Оглавление

  • Дэвид С. Кук ШЛЯПНАЯ БУЛАВКА
  • Ричард Матесон ДОБЫЧА
  • Патриция Макгерр РОКОВОЙ ПОВОРОТ
  • Джон Лутц ДОРОГАЯ ДОРИ
  • Текс Хилл ПРОСТО ТРЮК
  • Дэвид Гриннэл (США) ТРЯПКА
  • Стив О'Конелл ГОРЬКИЙ ПРИВКУС
  • Стивен Кинг ПОКУШЕНИЕ
  • Дон Ноултон БУМЕРАНГ
  • Джозеф Пэйн Бреннан ПРОКЛЯТЬЕ ВЕДЬМЫ
  • Билл Крайдер КОШКИН ДОМ
  • Роальд Даль (Великобритания) ТРЕТИЙ ПОСТОЯЛЕЦ
  • Роберт Фиш ЛОТЕРЕЯ
  • Роберт Блох ЧЁРНЫЙ ЯЩИК
  • Ли Чизхолм ЧИСТО ЖЕНСКОЕ УБИЙСТВО
  • Стюарт М. Камински СМЕРТЬ БУКИНИСТА
  • Надя Миронюк ДЬЯВОЛЬСКИЙ СТАНОК
  • Джеймс Холдинг ПАКОСТИ ДРАКОНА АЛЕКСА
  • Ричард Деминг БАЛЬЗАМ ДЛЯ ДОББСА
  • Аврам Дэвидсон БЕЗУМНЫЙ СНАЙПЕР
  • Стив Аллен 25-Й КАДР
  • Надя Миронюк КРИСТИНА
  • Роберт Грейвс СЕКРЕТ САДОВОДОВ
  • Лоуренс Блок ЯВКА С ПОВИННОЙ
  • Стив О’Коннелл ПОСЛЕДНИЙ
  • Лоуренс Блок МЕСТЬ АУДИТОРА
  • Дарси Л. Чампьон МАДАМ УБИЙЦА
  • Гаролд Даниэлс СПОСОБ № 3
  • Деймон Раньон ДЖО ШУТНИК
  • Джеймс Ризонер НОЧНАЯ СМЕНА
  • Александр Рогов ЭКСТРЕННЫЙ ВЫЗОВ
  • Джек Ричи ГРОССМЕЙСТЕРЫ
  • Чак Брайт ПРОКЛЯТИЕ СИНГХА
  • Роберт Блок ХОББИ
  • Джоан Хесс КРУТОЙ ТЕРРИ
  • Джек Ритчи ВИЗИТ К МЭРУ
  • Лоуренс Блок КОГДА ОН УМРЕТ
  • Ричард Лаймон ЖЕЛЕЗНАЯ ЛЕДИ
  • Стив Линдли МЁРТВАЯ ХВАТКА
  • Роберт Колби ГОЛОС В НОЧИ
  • Джек Ричи НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ
  • Ричард Деминг ПАРК ДЕТСКИХ УВЕСЕЛЕНИЙ
  • Крис Хантингтон НЕ БУДИТЕ СПЯЩУЮ СОБАКУ
  • Джек Ритчи ИГРА ДЛЯ ДУРАКОВ
  • Пэт Стэдли ЗАБАВЫ ПРИЗРАКОВ
  • Джек Ричи НЕ ПОДКОПАЕШЬСЯ
  • Пол Дункан ЧЁРТОВЫ ПИСАКИ!
  • Генри Слезар КРИК ИЗ ПЕНТХАУСА
  • Брайан Лоуренс ЧОКНУТЫЕ
  • Стивен Кинг ПЯТАЯ ЧЕТВЕРТУШКА
  • Питер Лавси УБИЙСТВО В «ШАРЛЕМАНЕ»
  • Василий Владимиров ПРИЧЁМ ЗДЕСЬ ГОРОД ЛАУНГХОЛЬТ?
  • Стив О'Коннел БОМБИСТЫ
  • Майкл Гилберт ДИЛЕТАНТ
  • Ф. Б. Рум СКАЗОЧНИК ИЗ КАМЕРЫ СМЕРТНИКОВ
  • Джек Ричи ДЕЛА ЗЛОДЕЙСКИЕ, ДЕЛА СУДЕЙСКИЕ…
  • Вирджиния Лонг СУББОТНИЕ ШАЛОСТИ
  • Игорь Седых ЛЮЦЕРНСКИЙ ВОР
  • Джек Ричи ЛАНЧ СО СМАКОМ
  • Гарольд Мазур БУМЕРАНГ
  • Джеффри Скотт Я ДОЛЖЕН УВИДЕТЬ МАЙРУ!
  • Дональд Хенинг СМЕРТЬ КОММИВОЯЖЕРА
  • Чарльз Эйнштейн ЧЕСТНАЯ ИГРА
  • Ричард Деминг ЧАСЫ С КУКУШКОЙ
  • Джон Макдональд НАЖИВКА
  • Элизабет Дирл РЕВНОСТЬ
  • Роберт Блох ВДАЛИ ОТ ДОМА
  • Эллери Куин ИГРУШЕЧНЫЙ ДОФИН
  • Джонатан Крейг МЫШЬЯК
  • Чарльз Мергендаль ПРЕДЧУВСТВИЕ
  • Дональд Хениг ПУСТАЯ КОМНАТА
  • Фрэнк Сиск ПЛОСКИЙ ЧЕЛОВЕК
  • Ричард Хардвик НАСЛЕДНИК
  • Дин Баррет ДУРАЦКАЯ ПРОФЕССИЯ
  • Эндрю Бенедикт БАССЕЙН
  • Билл Пронзини ВЕРНЯК
  • Борден Дил МЕСТЬ
  • Элизабет Дирл ВЕРНА ДО КОНЦА
  • Хелен Нилсен СТРАШНАЯ МЕСТЬ ТОДДА
  • Билл Пронзини MEMENTO MORI
  • Эллери Куин ЧЁРНЫЙ ПЕННИ
  • Гилберт Ралстон ПОЛНОЕ РАЗРУШЕНИЕ
  • Д. Бруссар СМЕРТЬ НЯНИ
  • Майкл Мэллори КОЛЬЦО
  • Ричард Хардвик ПРЕДАТЕЛЬСТВО БРАТА
  • Д. Холланд КЛУБ УБИЙЦ
  • Бретт Холлидей НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫЙ КЛИЕНТ
  • Роберт Тернер РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ДАРЫ
  • Артур Порджес ПЕТЛЯ
  • Джеймс Холдинг БЕЛЫЙ ПАР
  • Уильям Линк, Ричард Левинсон АКВАРИУМ
  • Д. Барри КОЛЛЕКЦИОНЕР
  • Оливия Дарнелл ЭФФЕКТ БОРДЖИА
  • Ричард Деминг ГРИМ КАК УЛИКА
  • Генри Слезар ДЕНЬ КАЗНИ
  • Эд Лейси ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО
  • Роберт Блох БОГАТОЕ ВООБРАЖЕНИЕ
  • Филип Тремонт ЛИСТАЯ ЖЕЛТЫЕ СТРАНИЦЫ
  • Патрисия Макгерр СПРАВЕДЛИВОСТЬ НЕ ВСЕМ ПО КАРМАНУ
  • Роберт Блох КОШМАР В НОЧИ
  • Лоуренс Дженифер САМЫЙ СТАРЫЙ МОТИВ НА ЗЕМЛЕ
  • Ричард Хардвик ИСЧЕЗНОВЕНИЕ
  • Роберт Лопрести ШТРАФ
  • Эд Лейси УБИТЬ НАСЛЕДНИКА
  • Ричард Хардвик СОВЕСТЬ ЗАМУЧИЛА
  • Джеймс Холдинг ПЧЕЛА
  • Генри Слезар ВОРОВКА
  • Чарльз Гилфорд СПАСЕНИЯ НЕТ
  • Иван Любенко СЕРЫЙ МОНАХ
  • М. Шуновер ПИСАТЕЛЬ
  • Ричард Деминг ПОВЫШЕНИЕ ПО СЛУЖБЕ
  • Ричард Деминг ВОПРОС ЭТИКИ
  • Иван Любенко СМЕРТЬ ЕРОФЕЯ ФЕОФИЛОВИЧА
  • Иван Любенко 29 ФЕВРАЛЯ
  • Джеффри Уильям ТИШИНА
  • Теодор Матисон КРУШЕНИЕ
  • Эдвин Хикс МЫШЕЛОВКА
  • Рэй Рассел МАРКИЗА
  • Тэлмидж Пауэлл ЕДИНСТВЕННЫЙ СВИДЕТЕЛЬ
  • Эллери Куин БЕЗУМНОЕ ЧАЕПИТИЕ
  • Д. Бруэр ПРОЩАЙ, ЛИЛИ!
  • Чарльз Гилфорд СВАЛКА
  • Оливия Дарнелл ВИЛЛА «БАСТЕТ»
  • Генри Слезар ДРУГОЙ БИЗНЕС
  • Джон Колльер О МЁРТВЫХ ХОРОШО ИЛИ НИЧЕГО
  • Дороти Сэйерс ВЕЩИЙ СОН
  • Оливия Дарнелл ИМПРОВИЗАЦИЯ
  • Чарльз Мергендаль ТАЙНЫЙ РЕЦЕПТ
  • Питер Лавси ПЕРФЕКЦИОНИСТ
  • Эдвард Мартсон НЕ НА ТУ НАПАЛИ
  • Ричард Блох ГОРЕ ОТ УМА
  • Роберт Артур КАК ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ДЖОРДЖА
  • Оливия Дарнелл АРЧИБАЛЬД И АРЧИ
  • Миньон Эберхарт ЗАГАДКА КРАСНОГО КОЛЬЦА
  • Роберт Фиш ВЫЙТИ ПО-АНГЛИЙСКИ
  • Эд Лэйси ПРЕСТУПЛЕНИЯ НЕ ПРИНОСЯТ ПРИБЫЛИ
  • Оливия Дарнелл ЦВЕТЫ ДЛЯ РОЗЫ И ЛИЛИИ
  • Автор не указан СЕДИНА В БОРОДУ, БЕС В РЕБРО
  • Чарльз Гилфорд ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА
  • Флора Флетчер КРИМИНАЛЬНЫЙ ДУЭТ
  • Джек Ритчи У КОГО «ЗНАТНАЯ ДАМА»?
  • Роберт Колби НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ
  • Александр Смит НЕПРАВИЛЬНАЯ ПАРКОВКА
  • Оливия Дарнелл ФАМИЛЬНЫЕ РЕЦЕПТЫ
  • Эд Лейси КАЗИНО
  • Эллери Куин ДЕЛО С ЧАСАМИ
  • Автор не указан ГРОБ НА ДВОИХ
  • Автор не указан ЧЁРНЫЙ КОТ
  • Оливия Дарнелл ПРИЗРАКИ МАТИЛЬДЫ
  • Автор не указан НЕВИДИМКА
  • Оливия Дарнелл ПАУКИ
  • Валерий Рокотов ДЕЛО ОСТАНОВИВШЕЙСЯ ЛУНЫ
  • Ричард Матесон СОН В РУКУ
  • Оливия Дарнелл КУКОЛЬНЫЙ ДОМИК
  • Дональд Хенинг ПОРА НА ПОКОЙ
  • Автор не указан ГЛОРИЯ
  • Эллери Куин ДЕЛО О ТИКОВОМ ПОРТСИГАРЕ
  • Оливия Дарнелл СМЕШЕНИЕ ЖАНРОВ
  • Автор не указан ПРЕДЧУВСТВИЕ
  • Оливия Дарнелл ВЕГЕТАРИАНЕЦ
  • Коллекция детективов (fb2)


