повернул влево.

    — Не уйдешь! — пробормотал Вадим, хлестнув коня нагайкой.

    — Стой! Буду стрелять! — крикнул Шукаев, доставая пистолет.

    Бричка ткнулась передним колесом в дерево, росшее у края дороги, и остановилась.

    — Кто вы? И откуда у вас птица? — строго спросил Дараев.

    — Хохлов Агап Кондратьевич, — забормотал задержанный. Длинный, нескладный, он стоял перед следователями и нервно теребил вожжи.

    — Где работаете?

    — Почтальон я… Подъехал Аскер Чич.

    — Товарищ начальник, — изумленно сказал он, оглядывая двуколку. — Так это же наша! С конефермы!.. Вот, на правом колесе обод сшит… И мерин наш, кривой…

    — Вы не ошибаетесь, Аскер? — спросил Жунид. — Посмотрите внимательнее.

    — Зачем внимательней! Я знаю свой лошадь! Глаз плохой? Плохой! Шерсть черный? Черный! Чего еще! — по-русски сказал Чич.

    В этот момент табунщик обратил внимание на Агапа Хохлова, который упорно старался повернуться к нему спиной.

    — Э! Э! Постой! Зачем лицо прячешь, Агап? Зачем наша подвода забирал?

    — Вы знаете его, Аскер? — вмешался Шукаев.

    — А как же? Кто не знает Агап? Он почту носит, письмо, газеты…

    — Ну, вот что, Вадим, — искоса глянув на побледневшего Хохлова, сказал Шукаев, — вези его в Краснодар. Прямо в угро.

    — Нет, пожалуйста… не надо, гражданин начальник, — умоляющим тоном забормотал почтальон. — Все скажу..

    — Веди протокол, Вадим, — сказал Жунид. — Допросим его на месте. Возвращаться в Насипхабль некогда…

    Агап Хохлов рассказал многое. Видимо, ему можно было верить. Преступный стаж долговязого почтаря исчислялся слишком небольшим сроком: всего полгода. Вовлек Хохлова в аферы с птицей и другие дела шайки не кто иной, как Алексей Петрович Буеверов, ставший мужем пересидевшей в девках сестры Агапа Ларисы.

    Буеверов был старым опытным волком. Сначала Агап вместе с почтой развозил по просьбе шурина разного рода свертки, не зная, каково их содержимое, и якобы «спасая» новоиспеченного родственника от почтовых расходов. Жил Агап не густо, и бесплатные обеды, а иногда и ужины в «Олене», которыми потчевал его Алексей Петрович, пришлись весьма кстати.

    Дальше — больше. Однажды Буеверов попросил Агапа отвезти в соседний аул по указанному адресу объемистый тюк. Потом — еще. Поручения стали касаться цыганского табора, с которым кочевал поблизости забубённый гуляка и жуир Феофан третий.

    Должность Агапа, обслуживающего несколько станиц и аулов в районе, была как нельзя более удобной для Буеверова, ведущего свои дела на широкую ногу.

    Агап приоделся и уже подумывал начинать в Гаевской постройку небольшого домика. Отпала бы необходимость платить за квартиру, да и пора уже было ему в его тридцать три года подумать о собственном хозяйстве.

    Словом, Агап Хохлов завяз. По натуре не был он ни отважным, ни «рисковым», как его шурин, и неотступные мыслишки о неизбежной расплате частенько посещали его по ночам. Однако остановить ловко запущенное колесо Агап не умел, да и не решился бы это сделать.

    Хохлов чистосердечно рассказал о связях своего шурина. Сам он познакомился с людьми ротмистра Асфара Унарокова и с ним самим совсем недавно, приблизительно месяц назад. Петрович решил, что тихоня Агап засел в его болоте по самые уши и опасаться его больше нечего.

    Коротко показания Агапа в записной книжке Шукаева выглядели примерно так:

    «Агап Кондратьевич Хохлов. Рождения 1900 года. Почтальон Насипхабльского почтов. отделения. Место жительства — ст. Гаевская.

    Сестра Лариса (в девич. — Хохлова).

    Ее муж — Алексей Петрович Буеверов. Зав. закусочной «Олень» гаевского станпо. Перекупщик краденого. Возможны и другие махинации, не известные Хохлову.

    Ротмистр Асфар Унароков. Черноволос, смугл, лицо маленькое. Усики. Порывист, вспыльчив. Кличка «пахан». Бывший деникинец.

    Его сообщники: Газиз Дзыбов. Присутствовал несколько дней назад на пьянке в «Олене» (были: Асфар, Тау, Феофан третий, Буеверов, Хохлов, Зизарахов, Будулаев, Лариса и цыганка Рита). Во время стычки Газиза ранил ножом Буеверов.

    Тау — рецидивист. Наст, имя — Рахман Бекбаев.

    Мустафа Зизарахов — профессиональный картежник и пьяница. Посвящен не во все дела шайки. Ему не всегда доверяют. Болтлив. Друг Дзыбова.

    Феофан третий — цыганский вожак, связанный с шайкой Асфара. В конокрадческ. налетах не участвует. В сбыте лошадей — определенно. Парамон Будулаев — его правая рука.

    Рита — таборная певица и танцовщица. Подруга Феофана.

    О налете на конеферму «Зари» Хохлову неизвестно. Двуколку Тау продал Буеверову.

    Затея с птицами — тоже Буеверов. Варварский способ ловли.

    О том, каким путем Унароков собирается уходить из Адыгеи, Агап точно не знает, но слышал обрывок разговора между Буеверовым и Тау. Упоминали Кутский лес.»

    Способ кражи птиц, действительно, был варварским. Мимо колхозного пруда со стороны, противоположной той, где стояла птицеферма, в определенный час, когда поверхность пруда белым-бела от множества плавающих гусей и уток, по дороге в тени деревьев проезжала повозка. С нее-то и забрасывались в воду кукурузные зерна с особыми крючками на длинных прочных нитках, привязанных концами к задку телеги. Проглотив такой крючок вместе с зерном, птица уже не могла ни избавиться от него, ни поднять крик и безмолвно плыла за ниткой, вытянув шею.

    Со стороны фермы нельзя было ничего заметить. Ниток не видно. Едет повозка. Плавают птицы.

    Когда гуси и утки, попавшиеся на крючки, сворачивали в протоку, скрытую от фермы кустами, похититель вытаскивал их на берег и, отъехав немного, свертывал своим жертвам головы. Более надежного и безопасного способа воровства не мог себе представить даже трусоватый Агап Хохлов. В последнее время Алексей Буеверов окончательно подчинил почтаря своей воле и приспособил его к этому занятию. Агап смирился.

    — У Буеверова есть кличка?

    — Буй, — уныло ответил Хохлов.

    — Вот и ответ, Вадим, — заметил Жунид.

    — Я понял, — кивнул Дараев, продолжая писать.

    Последний, остававшийся до сих пор без ответа вопрос, записанный сверху на одной из страниц его блокнота, — вопрос «Кто»? — имел теперь определенный ответ нападение на чохракскую конеферму и убийство сторожа Трама Лоова было совершено с участием Асфара Унарокова, Тау, может быть, Газиза, и каких-то адиюхцев. О последних Хохлов ничего не знал.

    Оставалось главное: выловить и обезвредить преступников и отыскать лошадей.

    Нужно было немедленно принимать решение. Возвращаться в Насипхабль, чтобы арестовать в Гаевской Буеверова, или, отправив Агапа Хохлова в КПЗ с Коблевым, продолжать преследование по горячим следам.

    Шукаев выбрал второе. Коблев, препроводив задержанного в отделение, должен был по возможности скорее возвратиться и догнать группу.

    — Аскер, — сказал Жунид табунщику. — Придется вам делать зарубки на деревьях, иначе Махмуд нас не найдет. Езжайте, Коблев. И передайте Тукову мою просьбу — сейчас же взять под стражу Буеверова, если он еще сидит в своем «Олене» в чем я сильно сомневаюсь…

    — Я тоже, — добавил Дараев. — Да, Махмуд, вот еще что: пусть делами птицефермы Туков займется сам. Хохлов повторит ему свои показания…

    * * *

    До захода солнца оставалось совсем недолго, когда Шукаев и его спутники добрались до Кутского леса. Весь день они шли по следам Асфара. Теряли их, когда ротмистр, сокращая расстояние, уводил банду в сторону от дороги, потом находили снова. В середине дня набрели на остатки костра. Погасили его недавно, может быть, несколько часов назад. Перепрелая листва вокруг остывшей золы была примята: ясно, что здесь ночевали.

    Аскер Чич ехал сзади, изредка тюкая топором по стволам деревьев, — оставлял зарубки для Коблева.

    — Успеем ли дотемна? — покачал головой Дараев, когда они остановились у начала ненаезженной старой тропы.

    — Не знаю — Жунид достал носовой платок и высморкался. — Кажется, меня прохватило. Но ехать надо. Другого выхода нет И вот что, братцы. Проверьте оружие. Все может случиться… Нас только трое. Коблев может и не успеть до ночи, а впотьмах он не найдет нас. И зарубки не помогут.

    Кутский лес тянулся, по словам Чича, километров на восемь. Тропа вилась среди огромных темно-серых чинаровых стволов, напоминавших колонны разрушенного здания.

    Вскоре зашло солнце, сразу похолодало. От деревьев легли длинные расплывчатые тени.

    Над головой у Аскера вдруг раздался резкий, похожий на человеческий хохот, крик совы. Все вздрогнули. Табунщик что-то забормотал «О аллах, аллах!» — донеслись его слова до слуха Вадима, ехавшего следом.

    — По здешним поверьям сие предзнаменование, кажется, не к добру? — шепнул Дараев Жуниду.

    — Да, местные жители не жалуют эту птицу. Да и кабардинцы тоже…

    Сумерки наступили сразу. И никаких следов, даже если они и остались на тропе, разглядеть уже было нельзя. Но фонарей пока не зажигали.

    Вскоре выехали на обширную поляну, на другом краю которой темнел густой дубняк.

    Остановились. Чич потянул носом воздух. Прислушался.

    — Ну что, Аскер? — тихо спросил Шукаев, наблюдая за ним. — Ты ведь, кажется, лучший следопыт во всем районе? Ничего не слышно?.

    — Дымом пахнет.

    — Гм, — недоверчиво промычал Вадим Акимович.

    — Аскер правду говорил, — обиделся табунщик. — Костер жигал… Недалеко. Верста два, больше не будет.

    — Тогда — вперед, — сказал Жунид. — И тихо. Сдерживайте коней.

    — Ты веришь, что он действительно учуял запах дыма на таком расстоянии? — шепотом спросил Дараев.

    — Перестань. Ты не знаешь охотников. Верю. И не шепчись: он великолепно все понимает.

    …За дубняком лежала долина Лабы. Река, сделав поворот, огибала Кутский лес с севера. В сумерках чуть поблескивала тихая вода. На противоположном берегу светились хатенки какой-то станицы или аула, а сбоку от всадников вплотную подходя к реке, тянулся все тот же дубняк.

    — Смотри, — заметил вдруг Дараев, схватив за рукав ехавшего рядом Жунида. — Огонь!

    Среди дубовых деревьев то вспыхивал, то исчезал огонек.

    — Костер, — торжествующе сказал Чич. — Аскер не любит, как это… ни за чем язык мотать…

    Шукаев улыбнулся, пользуясь темнотой.

    — Может, цыгане? — все еще не сдавался Дараев.

    — Я говорил, «огонь», а кто жигал, не говорил, — заявил табунщик.

    Жунид остановил коня.

    — Все верно, Аскер. Твое чутье не обмануло тебя. Вот что: лошадей привяжем здесь. Подберемся поближе и посмотрим на полуночников.

    Стараясь не наступать на сухие ветки, они приблизились к дубняку на расстояние не более пятидесяти шагов. Пламя костра и люди вокруг него были хорошо видны. Шукаева и его друзей скрывал небольшой бугор, поросший колючими кустами терна.

    — Трое, — шепотом оказал Чич — Который стоит, — Асфар, другой — Тау.

    — А третий?

    — Не пойму. Может, цыган, а может, и не он.

    — Чего вы там шепчетесь? — не вытерпел Дараев. — Я же не понимаю по-вашему!..

    — Это они, — коротко объяснил Шукаев. — Аскер узнал Унарокова и Тау.

    — Что будем делать?

    — Брать. Значит, так… расходимся и нападаем по моему свистку с трех сторон. Зря не палить. Как свистну — кричим одновременно: «Руки вверх и бросай оружие!» Если все-таки придется стрелять, цельтесь, по возможности, в ноги. И вообще лучше бы обойтись без кровопролития… Аскер, вы — с нами или подождете здесь? Вы же не обязаны рисковать…

    Будь сейчас посветлее, Жунид увидел бы, как смуглое лицо табунщика стало кирпичным, наливаясь краской.

    — Нехорошо сказал, начальник, — обиженно зашептал он. — Аскер пяткой назад никогда не ходил…

    — Тсс! — зашептал Вадим. — Кто-то идет!..

    Из густой темноты сзади них действительно послышались шаги. Человек шел, не скрываясь: под ногами его вовсю хрустел валежник. Он был уже так близко, судя по звуку шагов, что времени на размышления не оставалось. Жунид подскочил, как пружина, прыгнул на неизвестного, и они оба покатились по земле.

    — Асфа-а-р! Тау-у! — закричал незнакомец, вырываясь из рук Жунида. — Легавые… Шукай нейко!..[25]

    — Мустафа, — узнал Аскер Зизарахова и, улучив момент, навалился на его ноги.

    Через несколько секунд Мустафа лежал добросовестно связанный, но дальнейшие события развернулись совсем не так, как предполагал Шукаев и как бы ему хотелось.

    Услышав крик Мустафы, Унароков сдернул висевшее на сучке ружье и, не целясь, выстрелил.

    Пуля просвистела мимо головы Жунида.

    — Ложись! — выдохнул он, падая на влажную траву рядом с Чичем.

    Возле догоравшего костра уже никого не было. Асфар и двое его сообщников залегли под деревьями и открыли огонь.

    Выстрелы Жунида и Дараева прозвучали одновременно, когда темный силуэт одного из бандитов мелькнул между стволов.

    — Упал, по-моему, — с сомнением сказал Шукаев. — Аскер, вы побудьте здесь и присмотрите за Мустафой, чтобы он не развязался, а мы попробуем их обойти…

    Они поползли. Разлучаться было нельзя, чтобы в темноте не перестрелять друг друга.

    Стало тихо. У костра раздался стон. Они прислушались. В глубине дубняка, за полянкой, на которой был разложен костер, затрещали сучья. Кто-то напролом продирался сквозь кустарник.

    — Уйдет! — понял Жунид и сорвался с места. — Вадим скорей!.

    Добежав до поляны, они увидели только одного человека в бурке. Он тихо стонал, силясь перевернуться с живота на спину. Двое других исчезли.

    — Займись им! — крикнул Жунид и бросился в глубь леса, где уже затихал топот беглецов.

    Дараев перевернул раненого. Лицо его исказила гримаса боли. Из уголка рта стекала на землю темная струйка крови. Человека этого Вадим Акимович видел впервые, и его поразила злобная ненависть, горевшая в черных, лихорадочно блестевших глазах.

    — Собаки… — прохрипел раненый. — Проклятье!.. Сзади послышались тяжелые шаги. Дараев обернулся, схватившись за пистолет. Аскер Чич тащил на спине связанного Мустафу Зизарахова. Аккуратно положил своего пленника на спину и подошел к Вадиму, вглядываясь в лицо раненого, слабо освещенное отблеском затухавшего костра.

    — Асфар Унароков, — с суеверным страхом сказал Чич, отступая на шаг.

    — Унароков?.. — Вадим опустился на одно колено. — Куда вы ранены? Чич, помогите мне расстегнуть на нем одежду!..

    — Отойди, гад лягавый! — яростно задергался ротмистр и, собрав остаток сил, плюнул в лицо Дараеву.

    Пока Вадим вытирал щеку, Асфар затих. Преодолев свою робость перед знаменитым в этих местах «паханом», Аскер наклонился над ним, приложил ухо к груди.

    Ротмистр застонал и забормотал что-то.

    — Бредит, наверное, — сказал Дараев, прислушиваясь к бессвязным словам раненого.

    — Тау… трусливая сволочь… куда? Платок, платок. Хахану скажите…

    Аскер поднялся и снял шапку.

    — Кончал Асфар. Страна теней пошел. Возьми, аллах, его душа!.

    Из лесу прогремели три выстрела один за другим, почти без интервалов. Дараев схватил винтовку табунщика и бросился на помощь Жуниду.

    — Оставайтесь на месте, Чич! — крикнул он, не оборачиваясь.

    * * *

    В память о событиях той ночи у Жунида на всю жизнь осталась метина: длинный косой шрам от локтя до самого плеча.

    Первый из трех выстрелов, звук которых слышал Дараев, сидя над умирающим Унароковым, попал в цель. Стрелял притаившийся за деревом одноухий Тау — Бекбаев. Жуниду удалось-таки, перемахнув небольшой овраг в дубняке, пересечь беглецам путь. На другом краю оврага Шукаев лицом к лицу столкнулся с Парамоном Будулаевым. Тау, услыхав возглас цыгана, нажал курок, но промазал. Шукаев, не целясь (в темноте можно было стрелять только наудачу), послал заряд из берданки на звук выстрела, но тоже мимо, и кинулся к растерявшемуся Парамону. В этот момент Тау, не очень-то опасаясь попасть в своего, выстрелил снова. Пуля чиркнула по мякоти вытянутой руки Жунида. В пылу борьбы с грузным и сильным цыганом он не ощутил боли, и лишь когда они вдвоем с подоспевшим Дараевым скрутили Парамона, почувствовал, что рука горит огнем. Гимнастерка пропиталась кровью. Рана была не опасной, но очень болезненной: надрезанная бандитским способом пуля вырвала из плечевого сустава лоскут мышцы.

    Тау ушел. Перевязав товарища и оставив его с Аскером Чичем у костра, в который табунщик подбросил сухих веток, Дараев сел на лошадь и прочесал весь дубняк от оврага до самой Лабы. Одноухого и след простыл. Возможно, он переплыл реку. Преследовать его сейчас было бессмысленно: Жунид ранен, у костра лежат убитый главарь шайки Асфар, связанные Мустафа и цыган.

    Шукаев, бледный, сидел у костра и курил, пока Вадим и Чич обшаривали лес вокруг поляны. Спутанные лошади бандитов паслись тут же неподалеку. Парамон и Тау потому не убежали сразу что надеялись отыскать их и уходить верхами. Чуть в стороне от поляны среди развесистых старых дубов стояла повозка, груженная несколькими тюками с материей, брезентом, продуктами и прочим скарбом.

    Утром, еще раз осмотрев место столкновения с унароковской шайкой, Дараев нашел парабеллум. Вероятно, он принадлежал Тау. Больше ничего обнаружено не было.

    Жунид распорядился оформить документы: протокол осмотра места происшествия, акт о применении оружия, опись захваченных лошадей и всего, что находилось в повозке. Как раз в это время приехал Коблев. Вид у него был усталый.

    Оказывается, и он не спал ночь, догоняя группу. Махмуд слышал перестрелку, и это помогло ему найти своих.

    Допрос Зизарахова и Парамона Жунид провел тут же, у костра. Коблев вел протокол, молчаливо пристроившись спиной к стволу молодого дубка. За все время допроса он не издал ни единого звука. Слушал и записывал. Дараева не было: он погрузил на подводу труп ротмистра и уехал в аул Хатажукай в участковую больницу Он должен был привезти фельдшера.

    Грубое лицо Мустафы опухло и пожелтело Видно, накануне, как всегда, хлебнул лишнего. Отвечал он безразлично и вяло Это не понравилось Жуниду, который сразу понял состояние арестованного. Мустафу, как и Агапа, втянули в шайку не так давно благодаря стараниям его «дружка» Газиза. Как выяснилось после первых же вопросов, касающихся самого Зизарахова, в грабежах он никакого участия не принимал, но знал немало Сейчас, после нескольких дней беспробудного пьянства, для него наступило тяжелое похмелье, сопровождавшееся полной душевной депрессией. Казалось, Мустафе совершенно безразлично, что будет с ним. Асфар — убит, лучший друг Газиз, получив от Буеверова удар ножом в спину, исчез, — неизвестно куда… Словом, «жизнь дала трещину», и Мустафе на все наплевать.

    Глядя на этого обрюзгшего небритого человека, Шукаев недоумевал: что общего могло быть у него с умным и острым на язык Газизом Дзыбовым? Не найдя ответа на свой вопрос, он попытался вывести Зизарахова из того пассивно-равнодушного настроения, в котором тот пребывал. В какой-то мере ему это удалось.

    — Где лошади с чохракской конефермы? — в сотый раз спрашивал Жунид. — Кому ваш главарь загнал колхозного жеребца?

    — Не знаю, по-моему, черкесы их увели. Асфар чохракских коней не держал…

    — Слушай, — вышел из терпения Шукаев. — Лучше будет, если выложишь все начистоту. Сам видишь — утаивать что-либо бесполезно. Газиз, если хочешь знать, — в моих руках. Сам пришел. Как только ему лучше станет — расскажет все.

    — Что с ним? — встрепенулся Мустафа.

    Жунид тотчас же уловил нотки заинтересованности в его голосе, еще раз подивился этой странной привязанности и сказал твердо:

    — Скажу с одним условием: если перестанешь запираться. Больше того — позволю тебе увидеться с Дзыбовым в Насипхабле. Только в моем присутствии.

    И тогда Мустафа Зизарахов заговорил.

    Семья, в которой он вырос и воспитывался, была хорошая советская семья отец — знатный чабан, мать даже избиралась в районный совет, сестры — студентки рабфака. Он один непутевый из всех Зизараховых. Сначала просто пил, болтался. В карты играл. А после одного случая, когда его чуть не зарезали бандиты, познакомился с воровской компанией Асфара Унарокова. От ножа спас его тогда Газиз Дзыбов. Смелый, умный, красивый Газиз. Говорил Мустафа о Газизе с гордостью.

    История вовлечения Мустафы в шайку была до ужаса банальной и ничем не отличалась от сотен подобных историй, уже знакомых Шукаеву. В сознании Мустафы, видно, чуть ли не с детских лет жило неистребимое желание иметь перед собой идеал, которому бы он мог поклоняться и принадлежать безраздельно. Такое нередко бывает у людей недалеких и слабых, смутно ощущающих собственную неполноценность. В Газизе Дзыбове, умном и хитром позере, Зизарахов и нашел такой идеал. Он поверил в непогрешимость и исключительность своего кумира слепо, не рассуждая. Газиз, как догадывался Шукаев, очень скоро раскусил Мустафу, и ему не, стоило особого труда поддерживать у последнего рабски-восторженное отношение к особе своего друга и покровителя.

    Но, как бы то ни было, а сейчас это неожиданное для Жунида обстоятельство, — слепая преданность Мустафы Газизу, — помогло развязать язык Зизарахову.

    — Ладно, начальник, — сказал Мустафа, бросив косой взгляд на Парамона, которого метрах в двадцати от них караулил Аскер Чич. Цыган лежал на охапке сена.

    — Говори по-адыгейски.

    — С чего начинать?

    — С чохракского дела. Можешь не посматривать на цыгана, он ведь языка не знает?

    — Знает…

    — Тогда говори потише.

    Мустафа рассказал, что нападение на конеферму в Чохраке организовали адиюхские конокрады и рыцари разбоя Хапиро и Петр. Кроме имен, он ничего о них не знал. Помогали им Асфар Унароков, Газиз и Тау. Усиленно тянули они и Мустафу, но он должен был в тот день хоронить своего деда, а по адыгейским обычаям не присутствовать на похоронах родственника — верх неприличия.

    О карабаире, замечательном племенном жеребце стоимостью в сорок тысяч рублей, адиюхцы знали давно и исподволь готовились к налету. Асфар и его сообщники понадобились им как знатоки местных условий. Кроме того, здесь, как предположил Жунид, действовал неписаный воровской закон, согласно которому, «работая» на чужой территории, нужно принять в долю хозяина. В районе Чохрака и прилежащих к нему аулах таким хозяином был ротмистр Унароков.

    За участие в налете Асфар, Тау и Газиз получили «по две тысячи косых», как выразился Мустафа. Адиюхцы погнали коней на Уруп, а ротмистр устроил кутеж в Дейхаге. Часть денег там и пропили. В пьянке Мустафа уже участвовал. Помимо денег, адиюхцы оставили двуколку и одноглазого мерина, которых Тау продал за бесценок Алексею Буеверову.

    — Где пили?

    — В доме Хахана Зафесова. Хапито и Петр тоже были у него, но раньше. Я их не видел.

    — Кто и каким образам убил сторожа?

    — Асфар. Трам заснул на пеньке. Асфар вырвал у него ружье и хотел оглушить старика… а он сразу растянулся… и ружье — пополам…

    — Ты знаешь, что такое отпечатки пальцев? — перебил Жунид.

    — Знаю.

    — Почему на ружье не было никаких следов?

    На заплывшем небритом лице Зизарахова заиграл легкий румянец.

    — Это Газиз! Он дал Асфару свои кожаные перчатки.

    «Чем меньше, — говорит, — оставишь своих пальцев на ферме, — тем лучше».

    — Сам он тоже был в перчатках?

    — Да.

    Шукаев задумался. Все совпадало. Мустафа говорил правду. Оставалось выяснить кое-какие подробности.

    — С кем был Газиз на бахче у Талиба Бичоева?

    — С Асфаром и Тау.

    Теперь еще один вопрос. При обыске тела убитого Унарокова Дараев нашел фуляровый носовой платок. Чистый и совершенно новый. В уголках вышиты затейливые монограммы. Буквы трудно понять, адыгейские или арабские, так переплелись, что Жунид, сколько ни вертел платок, не мог прочитать их. Сопоставив эту находку с последними словами умирающего ротмистра, Вадим высказал предположение что платок должен служить чем-то вроде пароля.

    — Что это? — спросил Жунид, вытащив платок из полевой сумки. Мустафа вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

    — Молчишь?

    — Нет, раз начал — все скажу, — Хахан не одобрял налет на конеферму «Зари». Асфару и Тау от него за это досталось крепко… Недавно Хахан велел нам всем уйти с Кубани. Он сказал, что, если мы не уйдем то вы нас наколете как мух!

    Жунид поправил на руке напитавшуюся кровью повязку. Дараева с фельдшером все еще не было. Руку саднило, в висках стучали назойливые дробные молоточки. «Наверное, поднимается температура», — подумал Шукаев и, подбросив здоровой рукой несколько поленьев в костер, продолжал допрос.

    — Так что же платок?

    — Для связи. Хахан дал ротмистру. Стоит показать платок одному из тех людей, чьи имена вышиты на нем, и любая просьба будет исполнена.

    — Чьи имена на платке и где искать этих людей?

    Мустафа покачал головой.

    — Все, начальник. Чего не знаю — того не знаю. Хахан сказал это одному Асфару… а может и Газизу тоже… Я не знаю.

    — Ладно. Кто этот цыган? — кивнул Жунид в сторону Будулаева.

    — Парамон. Из табора. Прислужник таборного атамана. Он тоже был тогда у Буеверова. Через него они лошадей толкали..

    Парамона Жунид решил «взять» другим путем. Любому работнику угрозыска или милиции известно что ни один таборный цыган никогда не давал правдивых показаний, если на то не было особых причин.

    — Аскер, развяжите ему ноги и ведите сюда, — крикнул Жунид и, поковырявшись в кучке дров, приготовленных для костра, выбрал поленце потолще.

    — Слушай, цыган, — решительно сказал Шукаев, постаравшись придать своему лицу самое «зверское» выражение. — Выбирай: или ты выкладываешь все начистоту, или… видишь эту дубинку? Погуляет она по твоей спине за милую душу!..

    И Парамон «выложился» сразу и без фокусов. Дараев хохотал потом до изнеможения, слушая рассказ Жунида об этом допросе. «А если бы он все-таки отказался говорить, ты бы привел в исполнение свою угрозу?» — «Конечно, нет, — улыбаясь, ответил Жунид. — Просто я очень устал. Да и рука болела. Вокруг — лес. Махмуд — парень свой. Ну — пригрозил, зато дело скорей двинулось…»

    Парамон Будулаев показал, что он изредка помогал своему хозяину Феофану третьему и Асфару сбывать краденых коней. Да, он знал об угоне карабаира и убийстве сторожа из Чохрака. Но не участвовал в налете, не сбывал чохракских лошадей, не сделал ни одного выстрела во время сегодняшней ночной стычки — у него и ружья-то не было, только финка. А у какого цыгана нет финки? Был ли он в «Олене», когда ранили Дзыбова? Да, это сделал Буй, Мустафа сказал правду. Почему Буеверов не поехал с ними? Очень просто: ревнует свою Ларису к ротмистру. Теперь уж все: ротмистр-то приказал долго жить…

    Единственно, что насторожило Жунида, это упоминание Парамоном имен Бориса Фандырова и Шагбана Сапиева. Через них Будулаев реализовывал в городе некоторые вещи, похищенные шайкой Асфара. Главным образом, материю, дамское белье и прочее, что могло иметь хождение в городе.

    Натренированная память Шукаева хранила десятки имен малознакомых или вовсе не знакомых ему людей. Причем имена эти до поры до времени надежно были запрятаны где-то в дальних уголках его мозга и выплывали лишь в случае необходимости.

    Бориса Фандырова он вспомнил сразу. Худой франтовато одетый хлыщ со сладенькой физиономией. Этот тип доставил ему немало неприятных минут. Собственно, отношения с Зулетой резко ухудшились после того, как Жунид застал ее с Борисом у себя дома.

    О Шагбане Сапиеве он тоже слышал. Он был уверен, что слышал, но пока не мог припомнить, когда и при каких обстоятельствах упоминалось при нем это имя.

    Предложив Зизарахову и цыгану подписать свои показания, Жунид на минуту прикрыл веки. Молоточки стучали в висках еще сильнее. По телу пробегал озноб, хотя он почти вплотную придвинулся к костру.

    14. Зулета остается одна

    Со своим положением «соломенной вдовы» Зулета быстро освоилась. Краснодар тридцать пятого года, конечно, нельзя было причислить к городам, таящим в себе слишком много соблазнов для молодой легкомысленной женщины, которая видит вечно занятого мужа урывками. Однако Зулета с помощью разбитной и энергичной Назиади все же находила достаточно способов для развлечений.

    Назиади Цимбалюк, называвшая себя в кругу друзей племянницей начальника угрозыска Ивасьяна (а как было на самом деле — Бог знает), принадлежала к числу тех женщин, о которых не скажешь, что они сверх меры обременены какими-либо принципами. Чернобровая, с матово-бледным цветом лица, она слегка красилась, со вкусом одевалась и великолепно знала о своей неотразимости. Она привыкла быть душой общества и уже через неделю после знакомства с Зулетой покорила ее беспредельно.

    Назиади была замужем, но обстоятельство это представлялось ей, судя по всему, настолько второстепенным, что о муже ее между подругами речи никогда не заходило. Словно бы его не существовало вовсе. Зулета его ни разу не видела, хотя знала, что он директор какого-то захудалого заводишки на окраине Краснодара, производящего не то проволоку, не то гвозди.

    Круг родственников и приятелей Назиади был весьма широк. Среди них главные роли играли финагент Борис Фандыров, жена Ивасьяна Клавдия Дорофеевна, экспедитор облпотребсоюза Шагбан Сапиев, зубной врач Антонина Михайловна Воробьева, сам Ивасьян и еще несколько менее заметных лиц.

    Об отношениях Назиади с Борисом Зулета догадалась бы, будь она посообразительнее. Взгляды, которыми Борис и Назиади обменивались при ней, трудно было не уловить. Но Зулета ничего не замечала еще и по той причине, что Борис и ей выказывал явные знаки внимания. Обыкновенно они выражались в игривых полунамеках, излишне долгом пожатии пухленькой ручки Зулеты, когда Борису удавалось завладеть ею, легком прикосновении ноги под столом, если они сидели в гостях рядом, и так далее. Иногда же «авансы» Бориса приобретали более вещественную форму И тогда Зулета ломала голову, как объяснить Жуниду происхождение нового браслета или какой-нибудь безделушки. Соображения о том., что за подарки Борис вправе ожидать от нее компенсации, сначала не приходили ей на ум, а потом не слишком-то испугали ее. Напротив, Зулета стала гораздо чаще думать о Борисе, оставаясь одна, и досадовала на его излишнюю скромность и нерешительность (как она полагала).

    Знать же о подлинных взаимоотношениях своих друзей она не могла, так как не имела никакого понятия о запутанной и сложной системе вовсе не безобидных связей, удерживавших до поры до времени в относительном равновесии таких совершенно, казалось бы, разных людей, как Назиади, Ивасьян, Шагбан Сапиев, Воробьева и другие, о которых она знала лишь понаслышке. Бывало, ее знакомили с кем-либо, хотя бы с благообразным и стеснительным мужем Антонины Михайловны, который приезжал к жене из Новороссийска, как говорят, раз в год по обещанию, или с Муталибом Акбашевым (его еще называли Пашой-Гиреем), или еще с кем-то, но Зулета не запоминала лиц и имен, не имевших непосредственного отношения к ее сегодняшним интересам.

    Иногда приезжал из Нальчика ее беспардонный и нахальный братец Зубер Нахов. Изредка привозил разные безделицы, но больше сам побирался, выклянчивая у нее взаймы на пол-литра. Она его не привечала, зная, что Зубер не из тех, кто умеет платить долги, Кроме того, Зулета не хотела иметь никаких неприятностей, а Зубер, как она подозревала, и после своего освобождения из тюрьмы, куда он в свое время попал за кражу, по-прежнему был не в ладах с законом.

    Несмотря на свою беспечность и неразборчивость в знакомствах, Зулета твердо усвоила одну непреложную для нее истину: закон — категория незыблемая и преступать его не следует. Возможно, здесь сыграла роль ее совместная жизнь с Жунидом, немало рассказывавшим ей прежде о своей работе. Из тех историй, которые она слышала от него, становилось очевидным, что пословица «Сколько веревочке ни виться, а конец будет», — основана на жизненном опыте Все те, кого приходилось преследовать или разыскивать Жуниду, рано или поздно оказывались на скамье подсудимых.

    Последнее время (до нашумевшего в городе ареста Ивасьяна) Зулета, бросив занятия в медучилище, с особым удовольствием предавалась веселью, которое охотно устраивали для нее (да и для себя) Назиади и Борис.

    Они бывали у Воробьевых. Тихонький домик в «медвежьем углу» Краснодара как нельзя более подходил для этой цели. Общество собиралось разное. Являлись неизвестные Зулете девицы, напропалую кокетничавшие с Пашой-Гиреем и Воробьевым, раза два был Шагбан Сапиев с Клавдией Дорофеевной.

    Зулета брала с собой кабардинскую гармошку — пшину (она недурно наигрывала танцевальные мелодии), и в домишке стоял дым коромыслом.

    Стал гораздо настойчивее и Борис. Случалось, Назиади отсутствовала, и вся галантность его доставалась на долю Зулеты. В один из таких вечеров, когда компания истребила изрядное количество спиртного, неизвестно какими путями добываемого в то трудное время, Борис предложил игру в «бутылочку».

    Будь это год назад, Зулета возмутилась бы и ушла, но теперь… Теперь она только деланно хохотнула в ответ, и «бутылочка» завертелась. Играли Шагбан, Антонина Михайловна, две «приятельницы» Паши-Гирея и еще какие-то гости.

    Зулете Борис весь вечер подливал в вино коньяку. Комната, освещенная одной единственной неяркой лампочкой под шелковым абажуром, колыхалась в ее глазах, как фантастический корабль.

    Взрывы хохота, крутящаяся на полу зеленовато-черная бутылка из-под вина, белые зубы Бориса, который целовал ее прямо в губы, не обращая внимания на правила игры, чей-то жиденький тенорок, фальшиво тянувший: «Эх, загулял, загулял парень ма-а-ладой, эх, ма-ла-а-дой!..» — все смешалось в ее сознании в калейдоскоп звуков, вспышек света и всплесков музыки.

    Потом и лица заволокло сплошным туманом. Зулету куда-то отнесли, кто-то ее раздевал, укладывал в постель.

    …Утром она проснулась с головной болью. Пошевелилась и вздрогнула: рядом лежал Фандыров. Он храпел, открыв рот. На полу и на стульях валялась одежда. Это была одна из комнат в доме Воробьевых.