    Дэвид С. Кук
    ШЛЯПНАЯ БУЛАВКА

    Совершенно СЕКРЕТНО № 12/106 от 12/1997

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунки: Игорь Гончарук

    Гарри Бейнсли отличался спокойной, мягкой манерой поведения и совершенно заурядной, невыразительной внешностью. Высокого роста и худой как щепка, он уже начал лысеть, а плечи его слегка ссутулились от долгих часов, проведенных у стола за конструированием новых моделей дамских шляпок. Никто бы в жизни не заподозрил, что он способен на убийство.

    Тем не менее он действовал с необычайной осторожностью и осмотрительностью, обезопасив себя от любых подозрений. Он расставил ловушку уже больше двух месяцев назад и терпеливо ждал, уверенный в том, что теперь конец его жертвы лишь вопрос времени.

    И вот наконец это свершилось. Норман Стоу мертв. Правда, поначалу Бейнсли испытал скорее неприятное удивление, нежели облегчение. Он ожидал, что это случится в квартире Стоу, а не в его рабочем кабинете. Но в конце концов, быть может, это и к лучшему. Их фирма переживала трудные времена, а, обнаружив Стоу бездыханным за столом над бухгалтерскими книгами, полиция вполне могла прийти к заключению, что это самоубийство.

    Бейнсли взглянул на Макса Пирса, рослого черноволосого детектива из полицейского управления, и негромко спросил:

    — Как же это случилось, лейтенант?

    Пирс пожал плечами:

    — Предстоит еще порядочная работа. Нужно проверить заключение медицинского эксперта, снять отпечатки пальцев в кабинете, задать ряд вопросов… Пока известно лишь, что сердце вашего компаньона остановилось.

    Значит, пока все в порядке, подумал Бейнсли. Вскрытие покажет наличие в организме мышьяка, а во время осмотра квартиры Стоу найдут бутылку бурбона с этим же ядом. На бутылке обнаружат отпечатки пальцев самого Стоу, и никому даже в голову не придет связать эту смерть с ним, Бейнсли. Если полиция копнет глубже, то без труда выяснит, что Стоу получил этот бурбон в подарок на день рождения от Лестера Адамса, одного из самых крупных заказчиков дамских шляпок их фирмы, так как найдет визитку Адамса. Разумеется, Адамс будет все отрицать. И полиция ему поверит — какой же убийца подписывается под своим преступлением!

    Все просто идеально. И теперь фирма будет принадлежать только ему. Он вдохнет в нее новую жизнь, получит заказов больше, чем сможет выполнить. Дела быстро пойдут в гору.

    — Скажите, лейтенант, когда вы сможете увезти тело Нормана? Все, что случилось, конечно, ужасно, но все-таки… вы же понимаете, бизнес есть бизнес.

    — Понимаю, — кивнул Пирс. — Мои ребята скоро закончат, и мы увезем тело с собой.

    Бейнсли вздохнул:

    — Я думаю о наших дамах, в первую очередь о Вирджинии Генри, да и о других тоже. Вы не представляете, как глубоко переживают они эту трагедию.

    Пирс снова кивнул:

    — А пока мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. — Он достал из кармана блокнот и карандаш. — Покойник был женат?

    — Нет, холост. Он слишком ценил свободу.

    Детектив что-то быстро отметил в блокноте.

    — Вам известны имена женщин, с которыми он общался?

    Стоу никогда не делился подробностями своей личной жизни, и поэтому Бейнсли мог с чистой совестью ответить:

    — К сожалению, нет. Но какое это имеет отношение к происшедшему? Боюсь, я не…

    — Просто таков порядок, — прервал Пирс. — Если будет установлено, что смерть вашего компаньона вызвана естественными причинами, мы прекращаем расследование, в противном случае нам придется проверять все. — И почти без паузы спросил: — Каково было его финансовое положение? Иначе говоря, не было ли у фирмы серьезных затруднений?

    Бейнсли снова вздохнул:

    — По правде говоря, дела фирмы шли просто отвратительно. Как вы знаете, это печальное событие как раз и произошло, когда Норман просматривал наши бухгалтерские книги.

    — В котором часу вы сегодня утром приехали на работу?

    — Вы уже спрашивали меня об этом. В десять. Женщины уже были здесь. Вирджиния Генри сказала, что обнаружила Нормана за письменным столом. Она и позвонила в полицию.

    Пирс задумчиво покусал кончик карандаша.

    — Больше вам добавить нечего?

    Бейнсли покачал головой:

    — Если что-нибудь припомню, обязательно дам вам знать.

    Детектив устало поднялся.

    — Хорошо, мистер Бейнсли. Посмотрю, как идут дела у ребят, а потом они заберут тело. Но я заеду к вам снова, как только получу подробное медицинское заключение.

    Полицейские с носилками исчезли в кабинете Стоу. Через несколько минут они не без труда вынесли их — Норман Стоу был довольно крупный мужчина.

    Гарри Бейнсли скорбно глядел им вслед, но душа его пела от счастья — Стоу покидал свой кабинет, чтобы никогда в него больше не возвращаться. Он уже видел, как изменит здесь все, как модернизирует производство, превратит фирму в процветающее предприятие, и не испытывал никаких угрызений совести. Он добавил яд в бутылку бурбона так давно, что нервное напряжение, испытываемое им в первые дни, уже спало. Теперь, когда все было кончено, Бейнсли даже и убийцей себя не чувствовал. Просто с беднягой Норманом приключился несчастный случай. Конечно же, он пошлет цветы и будет присутствовать на похоронах с видом человека, потерявшего близкого друга. Но все это будет позже, а сейчас ему предстоит сделать кое-что еще. Он нажал кнопку звонка, вызывая Вирджинию Генри.

    Жизнерадостная, с восхитительными рыжими волосами, Вирджиния служила секретаршей сразу обоим компаньонам, но ее отношения со Стоу носили гораздо более доверительный и сердечный характер. Она называла его просто Норман, часто обедала с ним, и почти каждый вечер он подвозил ее домой. Бейнсли всегда был для нее лишь мистером Бейнсли, и ни о какой фамильярности между ними не было и речи. Но теперь все изменится.

    Вирджиния вошла в кабинет с блокнотом для стенографии и карандашом.

    Бейнсли печально улыбнулся ей:

    — То, что произошло, просто ужасно. Представляю, какой это был шок для вас.

    Мисс Генри присела на стул. Бейнсли невольно залюбовался ее точеными ножками с изящными лодыжками.

    — Норман Стоу был изумительный человек, — произнесла она, — всегда такой жизнерадостный, веселый… С ним было так легко работать. Он… — Молодая женщина внезапно всхлипнула.

    Бейнсли взял ее за руку и мягко произнес:

    — Ну-ну, успокойтесь, дорогая. Не нужно так расстраиваться.

    Вирджиния не отдернула руки, и он почему-то подумал, что она вовсе не была к нему равнодушна. Просто он сам проявлял излишнюю застенчивость. Ну что ж, с сегодняшнего дня она займет особое место в его сердце. Испытывая прилив необычной для него уверенности, Бейнсли сказал:

    — Могу я предложить вам поужинать со мной сегодня вечером, Вирджиния?

    Впервые он назвал ее просто по имени, и она удивленно взглянула на него.

    — Я… извините… сегодня я не смогу.

    Бейнсли слегка нахмурился.

    — А завтра?

    Она на мгновение задумалась, потом кивнула:

    — Завтра с удовольствием.

    Бейнсли слегка сжал ее руку и, чрезвычайно довольный собой, откинулся на спинку кресла.

    — Превосходно! А сейчас мне хотелось бы рассказать вам о моих планах реорганизации фирмы, планах, которые мистер Стоу, боюсь, не одобрил бы…

    На следующее утро, когда Бейнсли вошел в свой кабинет, его уже ждал Макс Пирс, мрачный и усталый. Бейнсли был уверен, что лейтенант уже получил заключение судмедэксперта и ему известно о мышьяке, обнаруженном в желудке покойного.

    — Доброе утро, — поздоровался Пирс. — Надеюсь, вы не обиделись на меня за то, что я расположился в вашем кабинете.

    Бейнсли снял шляпу и аккуратно повесил ее на вешалку.

    — О чем вы говорите, лейтенант! Заходите в любое время и чувствуйте себя здесь как дома. — Усаживаясь за письменный стол, он заметил, что бумаги его просматривали. — Чем могу помочь?

    — Я взял на себя смелость прочитать письма, которые вы продиктовали вчера, — сказал Пирс. — Похоже, вы собираетесь тут многое изменить.

    — Просто готовимся запустить новую линию по производству летних шляпок. Это следовало сделать еще месяц назад, но Стоу не решался…

    — А вас рыночная конъюнктура не пугает?

    — Ничуть. Женщины ценят новшества в моде. На нашу продукцию всегда будет спрос.

    Детектив поднялся.