    Когда Борис проснулся, начались слезы и сетования, она Даже довольно хлестко съездила Борису по физиономии. Он прикинулся виноватым, клялся, что потерял голову от любви, просил прощения..

    Кончилось тем, что вечером они опять были вместе. На этот раз у Зулеты.

    * * *

    После отъезда Ивасьяна в Тахтамукай, где он должен был «расследовать» дело о похищении, Клавдия Дорофеевна не сидела сложа руки.

    Плохое настроение мужа перед отъездом, его намеки на неприятности по службе она, не раздумывая, отнесла на счет Жунида Шукаева, который своими «интригами» подорвал авторитет Тиграна Вартановича в угрозыске.

    Как-то при встрече с женой Дыбагова Клавдия Дорофеевна нашептала ей целый короб неизвестно откуда почерпнутых сведений о том, что Шукаев груб и жесток в обращении с супругой, что он — законченный деспот и, без сомнения, имеет «утешение» на стороне. Распростилась она с женой начальника управления в полной уверенности, что все ею сказанное непременно дойдет до ушей Дыбагова.

    На Зулету Клавдия Дорофеевна повела атаку совсем с другой стороны. Она хорошо знала, что Борис Фандыров — любовник Назиади и что он не нравится Тиграну Вартановичу Этого было достаточно, чтобы в голове Клавдии Дорофеевны окончательно созрел план кампании, который она вынашивала давно.

    Нужно свести Зулету и Бориса. Таким образом удастся излечить Назиади от привязанности, могущей ее скомпрометировать, посеять разлад в семье Жунида, а дальше, если повести дело умеючи, в угрозыске встанет вопрос о моральном разложении супругов Шукаевых. От такого удара Жунид едва ли скоро оправится.

    Не знала, правда, Клавдия Дорофеевна, начиная действовать, какую роль играет Борис в закулисных связях ее собственного мужа.

    Не подозревала она также, что еще одна женщина добивается для Бориса благосклонности Зулеты. Не случайно Антонина Михайловна Воробьева тратилась на дорогостоящие вечеринки, приглашая на них молодежь. В расчеты Воробьевой (и Ивасьяна, по чьему совету она поступала так) входило, чтобы эта «парочка подружилась».

    Объяснялось все весьма просто Борис принимал самое деятельное участие в сбыте товаров которые Шагбан Сапиев «пускал налево» со складов облпотребсоюза, и контрабанды, привозимой из Новороссийска Акбашевым и Воробьевым. Вот почему Тигран Вартанович считал, что было бы совсем не бесполезно устроить связь Бориса с Зулетой. Последняя, не отличаясь особым умом, сама того не подозревая, могла бы давать Фандырову полезную информацию о делах своего мужа. В общих чертах Ивасьян, как начальник угро, знал, конечно, чем занимаются его подчиненные, но Шукаев не имел обыкновения докладывать о каждом своем шаге. И потом никогда не вредно узнавать кое-что со стороны о ненавистном и опасном для тебя человеке. Да и мало ли на кого мог «выйти» Шукаев, производя очередное расследование.

    Итак, Клавдия Дорофеевна и Воробьева вели одну и ту же игру. Первая всячески содействовала возникновению открытой и скандальной связи Бориса и Зулеты, вторая рассчитывала, что связь эта станет тайной.

    Когда ожидаемое, наконец, случилось, Клавдия Дорофеевна узнала об этом всего на день позже Воробьевой благодаря Назиади. Черноглазая племянница Тиграна Вартановича, посвященная в план своего «дядюшки», в глубине души была оскорблена перспективой делить Бориса еще с кем-то и, зная о затее Клавдии Дорофеевны, не могла отказать себе в удовольствии разгласить секрет.

    Ну, а раз об адюльтере Зулеты стало известно жене Ивасьяна, то буквально через несколько часов услышала об этом и жена Дыбагова, а значит, и сам начальник управления.

    Вот почему, когда оперуполномоченный угрозыска Евгений Кондарев пришел арестовывать Бориса Фандырова и не застал его дома в поздний ночной час, он сразу же отправился на квартиру Шукаева. Борис был там…

    Впрочем, если соблюдать хронологию событий, то вначале Алферов провел обыск в квартире Антонины Михайловны, получив известие от Ляпунова, что Ивасьян взят под стражу и наступило время покончить со всей шайкой.

    Дома была только Антонина Михайловна, когда Алферов явился с милиционером и понятыми. Как всегда холодная, чопорная и неприступная. Паша-Гирей Акбашев и супруг Воробьевой вовремя укатили в Новороссийск. Алферов так и не узнал тогда, кто сообщил им об аресте Ивасьяна. Гораздо позднее выяснилось, что сделал это человек, назвавшийся Ивасьяну Федоровым и близко знавший Шагбана Сапиева.

    При обыске у Воробьевых обнаружили наполовину пустой тайник в одной из стен кабинета. Несколько пластин зубного золота, драгоценности и немного валюты. Остальное, наверно, увезли Акбашев и муж Антонины Михайловны.

    Шагбан Сапиев не успел скрыться. Не сумел он предупредить и Клавдию Дорофеевну, чтобы как следует спрятала саквояж с зубным золотом. Саквояж Алферов нашел легко, когда делал обыск в квартире Ивасьяна, а вот золота не было. Обнаружили его через несколько дней при повторном осмотре в тюфяке постели Акулины Устиновны. Старушка была невероятно напугана и пришла в себя только, когда ей сказали, что ее ни в чем не подозревают. Золото, как и следовало думать, спрятал сам Тигран Вартанович..

    Через два-три дня после ареста Ивасьяна Степан Степанович Ляпунов знал уже все подробности последних десяти лет жизни и деятельности бывшего поручика белой армии, потом члена партии и начальника угрозыска.

    В числе прочих вещей, найденных в его квартире, были часы «Ланжин» с репетицией. На внутренней крышке выгравирована надпись: «Поручику Т. В. Ивасьяну за отвагу и мужество в боях с большевиками — от Главнокомандующего войсками Юга России».

    И подпись — «Деникин».

    После разгрома добрармии Тигран Вартанович бежал на Украину, где и встретился с Клавдией Дорофеевной. Там он отсиделся, переждал. В Фастове сумел раздобыть кое-какие липовые справки о своих занятиях в 1919–1920 г. г.

    Потом они переехали в Лабинск. Здесь, благодаря родственным связям жены, Ивасьян вступил в партию. Некоторое время работал в райотделении милиции, потом получил повышение и перешел в угрозыск.

    О прошлом своего супруга и его нынешних преступных связях Клавдии Дорофеевне известно было далеко не все. Она знала только, что Шагбан Сапиев не из трудовых своих сбережений приносит им то продукты с базы, то отрезы на платье или костюмы. Догадывалась, что делается это не бескорыстно. Впрочем, мысли о возможной расплате ее не тревожили. Тигран Вартанович — начальник угро — и этим все сказано.

    Зато Клавдия Дорофеевна совсем не была осведомлена, зачем ее супругу зубное золото. Она считала, что пластины его со временем будут проданы и пойдут на укрепление их домашнего очага и семейного благополучия. Вот почему, узнав, что супруг ее собирался один бежать за границу, Клавдия Дорофеевна была разгневана и возмущена до глубины души.

    Говорили, правда, что она быстро утешилась, найдя какого-то московского музыканта. Тот якобы увез ее с собой в столицу.

    * * *

    Борис делал вид, что внимательно слушает веселый щебет Зулеты, возившейся возле плиты, а сам с интересом поглядывал на полуоткрытый шифоньер, стоявший в углу комнаты. Из-под груды белья торчал край желтой кожаной кобуры…

    — Не понравилась мне пьеса, — капризно скривила губы Зулета. — Ни за что душить человека… Да и как она могла полюбить такого? Страшный, черный…

    — Обаяние, дорогая моя, обаяние, — глубокомысленно заметил Борис, поднахватавшийся верхушек городской культуры. — И потом, Шекспир… вне конкуренции. В одном ты, пожалуй, права: мужчина должен быть привлекателен и внешне…

    Он подошел к шифоньеру и, чуть потянув на себя зеркальную дверцу, сделал вид, что рассматривает собственное отражение. Правая рука Бориса, скрытая от Зулеты дверью, юркнула в это время на полку с бельем. Расстегнув кобуру, он вытащил из нее пистолет и ловко сунул в карман пиджака.

    — Красивый, нечего любоваться, — направилась к нему Зулета.

    — Знаешь, что-то у меня усталый вид, — оторвался от зеркала Фандыров, закрывая шифоньер.

    — Ха! Будешь усталый! Ты же не ложишься раньше двух вот уже который день. Как хочешь, а я завтра целый день просплю.

    Он легонько ущипнул ее за тугой локоток и подошел к столу.

    — Ну, скоро твое мясо будет готово? Я голоден, как волк..

    — Все мужчины нетерпеливые, — сказала Зулета.

    — Только мужья. Любовники умеют ждать…

    Зулета нахмурилась. Она не любила, когда вещи назывались своими именами. Она еще не привыкла к своей новой роли. Связь с Борисом с одной стороны льстила ее самолюбию, помогала избавиться от скуки и одиночества, чего Зулета боялась больше всего на свете, а с другой, — вызывала угрызения совести. Все-таки это была ее первая измена Жуниду. А тут еще пьеса. Конечно, Жунид не Отелло, и он вернется еще не скоро, но все же мысль о его приезде и о возможном объяснении угнетала Зулету. Шила в мешке не утаишь. Соседи несколько раз видели Бориса. Кроме того, отдавшись на волю волн и находя своеобразную прелесть в той бездумной и не очень-то нравственной жизни, которую она вела, Зулета и не помышляла о полном разрыве с Жунидом. Может быть, она по-своему даже любила его. Но кто виноват, что он такой серьезный, такой правильный?.. Принципы, которым он следовал всю жизнь, казались ей смертельно скучными…

    — О чем загрустила? — спросил Борис, привлекая ее к себе.

    Зулета высвободилась и поставила на стол миску с дымящейся бараниной.

    — Все. Можно ужинать. Нет, — запротестовала она, увидев бутылку вина, которую он достал из кармана пальто. — Сегодня я не стану пить…

    — Дала обет воздержания?

    — Какой еще обет?

    — Ну, зарок дала, слово.

    — Просто не хочу.

    Разговор у них сегодня не клеился. Борис все выспрашивал о Жуниде, о деле, которым он сейчас занимается. Зулета злилась — меньше всего сейчас она была расположена говорить о муже, а тем более — с Борисом…

    Она почти не притронулась к еде и грызла орехи.

    — Ты похожа на белку, — порозовев от выпитого вина, сказал Борис. — А зубы у тебя, по-моему, мелкие, как у грызуна. Ну-ка покажи, ну покажи…

    — Что я тебе, лошадь?! — не на шутку рассердилась Зулета и встала из-за стола. Настроение было вконец испорчено.

    — Чего ты дуешься? — пожал плечами Борис.

    В дверь громко постучали. Зулета изменилась в лице.

    — Спрячься за занавеску, — шепнула она Фандырову. Тот послушно скрылся в угол комнаты, отгороженный темной баракановой шторой. Там стояла супружеская кровать Шукаевых, тумбочка и маленькая этажерка с книгами Жунида.

    Кого угодно, но только не Евгения Кондарева ожидала Зулета увидеть на пороге своей квартиры. Она не была с ним знакома, но в лицо его знала: как-то Жунид показал на улице.

    — Здравствуйте, разрешите войти?

    Кондарева сопровождали два милиционера.

    — По… пожалуйста, — растерялась Зулета.

    Кондарев бегло оглядел комнату. Пальто Бориса висело в передней на вешалке. Стол накрыт на двоих.

    — Мне очень жаль, Зулета Хасановна, — вежливо, но твердо сказал Кондарев, — миссия моя далеко не из приятных… Тем более, что я нахожусь в доме человека, которого очень уважаю…

    — Что вы… хотите?..

    — Я должен арестовать гражданина Фандырова… — ответил он и, не спрашивая разрешения, отдернул занавеску.

    Фандыров сидел на кровати, закрыв лицо руками…

    …Зулета, как во сне, вспоминала потом события того вечера. Кондарев и оба милиционера были очень вежливы, но от этого не становилось легче. Мучительные слезы стыда, запоздалого раскаяния и необъяснимой, не понятной ей самой обиды застилали ее глаза.

    Зулету о чем-то расспрашивали, она машинально отвечала, подписывала протокол, а когда они все ушли и увели Бориса, — долго рыдала, обливая слезами подушку…

    И было отчего лить слезы. Все оказалось ненастоящим. Пока оформляли протокол, Борис попытался сунуть под подушку похищенный пистолет. Жест этот не ускользнул от Кондарева. Он схватил Фандырова за руку.

    …И Зулета все поняла. Впервые за много дней она показалась самой себе ничтожной и жалкой.

    * * *

    Шукаев приехал в Краснодар на два дня. Нужно было доложить Дыбагову о состоянии расследования, посоветоваться относительно дальнейших действий, а заодно показать руку хирургу. Рана воспалилась и сильно болела.

    Вадим Акимович тоже обрадовался случаю повидаться с женой и, едва скрывая нетерпение, простился с Жунидом у трамвайной остановки, пообещав через два часа быть в управлении. Жунид явился к Дыбагову, не заходя домой.

    Асхад Асламурзович встретил его чуть ли не с распростертыми объятиями, но от Жунида не укрылась какая-то непонятная напряженность и неловкость в поведении начальника.

    Шукаев начал было рассказывать о том, что сделано, но Дыбагов, все так же избегая его взгляда, перебил:

    — Я в основном знаком с вашими успехами… и одобряю все, что вы сделали. И знаете, голубчик, ведь вы устали… Езжайте-ка сейчас домой… Отдохните, а потом и поговорим. Скажем, завтра утром. Кстати, должен приехать и заместитель начальника управления милиции Северо-Кавказского края Иван Михайлович Колосунин… Знакомы с ним?

    — Встречался. Так мне идти?

    — Разумеется. Отдохните денек. И не принимайте близко к сердцу… — Дыбагов прикусил язык.

    — Чего не принимать близко к сердцу?.. Асхад Асламурзович, я все время чувствую, что вы от меня что-то скрываете. Я прошу вас…

    — Нет, нет, дорогой, увольте, — замахал руками Дыбагов. — Я не гожусь для таких разговоров. Идите к Жене Кондареву, он все знает…

    …Домой Шукаев ехал, испытывая удивительное безразличие ко всему на свете. То, что рассказал Кондарев, не было для Жунида неожиданностью — он давно подозревал Зулету, и тем не менее поразило его. Одно дело предполагать, другое — знать наверное, когда уже не остается места сомнениям. И самое непонятное, что он не находил в себе зла на свою запутавшуюся жену. Наверное, он сам виноват не меньше. Нетрудно быть непогрешимым, когда у тебя есть Дело, которому ты служишь, которое захватывает тебя целиком. У нее же не было ничего… И он не помог ей найти. Наставлениями ведь не поможешь. Зулета мимо ушей пропускала его нотации и упреки…

    Уже возле самого дома он вдруг представил себе встречу и замедлил шаг. Сейчас она будет снова лгать, изворачиваться, юлить и плакать. В нем накипало раздражение. Может, не заходить вовсе?..

    Но он вошел, пересилив себя.

    Зулета, одетая, лежала на кровати поверх одеяла и смотрела в потолок. Бледное лицо ее со следами бессонницы было грустным и отрешенным. Глаза сухие.

    — Здравствуй, — тихо сказал Жунид. — Вот я и приехал.

    — Вот ты и приехал, — повторила она, садясь на кровати. — Ты еще не знаешь?

    — Знаю.

    — Тем лучше. Ты меня, конечно, прогонишь?..

    Это было что-то иное — ровный, потускневший голос Зулеты, ее молчаливая покорность и приниженность. В них как будто не чувствовалось обычной фальши, которая постоянно злила Жунида, временами выводила его из себя. Он решил проверить.

    — Не думаешь ли ты, что все может остаться по-прежнему? После того, что ты сделала…

    — Я не думаю. Я собрала чемодан, — сказала она. — Я знаю: ты меня прогонишь. И будешь прав тысячу раз…

    Жунид закурил и, не снимая плаща, сел на табурет.

    — Да. Нам надо расстаться, — устало сказал он.

    — Ты ранен?

    — Какое это имеет значение?..

    Зулета встала и подошла к окну. На ней было старенькое платье, то самое, в котором она приехала в Краснодар. Он помнил его.

    — Когда ты едешь? — спросил он.

    — Сегодня… Через два часа поезд…

    — Куда?

    — В Нальчик.

    — А не к родным?

    — Я не хочу к ним. Не хочу иметь ничего общего с Зубером. Послушай, Жунид, я не собираюсь просить прощения… я знаю, нельзя, но…

    Он нахмурился, чувствуя, что размякает. А ему не нужно, ему нельзя было сейчас жалеть ее. Пусть она получит сполна все, что заработала. Другого выхода нет…

    — Что ты хочешь? — резко спросил он.

    — Позволь мне иногда бывать у твоего отца…

    — Я не могу тебе этого запретить.

    — Спасибо. Ну, мне пора. Прощай.

    — Прощай, — глухо сказал он, глядя в пол.

    Зулета тихонько оделась, взяла чемодан и вышла, бесшумно притворив за собой дверь.

    В первый раз за последние два года Жунид поймал себя на мысли, что, может быть, еще и не все потеряно. Может, они еще будут счастливы?..

    15. Эхо кутских выстрелов

    События в Кутском лесу надолго нарушили покой начальника Насипхабльского РОМа Хаджиби Тукова.

    Пока Шукаев находился в Краснодаре, Туков суетился и нервничал. То созывал сотрудников и отдавал распоряжения, взаимно исключающие друг друга, то не хотел никого видеть и слышать и сидел, запершись у себя в кабинете. В такие минуты ему казалось, что поправить уже ничего нельзя и карьера его кончена. Самый мрачный час его — жизни, как думалось ему теперь, был тот, когда путь Жунида Шукаева пролег через аул Насипхабль.

    Все рушилось, все оборачивалось против Хаджиби Тукова.

    О краже на лубзаводе, например, он в свое время представил в область докладную записку, в которой развивал и (как ему казалось) обосновывал версию об инсценировке кражи с целью покрытия недостачи на складе готовой продукции. Были даже заключены под стражу подозреваемые. Сейчас их пришлось отпустить с миром да еще извиниться. Хорошо, если не вздумают жаловаться.

    Брезентовые палатки и джутовый канат с лубзавода похитили люди Асфара Унарокова. Шукаев доказал это, и все логические построения Тукова нынче гроша ломаного не стоили.

    Дело об исчезновении гусей и уток с колхозной птицефермы Туков прикрыл, утверждая, что хищения — дело рук самих работников фермы. Заведующему он посоветовал удерживать стоимость недостающей птицы с обслуживающего персонала. Кроме споров и конфликтов, ничего хорошего это не принесло. Гуси и утки продолжали исчезать с завидной регулярностью.

    И здесь надо было подвернуться Шукаеву. Выводы и заключения начальника РОМа лопнули, как мыльный дузырь.

    Наконец, в отделении накопилось немалое количество документов об отказе в возбуждении уголовных дел. Туков, просмотрев их, дал взбучку ни в чем не повинному канцеляристу за штампованные формулировки.

    Действительно, если нагрянет комиссия и познакомится со всем этим ворохом бумаг, ему несдобровать. Большинство отказов за версту отдавало откровенной липой.

    За минувший год в районе участились случаи пропажи скота. Но дела также не возбуждались, и ни одной коровы, ни одной похищенной или пропавшей лошади найдено не было.

    В область шли благополучные сводки. Хаджиби Кербекович благодушествовал, а в районе орудовала шайка ротмистра Унарокова.

    Чего он мог ожидать теперь? Неизбежен визит начальства, обвинение в халатности, превышении власти и прочих смертных грехах.

    Как Туков ни ломал голову, пытаясь изобрести более или менее достоверные оправдания, — ничего путного придумать не мог.

    Нельзя даже обрисовать ситуацию так, будто успехи Шукаева в какой-то степени зависели от райотделения. Кроме участкового Коблева, областным работникам никто не помогал, и всем, чего достигли, они обязаны самим себе…

    Невеселые размышления Хаджиби Кербековича прервал стук в дверь.

    — Да?..

    Появился Коблев. Козырнул и после короткой паузы доложил, что во время его дежурства позвонили из управления. В Насипхабль едут Дыбагов, старший следователь Охтенко и зам. начальника краевого управления Колосунин. Шукаев и Дараев — с ними.

    — Можете идти, — осипшим от волнения голосом сказал Туков.

    Коблев вышел.

    — Стало быть, кутское эхо долетело уже до Ростова, раз сам Колосунин пожаловал, — прошептал Хаджиби Кербекович и велел привести к нему на допрос арестованного позавчера Алексея Буеверова. Надо было хоть что-то делать.

    * * *

    В небольшом кабинете начальника отделения шло оперативное совещание. За столом сидели Иван Михайлович Колосунин, грузный седеющий мужчина лет сорока пяти, Дыбагов и секретарь Насипхабльского райкома партии. Сбоку на обтянутом черным дерматином диванчике — Туков, Шукаев, районный прокурор, старший следователь областной прокуратуры Охтенко и Дараев. Совещание открыл Колосунин. Густой бас его, казалось, заполнил всю комнату. По тону и нахмуренным бровям краевого начальника Туков догадывался, что снисхождения от этого человека ждать не приходится.

    Колосунин изредка похлопывал широкой мясистой ладонью по настольному стеклу, словно припечатывая для верности только что сказанное.

    — Товарищи! Вы, конечно, понимаете, что приезд наш вызван событиями в Кутском лесу, которым мы придаем важное политическое значение. В дни, когда вся наша страна ведет бой за пятилетку, целый район становится сферой действия уголовной шайки белогвардейца Унарокова. Систематически эти люди терроризировали население, подрывали экономику сельскохозяйственных артелей. Разбойничьи нападения на фермы, хищения и другие антинародные акты совершались, можно сказать, безнаказанно при попустительстве местных органов милиции…

    Туков съежился под взглядом Колосунина.

    — Шипшевская[26] банда, — продолжал тот, — имела свои разветвления в ряде национальных районов. С ней, в частности, тесно был связан ротмистр Асфар Унароков, между прочим, идеолог панисламизма, который сформировал свою шайку в Адыгее. Для сведения скажу, что подобная же банда сейчас орудует в Ингушетии. Глава ее — рецидивист Азамат Мамакаев. За Мамакаевым и его сообщниками ведет охоту наш бибист Шахим Денгизов… — Колосунин сделал паузу, — и мы надеемся, что и эта группа головорезов скоро будет ликвидирована. Закон от 7 августа[27] объявил всех расхитителей социалистической собственности врагами народа. И борьбу с ними мы должны расценивать как меру политическую, прошу заметить это…

    Туков сидел, не поднимая глаз, будто вся речь Колосунина была обращена только к нему одному.

    — … А для успешной борьбы от каждого из нас партия требует революционной бдительности, инициативы и, разумеется, честности. К сожалению, отдельные работники милиции еще не поняли или не хотят понять всей серьезности стоящих перед ними задач. Да, да, товарищ Туков, не ерзайте — я имею в виду именно вас. В отделении царит преступное благодушие, документы, которые вы присылаете в управление, — филькины грамоты, а там, — Колосунин покосился на Дыбагова, — почему-то удовлетворяются ими. Словом, имейте в виду — дело ваше будет рассмотрено, вас и других виновных накажем… вплоть до предания суду. А сейчас коротко о текущих делах…

    Колосунин был уже в курсе всех обстоятельств расследования, которое вели Жунид и Дараев. Теперь намечалось три основных направления, по которым его нужно было завершить. Следственные материалы и вещественные доказательства по ограблению чохракской конефермы и убийству Трама Лоова передавались Андрею Фомичу Охтенко. Ему же надлежало допросить Буеверова, Зизарахова и Феофана третьего. Розыск и арест скрывшегося Рахмана Бекбоева, по кличке Тау, поручались временно исполняющему обязанности начальника угрозыска Евгению Кондареву, а Шукаев и Дараев должны были заняться установлением местопребывания адиюхских налетчиков и розыском похищенных колхозных лошадей.

    — Если мне удастся выудить из Буеверова что-либо интересное для вас, я сообщу, — шепнул Охтенко Жуниду. Тот кивнул.

    Поднялся Дыбагов. Он как-то сдал, заметно осунулся за последнее время. Сказывались неприятности недавних дней. Разоблачение и арест Ивасьяна, к которому потянулись нити от контрабандистов Новороссийска и других преступных элементов, — уже одно это могло выбить из седла и более крепкого человека, чем Дыбагов. А тут еще новое дело — в самом крупном районе области царит полная анархия.

    Асхад Асламурзович откашлялся и… обрушился на Тукова. Он говорил и чувствовал, что каждое слово упрека, адресованное Хаджиби, рикошетом бьет его самого.

    — Товарищи, я хочу огласить здесь, на совещании, свое решение: Тукова от занимаемой должности освободить и арестовать в дисциплинарном порядке на пять суток за развал работы и очковтирательство. Дела пусть примет у вас заместитель… Срок — три дня, после отбытия наказания будет решен вопрос о вашей дальнейшей работе.

    Туков опустил голову. Щеки его побагровели.

    — Должен еще сказать, — сделав паузу, с трудом выдавил из себя Дыбагов, — что большая доля вины за положение дел в Насипхабльском РОМе лежит на мне… Плохо проверял, плохо контролировал… Видимо, мне придется держать за это ответ на бюро обкома партии…

    * * *

    На следующий день рано утром в отделение приехал на неказистой кобыле Хахан Зафесов.

    — Вовремя явился, — усмехнулся Жунид, узнав о появлении старика. — Пусть его пропустят, Вадим.

    — Салам алейкум, — сняв у дверей шапку, поздоровался Зафесов.

    — Садитесь, — сухо предложил ему стул Вадим Акимович, наблюдая за выражением лица Хахана. С тех пор, как при посредстве бывшего абрека Газиз Дзыбов обвел Вадима вокруг пальца, сбив со следа ищейку, он возненавидел старика.

    По всему было видно сейчас, что ситуация изменилась.

    Прежде Зафесов держался с неизъяснимым достоинством, говорил и отвечал на вопросы степенно, даже слегка снисходительно. Сейчас он всем своим поведением демонстрировал полную покорность и готовность услужить.

    — Что скажете? — равнодушным тоном спросил Жунид.

    — Скажу: твоя взяла, начальник… спрашивай теперь, что надо. Отвечать буду.

    — Собственно, нам почти все известно, за исключением, может быть кое-каких деталей… Ну хорошо. Объясните, почему вы мешали нам? Где же ваш хваленый нейтралитет?

    — Зачем мешал? Не мешал…

    — Дзыбову помогли скрыться?..

    Зафесов слегка улыбнулся, но тут же лицо его снова приняло смиренное выражение.

    — Виноват. Стар я, начальник. А ротмистр Асфар — измены не прощает…

    — Значит, вынужденный переход на сторону победителя?

    — Я и раньше не позволял им трогать карабаира. Асфар меня не послушал — теперь в земле лежит. И не ротмистр главный там был, а адиюхцы Хапито и Петр. Асфар, Тау и Газиз помогали только…

    — Это нам известно, — перебил Жунид. — Лучше скажите, где искать адиюхцев? Если хотите помочь нам, — говорите…

    Хахан принялся по привычке заламывать пальцы, похрустывая костяшками. Он не торопился с ответом и исподлобья смотрел на Шукаева.

    — Я скажу, начальник, только не трогай старого Хахана…

    — Торговаться не будем, — перебил Жунид. — Раньше следовало вам подумать о себе. Было время, когда нам очень нужны, ох как нужны были ваши показания. Вы молчали и морочили нас… Теперь мы можем обойтись и без вашей помощи. Решайте. Обещать ничего не могу.

    — В Черкесии живет Сахат Кабдугов. Мой старый друг. Он знает Хапито и Петра…

    — Как они выглядят?

    — Хапито — крепкий, сильный, но мал ростом. Хромает на левую ногу. Петро — длинный, на нижней губе шрам — ножом ударили…

    Жунид полез в ящик письменного стола.

    — Это знакомо вам?

    Зафесов взял у него из рук фуляровый платок, развернул и тут же вернул обратно.

    — Наш платок…

    — Чей?

    — Я дал его Асфару, упокой аллах его душу. Взгляни, начальник, здесь четыре имени по углам. В середине — мое..

    — Для чего платки? — спросил Шукаев, взглядом предупредив писавшего протокол Вадима о молчании и делая вид, что о назначении платка он ничего не знает.

    — Люди, чьи имена вышиты здесь, — известные люди. И мои друзья, — с затаенной гордостью ответил Хахан. — Я узнал их лет десять назад… В Сиблаге. Жена одного из них — Сахата Кабдугова — и сшила эти платки… Мы поклялись хранить их как память…

    — И как верительную грамоту для Асфара и таких, как он?

    — Да.

    — Зачем вы дали платок Асфару?

    — Я не хотел, чтобы пролилась кровь, — хмуро ответил старик. — Я велел Асфару ехать в Калежхабль и везти платок, чтобы вернуть лошадей. И я не виноват, что он не успел…

    — К кому должен был обратиться Унароков?

    — К Сахату. Показать платок и назвать мое имя. Сахат нашел бы коней, а наши выкрали бы их обратно..

    Жунид с нескрываемым интересом разглядывал старика. Не в первый раз видел он его, разговаривал с ним и как всегда, его удивляла своеобразная психология вожака конокрадов. Пока Жунид не имел в руках никаких, или почти никаких, данных, Хахан Зафесов, прикрываясь удобной формулой «нейтралитета», был в курсе всех дел Асфара и надежно хранил верность воровскому закону — не выдавать собратьев. Возможно, он действительно не одобрял чохракского разбоя (это показал и Мустафа Зизарахов), но, не имея власти остановить его, просто оставался в стороне. Давал он ротмистру приказание возвратить лошадей или нет, теперь трудно было проверить. Во всяком случае, сегодня он пришел сам. Понял, что его карта бита и лучше играть в открытую А может быть, преследует какую-либо тайную цель?..

    — Значит, если я вас правильно понял, вы послали Асфара платком, чтобы возвратить лошадей? Почему вы это сделали?

    — Здесь было спокойно и тихо, пока не появился ты, — глядя прямо в глаза Шукаеву, ответил старик. — С такими, как ты, не надо шутить. Я понял это. Асфар — нет. И кровь пролилась: сначала — Газиз, потом — Асфар..

    — Первым был Трам Лоов, — жестко сказал Дараев, отрываясь от протокола.

    — Да, — подхватил Жунид, — Вадим Акимович прав. Кровь Лоова и повлекла за собой все остальное. Но — довольно. Назовите имена всех, чьи монограммы вышиты на платке.

    Зафесов сжал сухие губы.

    — Тебе нужен карабаир, начальник? И остальные лошади из Чохрака?

    — Да.

    — Тогда ступай к Сохату Кабдугову. Другие тебе не нужны. Хахан больше не скажет. Хахан и так сказал много.

    Дверь распахнулась, и в комнату вошел Андрей Фомич Охтенко.

    — Дзыбов умер! Часа два назад! Так и не пришел в сознание!..

    — Какая жизнь, такая и смерть… — тихо сказал Жунид. — А жаль его. Умный. Зря сгубил все, что дала ему природа…

    Зафесов молча встал. Губы его беззвучно зашевелились. Он молился.

    — Вадим, — сказал Шукаев, вставая из-за стола. — Зафесова — под стражу. Если кто-нибудь к нему явится, пусть проводят к Андрею Фомичу. Да, Андрей Фомич, возьмите протокол допроса..

    — Зачем сажаешь, начальник? — насупился Хахан. — Разве я убегу?

    — Надо, Зафесов. Вы и так достаточно напортили нам.

    Дараев передал старика конвоиру.

    — Ну, как Буеверов? — спросил Жунид Охтенко.

    — Мало интересного. Содержал притон, сбывал краденое. О ваших адиюхцах ничего не знает. Другое важно: я только что еще раз допросил Зизарахова. Сейчас из него веревки можно вить, он чуть не плакал, узнав о смерти Газиза…

    — Непонятная дружба.

    — Да. Так вот, Мустафа изменил свои прежние показания: адиюхцев он, оказывается, знает в лицо. И фамилии назвал: Хапито Гумжачев и Петр Черкашин. Кстати, вам Дыбагов сообщил о своем решении освободить Зизарахова?..

    — Как освободить? — Жунид повернулся к Дараеву. — Что же это, Вадим? Надо идти к Колосунину…

    — Колосунин знает, — прервал его Охтенко. — Видите ли, судьбой Мустафы интересовался секретарь обкома. Отец Зизарахова, знатный чабан, ездил в Краснодар, просил за сына, ручался, что тот порвет с прошлым.

    — Сомнительно…

    — Я еще не все сказал, — остановил его Андрей Фомич. — Понимаете, Зизарахов предлагает нам свои услуги и помощь в розыске конокрадов.

    — Как ему верить? Пьяница, опустившийся тип…

    — Все это так, — вмешался Вадим Акимович, — но вспомни, Жунид, как он относился к Дзыбову. Он ведь буквально боготворил его. Смерть Газиза могла быть для него психологической встряской… Ты ведь сам говорил, что в момент нервного потрясения человек может измениться…

    — И все-таки — рискованно. Надо хорошенько все обдумать. Без нас этот вопрос, очевидно, не будут решать. Андрей Фомич?

    — Конечно, нет. Вы ведете расследование — вам и карты в руки… А все же подумайте — Зизарахова адиюхцы знают, и его визит не вызвал бы их подозрений…

    — Посмотрим, — сказал Жунид рассеянно. — Теперь — о помощниках, Андрей Фомич. Я сегодня буду просить Дыбагова как-то отметить помощь, которую оказал нам Аскер Чич. Поддержите меня, а? Может, именные часы ему или еще что-либо?..

    — С удовольствием поддержу!

    — Ну вот и хорошо. А сейчас, извините меня, товарищи, я уйду: у меня страшно болит голова…

    16. Похитители карабаира

    Поздним ноябрьским вечером Жунид и Вадим прибыли поездом в Баталпашинск. Вокзал был маленький, захудалый, городишко тоже весь облезлый и закопченный, как любой населенный пункт, расположенный вблизи от железнодорожных путей.

    — В гостиницу? — спросил Вадим, когда они вышли из здания вокзала.

    — Куда же еще? — буркнул Жунид и, подняв воротник пальто, зашагал через площадь.

    Над городом тяжело и низко висели густые тучи, сыпал мелкий сырой снег.

    Дараев шел молча и в который раз задавал себе один и тот же вопрос: что происходит с Жунидом? Со дня их возвращения из Краснодара его не узнать. Замкнулся на все засовы, молчит и без конца сосет папиросу Может, что-нибудь дома? И Дараев решился.

    — Слушай, — сказал он, когда они обогнули небольшой сквер с чахлыми, облепленными снегом кустами. — Мы — друзья или нет?

    — Ну, друзья.

    — Так скажи, что с тобой? Перестань играть в молчанку!. Шукаев остановился, достал пустую пачку из-под папирос, поковырялся в ней и, смяв, отшвырнул в сторону.

    — Ты прав. Но не дави на меня. Это пройдет… Видишь ли, мы расстались с Зулетой. Удивляюсь, как тебе никто не сказал об этом в управлении.

    — Значит, там знают?

    — Еще бы. Ее любовника, жулика и проходимца, Женя Кондарев арестовал у меня на квартире. В общем — сплошная грязь..

    — Извини… я не думал.

    — Самое удивительное, — горько усмехнулся Жунид, — что мне стало ее жаль. И я, кажется, тоже виноват. Думал только о себе, о своей работе… Ну ладно, идем, холодно.

    Гостиница громко именовалась «Золотой фазан». Над входом красовалась выцветшая вывеска с изображением диковинной желтой птицы — не то гуся, не то совы, — долженствующей, как видно, оправдать название. Внутри было уныло и до ужаса провинциально В вестибюле и в коридорах застоялся специфический запах плохо отстиранного белья и кислой капусты, которой торговали тут же, в буфете.

    Шукаев, оформляя номер, показал свое удостоверение и спросил, приезжал ли два дня назад некий Мустафа Зизарахов, и если да, то в какой комнате он остановился.