    — Благодарю вас, мне пора бежать. Я ведь зашел, только чтобы узнать, нет ли чего нового.

    Бейнсли насторожила скрытность Пирса.

    — Э-э… а что же о Нормане? — проговорил он. — Что показало вскрытие?

    Пирс пожал плечами:

    — Очень много работы, масса анализов. Возможно, через пару дней… не знаю. — Он зевнул. — Извините, почти не спал прошлой ночью.

    Лейтенант направился к двери, но остановился.

    — Ах да, благодарю вас за подсказку насчет приятельниц Стоу. Недостатка в них у него не было, это уж точно. Вчера мы осматривали квартиру.

    — Я действительно ничего не знаю о его знакомых женщинах, да и в квартире его был всего пару раз.

    — Та еще квартирка, доложу я вам. Сущий притон! А судя по запасам спиртного в баре, покойник к тому же был не дурак выпить.

    «Вот оно, — подумал Бейнсли, — не могли они не найти бутылку с отравленным бурбоном!»

    Однако Пирс лишь сказал на прощание:

    — Обязательно зайду к вам, как только будут готовы результаты вскрытия. — И вышел, тихонько притворив за собой дверь.

    Бейнсли чувствовал, как в нем начинает закипать злоба. Все шло не так, как он задумал. Абсолютно все! Полиция работает спустя рукава. Неудивительно, что преступность растет такими темпами. Ведь любой кретин за это время нашел бы треклятую бутылку бурбона и выяснил, как она туда попала.

    Внезапно он резко выпрямился в своем кресле. Пирс почти не спал прошлой ночью… это могло означать, что они обнаружили бутылку и начали отрабатывать возможные варианты. Но если это так, то почему же детектив ничего не сказал об этом? Ответ ясен. Они заподозрили, что именно он, Гарри Бейнсли, прислал бутылку! Ну что же, это меняет дело.

    Бейнсли откинулся на спинку кресла и усмехнулся. Пусть попробуют что-нибудь доказать. Если Пирс хочет сыграть с ним в эту игру… Что ж, он готов принять вызов.

    Вечером Бейнсли встретил Вирджинию на ступенях Астор-Билдинг. Они взяли такси и отправились в дорогой французский ресторан на Пятьдесят второй улице. Вирджиния была ослепительна — вечернее платье цвета морской волны изумительно контрастировало с золотым потоком ее волос.

    — Вы просто чудо, дорогая, — проговорил Бейнсли, когда они уселись за столик, — но, извините меня за любопытство, как вам удается шить столь роскошные туалеты на ваше не такое уж большое жалованье?

    Она мило улыбнулась ему:

    — Вы не поверите, как много можно сэкономить, если разумно вести хозяйство.

    — Вам больше не придется экономить. С этой недели ваше жалованье удваивается.

    По его мнению, это был благородный жест, но Вирджиния Генри поблагодарила его довольно сдержанно.

    — Это замечательно, мистер Бейнсли, — сказала она, — но, боюсь, я…

    — Это только начало, Вирджиния. Прошу вас, называйте меня просто Гарри. К чему эти формальности…

    — Ну хорошо… Гарри. — Она снова улыбнулась, и Бейнсли почувствовал, как радостно забилось его сердце. Вирджиния была божественно хороша, и лишь одно нарушало обаяние этого чудного вечера — Вирджиния очень много пила. Сам он никогда не выпивал за столом больше трех, максимум четырех коктейлей, а для Вирджинии это не более чем легкая разминка. При этом алкоголь, казалось, совершенно не действовал на нее.

    Когда он сказал ей об этом, она весело рассмеялась:

    — Видели бы вы, как я пью, когда бываю в ударе!

    Но вовсе не это несколько омрачило ему настроение в этот вечер. Бейнсли расстроился, когда она не позволила ему подняться к ней в квартиру. А ведь он так мечтал побыть с ней наедине.

    — Не сегодня, Гарри, — ласково сказала она. — Увидимся завтра на работе.

    — Но Вирджиния… — попытался было он спорить, но она заставила его замолчать, крепко поцеловав в губы.


    Бейнсли не мог уснуть всю ночь. Он и не мечтал о таком. Теперь, когда Нормана Стоу не стало, она поймет, кто ее настоящая судьба.

    Радостное возбуждение не оставляло его до утра, и, когда он отворил дверь своего кабинета и увидел лейтенанта Пирса, его настроение ничуть не ухудшилось.

    — Доброе утро, лейтенант, — приветливо произнес Бейнсли, — чудесная погода, верно? В такие дни только и понимаешь, как славно жить на свете.

    Глаза детектива покраснели от бессонницы, вид был усталый, он даже не улыбнулся.

    — Я получил медицинское заключение, — произнес он, — ваш компаньон был убит.

    — Убит? — удивленно переспросил Бейнсли. — Вы, должно быть, ошибаетесь. Кто мог желать смерти бедного Нормана?

    — Вот как раз это я и хотел узнать, — ответил Пирс. — Скажите, были у него враги? Может быть, это как-то связано с вашим бизнесом?

    Бейнсли покачал головой:

    — Разумеется, у нас есть конкуренты. Как у всех. Больше, к сожалению, ничего не могу сказать.

    Он был полностью удовлетворен тем оборотом, который приняли дела. До сих пор на него не пала даже тень подозрения. Хотя могло ли быть иначе? Ведь он спланировал все так тщательно.

    — Но, может, у вас есть какие-то идеи, лейтенант? Я полагал, что убийцы всегда оставляют улики.

    — Не всегда, — медленно проговорил Пирс, — не всегда. Но просто так убийства тоже не совершаются. Должен быть мотив. Так что рано или поздно мы вычислим этого парня.

    — Парня? — переспросил Бейнсли. — А почему вы считаете, что преступление совершил мужчина?

    — Это я так фигурально выразился, — пояснил Пирс, — разумеется, убийцей может оказаться кто угодно.

    — И я полагаю, что все мы находимся под подозрением, — спокойно проговорил Бейнсли, — я в первую очередь.

    — Почему?

    — Потому что в результате смерти Стоу я выигрываю больше всех. Становлюсь единоличным владельцем фирмы. Хотя, разумеется, такой шаг был бы большой глупостью с моей стороны. Все равно что самому сунуть голову в петлю.

    Детектив прищурился, медленно покачал головой и улыбнулся:

    — Вы правы, мистер Бейнсли. Абсолютно правы. И я буду откровенен с вами. Я с самого начала знал, что это убийство, но решил дать убийце время выдать себя.

    Бейнсли удивленно посмотрел на него:

    — Так я все-таки находился под подозрением?

    — Конечно. Мы следили за каждым вашим шагом последние два дня.

    Бейнсли мысленно порадовался, что Вирджиния Генри не позволила ему подняться к ней. Полиции этот визит, несомненно, показался бы подозрительным.

    — Ну а что вы думаете сейчас?

    — Думаю, нам следует искать другого подозреваемого. — Пирс поднялся и направился к двери. — Вы с честью выдержали проверку.

    Как только лейтенант вышел из кабинета, Бейнсли звонком вызвал Вирджинию.

    — Дорогая, — начал он, — вы не представляете, как я счастлив сегодня. А очень скоро мы с вами оба будем самыми счастливыми людьми на свете. Я куплю вам такие туалеты, о каких вы и не мечтали. Вы будете королевой.

    Она улыбнулась, ничего не ответив, и он продолжал:

    — Когда Норман был жив, каждый его взгляд в вашу сторону причинял мне почти физическую боль. Но теперь всему этому конец. — Он нежно сжал ее руки. — Мне нужно сказать вам, Вирджиния… сможете ли вы… захотите ли вы…

    — Вы идиот! — Она быстро отдернула руки и вскочила. — Настоящий идиот!

    Это прозвучало как пощечина.

    — Вы не так поняли меня, Вирджиния, — поспешил он объясниться, — я имел в виду…

    — Я знать не хочу, что вы имели в виду.

    Он был озадачен.

    — Но ведь вчера вечером…

    — Я поцеловала вас, чтобы вы отвязались от меня, — презрительно проговорила она. — Да и вообще я пошла с вами в ресторан только потому, что меня попросил об этом лейтенант Пирс. Наверное, мне стоило сказать вам об этом раньше, Гарри. Дело в том, что Норман Стоу и я поженились за две недели до его смерти. Так что теперь мы с вами компаньоны, и мне не нужны ваши деньги!

    Кровь бросилась Бейнсли в лицо. Ярость исказила его черты.

    — Но, боюсь, нашему партнерству не суждена долгая жизнь, — продолжала она, — видите ли, я сообщила лейтенанту Пирсу, что только у вас хранится ключ от нашего складского помещения.

    — Складского помещения? — воскликнул Бейнсли. — Какое отношение это имеет к…

    — Не понимаете? — с невинным видом спросила она. — Тогда я должна поведать вам, что мой любимый муж был убит с помощью одной из наших длинных рубиновых шляпных булавок. Кто-то сунул ее ему в ухо, пронзив мозг. Лейтенант Пирс считает, что это сделали вы. Он очень хитро вел допрос. Даже вынудил меня рассказать ему о вашем недавнем споре с Норманом.

    Бейнсли уже не испытывал ярости, только страх.

    — О споре? — воскликнул он. — Но я в жизни не спорил с Норманом!

    — Неужели? — В голосе ее слышались удивление и легкая насмешка. — А я готова была поклясться, что вы угрожали ему. Бога ради, извините меня за эту жуткую ошибку, но лейтенант Пирс проявил такую настойчивость… Вы же знаете этих полицейских…

    Бейнсли без сил рухнул в кресло. Он понял, что потерпел поражение. Теперь ему открылось многое, о чем он прежде и не подозревал.

    — Вирджиния, ведь это вы убили Нормана, верно?

    Ее глаза удивленно расширились:

    — Как вы можете говорить такое? Я думала, что вы любите меня, Гарри. — Она взяла со стола свой блокнот и улыбнулась ему. — Пройдусь немного по магазинам, мне нужно кое-что купить. Увидимся завтра.