    — В семнадцатой, — испуганно округлив глаза, ответила женщина-администратор. — Его с утра нету. Сказал, что сегодня может не вернуться. Но деньги заплатил. Вот, пожалуйста, пропуск…

    Номер был под стать всему остальному. Две кровати с пружинными сетками напоминали гамаки: середина изрядно провисала Стенки фанерной тумбочки по краям расслоились от сырости. Настольная лампа не зажигалась, репродуктор хрипел. Но друзья так намаялись за день, что на подобные мелочи не обратили внимания.

    — Я думаю, Мустафа отправился к Сахату, — с наслаждением вытягиваясь на жестком тюфяке, сказал Дараев. — А ты все возражал.

    — Я и сейчас не очень-то ему верю. Собственно, обманывать нас ему нет расчета, и беспокоит меня не это.

    — А что же?

    — Напьется где-нибудь — и поминай, как звали. Завалит все дело.

    — Авось выдержит… Знаешь, по-моему, он свою миссию воспринимает сейчас, как месть за Газиза.

    — На это вся надежда, — сонным голосом отозвался Жунид. — Давай спать.

    …Часа в два ночи в дверь постучали. Дараев открыл.

    — Входи, входи, Мустафа… сейчас я зажгу свет и разбужу Жунида.

    Свет в их комнате погас только перед рассветом.

    * * *

    Утром слегка подморозило. Дворники ходили по улицам с большими совками и ведрами и посыпали песком тротуары.

    Наскоро перекусив в столовой напротив «Золотого фазана», следователи отправились к начальству Миновали вчерашний скверик и вышли на прямую, вымощенную крупным булыжником улицу, где стояло двухэтажное кирпичное здание управления милиции.

    Начальник управления, невысокий мужчина с совершенно седой шевелюрой и абсолютно черными густыми бровями, встретил их вежливо, но официально. Внимательно просмотрел документы и только после этого предложил сесть. Назвался он Хасаном Дышековым.

    — Чем могу быть полезен?

    Шукаев коротко, опуская ненужные подробности, стал рассказывать о деле, которое привело его сюда.

    — Минутку, — прервал Дышеков, поднимая телефонную трубку. — Туган? Зайди, пожалуйста, ко мне. Да, сейчас. Тут товарищ из Адыгеи…

    Начальник местного угрозыска Туган Гетежев показался Жуниду и Вадиму человеком более простым и симпатичным, чем его шеф. Он был сравнительно молод — лет тридцати пяти, атлетически сложен, смугл, а главное, прост в обращении и словоохотлив.

    Жуниду пришлось начать свой рассказ сначала. Дышеков слушал, чуть наклонив голову и разглядывая собственные ногти. Гетежев тут же достал блокнот и записал две-три фамилии, названные Жунидом.

    — Установлено, что адиюхские грабители Хапито Гумжачев и Петр Черкашин совершили в ночь с 21 на 22 сентября вооруженный налет на конеферму колхоза «Заря» в ауле Чохрак. Кроме фамилий, мы почти ничего не знаем. Первый — крепкого сложения, мал ростом и хромает. Второй — высокий, шрам на губе. Вот и все, — закончил Шукаев.

    — Что ж, ясно. Этих людей мы сами разыскиваем, — сказал Дышеков, бросив неопределенный взгляд на Гетежева — Почему вы до сих пор церемонитесь с ними, Туган?

    — Они гастролируют по всему Северному Кавказу. Не так легко их найти… Розыск поручен Адиюхскому РОМу.

    — У вас все? — спросил Дышеков Шукаева. Тот переглянулся с Вадимом.

    — Нет. Я не сказал главного. Два дня назад мы направили в адиюхский район своего человека. Вчера вечером… собственно, скорее — ночью, он привез сведения, что оба конокрада находятся сейчас в Аргунхабле… Он знает их обоих, и они знают его… Так вот они предложили ему принять участие в деле, которое затевается на ближайшие дни…

    — А точнее? — перебил Дышеков.

    — Ограбление магазина в Псидахе.

    — Что ответил им ваш человек?

    — Обещал подумать. Мы с Вадимом Акимовичем дали ему задание идти на дело… Сейчас его уже нет в Баталпашинске. Мы считаем, что такой случай упускать нельзя: пока что у нас против Гумжачева и Черкашина обвинения недостаточно обоснованные и взять их на другом деле было бы весьма кстати.

    — А что? Остроумно! — сказал начальник угрозыска и посмотрел на Дышекова.

    — Ну и ну! — недовольно проговорил тот. — Во-первых, товарищ Шукаев, прошу учесть, что на территории, обслуживаемой нашим управлением, я не потерплю никакой партизанщины. Здесь я командую. А во-вторых, надежен ли ваш завербованный?

    — Надежен, — вступил в разговор Дараев. — Он сделает все, как нужно.

    — Наши действия — не партизанщина, — спокойно возразил Жунид. — Мы выполняем указания заместителя начальника краевого управления Колосунина. Вадим Акимович, пакет у вас?

    — Да. — Дараев достал из сумки объемистый синий конверт и протянул Дышекову.

    — Ну что ж, — прочитав, сказал Дышеков. — Иван Михайлович не требует, чтобы вы брали разыскиваемых преступников на конкретном деле. Он просит оказать вам содействие в их аресте и установлении каналов сбыта похищенных лошадей. Это разные вещи.

    — Но поймите, — теряя терпение, сказал Жунид. — Ни Колосунин, ни мы, ни вы — никто не мог предвидеть, что адиюхцы готовят новый грабеж. Что ж, пусть они сунутся в магазин, а мы накроем их там…

    Дышеков встал, прошелся по кабинету.

    — Как, Туган, считаешь? Стоящее предложение?

    — Думаю, да, — ответил Гетежев.

    — Тогда согласен. Но руководить операцией буду я сам. И вот что: сегодня же вместе с Гетежевым отправляйтесь в Псидах на рекогносцировку. Все должно быть проверено до мелочей: время, на какое намечен грабеж, пути отхода грабителей и прочее. Пусть ваш этот как его фамилия?

    — Зизарахов.

    — … Пусть Зизарахов информирует вас как можно точнее. Словом, Туган, поезжайте в Псидах на машине, осмотрите всю территорию, прилегающую к магазину, и все строения.

    Подробный план представите мне завтра часов… в двенадцать.

    — В два часа я должен завтра выехать на конезавод для встречи с Зизараховым, — сказал Шукаев. — Только вот я не знаю, на чем.

    — Поедете на моей машине. Вполне успеете, — сказал Дышеков. — Все, можете быть свободны.

    — Он неплохой человек, — улыбнулся Гетежев, глядя на кислые физиономии Жунида и Вадима. — И чекист отменный вот увидите. Немножко суховат, но это не такая уж беда.

    Перед отъездом начальник угрозыска познакомил следователей с данными об адиюхских грабителях, которыми располагало следствие. Сведения эти были очень скудными и мало добавляли к тому, что было уже известно Шукаеву и Дараеву.

    — Почему нигде не значится Сахат Кабдугов? — спросил Гетежева Жунид. — Он — довольно крупный авторитет среди местных конокрадов.

    — На него — отдельная папка. Но Кабдугов завтра собирается в Кировабад. После освобождения из тюрьмы ни в чем не был замешан..

    — Повезло нам, — вставил Дараев. — Явись Мустафа с хахановским платком на день позже — и никакого Сахата он бы уже не застал в Аргунхабле…

    Аул Псидах накрыла холодная темная ночь. Порывами налетал резкий, пронизывающий ветер, и тогда над головой Жунида громыхал старый железный жёлоб. Шукаев сидел в открытой, без дверей, будке сторожа, сколоченной из фанеры и досок, и вслушивался в густую бархатную темноту, благословляя теплый овчинный кожух, который он накинул на себя прямо поверх шинели.

    Вокруг ничего не было видно, но Жунид отлично представлял себе, кто где находится. Неподалеку, слева, — здание сельсовета. Там под верандой укрылись Дараев и вызванный к месту операции завмаг. Прямо напротив должен торчать наполовину обломанный штакетник, а за ним — груда сена. На сене устроился начальник управления Дышеков. За стеной сарая, стоявшего на противоположной стороне улицы, засел Туган Гетежев с двумя милиционерами — главная ударная группа всей засады, а сзади магазина — проводник со служебно-розыскной собакой Байкалом.

    Уже пропели первые петухи, а грабители не появлялись.

    Жунид забеспокоился. Не заподозрили ли они неладное в поведении Мустафы? Если сегодняшняя операция сорвется, — сраму не оберешься. Хотя, если верить донесению Зизарахова, адиюхцы и не помышляли об опасности. Сторож, которого на эту ночь заменил Шукаев, был стар и глуховат, магазин стоит на краю селения, план продуман до мельчайших подробностей. Хапито, Петр и Мустафа должны подъехать на подводе со стороны города. Мустафе поручалось, пока Хапито и Петр будут орудовать в магазине, следить за дорогой и в случае чего поднять тревогу, выстрелив из ТТ, который дал ему Хапито. Сам Хапито взял на себя сторожа, а в обязанности Петра Черкашина входило взломать дверной замок. Похищенные товары грабители собирались погрузить на подводу и отвезти их в Баталпашинск, барышнику Пустовойтову — фигуре, до этого не известной в местном управлении милиции. Разумеется, квартира Пустовойтова уже была найдена через адресное бюро, и сейчас за ней следили два оперуполномоченных угрозыска.

    Дышеков тщательно проинструктировал опергруппу, перед каждым поставив четкую и конкретную задачу. Словом, все было продумано.

    Но шел уже первый час ночи, а адиюхцы не показывались. Жуниду нестерпимо хотелось курить, однако об этом нечего было и думать: любая вспышка света могла все испортить.

    Жунид потер озябшие руки и вдруг поймал себя на мысли, что ему уже скоро двадцать девять лет Двадцать девять. Потом — тридцать. Полжизни. А что он сделал, как жил эти годы? Пас лошадей. Учился в школе. Учился на рабфаке затем в школе милиции. Ловил преступников. И сейчас ловит. И не каких-то там международных знаменитостей, о которых пишут в газетах дотошные журналисты, смакуя разные сверххитроумные подробности преступлений, а обыкновенных конокрадов и воров. Уголовников, так сказать, самой низшей квалификации. И совсем непохоже это на острый, захватывающий поединок сыщика с преступником, на схватку умов, о которой писали Конан-Дойль, Коллинз и Честертон. Какая уж тут схватка умов? Ездят они с Вадимом из аула в аул, расспрашивают и выслеживают, говорят с десятками людей, обыскивают разные хатенки и конюшни, тратят уйму времени. Ну, найдут карабаира и других лошадок, уведенных из Чохрака, а за это время такие, как Хапито или Тау, угонят еще дюжину. Кстати, о Тау. Мустафа передал, будто, встретившись с Хапито, одноухий сказал ему, что отомстит за Асфара и убьет Шукаева.

    Жунид фыркнул себе под нос и плотнее запахнул кожух. Чепуха. Ни один из конокрадов еще не поднял руки на чекиста. Они все трусы.

    Внезапный порыв ветра донес до слуха Жунида скрип колес. Он весь подобрался и замер. И тотчас испарились, как дым, его скептические мысли, будто и не возникали Все в нем сейчас было приспособлено и подчинено одному — взять врагов. Именно врагов — так и расценивал Жунид людей, с которыми ему приходилось бороться. И каждая клетка его тела, его мозга, его раненой руки была готова к этому.

    — Исмель! — послышался в темноте приглушенный голос. Исмелем звали сторожа. Шукаев встал и сбросил с плеч овчину Две тени мелькнули у дороги. Одна метнулась к будке сторожа. Вторая — к дверям магазина. Схватившись с грабителем, вооруженным финкой, Жунид упал на раненую руку и, скрипнув зубами, перевернул своего противника здоровой рукой навзничь. Но удержать не сумел. Тот вскочил на ноги и, Двинув ногой в пах подскочившего милиционера, первым подбежавшего к месту схватки, скрылся за поворотом улицы.

    Раздался свисток Дышекова, запоздавший ровно на полминуты, и ночную мглу располосовали яркие лучи фонарей Пока подоспели остальные, второй налетчик оказался уже внутри магазина. Его заперли снаружи.

    — Окружить здание! — скомандовал Дышеков. — Туган, следите за окнами и крышей! Шукаев, берите проводника с собакой и задержите бежавшего!

    — Есть! Я уже пошел! — донесся удаляющийся голос Жунида — Это Хапито Гумжачев!..

    Мустафа Зизарахов (на подводе сидел он) сообщил, что Хапито из осторожности, помимо подводы, взял еще двух оседланных, лошадей. На одной из них он и ускакал сейчас к берегу реки.

    Запертый в магазине Черкашин после нескольких минут молчания (он прислушивался к голосам снаружи, пытаясь определить, сколько там человек) открыл пальбу из дверей и окон.

    — Прижаться к стенкам! — крикнул Гетежев. — И не стрелять! Его нужно взять живым.

    Дараев отполз немного в сторону, прикидывая расстояние до окна. Возле дверей спиной к стене стоял Дышеков и освещал магазин фонарем.

    Вадим привстал на одно колено и прыгнул в окно, пряча лицо от осколков. С треском вылетела рама, и Дараев оказался на полу, вслед за ним ринулся Дышеков. Преступника они настигли уже у задних дверей. Дышеков, не разбирая, ударил его рукоятью пистолета по голове.

    — Не сильно вы его? — тяжело дыша, спросил Дараев и, присветив фонарем, наклонился над Черкашиным. Тот открыл глаза. Дышеков подобрал валявшийся на полу парабеллум.

    — Отвоевался, джигит, — сказал Дышеков — Вставай.

    Черкашина отвели в канцелярию сельсовета. Председателя предупредили накануне, и он пришел с ключами перед началом операции. Начальник управления распорядился оформить документы о взломе, применении оружия и задержании преступника.

    Черкашин с заплывшим глазом сидел на скамейке в углу приемной, разглядывая свои волосатые руки, связанные веревкой Рыжий, веснушчатый, с тупым взглядом глубоко посаженных глаз, крупным, вдавленным посередине носом и оттопыренной нижней губой, пересеченной наискось длинным уродливым шрамом, он производил отталкивающее впечатление.

    Когда завмаг последним подписывал бумаги, в комнату вошел Шукаев. Мокрый, без шапки, весь в грязи и глине.

    — Собака довела след до реки и потеряла, — доложил он и, сев на стул, потер ушибленную руку.

    — Далеко не уйдет, — сказал Гетежев. — Найдем.

    На пороге появился милиционер.

    — Товарищ начальник управления! Наш шофер видел в Хумаринской балке верхового. Он скакал в сторону города.

    — Машина уже здесь?

    — Да. Всадник встретился ему по дороге.

    — Хорошо, можешь идти! Мы едем!

    Через несколько минут машина Дышекова везла их в Баталпашинск На заднем сидении — Черкашин, по бокам от него — Жунид и Дараев, рядом с шофером — начальник угро и Дышеков. Сзади, на «пикапе», ехали остальные.

    Машину подбрасывало на разъезженной ухабистой дороге. Проехали мост, и шофер прибавил газу. Не прошло и получаса, как «газик» подкатил к косогору, за которым лежал небольшой аул Псыж, почти сливавшийся с Баталпашинском.

    Ветер утих, выползла белесая луна, осветив все вокруг бледным неживым светом.

    — Стоп! Смотрите! — сказал Дышеков, показывая на окраинные сакли аула. — Лошадь!

    Шофер затормозил. Остановился сзади и «пикап». Впереди, четко выделяясь на фоне побледневшего неба, бродил одинокий конь.

    Жунид вылез из машины и, пройдя несколько шагов, зажег фонарь.

    — Возможно, Хапито ускакал именно на этом коне. Нужно позвать Зизарахова. Он опознает.

    — Есть способ вернее, — возразил Дышеков и повернулся к шоферу: — Включай фары! Так, хорош. Ну, теперь смотрите, Черкашин. Ваша лошадь?

    Арестованный наклонился к стеклу кабины.

    — Наша…

    — Ясно. Товарищ Шукаев, вам придется возглавить опергруппу. Берите Дараева, проводника с Байкалом и любого из участковых. Они сзади — в машине.

    — Слушаюсь! Вадим, пошли.

    Гетежев пересел на заднее сиденье к арестованному, и обе машины помчались в город.

    * * *

    На краю Псыжа, где нашли коня Хапито Гумжачева, ищейка уверенно взяла след, направившись к невысокому забору, сложенному из плоских известняковых камней, не скрепленных раствором. Байкал, пометавшись по огородам, вывел группу к Кубани. За рекой лежал неосвещенный город. Только кое-где висели одинокие огоньки на столбах да маячили фонари на железнодорожной станции. Миновав кустарники на берегу реки и мост, соединяющий Псыж с городом, проводник, бежавший впереди с поводком в руках, свернул на глухую улицу, которая вскоре привела преследователей к полотну железной дороги.

    Еще квартал и еще. Ищейка резко остановилась.

    — Ну, Байкал, след, след!

    Собака завертелась на месте.

    Из темноты вынырнула чья-то фигура.

    — Кто? — негромко спросил Шукаев.

    — Свои, — ответил подошедший, оказавшийся оперуполномоченным угрозыска. — Мы здесь по заданию Дышекова. Это дом Пустовойтова.

    — Кто-нибудь входил? — быстро спросил Шукаев.

    — Час назад. Чуть не прозевали. Он пробрался задами. Увидели, когда за ним уже закрылась дверь.

    — Так. Оставайтесь здесь. Дом придется обыскать.

    — Есть, товарищ Шукаев. Я только позову напарника. Мы тут вдвоем.

    — Кстати, откуда вы меня знаете?

    Оперуполномоченный тихонько засмеялся.

    — Вы же сидели рядом со мной на совещании оперсостава, которое проводил Дышеков.

    — Понятно. Ну что ж, начнем.

    Домик был небольшой, квадратный. С верандой. На черепичной крыше темнела длинная труба. Верхушку ее оплели ветви тутовника. Позади дома стояли сарайчик из горбыля и курятник.

    Начинало светлеть. Шел четвертый час утра.

    Расставив людей у окон, Жунид поднялся на ступеньки веранды и постучал в дверь.

    — Чего надо? — отозвался через некоторое время низкий женский голос.

    — Мы из управления милиции. Откройте!

    За дверью все стихло. Потом — шарканье ног, тихие голоса.

    — Откройте!

    — Приходите утром. Сейчас ночь — я не пущу! — ответила женщина.

    — Что делать? — шепотом спросил Шукаев у Вадима. — Рискнуть и открыть самим?

    — Давай! — кивнул Дараев. — Мы не можем терять время. Жунид полез в полевую сумку, извлек из нее отмычку из набора, подаренного ему когда-то Семеном Дуденко и вставив ее в замочную скважину, легко повернул. Дверь открылась.

    — Вы ответите! — отступила на шаг молодая красивая женщина в темном халате.

    — Пропустите! Вадим, осмотри комнаты!

    Комнат было три. В одной на детской кроватке спал мальчуган лет десяти, в другой, натянув одеяло до самого носа, лежал седеющий мужчина лет сорока семи-пятидесяти с одутловатым обрюзгшим лицом.

    — Это мой муж. Он болен! — истерически выкрикнула хозяйка. — И вообще — по какому праву?!

    — В квартире больше никого нет, — тихо сказал Дараев. — Я все осмотрел.

    Жунид щелкнул выключателем и в упор посмотрел на женщину.

    — Гражданка Пустовойтова, если не ошибаюсь?

    — Что вам нужно?

    — Куда вы спрятали Хапито Гумжачева? — раздельно выговаривая слова, спросил он.

    — Мы не знаем такого, — вмешался лежавший на кровати мужчина. — И никого не видели.

    — Хорошо. Еще поговорим. Вадим, в подвал.

    В подвале тоже никого не оказалось В одном углу грудой была насыпана картошка, в другом — две бочки квашеной капусты, на полках — банки с огурцами и томатами.

    — Тихо, Вадим, — остановился Шукаев, когда они вылезли из подвала. — Взгляни! Не иначе, как туда кто-то недавно лазил…

    Посредине широкой и длинной веранды в потолке виднелся закрытый лаз на чердак. Под ним возле окна стояла тумбочка. Причем она была явно не на месте. Вадим открыл дверцу; в тумбочке лежали ученические тетрадки и учебники.

    — Она — из комнаты. На чердаке наверняка кто-то есть! Подожди, Жунид, я сам: у тебя ведь рука болит.

    Дараев стал на тумбочку и, толчком открыв люк, прислушался. Тихо. Тогда, подтянувшись на руках, он поставил ногу на раму окна и до половины исчез в лазе. Снизу были видны только ноги. Включив фонарик, Дараев исчез в люке.

    Просторный чердак был завален всяким хламом. Чемодан без крышки, набитый вощиной, — видимо, хозяин когда-то занимался пчеловодством, груда истрепанных, покрытых густым слоем книжек, ящик от посылки с шурупами и гвоздями, разбитая гитара, два распаянных медных самовара, позеленевших от времени, сундук со старыми опорками, сломанные костыли и слесарные инструменты.

    Осмотрев все вокруг, Дараев уже хотел вернуться, как вдруг заметил железную дверцу, вделанную в дымоходную трубу возле самого боровка. Открыв ее, посветил фонарем. На закопченных скобах, вбитых в кирпичный дымоход изнутри, виднелись чьи-то ноги, обутые в кирзовые сапоги.

    Вадим бросил фонарь и схватил неизвестного за ногу, но, получив резкий удар в подбородок, отшатнулся. Сапог остался у него в руках. На крыше загрохотала черепица.

    Вадим одним прыжком очутился возле ляды.

    — Он на крыше! Скорее!

    Во дворе загрохотали выстрелы.

    Когда Дараев и Жунид выбежали из дома, было уже почти светло. Проводник сдерживал рвущегося на поводке Байкала. На клумбе, под стеной дома, скорчился человек в серой рубахе, перепачканный сажей, и в одном сапоге. Над ним склонился оперуполномоченный угрозыска.

    — Жив? — спросил Жунид.

    — Цел. Рука прострелена и ударился. В обмороке.

    — Вызовите «скорую». А сейчас перенесите его в комнату. Вадим, срочно нужны понятые…

    Возле ворот собрались люди, разбуженные выстрелами. Оттуда доносились возбужденные голоса:

    — Дождались своего часа!..

    — Подозрительный тип!

    — Давно по ним веревка плачет…

    — Дом-то конфискуют, наверно…

    — Я давно говорила, что они жулики…

    Шукаев выглянул из калитки.

    — Расходитесь, граждане! Не мешайте работать! Ничего интересного здесь нет.

    Подкатила «неотложка». Приехавший врач осмотрел раненого — ничего серьезного. В мякоть. Амбулаторное лечение. Через неделю заживет.

    Пустовойтова и Гумжачева увезли на управленческой крытой полуторке, которую прислал Дышеков.

    Обыск в квартире барышника Пустовойтова принес неожиданные результаты. В подполье нашли несколько тюков мануфактуры, обувь и шерсть в мотках. Товары были опознаны продавцами и заведующим магазином из аула Эльбурган, который ограбили полгода назад.

    Дышеков удовлетворенно потирал руки и даже, изменив своей обычной сдержанности, чуть ли не облобызал отличившегося Жунида Шукаева.

    — Блестяще! — говорил он, похлопывая его по плечу — За одни сутки раскрыто старое преступление, предотвращено новое и выловлены виновники разбоя в вашем Чохраке!. Поздравляю вас!

    — Спасибо. Товарищ Дышеков, если позволите… вот я заполнил спецбланк… считаю необходимым вызвать сюда старшего следователя прокуратуры Охтенко, которому поручено следствие по делу.

    — Ну что ж, правильно. Давайте отправим телеграмму Только нужно сделать дополнение… — Он, дописал карандашом на бланке: «Задержанные совершили Черкессии несколько грабежей зпт окончании расследования будут этапированы Адыгею тчк работа установлению каналов сбыта лошадей организована».

    — Возражений нет?

    — Все правильно, Хасан Каспотович, — ответил Жунид, прочитав приписку.

    — Ну вот. Да, а где сейчас ваш Зизарахов?

    — Ищет скупщиков. Тут у него кое-какие знакомства. Но главное для нас, Хасан Каспотович, показания арестованных…

    — Добре. Я уже распорядился. Вам отведена комната на первом этаже. Допрашивайте сколько душе угодно.

    …Хапито Гумжачев был абазинцем, и Жунид заранее побеспокоился о переводчике, попросив Дышекова откомандировать в его распоряжение кого-нибудь из сотрудников. Однако на первом же допросе надобность в толмаче отпала сама собой. Хапито отказался от переводчика и изъявил желание говорить по-русски. Делал он это не блестяще, но вполне сносно.

    Допрос Жунид начал часов в одиннадцать утра, после того, как они с Вадимом позавтракали. Возле «Золотого фазана» всю улицу запрудили машины и подводы: в Баталпашинске открывался съезд женщин-горянок. Из гостиницы всех выселили, за исключением Вадима и Жунида, очевидно, Дышеков позвонил администрации, чтобы их оставили в покое.

    Руку Гумжачев держал на перевязи. Сел на предложенный ему стул.

    Шукаев окинул его взглядом. Ночью у Пустовойтова некогда было рассматривать. Итак, вот он — адиюхский конокрад Хапито, угнавший чохракских лошадей! Похититель знаменитого карабаира, которого второй месяц они разыскивают по всему Северному Кавказу!

    Длинное, чуть сплюснутое с боков лицо. Оттопыренные большие уши, поросшие мелкими черными волосками, напоминают увядшие листья тыквы. Нижняя челюсть тяжелая, выдающаяся вперед. На подбородке — резкая круглая ямка. Зубы редкие, мелкие.

    Жунид улыбнулся краешком губ, вспомнив старинное руководство по «физионогмистике» которое ему в Москве попалось у букиниста. Там были любопытные вещи, но практика потом убедила Жунида, что если в какой-либо степени верны отдельные положения этой, с позволения сказать, науки то детали в подавляющем большинстве случаев не подгонишь под узкую мерку физионогмистики.

    Вот у этого: массивная челюсть, низкий лоб. Это глупость, если верить тому, что Жунид читал. А мелкие зубы — ехидство. Но бывают ли на свете ехидные дураки? Едва ли. Дураки чаще добродушны.

    — Начнем? — спросил Дараев.

    — Извини, я задумался. Да, начнем. Как, Гумжачев, будем говорить начистоту?

    Хапито молча кивнул.

    — Очень хорошо. Тогда сразу самый главный вопрос, где лошади, похищенные вами в Адыгее? Где карабаир?

    Гумжачев вздрогнул. Никак не ожидал он, что сидящему перед ним следователю что-либо известно о чохракском налете. Значит, рыжий Петро все-таки выдал его?

    Лицо Хапито налилось злобой.

    — Сторожа убил не я…

    — Это нам известно. Куда сбыли лошадей?

    Но Хапито мог отвечать только «от печки». Мысль его зацепилась за воспоминания о чохракской конеферме, и на любой вопрос он мог отвечать, только вернувшись к тому, что уже не интересовало Жунида. Шукаев понял, что Гумжачев — человек действительно недалекий, удивительно неповоротливого ума, и перестал перебивать его. Хапито ничего не скрыл. По его словам, они с Петром Черкашиным в начале апреля присутствовали на пьянке у Сахата Кабдугова по случаю его возвращения из тюрьмы. В числе других гостей был абадзехский вожак Хахан Зафесов, с которым у них состоялось знакомство. Спустя несколько месяцев Гумжачев и Черкашин отправились в гости к Зафесову, в аул Дейхаг. Именно в его доме они узнали о племенном жеребце, недавно приобретен ном колхозом «Заря». Заядлый лошадник Хахан Зафесов говорил о нем со знанием дела, и у обоих конокрадов разгорелись глаза. Унарокову, Газизу и Тау они после налета дали по две тысячи наличными. Кроме того, людям Асфара достались двуколка, слепой конь и берданка Аскера Чича.

    Хапито и Петр, распростившись со своими адыгейскими сообщниками, увели коней к Янукаю. Провожал адиюхцев только Асфар. Затем отстал и он. Лошадей погнали дальше, до самого Урупа. Когда поднимались вверх по ущелью, темно-серая кобыла сорвалась с кручи. Шукаев понял, что это была Зухра. Вот почему след копыта, напоминающий по форме башмак, больше ни разу им не попался.

    — Кому загнали карабаира? — не желая выслушивать все эти ненужные ему подробности, перебил Жунид.

    — Бекану Кабалову за двадцать пять тысяч.

    — Где он живет?

    — Аул Кунах.

    — У меня тоже вопрос, — вмешался Дараев. — Почему в Адыгее вас называли адиюхцами. Вы же не из Адиюха?

    — Когда Хахан спросил, я так сказал.

    — Из осторожности?

    — Да.

    — Подпишите протокол, — Жунид протянул Гумжачеву лист, исписанный Дараевым. — По-моему, тут все верно.

    С Черкашиным пришлось повозиться. Он сидел с наглым видом, закинув ногу на ногу, и не отвечал ни на один вопрос. А на очной ставке с Хапито, воспользовавшись тем, что конвоир засмотрелся в окно, заехал своему более разговорчивому сообщнику по физиономии, за что заработал сутки карцера.

    Словом, его пришлось увести: он так ничего и не сказал. Жунид, правда, не очень огорчился молчанием Черкашина, у него теперь было имя — Бекан Кабалов. Аул Кунах. Следы карабаира вели туда.

    …Вечером в номер принесли телеграмму «Восхищен работой тчк Охтенко выехать не может тчк Действуйте дальше контакте местными органами милиции тчк Привет зпт пожелания доброй удачи тчк Дыбагов».

    — Вот так, Вадим. Действуйте, значит. Ну что ж. Завтра двинем в Кунах.

    В коридоре что-то загрохотало. Сначала друзья не обратили внимания на шум, но когда загремело снова, Жунид выглянул, приоткрыв дверь.

    Посреди узкого коридора валялся опрокинутый стул. Вдребезги пьяный Мустафа Зизарахов, держась за стенку, тщетно пытался перешагнуть через него.

    — Надрался-таки, не выдержал, — миролюбиво сказал Жунид.

    — Проспится, — снисходительно заметил Вадим, выходя в коридор, чтобы помочь Мустафе. — Завтра надо купить ему билет и отправить к отцу. В общем-то он здорово нам помог.

    — Напишем Андрею Фомичу, чтобы присмотрел за ним, — сказал Жунид, поддерживая обмякшее тело Зизарахова с другой стороны. — Может, из парня еще выйдет толк…

    17. Логово Паши-Гирея

    Дни, которые должны были последовать за бурной ночью в Псидахе, по расчетам Жунида, никак не могли быть интересными.

    В самом деле, преступники схвачены, один признался. Признание другого не заставит себя ждать — это уже задача Охтенко — добиться, чтобы Черкашин разговорился. Осталось найти человека, который, получив карабаира, оставил его у себя. Шукаев не надеялся, что этим человеком будет Бекан Кабалов. Любой скупщик краденых лошадей, завладев таким жеребцом, постарается поскорее сбыть его с рук. А подобного рода поиски, когда нужен уже не сам похититель, а третье лицо, возможно, совершенно не связанное с преступлением, мало увлекали Жунида. Ездить из аула в аул, опрашивать одного за другим разных людей, — словом, действовать чисто механически, зная, что удача уже не результат умения и острой борьбы, а лишь вопрос времени, — это было не в характере Шукаева. Не случайно начальник управления Дышеков, провожая их в Баталпашинске, сказал Жуниду «Вы способный чекист, но в вашей манере вести расследование, пожалуй, многовато риска и, если хотите, этакого отчаянного авантюризма. Но ничего: станете старше — остепенитесь».

    Но Шукаев ошибся. Встреча с Беканом Кабаловым открыла перед ним и Вадимом такие секреты конокрадческого ремесла, о которых знает далеко не каждый работник угрозыска.

    …Из Баталпашинска они уехали рано утром по горной дороге на пароконной линейке, которую предоставил в их распоряжение Дышеков. Жунид разговаривал с возницей, а Вадим Акимович рассматривал окрестности. Он впервые путешествовал в горах.

    Холодный циклон, прошедший надо всем Северным Кавказом, за ночь куда-то умчался, и теперь над горами Черкесии стояла теплая, чуть ли не весенняя погода. Утренний туман быстро рассеялся, и горы четко выделялись на фоне чистого бирюзового неба. Река Зеленчук, в долине которой они ехали, бойко шумела по извилистому руслу. Вдоль правого берега тянулась щебеночная дорога, постепенно поднимаясь вверх. Со скалы, нависавшей над нею, рассыпаясь холодными брызгами, низвергалось несколько небольших водопадов.

    Взбираясь все выше, дорога иногда пропадала в зарослях, краем задевая леса урочища Нагаюко. Сбоку, на скале, освещенная солнцем, одиноко торчала овеянная легендами адиюхская башня. Возле ее полуразрушенных временем каменных стен лениво кружились орлы.

    — Хоть и каторжная наша работа, — прервал молчание Дараев, — а все же не променял бы я ее ни на какую другую…

    Жунид засмеялся.

    — Чего ты?

    — Солнышко подняло настроение?

    — Красиво… и необычно здесь, — вместо ответа мечтательно протянул Вадим Акимович.

    — Не спорю, — сказал Жунид. — У нас в Кабардино-Балкарии не хуже. Давно меня тянет туда… С удовольствием бы перевелся…

    — За чем же дело стало?

    — Раз направили в Краснодар, значит, так надо…

    …В Кунахе, где, по словам Хапито Гумжачева, должен был находиться Бекан Кабалов, они задержались недолго. В сельсовете сказали, что он действительно появился здесь в прошлом году. Женился на вдове и поселился в ее доме. А несколько недель назад супруги повздорили, и Кабалов уехал в Абухабль, якобы к своему дальнему родичу Паше-Гирею Акбашеву.

    В Абухабль они прибыли уже во втором часу дня. Аул раскинулся у подножия хребта, на берегу небольшой, но задорной ледниковой речушки, впадающей в Зеленчук. Первый же попавшийся горец сказал им, что Паша-Гирей живет возле мельницы, на противоположном конце аула. Сначала они побывали в сельсовете и навели справки о семье Акбашевых. Оказалось, что безвыездно в усадьбе у мельницы живет только жена Паши-Гирея (второе его имя было Муталиб), не старая, но рано поблекшая женщина. Сам же хозяин не бывает дома и двух-трех месяцев в году. То он в Новороссийске, то в Краснодаре, то в Нальчике. Есть подозрение, что спекулирует, потому и живет безбедно, хотя нигде постоянно не работает. С июля его в Абухабле никто не видел. Наверное, что-нибудь натворил, потому что недавно приезжал работник ОГПУ, интересовался им. В доме Акбашевых был обыск, но, кажется, ничего не нашли. В случае появления Акбашева в ауле участковый должен был телеграфировать в Краснодар.

    Шукаев поинтересовался, кто приезжал и, узнав, что был Ляпунов, присвистнул. Опять они с Дараевым «зацепились» за какое-то не известное им дело.

    — Что скажешь, Вадим? — спросил Жунид, когда они вместе с участковым милиционером вышли из здания сельсовета.

    — Ляпунов по пустякам не приедет…

    — Вот и я так думаю… А чем черт не шутит? Может, мы и поможем Степану Степановичу?

    — Не загадывай. Странно и другое: почему здесь неизвестно никому о приезде Бекана Кабалова? Если в Кунахе нам дали неверные сведения и он здесь не появлялся…

    — Сейчас все выяснится.

    По дороге участковый по просьбе Жунида захватил двух понятых из местных жителей, и уже впятером они направились к усадьбе Акбашева.



    Речушка делала крутой поворот, отсекая от горы полукруглый плоский кусок суши. На закруглении стояла небольшая водяная мельница, а позади нее, за высокой плетневой изгородью, — дом, сарай, коровник и другие хозяйственные постройки. За овчарней — собачья конура. Из нее выглядывала лохматая голова волкодава, поднявшего неистовый лай при приближении Шукаева и его спутников.

    Навстречу им вышла высокая женщина в черном платке. Когда-то, видно, красивое лицо изборождено морщинами, в углах рта — горькие складки. Глаза ее казались застывшими. Они ничего не выражали: ни удивления, ни испуга, ни досады — ничего.

    — Вы — Акбашева? — спросил Жунид.

    — Да.

    — У вас гостит родственник вашего мужа Бекан Кабалов? Из Кунаха он поехал к вам.