    Бейнсли тупо уставился на дверь, которая затворилась за ней, потом, тяжело вздохнув, достал из ящика стола револьвер. Скоро сюда вернется лейтенант Пирс, чтобы еще немного поиграть с ним в кошки-мышки. Гарри Бейнсли мрачно усмехнулся. Ничего, его смерть не останется неотмщенной. Пусть через неделю, месяц. Быть может, два месяца. Какое это имеет значение? Ведь, в конце концов, Вирджиния Генри… нет, Вирджиния Стоу, поправил он себя, «безутешная» вдова Нормана, все равно выпьет ту бутылку бурбона…

    Ричард Матесон
    ДОБЫЧА

    Совершенно СЕКРЕТНО № 1/107 от 01/1998

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Автор рисунка не указан

    Вернувшись вечером домой, Эмилия повесила пальто во встроенный шкафчик в прихожей, вошла с небольшим пакетом в гостиную и села на тахту. Держа пакет на коленях, развернула бумагу. Деревянная коробка напоминала шкатулку. Эмилия подняла крышку: там лежала отвратительного вида кукла — вырезанное из дерева двадцатисантиметровое тело-скелет с непомерно большой головой. Лицо было свирепым: оскаленные острые зубы, злобно выпученные глаза. В руке кукла сжимала копье. Эмилия вынула со дна коробки лист бумаги и прочла: «Здесь Тот, Кто Убивает. Он беспощадный охотник». Она улыбнулась. Артур будет доволен.

    Вспомнив об Артуре, Эмилия со вздохом положила коробку на тахту, взяла телефон и набрала номер.

    — Здравствуй, мама.

    — Ты еще не вышла?

    — Мам, я знаю, что сегодня пятница, наш вечер… — напряженно начала Эмилия. — Я познакомилась с одним человеком… учителем средней школы. Его зовут Артур Брисбейн.

    — Ты не придешь, — сказала мать.

    — Сегодня день его рождения… Я обещала ему, что мы… проведем этот вечер вместе… Я приду завтра вечером…

    Мать молчала.

    — Мам?

    — Теперь и вечеров по пятницам для тебя слишком много.

    — Мам, я вижусь с тобой два-три раза в неделю.

    — Ты хочешь сказать, что звонишь по телефону… А могла бы заходить почаще, у тебя здесь собственная комната.

    — Мам, не нужно об этом! — Эмилии хотелось заплакать. «Я не ребенок, — подумала она. — Хватит обращаться со мной, как с ребенком!»

    — Ты давно с ним встречаешься? — поинтересовалась мать.

    — С месяц…

    — И не сказала мне…

    — Я собиралась рассказать. — В голове Эмилии запульсировала боль. Она посмотрела на куклу. Та, казалось, пристально разглядывает ее. — Он хороший человек, мам.

    Мать не ответила. Эмилия свернулась калачиком у телефонного аппарата и, потянувшись, вынула куклу из коробки. «Мне уже тридцать три», — подумала она.

    — Ты бы видела мой подарок ко дню его рождения. Я нашла его в антикварном магазине на Третьей авеню. Это подлинная кукла-фетиш племени зулу. Очень редкая. Артур ведь помешан на этнографии…

    Трубка молчала.

    — Это охотничий фетиш. — Эмилия старалась казаться веселой. — Говорят, в кукле заключен дух охотника Мьянгмы. Ее тело обвивает золотая цепочка, не позволяющая духу убежать… Его зовут Тот, Кто Убивает. Видела бы ты его лицо… — Эмилия почувствовала, как по щекам у нее потекли теплые слезы.

    — Желаю приятно провести время, — проговорила мать и повесила трубку.

    Эмилия поставила куклу на край кофейного столика и поднялась. В голове звучали последние слова матери. «Господи, мама! Почему все заканчивается именно так?» Она в бессильной ярости сжала кулачки и пошла в ванную, не заметив, что задела столик. Тот качнулся, и кукла упала вниз головой, кончик копья воткнулся в ковер, а ноги повисли в воздухе. Тонкая золотая цепочка соскользнула на пол…

    Когда Эмилия, кутаясь в махровый халат, вернулась в гостиную, было почти темно. Слышно было, как в ванной бежит вода. Она села на тахту, поставила телефон на колени и, тяжело вздохнув, набрала номер.

    — Артур?

    — Да?

    Этот тон, любезный, но осторожный, лишал ее силы, она не могла говорить.

    — Твоя мама, — спокойно сказал Артур.

    — Каждую пятницу… вечером… — Она запнулась, выжидая. Артур молчал. — Я говорила тебе об этом.

    — Знаю, — ответил он. — Она по-прежнему командует тобой, так?

    Эмилия напряглась.

    — Просто не хочу ее огорчать. На ней плохо сказался мой переезд.

    — Я тоже не хочу задевать ее чувства. Но не так часто у меня бывает день рождения, а этот вечер мы запланировали заранее…

    — Знаю, — шепнула она.

    — Почему же ты позволяешь ей так с тобой обращаться? — холодно спросил Артур. — Единственный вечер в году…

    Эмилия закрыла глаза, губы ее слабо шевелились:

    — Она моя мать.

    — Я ждал этот день… — Он помолчал. — Очень жаль… — И повесил трубку.

    Эмилия долго сидела, слушая короткие гудки. И вздрогнула, когда записанный на магнитную ленту голос произнес: «Пожалуйста, повесьте трубку».

    «Вот так подарок ко дню рождения, — подумала она. — Бессмысленно вручать его теперь Артуру. Завтра же отнесу куклу обратно». Она потянулась и включила настольную лампу.

    На кофейном столике куклы не было. Эмилия заметила на ковре золотую цепочку, встала, подняла ее и бросила в деревянную коробку. Под столиком куклы тоже не было. Эмилия пошарила под тахтой. И, вскрикнув, отдернула руку. Выпрямившись, повернулась к лампе: что-то застряло под ногтем указательного пальца. Это был наконечник крошечного копья. Она бросила его в коробку и сунула палец в рот. Затем с тихим стоном потянула на себя край тахты. И вспомнила вечер, когда они с матерью покупали мебель. Она хотела обставить комнату в датском модерне, но мать настояла на покупке тяжелой тахты из клена. Эмилия с трудом отодвинула тахту от стены. Древко копья лежало на ковре. Она подняла его и положила на кофейный столик…

    Вдруг позади нее послышался шорох. Эмилия повернулась — никого. И почувствовала, как по икрам ног побежали мурашки. «Это убежал Тот, Кто Убивает», — улыбнулась она.

    В кухне что-то звякнуло. «Что происходит?» — подумала Эмилия, вошла на кухню и включила свет. Все выглядело как обычно. На плите стояла кастрюля с водой, стол, стул, ящики и дверцы шкафа закрыты, электрочасы, маленький холодильник с поваренной книгой наверху, подставка для ножей, прикрепленная к дверце шкафа… Что такое? Кажется, пропал маленький нож.

    Эмилия уставилась на подставку. «Не глупи, — сказала она себе. — Просто я убрала нож в ящик, вот и все». Но в ящике с серебром ножа не было.

    Новый звук заставил ее взглянуть на пол. Может, ей показалось? Но она видела какое-то движение. «О, перестань». — Эмилия пренебрежительно хмыкнула.

    Неожиданно в комнате погасла лампа.

    Эмилия вскрикнула и зажмурилась. Несколько секунд она не шевелилась, затем открыла глаза и заглянула в темную гостиную — никого.

    «Перестань же! — сердито бросила она. — Нужно выключить воду в ванной». — И Эмилия направилась в холл.

    Что-то двигалось по ковру. Эмилия застыла. Блеснул металл — и она почувствовала острую боль в правой икре, а потом ощутила, как по коже струйкой течет теплая кровь. Женщина бросилась в холл. Под ней скользнул коврик. Чтобы не упасть, она схватилась за стену, потом стала метаться, испуганно всхлипывая.

    Снова движение в темноте. Эмилия вскрикнула: боль в левой икре, затем в правой. Что-то скользнуло вдоль бедра. Она отшатнулась, импульсивно вытянула руки, с трудом удерживая равновесие, и бросилась в темную спальню. Захлопнув дверь и тяжело дыша, прислонилась к ней: что-то стукнуло о другую сторону двери — маленькое, у самого пола.

    Эмилия осторожно защелкнула запор и бросилась на кровать. Сидя на краю постели, потянула на колени параллельный телефон. Кому позвонить? В полицию? Подумают, ненормальная. Матери? Та слишком далеко… Не сводя глаз с двери, стала набирать номер Артура. Вдруг ручка двери повернулась, щелкнул замок, и дверь распахнулась. Что-то упало с дверной ручки и покатилось к кровати. Поджав ноги, Эмилия дернулась назад и замерла, почувствовав, как ОНО дергает покрывало. «Нет, это невозможно». Она не могла пошевелиться, лишь пристально смотрела на край матраца.

    Показалось что-то, напоминающее крошечную голову. Эмилия с воплем спрыгнула на пол. Влетев в ванную, захлопнула дверь, задыхаясь от боли в лодыжке. Она едва успела защелкнуть замок, как что-то стукнуло снаружи по низу двери. Послышался звук, напоминающий царапанье, затем все стихло.

    Вода в ванне почти добралась до выпускного отверстия. Закручивая краны, Эмилия заметила, как в воду падают капли крови. В зеркальном шкафчике над раковиной с ужасом увидела глубокий порез на шее и прижала к нему ладонь. Внезапно ощутила боль в ногах и глянула вниз — кровь из ранок на икрах стекала по лодыжкам. Эмилия заплакала.

    Она потянулась к дверце шкафчика, вытащила йод, марлю и пластырь. Опустила сиденье унитаза и села. Открыть пробку пузырька с йодом оказалось делом нелегким — пришлось несколько раз стукнуть им о край раковины. Сжав зубы от боли, забинтовала правую ногу.

    Вдруг она увидела, как под косяк просунулось лезвие ножа.

    «ОНО пытается уколоть мои ноги — думает, что я стою поблизости». Но какая нелепость — пытаться представить себе мысли этого существа… «ЭТО ТОТ, КТО УБИВАЕТ, — промелькнуло в мозгу. — ОН БЕСПОЩАДНЫЙ ОХОТНИК».

    Пристально глядя на движущееся лезвие, Эмилия торопливо забинтовала ноги и вытерла полотенцем кровь на шее. Наклонившись к двери с сильно бьющимся сердцем, напряженно прислушалась: внутри ручки слышался слабый металлический скрежет. Кукла пыталась открыть замок.

    Не сводя глаз с ручки, Эмилия отступила. В затылке у нее закололо.

    «Я не должна впустить ЭТО».

    Хриплый вопль слетел с ее губ, когда из ручки выскочил кусочек металла. Она отшатнулась и сорвала с крючка полотенце; ручка повернулась, щелкнул замок, и дверь стала открываться.

    Кукла вбежала внезапно: она двигалась так быстро, что в глазах Эмилии зарябило. Размахнувшись, она ударила полотенцем, словно по огромному клопу, — кукла отлетела к стене. Затем набросила на нее полотенце и, распахнув дверь, ворвалась в спальню.

    Эмилия почти достигла двери холла, но подвела лодыжка — вскрикнув, она растянулась на ковре. Сзади послышался шум. Повернувшись, заметила выбегающую из ванной куклу, похожую на паука. В темноте поблескивало лезвие ножа. Эмилия попятилась, наткнулась на шкаф и спиной влезла в темноту, руками нащупывая ручку.

    Снова боль — ледяные порезы на ноге. Взвизгнув, она потянулась вверх и сорвала пальто, которое упало на куклу. Она швыряла на пальто все, до чего могла дотянуться. Кукла исчезла под грудой одежды. Эмилия перелезла через шевелящуюся кучу, с усилием выпрямилась и, хромая, подбежала к входной двери. Попыталась открыть замок — безуспешно. В ужасе заколотила в дверь:

    — Пожалуйста, помогите! Помогите!

    Повернувшись, Эмилия бросилась через гостиную, упала возле тахты на колени, пытаясь нащупать телефон, но пальцы так дрожали, что она не могла набрать номер. Эмилия всхлипнула и придушенно вскрикнула — кукла бежала к ней из холла.

    Эмилия схватила с кофейного столика пепельницу и швырнула в куклу. Потом бросила вазу, деревянную коробку, статуэтку, но попасть в куклу не смогла. Пятясь, она упала на кофейный столик и сбросила на пол лампу. Затем снова метнулась в холл и спряталась в шкафу.

    Непослушными пальцами Эмилия вцепилась в ручку шкафа; собственное дыхание горячими волнами касалось лица. Она вскрикнула, когда лезвие просунулось под дверцу, уколов палец на ноге. Халат распахнулся; Эмилия чувствовала, как по груди стекает кровь, ноги онемели от боли.

    «Пожалуйста, кто-нибудь, помогите», — молила она.

    И застыла, когда ручка в ее ладони стала поворачиваться.

    «ОНО не может победить меня. НЕ МОЖЕТ». Похолодев, Эмилия сжала ручку сильнее и ударилась головой об угол стоящего на полке чемодана.

    Внезапно ее озарило. Удерживая ручку правой рукой, левой потянулась наверх. Защелки чемодана оказались открытыми. Рывком она повернула ручку, одновременно распахивая дверь, и услышала, как отброшенная кукла шлепнулась на пол.

    Эмилия потянулась, стащила вниз чемодан, распахнула крышку и, упав на колени в дверях шкафа, поставила чемодан, будто раскрытую книгу. Стиснув зубы, внутренне сжалась и почувствовала, как кукла стукнулась о дно чемодана. Мгновенно захлопнула крышку и бросила его плашмя, тут же навалилась на него и дрожащими пальцами защелкнула замки. Затем, облегченно всхлипнув, оттолкнула чемодан так сильно, что тот скользнул по полу и стукнулся о стену. Стараясь не прислушиваться к яростным толчкам и царапанью в чемодане, Эмилия с трудом поднялась на ноги.

    Включив в холле свет, она попыталась открыть дверь на лестницу — замок оказался безнадежно заклиненным. Глянув на ноги, захромала через гостиную. Бинты размотались и волочились следом, раны кровоточили. Она ощупала шею и обнаружила, что порез все еще влажен от крови. Эмилия сжала дрожавшие губы — скоро она попадет к доктору. Вытащив из кухонного стола пешню для колки льда, вернулась в холл.

    Услышав скребущий звук, она взглянула в сторону чемодана и затаила дыхание: из его стенки торчало и двигалось вверх-вниз лезвие. Она попыталась схватить его левой рукой и вытащить — лезвие повернулось и исчезло, а Эмилия вскрикнула, отдергивая руку. На большом пальце оказался порез, кровь побежала по ладони. Эмилия прижала палец к халату, чувствуя, что мозг ее немеет.

    Поднявшись, захромала к входной двери и принялась дергать замок. Безрезультатно… Подсунув под крепление замка пешню, нажала — кончик пешни отломился. Эмилия поскользнулась и едва не упала. Не хватало времени… В отчаянии она оглянулась.

    Окно! Можно выбросить чемодан! Она торопливо отбросила пешню и наклонилась к чемодану. И застыла: кукла высвободила из вырезанной дыры плечи и голову. Словно парализованная, Эмилия следила за ее попытками вылезти наружу. А кукла пристально смотрела на нее. «Нет — все это лишь сон», — подумала Эмилия, увидев, как кукла спрыгнула на пол.

    Повернувшись, Эмилия побежала в гостиную. Правой ступней она попала в осколки керамики и, потеряв равновесие, упала на бок. Кукла прыжками неслась к ней, поблескивало лезвие. Отбросив куклу ногой, Эмилия вскочила, ввалилась в кухню и налегла на дверь.

    Что-то не позволяло ей закрыться. Эмилии казалось, что в ее мозгу слышится вопль. Посмотрев вниз, увидела нож и крошечную деревянную ручку, застрявшую между дверью и косяком! Эмилия надавила, пугаясь силы, с которой дверь сопротивлялась ей. Послышался треск, и губы ее скривились в злобной ухмылке; словно обезумев, она продолжала тянуть дверь. Вопли в мозгу усилились, заглушая треск расщепляемого дерева, лезвие ножа повисло. Эмилия плюхнулась на колени и потянула за него — деревянная кисть отвалилась, и нож оказался на кухне. Она поднялась и бросила нож в раковину. Вдруг дверь сильно ударила ее в бок — в кухню ворвалась кукла. Эмилия схватила стул и швырнула в нее. Кукла отскочила и обежала стул. Эмилия сдернула с плиты кастрюлю с водой, бросила на пол: она со звоном ударилась и окатила куклу водой.

    Эмилия внимательно следила за куклой — та вовсе не стремилась к ней, а пыталась забраться на раковину, подпрыгивая и стараясь уцепиться за край левой рукой. Ей нужен был нож, оружие.

    И вдруг Эмилия поняла, что нужно сделать. Шагнув к плите, потянула вниз дверцу духовки и крутанула ручку. Услышав шипение газа, повернулась и схватила куклу.

    Она вскрикнула, когда та принялась брыкаться и выкручиваться. От безумных рывков Эмилию швыряло от одной стены к другой, вопли заполнили мозг, и она поняла, что кричит дух куклы. Она ударилась о стол, повернулась, упала перед плитой на колени и швырнула куклу внутрь. Захлопнув дверцу, навалилась на нее всем телом.

    Дверца чуть не слетела с петель. Эмилия уперлась плечом, потом спиной, стараясь не слушать стук и скрежет в духовке. Почувствовав запах горящего дерева, закрыла глаза. Дверца нагревалась, она осторожно подвинулась. Мозг заполнили удары, в сознании бились вопли. Запах горящего дерева усилился. Ужасно болела нога.

    Эмилия глянула вверх на настольные часы: без четырех семь. Прошла минута, и вопли в мозгу утихли.

    Еще минута — толчки и удары прекратились. В воздухе повисла дымная пелена. «Люди заметят дым, — подумала Эмилия. — Теперь, когда все позади, они придут и помогут».

    Она отодвинулась от дверцы, но держалась наготове, чтобы навалиться на нее вновь. Смрадный запах обугленного дерева вызывал тошноту. Но необходимо было проверить, и она открыла дверцу.

    Нечто темное, душное ворвалось в сознание, и она снова услышала вопли. Одновременно мозг окутало горячей волной, превратившейся в торжествующий крик.

    Эмилия встала и выключила газ. Взяла из ящика щипцы для льда и вытащила обугленную, скрюченную деревяшку. Бросила ее в раковину и пустила воду. Подождала, пока та перестала дымить, и прошла в спальню, подняв трубку телефона, набрала номер.

    — Это Эмилия, мам, — сказала она. — Извини, что я так поступила. Мне хочется провести этот вечер с тобой, хотя и немного поздновато. Ты не могла бы зайти ко мне? — Она прислушалась. — Хорошо…

    Повесив трубку, Эмилия прошла на кухню и взяла самый длинный разделочный нож. Потом подошла к двери и отодвинула задвижку, на этот раз свободно скользнувшую. Захватив нож в гостиную, она сняла халат и исполнила танец охоты — танец радости и наслаждения предстоящим убийством. Затем уселась в углу.

    ТОТ, КТО УБИВАЕТ, сидел, скрестив ноги, в темном углу и ожидал появления добычи.

    Патриция Макгерр
    РОКОВОЙ ПОВОРОТ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 2/108 от 02/1998

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Универмаг Гришема, где я работала продавцом в отделе женской одежды, три дня в неделю открыт до девяти вечера. Когда мне предложили по четвергам и пятницам выходить во вторую смену, я задумалась. Я живу с родителями за городом, и дорога занимает почти час. С другой стороны, мне светили прибавка к жалованью и две выходные субботы в месяц. Так что, сверившись с расписанием автобусов и выяснив, что один из них отправляется в пять минут десятого, я согласилась.

    В первую пятницу вместе со мной в автобус набились и последние покупатели, но многие из них вышли, прежде чем мы выехали из города. И когда автобус свернул на узкую дорогу, огибающую Сосновый каньон, в салоне остались всего шесть пассажиров. Я сидела рядом с миссис Райн, что готовила салаты в кафетерии нашего магазина. Мы обе слишком устали для праздного трепа, поэтому я просто смотрела на дорогу, когда автобус вписался в крутой поворот.

    Внезапно фары выхватили из темноты маленькую девочку на велосипеде. Лет восьми или девяти, в шортах и футболке, со светлыми волосами, заплетенными в две косички, ярко-красным бантом. В то мгновение, когда я увидела ее, она пересекала дорогу перед автобусом. Я схватилась за спинку переднего сиденья, ожидая визга тормозов и резкой остановки. Но автобус только увеличил скорость. Я приподнялась, чтобы предупредить водителя, но тут рука миссис Райн потянула меня вниз.