    Она покачала головой.

    — У Муталиба нет родных в Кунахе. Я одна тут.

    — Откройте калитку, — потребовал Жунид.

    На лбу женщины резче обозначились морщины.

    — Муталиба нет. Я ничего не знаю. Зачем открою?

    — Мы должны произвести обыск в вашем доме.

    — Не упирайся, Фаризат, — предупредил участковый, — тебе же лучше будет.

    Фаризат откинула длинную жердь, которая изнутри подпирала калитку, и, повернувшись к ним спиной, неторопливо пошла к дому.

    Так же невозмутимо вела она себя и потом. На вопросы отвечала сразу, но ее низкое контральто звучало глухо и безразлично. Бекана Кабалова она не знает. Карабаир? Нет, ее муж не занимается лошадьми. Где он сейчас? Разве мужчина-черкес обязан докладывать женщине о каждом своем шаге?..

    Жунид намеренно затягивал допрос, пытаясь понять, что представляет собой эта женщина. Почему у нее такой отрешенный вид, будто ей совершенно все равно, что случится с ее мужем, с ней самой? Было в ее сухом, полинявшем лице что-то трагическое, безысходное.

    Только спустя много дней, узнав от Ляпунова о делах и днях мошенника и авантюриста Паши-Гирея Акбашева, понял Жунид душевную драму Фаризат. Она не разделяла взглядов своего преступного супруга, не одобряла его поведения, но так никогда и не нашла в себе сил, чтобы освободиться из-под его власти.

    Но сегодня для Шукаева Фаризат так и осталась загадкой, и, прекратив бесполезный допрос, он вышел во двор узнать, как идет обыск. Как раз в эту минуту к крыльцу подбежал Вадим.

    — Обрати внимание на сарай, — выдохнул он. — Снаружи заперт, а через дыру в крыше дым идет!

    Жунид всмотрелся.

    Действительно, в черепичной крыше сарая было аккуратно вынуто четырехугольное отверстие и из него сочился голубоватый дымок, сливаясь с небом. Откуда-то донеслось приглушенное мычание коровы.

    — Чудеса да и только! Ты слышал? — спросил Вадим — Как из-под земли.

    — Позови-ка сюда хозяйку, — сказал Шукаев, с интересом разглядывая запертый сарай. — И понятых.

    …Фаризат, как и тогда у калитки, сначала отказалась открывать. Но Жунид, подняв с земли длинный железный шворень, недвусмысленно дал ей понять, что висячий замок на дверях сарая его не остановит, и тем заставил ее изменить решение. Она вернулась в дом и через минуту вышла со связкой ключей в руках.

    И опять не уловил Жунид в ее бесстрастном лице ни растерянности, ни боязни. Суровая покорность своей судьбе — вот как, пожалуй, можно было назвать состояние, в котором все время находилась Фаризат. Но сейчас Жуниду некогда было заниматься психологическим анализом. Распахнув широкие створки дверей сарая, он вошел внутрь. Дараев, участковый и понятые — за ним.

    Сарай был завален дровами, колесами бричек, хомутами и прочим снаряжением для лошадей, начиная с седел и кончая подковами и стременами. Все это в беспорядке валялось на земляном полу, висело на черных, закопченных стенах. Когда глаза привыкли к полутьме, Жунид разглядел в углу странное сооружение: круглый столб, конусообразно сужающийся кверху и оканчивающийся у квадратной дыры крыши. Сделан столб был, по-видимому, из плетня и обмазан глиной. Точь-в-точь как дымоход в балкарской сакле. И тут Шукаев уловил запах дыма и паленой шерсти. Вадим тоже потянул носом воздух.

    — Чертовщина! Чуешь, чем пахнет?

    Жунид сосредоточенно грыз мундштук папиросы и вглядывался в земляной пол сарая.

    — Что ты жуешь?

    — Сейчас, подожди… Вот!.. Черт, я знал, что он должен здесь быть!

    Под ногами у Шукаева Вадим разглядел квадратный, обитый сверху жестью люк. Вдвоем они поддели его шворнем и, подняв, заглянули вниз, в подвал, вырытый под сараем.

    Зрелище, которое открылось их глазам, можно было увидеть разве что в кошмарном сне.

    В углу большого прямоугольного подвала, под дымоходом, догорал костер. Над огнем на медной цепи висел шуан[28] с бурлящей белой жидкостью. Сквозь дым и чад видно было, как стоявший у костра на коленях человек склонился над связанным хрипящим бычком, лежавшим на боку, и, схватившись двумя руками за рога животного, что было сил разгибал их. Под керосиновой лампой, подвешенной к потолку, фыркал и храпел, роняя клочья пены, вороной гунтер, спутанный ременными вожжами. В одном из его копыт ковырялся плоскогубцами полный мужчина в черном бешмете. Рядом круто вздымались лоснящиеся от пота бока чалого жеребца, тоже связанного и лежавшего на боку.

    Жунид мгновенно сообразил, что происходит.

    — Живодеры, — тихо сказал он. — Звери, а не люди. Наверно, там есть другой выход, но искать его нет времени. Пойдем через люк.

    Они поочередно спрыгнули вниз. Участковый тоже. Наверху остались одни понятые и Фаризат.

    Человек у костра обернулся первым и выхватил из-за пояса кинжал.

    — Паша-Гирей! — изумленно воскликнул участковый. Жунид, не останавливаясь, ринулся вперед и, схватив Акбашева за кисть руки, рывком швырнул его через себя.

    — Бросьте нож! Не шевелиться!

    Акбашев застонал и бросил кинжал под ноги Шукаеву. Дараев уже обезоружил толстого мужчину, выбив у него из рук железный прут толщиной в палец. Тот стоял с поднятыми руками и оторопело моргал.

    Задержанных отвели в угол. Вадим связал им руки.

    Шукаев вытер пот со лба и позвал понятых, все еще не решавшихся спуститься в подвал. Только после вторичного приглашения они с опаской слезли вниз.

    — Подойдите ближе, — подозвал их Дараев.

    — Это похоже на застенок, — с глухой яростью в голосе сказал Жунид. — Ты только взгляни, до чего может дойти человеческая гнусность…

    Вся эта подвальная пыточная мастерская была приспособлена для того, чтобы делать неузнаваемыми похищенных лошадей, коров и других животных. На рога коров густым слоем намазывалась горячая мамалыга, после чего рога туго-натуго обматывались парусиной, чтобы после такого пропаривания выгнуть их в обратную сторону. Самым диким и варварским способом уничтожался след от тавра на заднем бедре лошади. Ремнями привязывался к телу коня, в том месте, где стояло тавро, полуведерный бочонок без дна. В него наливалась кипящая жидкость из шуана, оказавшаяся обыкновенным молоком. Молочный пар начисто вываривал тавро, а когда обожженная кожа заживала, на пораженном месте вырастала пушистая гладкая шерсть.

    Осмотрев копыта гунтера, Дараев обнаружил, что подковы на них были переставлены задом наперед. Значит, лошадь украдена совсем недавно и сделано это, чтобы сбить со следа возможную погоню.

    Жунида заинтересовал сам подвал. Стены его, обшитые досками, до того закоптились, что он не сразу отыскал массивную дубовую дверь, ведущую наружу. Открыв ее, увидел густой кустарник и услышал шум мельничного колеса: рядом протекала река. Солнце уже садилось. Жунид вышел и обошел сарай с задней стороны.

    Построен он был на краю небольшого обрыва, которым оканчивался двор усадьбы Акбашевых. Стенку обрыва густо обступили кусты облепихи. Отсюда по неприметной, заросшей сухой травой тропке и вводили конокрады лошадей в подвал. Перекрытием служили толстые дубовые бревна и полуметровый слой земли. Над подвалом и был поставлен сарай скорее для маскировки, чем как подсобное помещение. Дымоход начинался от перекрытия и, проходя через сарай, заканчивался под самой черепичной крышей. Длинный прочный частокол отгораживал все сооружение и другие хозяйственные постройки от обрыва, спускавшегося к реке.

    Все это внесли в протокол.

    — Теперь пошли, — сказал Шукаев и, велев участковому вывести из подвала лошадей и бычка, приставил к люку деревянную лестницу. — Пожалуйста, вперед, господа хорошие, — зло скомандовал он. — Акбашев и… Бекан Кабалов, если не ошибаюсь?..

    * * *

    — Надеюсь, вам известно, что дача ложных показаний влечет за собой тюремное заключение сроком до…

    — Знаем, начальник, обязательно знаем, — с готовностью ответил Кабалов.

    Допрос Жунид вел в комнате председателя сельсовета. Уже стемнело, и на столе горела керосиновая лампа с надтреснутым стеклом. Она коптила, и Дараеву поминутно приходилось подкручивать фитиль.

    Бекан Кабалов, тучный коротышка с круглым плутоватым лицом, щурился и подобострастно заглядывал в глаза Жуниду. Тот несколько минут молча рассматривал его, решая, как себя вести. Скорее всего Кабалов — только скупщик краденого. Значит, надо припугнуть.

    — Ну, так кем же вас считать, гражданин Кабалов, — не спуская с него глаз, сурово спросил Жунид, — скупщиком ворованных лошадей или помощником главаря банды Акбашева?

    Бекан заколыхался на стуле, отрицательно тряся головой.

    — Нет, начальник, нет! Какой главарь банда! Зачем дело шьешь? Я покупал, я честный покупщик, больше никто!

    — Будете говорить без утайки?

    — Будем, обязательно будем!

    — Кому продали карабаира?

    Бекан икнул и оторопело уставился на Шукаева. Потом справился с собой и залебезил:

    — Ой-ой! Крепкий начальник… Куда по следу пришел, куда далеко пришел…

    — Отвечайте на вопрос, Кабалов.

    — Паша-Гирей сказал увести коня из Абухабля.

    — Куда вы его дели?

    — В Баксан. Мухтару Бацеву променяли за одиннадцать лошадей.

    — Тоже краденых?

    — Не знаю, начальник. Спроси Мухтара, — глазки Кабалова воровато забегали.

    — Не увиливайте! Чьи лошади?

    — Кенже. С рудника.

    — Те, о которых я говорил, когда приехал из Нальчика! Помнишь? — воскликнул Дараев.

    — Видимо, это они. Кому же вы их перепродали, Кабалов?

    — Цыганам. Колхоз «Труд ромен». Где Минводы — там колхоз.

    — Опишите приметы карабаира.

    Скупщик снова оживился:

    — Царский конь. Ноги тонкие, длинные… шерсть, как бархат. Звезда на лоб… белый звезда. Грудь могучий…

    — С этим жеребцом были еще лошади. Где они?

    — Семь кобыл и три… жеребка. Тоже Баксан пошли.

    — Из Чохрака угнали восемь, Зухра разбилась, — значит, они, — шепнул Вадим.

    — Они, они, черт побери! Не зря мы с тобой хлеб едим!

    — А откуда лошади и бычок, которых вы уродовали в подвале? — спросил Бекана Дараев.

    — Казачий колхоз… отсюда сорок верст будет, — неохотно ответил Кабалов и подался к столу. — Только не знаю, кто угнал, начальник. Никогда не знаю. Мое дело купи, деньги дай… а откуда конь — спрашивать нету, не надо..

    — Ладно. Хватит. Дай ему подписать протокол, Вадим.

    Но толстяк не умел расписываться. Пришлось читать протокол вслух, потом он припечатал бумагу собственным пальцем, деловито помазав его чернилами. Его увели.

    …Акбашев держался надменно. На вид ему можно было дать лет сорок восемь, но, как выяснилось, ему недавно исполнилось сорок. Полукочевая, полная опасностей жизнь, частые кутежи, беспорядочные знакомства с женщинами рано состарили его крупное лицо с орлиным носом и наглыми красивыми глазами. Черные волосы серебрились на висках, резкие глубокие морщины перечертили лоб. Он носил усы, слегка обвисшие книзу, и остроконечную бородку. На щеке темнел шрам, напоминавший по форме клинописный значок с древней ассирийской таблички.

    Зная, что Акбашева разыскивает Ляпунов, но не имея понятия, по какому делу, Жунид ограничился тем, что дал Паше-Гирею прочитать показания Кабалова. Паша-Гирей небрежно просмотрел их и махнул рукой:

    — Трусливая свинья. Раскололся в два счета…

    — Вы подтверждаете его показания?

    — Да. Какое это имеет значение.

    — Бравируете, Акбашев?

    — Нет. Трезво смотрю на вещи. Отрицать очевидное — грубо. Юлить и дрожать — тоже ни к чему. Есть более разумный стиль поведения…

    — А именно?

    Акбашев ухмыльнулся прямо в лицо Жуниду.

    — Бежать, начальник, бежать…

    — Не выйдет…

    — Увидим.

    …На другой день утром обоих арестованных, изъятые из подвала Акбашева вещественные доказательства и лошадей в сопровождении присланных Дышековым людей полуторка увезла в Баталпашинск. Жунид отправил Дыбагову телеграмму: «Арестованы известный контрабандист Паша-Гирей Акбашев и оптовый скупщик краденых лошадей Бекан Кабалов тчк Поставьте известность Ляпунова тчк Следы карабаира ведут Баксан тчк Завтра выезжаем Нальчик тчк Подробности почтой тчк Шукаев».

    18. В тупике

    Почти два года не был Шукаев на своей родине. С тех самых пор, как ездил туда за женой, чтобы перевезти ее в Краснодар.

    Нетрудно представить себе, с каким чувством он подъезжал к Нальчику. Все треволнения последних месяцев, горькие мысли о Зулете, которые по-прежнему не оставляли его, — все отошло на второй план, сгладилось, уступив место удивленно-радостному ощущению молодости и свежести. Так, наверное, бывает всегда, когда человек после долгой разлуки с родным домом вновь попадает туда, где прошло его босоногое детство, где он стал юношей, где встретил первую любовь.

    Маленький пузатенький автобус с брезентовым откидным верхом, напоминавший более поздних своих собратьев, получивших меткое название «трясогузок», заносчиво катил по дороге, громыхая плохо закрепленным на моторе капотом.

    Жунид и Вадим болтались на заднем сиденье, где неимоверно трясло, но оба этого не замечали: один — захваченный воспоминаниями, другой — новыми впечатлениями.

    Стояло ясное ноябрьское утро, довольно теплое и голубое. Справа, вдали от дороги, над темными, покрытыми лесом спинами гор возвышался своими двумя сахарными голое вами ослепительный Эльбрус. Возле его вершин, как всегда, курились легкие ватные облачка. А впереди, за двумя некрутыми подъемами, которые им предстояло преодолеть, лежало возле небольшой горной речушки родное село Шукаева. От него до Нальчика — рукой подать.

    …Нальчик накануне семнадцатой годовщины Октября не был похож на сегодняшний. Не было тут ни новых зданий всем известной теперь «Стрелки», ни заводов и фабрик, разбросанных по его окраинам, ни проспекта, обсаженного деревьями, ни асфальтированных улиц и площадей.

    Но и тогда народ совсем юной республики готовился встретить праздник Великой революции во всеоружии трудовых успехов. На улицах люди вывешивали транспаранты и лозунги, маляры поспешно добеливали здания, пионеры убирали школьные дворы и под барабанный бой и пронзительные звуки горна учились маршировать, чтобы красиво и стройно пройти перед трибуной на праздничной демонстрации.

    Из Баталпашинска Жунид созвонился с органами нальчикской милиции, теперь они с Дараевым точно знали, где им искать Мухтара Бадева. Он сидел в нальчикской тюрьме.

    Известие это поначалу раздосадовало обоих друзей. Значит, о том, что карабаир и остальные чохракские лошади находятся у Бацева, имя которого назвал им скупщик Кабалов, нечего было и думать. Осужден Бацев, наверное, «на всю катушку», и терять ему нечего. А стало быть, он может захотеть сказать им, где находится карабаир, а может и не захотеть. И ничего с ним не поделаешь.

    Визит к начальнику нальчикского управления милиции отнял у них около часа. Шукаеву пришлось рассказать во всех подробностях о деле, которое привело их в Кабардино-Балкарию, информировать о том, что Бацев принимал участие в похищении лошадей с Кенженского рудника, более подробные сведения о чем имелись у Дышекова в Баталпашинске. Потом начальник управления позвонил в ОГПУ, в ведении которого была в те времена тюрьма, и следователи получили разрешение на допрос Мухтара Бацева. Их должен был встретить заместитель начальника тюрьмы по режиму Устирхан Шебзухов, человек, хорошо известный Жуниду. Когда-то он учился в Ленинском учебном городке.

    Выйдя из управления, Жунид размышлял над тем, что предпринять, если Бацев заартачится и откажется говорить. Мысли его перебил Дараев:

    — Ну, надеюсь, мы с тобой не заблудимся?

    — Выдумал, — весело ответил Жунид. — Да мне здесь каждый домик знаком. Минут через двадцать доберемся.

    — Слушай, — после некоторого молчания заговорил Дараев. — Как ты все-таки утерпел и не сошел, чтобы зайти домой, к отцу, когда мы проезжали мост?

    Шукаев вздохнул и покачал головой.

    — Это мы успеем потом. Сначала — дело.

    — А мои старики давно померли, — сказал Дараев. — Я еще мальчишкой был, лет девяти…

    — Ты в детдоме воспитывался?

    — Да. Давно я никого из наших не встречал. Поразъехались, поразлетелись все… кто — куда. В Краснодаре только Женя Кондарев… Мы и учились вместе…

    Жунид с любопытством посмотрел на приятеля.

    — Как ты решил стать криминалистом? Дараев улыбнулся.

    — С детства мы с Женькой бредили сыщиками. Сколько двоек хватали из-за этих Пинкертонов, Холмсов, Лекоков и прочих. Урок идет, бывало, а мы книгу под крышку парты подложим и читаем, сквозь щель. Одну строчку только видно. Прочел ее — и двигаешь книжку…

    — Романтично…

    Вадим слегка нахмурился.

    — Поднапортила мне в жизни эта книжная романтика. Воображал себя выдающимся сыщиком… И взрослым стал, а все избавиться не мог. Казалось мне, что я пуп земли. Самый умный, самый проницательный…

    — Чего это ты занялся самобичеванием?

    — Да так, вспомнилось…

    Несколько минут они шли молча. Посредине длинной улицы росли акации, образуя своеобразный бульвар, по краям которого оставалась проезжая часть, вымощенная булыжником. Улица так и называлась когда-то Бульварной, а теперь ее переименовали по имени местного революционера.