    — Успокойся, милочка, — прошептала она. — Это всего лишь призрак.

    — Что? Как вы… — запротестовала я, но автобус уже миновал то место, где я видела девочку, и миссис Райн убрала руку. Я повернулась, вглядываясь в темноту, но никого не увидела.

    — Да не тревожься ты так, — проворковала миссис Райн. — Это же дочь Барлоу. Ты, должно быть, слышала об этом происшествии. Она погибла на этом самом месте прошлым летом.

    — Вы хотите сказать, что теперь по дороге разъезжает ее призрак? Это же бред. — Я оглядела салон. Мужчина по другую сторону прохода читал газету. Парочка на переднем сиденье оживленно обсуждала цены. Сидевшая позади мисс Уайли вязала свитер. — Почему все так спокойны? Или ее видели только мы с вами?

    — Нет, милочка. Мы все ее видели, только остальные к ней привыкли. Она появляется каждую пятницу. Мы делаем вид, что ничего не заметили. Ради мистера Джонсона. — Взглядом женщина указала на водителя. — Ему так нелегко, бедняжке. Видишь ли, он сидел за рулем, когда это случилось.

    Миссис Райн сошла на следующей остановке, так что больше в тот вечер я ничего не узнала, но наутро за завтраком спросила родителей, известно ли им о маленькой велосипедистке, которую сбил автобус.

    — Да, — кивнула мама. — Такая печальная история. Ты не можешь ее не помнить, Сис. Все только об этом и говорили.

    — Должно быть, это случилось, когда я уезжала в отпуск.

    — Совершенно верно, — подтвердил отец. — Ты вернулась в сентябре, а автобус сбил ее в середине августа.

    — Ее звали Джейни Барлоу… или Дженни? Девять лет, и такая милашка, если судить по фото в газете.

    — Со светлыми косичками и бантом?

    — Ну, насчет банта не помню… — Мама нахмурилась, вспоминая. — Да, светлые волосы, заплетенные в косички. Ее семья поселилась здесь недавно. Купили дом в новом поселке над каньоном. Дома там чересчур дорогие, но зато на природе. Покупают их в основном молодые пары с детьми. Эти Барлоу все еще живут там, не так ли, Фрэнк?

    — Насколько я знаю, да. У жены был нервный срыв, и она на какое-то время уезжала.

    — В столкновении обвинили водителя?

    — Отнюдь, — покачал головой отец. — Разумеется, состоялся суд, где его полностью оправдали. Свидетелями проходили пассажиры автобуса. Все как один показали, что девочка выскочила с боковой дороги прямо под колеса автобуса, когда он появился из-за поворота. Водитель сразу же дал по тормозам, но это не помогло. Девочку сбросило с велосипеда, и она ударилась головой о камень. По заключению коронера, смерть наступила мгновенно.

    — Мистер Барлоу, естественно, во всем винил водителя, — добавила мама. — В газете написали, что во время судебного заседания он публично назвал его убийцей. Что ж, его чувства можно понять — единственная дочь.

    — Не следовало разрешать ребенку кататься на велосипеде в столь поздний час, — вставил отец. — И уж родители должны были строго-настрого наказать ей не выезжать на шоссе.

    — Сказать-то легко, — вздохнула мама. — Разве нынешние дети кого-то слушают? — Она покачала головой. — Не водить же их на поводке. Я помню, какой ты была в этом возрасте, Сис. Сущий дьяволенок.

    Они принялись в сотый раз обсуждать мое бедовое детство и о дочери Барлоу больше не вспоминали. Я подумала было рассказать им о призраке, которого видела на дороге, но при свете дня мне самой не очень-то в него верилось. Может, мне все приснилось: и призрак на дороге, и разговор с миссис Райн?


    В следующий четверг я вновь уехала девятичасовым автобусом. Обошлось без приключений. И я почти убедила себя, что велосипедистка-призрак мне приснилась.

    В пятницу я сидела рядом с припозднившимся покупателем, который сошел до того, как мы свернули на дорогу у каньона. Миссис Райн немедленно плюхнулась на освободившееся место.

    — Скоро мы ее увидим, — прошептала она. — Постарайся сохранять спокойствие.

    — Увидим кого?

    — Дочь Барлоу. Ты же видела ее на прошлой неделе, помнишь? Она всегда появляется здесь по пятницам. Жаль, что ее душа никак не может обрести покой.

    — Я не верю в призраков, миссис Райн, — твердо заявила я.

    — Да что ты, милочка? — снисходительно усмехнулась она. — Тогда тебе лучше закрыть глаза перед следующим поворотом. Трудно, знаешь ли, не верить тому, что видишь.

    Конечно же, глаза я не закрыла. Сказала себе, что девочка-велосипедистка, которую я видела на прошлой неделе, совсем не призрак, в чем убеждала меня миссис Райн, а оптическая иллюзия, результат отражения света фар от окружающих дорогу скал. А потом автобус миновал поворот… и появилась она. Маленькая девочка, склонившаяся над рулем, бешено работающая ногами, с летящими на ветру косичками. Она изо всех сил спешила пересечь узкую полоску асфальта. Вновь я почувствовала, как возросла скорость автобуса, и едва подавила рванувшийся из груди крик. Миссис Райн похлопала меня по руке.

    — Несчастная душа… — пробормотала она.

    Я не ответила и облегченно вздохнула, когда женщина сошла на следующей остановке.

    Как только автобус тронулся с места, ко мне подсела мисс Уайли.

    — Надеюсь, ты не поверила в эту чепуху про призраков.

    — Но я что-то такое видела, — с неохотой признала я. — Вроде бы девочку на велосипеде, и автобус проехал сквозь нее. Миссис Райн говорит, что такое повторяется каждую неделю.

    — Истинная правда, — согласилась она. — Ты, несомненно, знаешь о происшествии.

    — До прошлого уик-энда не знала… Родители рассказали, что в прошлом августе на этом повороте автобус сшиб ребенка, но вины водителя нет. Если это правда, я не понимаю, почему его преследует призрак.

    — Это не призрак, — пренебрежительно усмехнулась мисс Уайли. — Во всяком случае, суеверия тут ни при чем.

    — Тогда что же мы все видели?

    — Я была на суде. Все, кто ехал в автобусе в тот вечер, давали показания. Отец Дженни Барлоу весь процесс просидел, не отрывая глаз от водителя. Когда судья объявил происшедшее несчастным случаем и оправдал водителя, он обезумел. Кричал, что его дочь убили и убийца должен за это ответить. Двое мужчин схватили его за руки, а не то он бы набросился на Джонсона прямо в зале суда.

    — Я его понимаю. Вы думаете, он имеет какое-то отношение к этим… видениям?

    — Он профессиональный фотограф, — разъяснила мисс Уайли. — До переезда сюда он работал в Голливуде, участвовал в съемках рекламных роликов и документальных фильмов. Говорят, у него дома съемочная площадка и проявочная лаборатория. Если ты ходишь в кино, то наверняка знаешь, какие нынче спецэффекты.

    — Вы хотите сказать, что мы видели какой-то фотографический трюк?

    — Он специалист. — Она пожала плечами. — И у него наверняка много фотографий дочери. Можно ли найти лучший способ отомстить человеку, которого он винит в ее смерти?

    — Как это жестоко! — Я посмотрела на мистера Джонсона. Роковой поворот остался позади, он откинулся на спинку сиденья, но его плечи были по-прежнему напряжены. — Я могу понять состояние мистера Барлоу после смерти дочери. Но прошло несколько месяцев. Разве можно так терзать человека? Почему его никто не остановит?

    — Попробуй еще докажи, что это его рук дело, — ответила мисс Уайли. — Да, полиция посылала к нему кого-то, и автобусная компания провела собственное расследование. Но если мистер Барлоу и установил какой-то прибор, он хорошо запрятан и управляется дистанционно. А поскольку нет закона, запрещающего показывать картинки на местной дороге, власти спустили это дело на тормозах.

    — А почему мистер Джонсон не переходит на другой маршрут? — недоумевала я. — Или он мог бы не ездить здесь в пятницу вечером, раз уж девочка появляется только в это время.

    — Я уверена, что компания пошла бы ему навстречу. Но никто и подумать не мог, что отец девочки будет так долго упорствовать. А теперь, похоже, дело пошло на принцип. Джонсон знает, что он невиновен, и, попросившись на другой маршрут, позволит Барлоу взять верх, косвенно признает свою вину. Называй это гордостью, упрямством или как-то еще, но ни один из мужчин не хочет уступать.

    — Но это же кошмар для обоих.

    — Ты сказала родителям, что видела призрак девочки?

    — Нет, решила, что глупо говорить об этом.

    Мисс Уайли одобрительно кивнула:

    — Лучше об этом не упоминать. Даже миссис Райн понимает, что распространение подобных слухов может принести только вред, особенно мистеру Джонсону. Этим рейсом ездят лишь несколько человек, и все помалкивают. Надеюсь, ты поступишь так же.

    — Конечно, — пообещала я.

    После этого разговора я по пятницам брала на работу книгу и читала ее по дороге домой. Тем не менее, даже увлекшись сюжетом, всякий раз чувствовала, как автобус прибавлял скорость, выходя из этого чёртова поворота, и знала, не отрывая глаз от книги, что мы вновь столкнулись со странным явлением.

    Неделя проходила за неделей, и я, как и мои попутчики, к этому привыкла. Но я не могла выкинуть из головы двоих мужчин, не желавших уступать. Отца, возможно, потерявшего рассудок после смерти дочери, сидящего где-то в холмах и прислушивающегося к шуму автобуса, чтобы в нужный момент нажать кнопку и привести в действие таинственный механизм, дабы вновь поиграть на нервах человека, которого он считал убийцей дочери. И водителя, ставшего, пусть и не по своей вине, причиной смерти ребенка, каждую неделю приближавшегося к повороту, зная, что ждет его впереди, отчего руки его сильнее сжимали руль, а нога вдавливала в пол педаль газа, чтобы побыстрее покончить с этим кошмаром. Но не может же это длиться вечно? Когда-нибудь мистер Барлоу размонтирует свое оборудование и даст им обоим возможность все забыть.

    Как-то вечером я, как обычно, поднялась в салон и села в первых рядах. Стояла весна, аромат цветов пропитал воздух. Сидевшая рядом женщина обложилась пакетами и сияла от счастья: очень уж удачными получились покупки. Начало трехдневной распродажи вызвало небывалый наплыв покупателей, и я совершенно вымоталась. Я облегченно откинулась на спинку сиденья. Назавтра предстоял не менее трудный день, а о субботе не хотелось и думать.

    Я подняла руку, чтобы прикрыть зевок, в тот самый момент, когда автобус проходил, как я его теперь называла, Барлоуский поворот. Фары, как обычно, выхватили из темноты ребенка на велосипеде. И опять же, как обычно, автобус увеличил скорость.

    Да только на этом сходство и закончилось. Светлые косички уступили место черным, коротко стриженным волосам. И сегодня, осознала я за мгновение до скрежещущего удара и звона разбитого стекла, четверг. Другой день. Другой ребенок.

    Джон Лутц
    ДОРОГАЯ ДОРИ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 3/109 от 03/1998

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Моя жена — Дорогая Дори. Естественно, не столько для меня, сколько для миллионов читателей колонки, в которой она рассказывает, как вести домашнее хозяйство. Газетный синдикат рассылает ее в сотню ведущих изданий. Вы знаете, какого рода колонки я имею в виду — те, что обычно печатаются на шестой странице раздела «Моды» и объясняют вам, как поставить новые подметки на старые туфли или превратить износившийся насос для ванной в прекрасную садовую поливалку. Или же знакомят со ста одним способом использования яичной скорлупы. Моя Дори, которой минуло тридцать пять, была автором самой популярной из таких колонок и с неподдельной страстью и преданностью изыскивала все новые способы экономичного ведения хозяйства, которые отличались на редкость свежим подходом. Беда заключалась в том, что многие из ее предложений были более умны, чем практичны, и именно поэтому я больше не мог даже в мыслях называть Дори дорогой.

    Классическая метаморфоза, можете вы сказать, — от любви до ненависти.

    Через год после нашей свадьбы я с отвращением ел сандвичи из черствого хлеба, который можно было покупать за половину цены, спал под лоскутным одеялом, в квадратиках которого узнал свою любимую старую спортивную куртку, в гостиной ходил по ковру, составленному из уродливых образцов, бесплатно поставляемых магазинами ткани, и таращился в покрытый снежной рябью экран телевизора, потому что на сооружение гигантской телеантенны пошли бракованные водопроводные трубы. Поклонники Дорис были бы счастливы убедиться, что она сама живет в окружении своих же предложений по рационализации быта. Что же до меня, я мечтал оказаться в компании естественной блондинки, которая осветляет волосы не при помощи лимонной кислоты, а нормальной, пусть и дорогой, парфюмерии.

    С другой стороны, Дорис зарабатывала кучу денег. Я был достаточно практичен, чтобы не настаивать на разводе и разделе имущества. Дорис не могла этого не понимать. Так что из этого мучительного, но выгодного брака не было иного выхода, как только через труп Дорогой Дори. Если бы еще она придумала, как из кухонной утвари сделать что-то вроде пистолета.

    Но я прекрасно понимал, что не имеет смысла полагаться на что-то подобное. Тут не сработает ни нож, ни револьвер, ни колун, ни электропровода в ванне. Придется поломать себе голову над ситуацией, которая будет выглядеть как несчастный случай, и полиция не сможет в ней разобраться, пусть даже кого-то и будет подозревать. Как правило, они подозревают мужа, так что мне нужно будет сконструировать что-то уж здорово умное. И побыстрее. Потому что от жизни с Дорис я медленно, но верно сходил с ума.

    — Посмотри, Хью, — сказала она, демонстрируя свою невзрачную фигуру, словно манекенщица в новом платье. — Последнее, что я придумала. Ну, не гениально ли, когда приходится иметь дело с подтекающими кранами и крошками на столе? — На талии у нее красовался рулон туалетной бумаги, висящий на обрывке веревки, обмотанном вокруг пояса. — Молоко пролилось или у ребенка нос течет, — вдохновенно декламировала она, — но вам стоит только потянуть и оторвать — и в вашем распоряжении отличное полотенце, в любое время, в любом месте!

    В самом деле потрясающее, если вас устраивает весь день ходить с рулоном туалетной бумаги, подпрыгивающим на заднице.

    — Умно, — оценил я, возвращаясь к своему журналу. Я не так глуп, чтобы злить Дори. В своей мстительности она могла быть очень изобретательной. Я помню, как-то мы поссорились, и она переклеила этикетку с лосьона для волос на точно такой же флакон с суперклеем — как гласила телевизионная реклама, он мог выдержать вес автомобиля. Я провел пять предельно неудобных часов и выдал не меньше дюжины ни с чем не сообразных обещаний, прежде чем она выдала мне формулу простого состава, который растворяет клей. И больше мне не хотелось таких испытаний.

    — Я вроде кое-что придумал, — пробормотал я, рассеянно почесывая левую руку.

    — Что именно, Хью? — поинтересовалась Дори.

    — Я просто разговариваю сам с собой, дорогая, — сказал я, переворачивая очередную страницу журнала для гурманов, который заставлял меня захлебываться слюной.

    — Тебе надо носить с собой диктофон и прокручивать его в конце дня, чтобы убедиться, как смешно ты разговариваешь, — посоветовала она.

    Днем мне был предложен ланч из несъеденных остатков, из которых можно приготовить хоть и безвкусное, но питательное блюдо, и я в который уж раз не мог не подумать, почему мы должны существовать, как нищие побирушки. Денег у нас хватало. И мы обитали в прекрасной квартире на десятом этаже дома в одном из самых спокойных и престижных районов города. Но в стенах квартиры все было самодельным, уродливым, сколоченным из мусора или вытащенным из подвалов.

    По завершении ланча я стал чистить пластиковые моющиеся тарелки, а Дорис, оторвав клочок от своего украшения на поясе, протирала стол. Укладывая тарелки в раковину, я провел пальцем по одной из них и выругался: под ногтем собралась полоска грязи, и, кроме того, я его чуть не сорвал.

    — Ай-ай-ай, — посочувствовала мне Дори. — Но никаких проблем.

    И, прежде чем я понял, что она делает, Дори залепила мне палец своим дьявольски быстро сохнущим клеем, напоминающим цемент.

    — Он сохранит ноготь, пока тот не окрепнет, — весело сообщила она.

    Может, и так. Но при взгляде на палец я почему-то почувствовал себя в роли доктора Джекила, превращающегося в мистера Хайда.

    Настало время отправляться по магазинам. Я сопровождал Дори во время ее визита в местную лавчонку подержанной одежды, где она потратила целых четыре доллара, приобретя на них форменную юбку женского персонала морской пехоты, а для меня — потертый на локтях великоватый костюм.

    Она дала мне понять, что знает способ сделать костюм как новый и подогнать его по фигуре с помощью нескольких английских булавок.

    Заскочив в соседнюю булочную, где она купила черствые булочки с глазурью, мы отправились домой. Естественно, шли мы пешком — женщина в дождевике с каким-то странным утолщением на бедрах и нервный мужчина с изуродованным пальцем. Может, я преувеличиваю, но мне казалось, что все прохожие смотрели на нас. В последнее время я вообще много чего себе представлял. Например, каково это жить одному.

    — Жить надо просто, — в тот вечер сказал мне Дуайт, мой неизменный бармен. — И тогда все получится. И придет удача.

    Спасаясь от Дори, я регулярно заходил к нему в подвальчик. И хотя напитки у Дуайта были жутко дорогими, мне тут нравилось.

    — Ты хочешь сказать, — вступила в разговор Лейси, шикарная платиновая блондинка, сидящая у стойки рядом со мной, — что в любом случае можно обойтись плоскогубцами и отверткой. Но если с их помощью делали первые «форды», то свою новую модель ты же отгонишь к автомеханику, коль скоро с ней что-то случится.

    Дуайт признал, что примерно так он и поступит.

    Лейси удовлетворенно кивнула и пригубила пиво. Честно говоря, заходил я в подвальчик и из-за нее тоже. Я подозревал, что на деле она была чистой брюнеткой, которая каждую неделю тратила немалые суммы в косметическом кабинете.

    — То есть из каждого сложного положения есть простой выход, — сказал Дуайт. — Я прав?

    — Больше, чем ты можешь себе представить, — согласился я, прикидывая, как бы провести время с Лейси. Ей-Богу, она была хорошенькой девушкой — или, во всяком случае, старалась казаться таковой. Даже при самых благоприятных обстоятельствах Дори трудно было назвать симпатичной. Это было качество, которое не имело ничего общего ни с бережливостью, ни с изобретательностью.

    — А это что такое? — спросила Лейси, и я понял, что она обращается ко мне.

    Я сидел нога на ногу, и одна штанина задралась до середины икры. Лейси показывала пальцем на пуговицу, пришитую к верхней кромке носка.

    — Моя жена пришила такие пуговицы на черные носки, — объяснил я. — Чтобы в темноте я не спутал их с коричневыми.

    Лейси и Дуайт уставились на меня.

    — Так, — сказала Лейси. — Глупее не придумаешь.

    Я почувствовал, что краснею.

    — Да? А как бы ты решила эту проблему?

    — Будь ты моим мужем, Хью, то носил бы один носок коричневый, а другой черный.

    Я расхохотался так, что расплескал пиво. Дуайт, одобрительно улыбаясь моему хорошему настроению, вытер лужицу на стойке, пустив в ход самое настоящее полотенце. Лейси засмеялась вместе со мной. Ее вообще было легко рассмешить.

    — Чего вы так развеселились? — спросил Дуайт.

    — Мне понравилась идея носить один носок коричневый, а другой черный, — объяснил я ему. — До чего удивительно простое решение проблемы.

    — Простота — это вообще ключ к жизни, — напомнил мне Дуайт.

    Может, и к смерти, подумал я про себя. Я не мог отделаться от мыслей, какую жизнь мне приходится вести с Дори. И я усложнял проблему, которая на деле решалась куда как просто, — проблему, которая имела отношение к существованию Дори на этой планете. Дуайт, как всегда, изрек умную мысль, избавив меня от необходимости принимать нелегкое решение.