    * * *

    …Тюрьма, расположенная на окраине города, на обрывистом левом берегу реки, была обнесена высоким деревянным забором с двумя сторожевыми вышками по краям.

    Во внутреннем дворе стоял небольшой кирпичный домик, в котором размещалась вся администрация. Их принял заместитель начальника тюрьмы по режиму плотный молодой кабардинец. Смуглое, добродушное лицо его было чисто выбрито.

    — Жунид! Вот встреча! Кого-кого, а тебя не ожидал увидеть!

    — Гора — с горой, Устирхан, — пожал ему руку Шукаев. — Познакомься, Вадим, это товарищ Шебзухов — Бог здешних благословенных мест!

    — Все шутишь! Рассказывай, зачем приехал.

    — Видишь ли, — сказал Жунид, садясь. — Подробно рассказывать, пожалуй, дня не хватит. Я — коротко. В Адыгее похищены лошади: семь конематок, три жеребчика и племенной рысак карабаир. Похитителей мы нашли. Они арестованы. А вот лошади… Последний известный нам человек, который получил их, это Мухтар Бацев… Сейчас он — твой подопечный.

    Шебзухов пригладил редкие волосы, прикрывавшие раннюю лысину.

    — Ясно. Видишь ли, Бацев позавчера осужден. И мы ждем только вагонзака[29], чтобы отправить его в лагерь. Так что вам повезло: завтра Бацева вы бы уже не застали.

    — Я хочу его допросить.

    — Понимаю. Сейчас им разносят завтрак, придется немного подождать. Пошли пока в зону. Посмотрите наше хозяйство.

    — Ну что ж. Пойдем.

    …Двор был большой, квадратный, со всех сторон окруженный постройками и высоким забором. Длинное саманное здание кухни, крытое черепицей, но еще не оштукатуренное, темно-серый блок, протянувшийся из одного конца двора в другой. Там размещались камеры, общие и одиночные, и карцер.

    Повсюду было чисто, даже разбиты клумбы, заросшие почерневшей травой и высохшими, сморщенными от недавних морозцев остатками цветов.

    — Ну, расскажи хоть, как живешь, — поинтересовался Шебзухов.

    Но Жунид не умел и не любил рассказывать о себе.

    — Да так. Ни плохо, ни хорошо, — ответил он и перевел разговор на другое.

    О чем бы они ни говорили, голова Жунида была забита иным. Бацев. Вот кто интересовал его сейчас.

    — За что он сидит?

    — Кто? — не сразу понял Шебзухов.

    — Бацев.

    — Изнасилование с последующим убийством.

    — Ты не мог бы в общих чертах охарактеризовать его.

    — Почему же… могу. Ну, во-первых, он туберкулезник… Профессии не имеет. Пил, воровал. Судим дважды до этого дела. Отбывал наказание. Обозлен на всех и вся. Подобные типы хотели бы, верно, чтобы на земле вообще не было здоровых и счастливых людей, потому что они, видите ли, больны…

    — Смел? — спросил Шукаев.

    — Разве такие бывают смелыми? — вступил в разговор Вадим Акимович. — Своя шкура ему дороже всего…

    — Точно, — поддержал Шебзухов. — Трус, каких мало. Так, завтрак, по-моему, кончился. Идите ко мне в кабинет, а я распоряжусь, чтобы его привели.

    Бацев вошел в кабинет развинченной походкой, слегка покачиваясь на нескладных ногах. Арестантская роба была маловата этому высокому худому детине. Из рукавов фуфайки торчали чуть ли не по локоть волосатые руки.

    — Обрати внимание, Вадим, — шепотом сказал Жунид, разглядывая заключенного. — Дегенеративный тип.

    На сером, землистого оттенка, лице Бацева застыла идиотская усмешка. Он, конечно, сразу сообразил, что зачем-то понадобился приезжим, а значит, есть шанс покуражиться.

    — Зачем звал, гражданин начальник? — по-русски спросил он Шебзухова.

    — Стань как следует, — строго сказал Шебзухов. — Перед тобой сотрудники уголовного розыска Адыгеи!

    — А мне — хоть персидские султаны! Здравия желаю, граждане сотрудники!

    Вошел один из надзирателей и зашептал Шебзухову:

    — … бузит… пол в карцере расковырял… железкой от рубанка руку поранил…

    — Товарищи, я отлучусь на минуту… А этого, — Шебзухов кивнул в сторону Бацева, — можете допросить без меня..

    После ухода Шебзухова Бацев повел себя еще развязнее. Сел без приглашения на стул, закинул ногу на ногу и попросил закурить.

    Дараев побелел от негодования. Жунид успокоил его взглядом..

    — На… Кури. Кстати, привет тебе от Паши-Гирея…

    Бацев поперхнулся дымом и закашлялся. Кашлял он долго, надрывно. «Да, туберкулезник, — подумал Жунид. — Вот почему он такой серый».

    Уняв кашель, Бацев застыл на стуле, с затаенным страхом глядя на Шукаева.

    — Что ж ты молчишь? Боишься его?..

    — Кто его не боится, — хрипло прошептал заключенный. Дараев хотел что-то сказать, но Жунид предупреждающе тронул его за локоть.

    — Так вот слушай, Бацев. Я знаю — ты ничего не опасаешься сейчас. Получил, мол, под завязку, больше все равно не дадут. Можно, стало быть, куролесить. Но вот Пашу-Гирея ты боишься. Он ведь везде тебя достать может. Так?

    Глаза Бацева злобно заблестели.

    — А хоть бы и так? Вам-то что?

    — Видишь ли, я не имею права сказать тебе то, что скажу сейчас, но у меня нет выбора. Мне нужен карабаир племенной жеребец, которого ты получил от Паши-Гирея за одиннадцать кенженских лошадей. Видишь, мы знаем, что ты участвовал в кенженском деле…

    — И что дальше?

    — Паша-Гирей арестован. Пойман с поличным. И для облегчения своей участи он дал правдивые показания. Он же назвал мне твое имя. И еще просил передать — я этого, разумеется, в протокол не внес, — что, если ты не поможешь мне найти карабаира и других чохракских лошадей, то этим повредишь ему. Словом, думай.

    — А если вы врете, гражданин начальник? Не верю я.

    — Придется поверить, — зевнул Жунид. — Да в общем — твое дело. Доказательства я тебе приводить не намерен. Хотя могу сказать, что знаю один подвал в Абухабле…

    — Ладно, — прервал Бацев. — Я скажу.

    С лица его слетела вся наигранность и наглость, перед Жунидом сидел теперь больной, неприятного вида человек, угрюмый, озлобленный.

    — Жеребец и весь косяк у Салима Суншева. В селении Тамбуково… Дайте еще закурить, гражданин начальник!

    — Держи.

    — И передайте Паше-Гирею, что я…

    — Ладно. Можешь идти.

    Вацев, сгорбившись, вышел.

    — Тебе повезло, — ухмыльнулся Вадим. — Бацев клюнул на твою удочку. Видно, Паши-Гирея он действительно боится.

    — На это я и рассчитывал, — отозвался Жунид. — Идем, сейчас как-нибудь доберемся к моему старику, а потом — в Тамбуково. Кстати, надо позвонить туда, узнать, живет ли там Суншев. Бацев ведь мог и обмануть.

    — Там торжество сегодня, — сказал Вадим.

    — Какое?

    — Пуск колхозной электростанции. Пришла лампочка Ильича в ваши горы…

    * * *

    Начальник местного управления милиции принял их еще более радушно, чем утром. Пока они были в тюрьме и занимались Бацевым, дело об угоне лошадей с Кенженского рудника, имевшее почти трехмесячную давность, «завертелось» полным ходом. Уже арестовали какого-то подозрительного дружка Бацева, а следователь прокуратуры выехал в тюрьму для повторного допроса Мухтара.

    В управлении Жунид получил не слишком подробные, но достаточно определенные сведения о Салиме Суншеве. Старик действительно жил в Тамбуково. Звонить не пришлось. В прошлом Суншев судился, как барышник и скупщик краденого скота, отсидел свой срок и вот уже год, как ни в чем не был замечен. Работал подсобником на недавно закончившемся строительстве колхозной ГЭС.

    Начальник сам предложил Жуниду и Вадиму машину для поездки в Тамбуково и, узнав, что в пригородном селении, в пяти километрах от Нальчика, живет семья Шукаева, дружески посоветовал ему проведать родных, тем более, что это по дороге, а утром отправляться в Тамбуково. Суншев за полдня никуда не уйдет.

    Если бы Жунид знал, как обернутся дальнейшие события и что может произойти за эти полдня, он отложил бы поездку к семье!

    Шофер попался словоохотливый и болтал с Дараевым, а Жунид молчал, рассеянно вслушиваясь в их разговор. Мысленно он был уже дома.

    Своего отца, мать, брата и сестер он не видел два года. Как-то они живут? Мать, наверно, совсем постарела…

    Семья Шукаевых принадлежала к числу тех счастливых кабардинских семей, верных национальным традициям, где родители смотрят на каждого вновь родившегося ребенка, даже если живется им трудно, не как на лишний рот, а как на продолжателя рода, как на будущего человека, который обязательно прославит свою фамилию. Два брата и пять сестер, кроме отца с матерью, садились к очагу в небольшом турлучном домике Шукаевых. И с детства между ними царили» дружба и взаимное понимание.

    Жунид был старшим и, как издавна повелось у горцев, самым уважаемым в семье. Его примеру следовали остальные, к его советам прислушивались. Но положением своим он никогда не злоупотреблял.

    Отец Жунида, потомственный коневод, весь свей век трудился и воспитал детей в духе несложной, но справедливой морали, которая вся умещалась в рамки мудрой пословицы: «Береги честь смолоду».

    Постигнув уже при Советской власти азы грамоты, Халид Шукаев видел честь и славу своих детей в ученье. И всех сумел «вывести в люди». Среди братьев и сестер Жунида были врач, учительница, агроном. А младшие еще учились в городе — в ЛУГе, как называли тогда Ленинский учебный городок. Сейчас старики, скорее всего, жили одни: из писем отца Жунид знал, что одна из сестер в командировке, а другая приезжает только, на каникулы, она учительница и живет с мужем в другом селении.

    …Прежде чем выехать на шоссе, они остановились возле старенького кирпичного здания вокзала, где оставили свои немудреные пожитки. Приезжая домой, Шукаев никогда не забывал о подарках. Отцу — четверть хлебной водки, к которой он не то чтобы имел особое пристрастие, но предпочитал всем иным напиткам, исключая разве что медовую кабардинскую махсыму, матери — большой флакон одеколона и шерстяной платок, сестрам — отрезы на платья, брату — городские туфли, книги и недавно появившуюся в продаже, но еще дефицитную наливную ручку. Словом, никто не был забыт.

    — Волнуешься? — участливо спросил Дараев, когда, проехав по обсаженной тополями дороге к мосту, они поверну ли на проселок.

    — Понимаешь, — простодушно ответил Жунид. — Каждый раз, как приезжаю, — волнуюсь… Мать уже немолода… да и отец тоже. Хотя оба они крепкие, на здоровье не жалуются…

    Дараев вздохнул с затаенной завистью. Жунид тотчас же понял состояние своего товарища, который вырос без родителей, и сконфуженно сказал:

    — Они тебе понравятся, вот увидишь.

    …Селение было небольшое, дворов на сто или чуть больше. Машина остановилась возле чисто выбеленного домика с навесом, разделенного на две половины. В левой жили старики, в правой — молодые и гости, в которых у Халида Шукаева никогда не было недостатка. Недаром старик любил повторять, добродушно усмехаясь в усы: «Если у тебя нет гостей, плоха твоя судьба».

    Вокруг дома тянулась изгородь из жердей акации. В глубине двора стояли коровник, курятник и небольшой плетеный ду[30] под кукурузу.

    На шум мотора вышел высокий худой старик в черкеске и коричневой барашковой папахе. Он сразу узнал сына, но не бросился, всплеснув руками, ему навстречу, как ожидал Вадим, наблюдая их встречу, а остановился, исполненный достоинства, поджидая, пока подойдет сын. Они обменялись сдержанным рукопожатием, и Жунид тотчас же обернулся, подозвав Вадима и шофера и представляя их отцу.

    Халид поклонился и протянул Дараеву руку.

    — Салам алейкум, дорогой гость, — с едва уловимым кабардинским акцентом сказал он. — Мой дом — твой дом, друг моего сына — мой друг. — Потом пожал руку шоферу и пригласил всех в комнату.

    Здороваясь и глядя в глаза старика, Вадим все понял. Внешняя холодность встречи вовсе не означала, что отец недоволен приездом сына. В глазах у Халида блеснули слезы радости. Но, верный стародавним кабардинским обычаям, он не должен был обнаруживать своих чувств при посторонних. То же самое повторилось и в доме, когда появилась мать. Она подавила светящуюся в глазах нежность к сыну и только ненадолго прижалась седой головой к грубому сукну его пальто. И тут же смущенно отпрянула, бросив извиняющийся взгляд на мужа.

    Когда закончилась веселая церемония раздачи подарков, прерываемая восклицаниями и одобрительными возгласами, мать исчезла на кухню стряпать, а мужчины уселись в комнате на тахте и на стульях — вести свой мужской разговор. Хозяин из уважения к гостям говорил по-русски, ни разу не позволив себе перейти на кабардинский язык.

    Из младших Шукаевых дома оказался только Аубекир, колхозный агроном, очень похожий на старшего брата, разве что немного плотнее его.

    Кунацкая, в которой они сидели, была обставлена просто, но уютно. У стены — тахта, над ней — ковер, увешанный оружием, в углу, у небольшого окна, до половины задернутого белой занавеской, — шкаф для посуды, этажерка с книгами и журналами, над ней — круглый черный репродуктор, посредине комнаты — прямоугольный стол и венские стулья.

    Говорили об урожае, о том, что нынче хорошо уродила кукуруза, о стаях лошадей, которых выращивает местный конезавод, о ценах на рынке, о пуске гидроэлектростанции в Тамбуково.

    А потом последовало угощение. Да какое! Вадим Дараев еще ни разу в своей жизни столько не ел и не пил. Между прочим, он впервые попробовал гедлибже[31] и пришел в восторг от этого «гениального», как он выразился, изобретения кабардинской кухни.

    Запомнился ему и торжественный ритуал в конце пиршества, когда тамада[32] (конечно, им был Халид) встал и принялся священнодействовать над блюдом с только что поданной к столу бараньей головой. По неписаным застольным законам голову следовало разделать таким образом, чтобы каждый из гостей получил свой кусок с добрым и непременно символическим словесным напутствием от тамады. Напутствие это никак невозможно было приготовить заранее или заучить на все случаи жизни. Никогда ведь не знаешь, кто сегодня придет к тебе в гости. А то, что уместно сказать одному, совсем нелепо может прозвучать для другого. И в обязанности тамады входило умение импровизировать.

    Халид ловко вынул мозг, положил его на тарелку и, разделив пополам, протянул Вадиму и Жуниду.

    — Вы оба, — сказал он, — наш уважаемый и дорогой русский гость и мой старший сын, делаете работу трудную и очень нужную людям. И чтобы делать ее хорошо, нужно думать — много думать, тогда сумеешь отличить плохих людей от хороших. Так примите же это, будьте мудры и прозорливы и да сопутствует вам удача!

    Потом хитро посмотрел на шофера и, отделив от головы глаза, протянул ему.

    — От остроты твоего глаза зависит твое уменье водить автомобиль. Будь же всегда зорким, сынок.

    — А ты, младший сын мой, — обратился старик к Аубекиру, — ты человек земли. Ты агроном и должен слышать голос земли. Он разный: летом, в жару, он сухой и звонкий, когда пашня просит влаги, весной он едва различим, когда поля ждут первой борозды. А ты услышь его вовремя и скажи людям, когда нужно пахать, сеять и поить землю. Возьми это, сын мой! — и Халид протянул Аубекиру бараньи уши…

    Под конец Дараев уже плохо соображал. Отказываться от чарки во время очередного тоста было нельзя, он понимал это, и не заметил, как его разморило. Жунид и Аубекир уложили Вадима спать.

    …Перед сном Жунид побродил по дому. Все оставалось здесь по-прежнему, во всем чувствовалась хозяйственная рука матери. И только не было в комнате брата маленькой фотографии Жунида в металлической рамке, которая прежде всегда стояла на маленьком столике у окна, где они в детстве готовили уроки. Портрет на стене висел, а фотография исчезла.

    — Я отдал ее Зулете, сын, — услышал он за своей спиной голос отца. Старик вошел неслышно и, проследив за взглядом Жунида, все понял.

    — Она была здесь?

    — Зулета? Да. — Халид подошел ближе и положил руку на его плечо. — Она ждет малыша, твоего…

    Жунид резко обернулся:

    — Это еще неизвестно, моего или чужого…

    Отец покачал головой.

    — Если человек падает и хочет встать, надо помочь ему подняться. Я верю ей, — сын… это будет твой ребенок. И она хочет подняться.

    — Значит, Зулета все тебе рассказала?

    — Да — Халид медленно пошел к дверям в свою половину, но на пороге задержался.

    — Ты мужчина. И тебе трудно. Это я понимаю… Но у Шукаевых в роду еще не водилось, чтобы семья перестала быть семьей. Подумай об этом. Только не спеши и не горячись..

    — Чем она сейчас занимается? — глухо спросил Жунид.

    — Работает в Нальчике. В амбулатории. И учится в медицинской школе.

    — Где?

    — В Краснодаре. Кажется, это называется — заочно. Ну доброй ночи. Ложись. Час поздний.

    После ухода отца Жунид долго не мог заснуть. Значит Зулета приезжала сюда. Выпросила у стариков его фотографию. У нее не было своей, он ведь не слишком любил сниматься. Впрочем, при его работе это и не рекомендовалось. Эх, Зулета, Зулета.

    * * *

    Через сутки, когда, преодолев на управленческой полуторке несколько десятков километров, они прибыли в Тамбуково, селение светилось огнями Строители сдержали свое слово, и к семнадцатой годовщине Октября электростанция дала первый ток.

    Настроение в селе царило праздничное люди бродили по улицам, шумно разговаривали, в каждом окне горел свет.

    Но в Тамбуково следователей подстерегала неожиданность