    Следующим утром я положил на подоконник, высунув ее в окно, палку от метлы и посмотрел на Вторую авеню, что бурлила жизнью в десяти этажах подо мной. Затем опустил оконную раму, прижав палку таким образом, что она высовывалась на несколько футов. Убедившись, что ни в холле, ни на лестничной площадке никого нет, я поднялся на два этажа, где располагался служебный выход на крышу, пересек ее и подошел к той стороне, что выходила на Вторую авеню.

    Я всегда боялся высоты, но заставил себя свеситься с крыши, пока в двух этажах внизу не увидел торчащую из нашего окна палку. После чего я осторожно отступил назад и ключами процарапал на шиферной черепице крыши метку. Содрогнувшись, я в последний раз бросил взгляд на улицу внизу и заторопился в квартиру.

    Убедившись, что меня никто не видел, вытащил палку и поставил ее в стояк последней модели, который некогда был картонной трубкой из-под бумажного полотенца. Я понял, как решить проблему, учитывая, что Дори достаточно сильна и неукротима. Выкинуть ее в окно мне будет не под силу. Кроме того, обязательно останутся следы борьбы. Криминалистика достигла такого уровня, что их обязательно найдут.

    Когда Дори вернулась после утренней встречи с редактором, я встретил ее с привычной для себя раболепной почтительностью. И, слушая стрекот пишущей машинки в соседней комнате, тупо смотрел на экран телевизора, где шла какая-то мыльная опера. Набираясь мужества, я думал о своей внутренней драме.

    Беспрерывный треск клавиш прекратился. Дори просматривала свое творение. Я поймал себя на дикой мысли: можно ли при помощи обыкновенной зубной пасты устранить кровь? Не об этом ли она пишет в одной из своих колонок?

    Теперь все это неважно, сказал я себе и позвал ее: «Дори!»

    Она вошла в гостиную с раздраженным выражением лица, на котором еще лежал отсвет вдохновенного творчества. Дори терпеть не могла, когда ее отрывали от работы.

    — На час я заказал столик у «Ринальди», — сообщил я ей. «Ринальди» был один из самых дорогих ресторанов в городе, специализировавшийся на лобстерах, которых Дори ненавидела.

    Ее высветленные лимонной кислотой брови сошлись на переносице.

    — Ты… что?

    Когда Дори начала орать, я опустил руку и включил спрятанный под креслом диктофон. Все прошло как нельзя лучше. Я завел ее так, что она вопила не умолкая минут пять.

    Этим вечером ужин состоял из риса, нескольких листиков салата и пары кубиков говяжьего концентрата. Я покаялся. Дори пошла на то, чтобы заключить со мной перемирие. За чашкой ячменного кофе она проинформировала, что прощает мое недостойное поведение. Посуду сегодня мыл я.


    Через два дня, когда мы сидели в гостиной, просматривая каждый свою часть утренней газеты, я с трудом сглотнул комок в горле и сказал, что недавно заметил нечто, достойное ее профессионального внимания.

    — И что же это такое? — с подозрением спросила она, поскольку ей никогда не доводилось слышать от меня мыслей, достойных использования в ее колонке.

    — Вчера я был на крыше, — сказал я.

    — Ради Бога, чего тебя туда понесло?

    Я почувствовал, как в мозгу стали лихорадочно проворачиваться шестеренки моего замысла.

    — Никогда там раньше не был… даже не представлял, как все выглядит.

    Дори удивленно уставилась на меня.

    — И вот что я хочу сказать, — продолжил я. — На соседней крыше увидел очень интересный флюгер. Похоже, что он самодельный, но так ловко выкроен из старой пивной банки…

    Дори опустила на колени свою часть газеты и заинтересованно повернулась ко мне.

    — Из пивной банки? — переспросила она. Вне всякого сомнения, она уже прокручивала сотни вариантов применения пустых пивных банок — вазы, стаканчики для карандашей, горшки для цветов, — но вот флюгер ей не приходил на ум.

    Я опустил газету и улыбнулся, давая понять, насколько заразителен ее энтузиазм.

    — Идем, — сказал я. — Сама увидишь.

    Она тут же вскочила, ибо уже не могла думать ни о чем другом, а только о новой теме своей колонки. Поднимаясь с кресла, я включил диктофон, который был поставлен на полную громкость воспроизведения.

    К тому времени, когда мы оказались на крыше, прокрутились две минуты пустой пленки и в нашей квартире стали раздаваться вопли Дори, которые она издавала во время нашей последней ссоры. Их должен будет услышать по крайней мере хоть один из соседей.

    Я подвел Дори к метке на крыше, что была точно над нашим окном.

    — Вон там, — сказал я, показывая ей на неуклюжий кондиционер на противоположной крыше.

    Прищурившись, Дори попыталась обнаружить флюгер.

    — Ничего не вижу, Хью, — раздраженно сказала она.

    — Надо передвинуться вот сюда, — подвел я ее к метке. — И смотреть между двух каминных труб.

    — Я все равно не…

    Она так и не закончила предложение. Ладонью правой руки я с силой толкнул ее в спину, и с высоты двенадцати этажей Дори полетела на тротуар. Я тут же отвернулся, чтобы меня не вытошнило при виде ее распростертого тела.

    Никому не попав на глаза, я торопливо добрался до квартиры и заскочил в нее. Я уже предусмотрительно открыл окно, под которым теперь лежало изуродованное тело Дори. Запись нашей ссоры кончилась, и в комнате стояла тишина. Нагнувшись, я переключил клавиши, и, пока звонил в полицию, рассказывая о постигшем меня трагическом несчастье, запись исчезла.

    Полиция оказалась у моих дверей через несколько минут. Я повторил свою историю двум полицейским в форме, и, думаю, они не смогли не поверить тому представлению, которое я так убедительно разыграл перед ними. Я в полной мере вошел в роль безутешного мужа.

    Тощий рыжеволосый человек, представившийся лейтенантом Гастоном, сидел напротив меня в гостиной, слушая мое повествование. Он задал несколько вопросов.

    — Значит, произошла ссора, — повторил он, — и вы сказали жене, что хотите развестись?

    — Совершенно верно, лейтенант, — потрясенно признал я. — Вне всякого сомнения, соседи слышали, как мы ссорились.

    Лейтенант справился со своими записями.

    — Она возражала против развода, расстроилась, сказала, что скорее покончит с собой, чем потеряет вас, — и выбросилась из окна.

    — Именно так все и было, — признал я его правоту. — Конечно, мне и в голову не могло прийти, что она говорит серьезно… — я сокрушенно шмыгнул носом, — пока уже не было поздно…

    — В это окно? — уточнил лейтенант Гастон.

    Я кивнул. Оно было по-прежнему открыто, и легкие порывы летнего ветерка шевелили портьеры.

    Гастон вздохнул и встал.

    — Не спуститесь ли со мной вниз, сэр?

    Меня внезапно замутило. В горле пересохло.

    — Чтобы опознать?..

    — Не совсем, — сказал лейтенант Гастон, придерживая передо мной дверь прихожей.

    Никто из нас не проронил ни слова. Собравшиеся расступились передо мной. Стоило только покинуть прохладную кондиционированную атмосферу холла, как у меня ослабли ноги. Тело Дори было огорожено канатами, и рядом на страже стоял полицейский. Он приподнял ограждение, и лейтенант Гастон придержал меня за локоть, когда мы подныривали под него. Я не мог заставить себя взглянуть на тело Дори.

    — Если ваша жена выкинулась из окна десятого этажа, — осведомился Гастон, — то как вы объясните вот это?

    И тут уж мне пришлось поднять глаза.

    Внешний облик Дори был не столь ужасен, как мне представлялось. Как ни странно, крови было совсем немного, только сломанные ноги были вывернуты под непривычным углом. Самым страшным была длинная белая лента туалетной бумаги, тянувшаяся от заметно уменьшившегося рулона на поясе — вверх, вверх, все выше, до крыши…

    Плотная бумага была перфорирована лишь чуть-чуть, так что порвать ее было непросто. Должно быть, свисающий свободный конец зацепился за что-то, когда я толкнул Дори, и во время ее падения размотался с рулона на поясе.

    — Я жду объяснений, — сказал лейтенант Гастон. Он сжал пальцы на моем предплечье, но мне показалось, что они сдавили горло.

    Я попытался выдавить хоть слово, заявить о свой невиновности. Но боюсь, что это получилось у меня не очень убедительно. Я сам не узнал хриплые звуки, которые сорвались у меня с губ:

    — Я не понимаю…

    Лейтенант Гастон обратился ко мне с нудным полицейским монологом, зачитывая мои права с карточки, которую он держал в свободной руке. Среди всего прочего, он сообщил, что я могу хранить молчание.

    Как бы я хотел, чтобы Дори была жива. Она бы наверняка придумала какое-нибудь толковое занятие, чтобы коротать время в тюрьме.

    Текс Хилл
    ПРОСТО ТРЮК

    Совершенно СЕКРЕТНО № 4/110 от 04/1998

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Я был каскадером с начала шестидесятых годов. Для меня и моих заказчиков доллар всегда оставался долларом. И я никогда не отказывался ни от каких трюков, если не считать парочки настолько опасных и непредсказуемых, что за них не взялся бы даже великий Билли Джеймс. «Бандиты пограничья» представляли собой обыкновенный вестерн со стандартным набором трюков — опрокинуть лошадь, на полном скаку вылететь из седла, парочка кулачных драк. Разве что в нем должен был сниматься Бак Бейкер, некогда легендарный артист, гаснущая звезда экрана. В старые времена Бак был первым номером, когда речь шла о скачках по прерии и лихих перестрелках. Теперь же, ходили слухи, Голливуд перестал обращать на него внимание. И «Бандиты пограничья» были для него последней отчаянной попыткой предстать в роли звезды.

    Мне уже доводилось работать с артистами, которых считали крупными величинами. Я вдоволь насмотрелся и на их самолюбование, и на профессиональную ревность и взаимную неприязнь. Бак был полной противоположностью большинству современных звезд — спокойный, сдержанный, хорошо воспитанный, настоящий старый профессионал. В первое же утро по прибытии я увидел его на съемочной площадке и сразу обратил внимание, какое твердое у него рукопожатие и с каким неподдельным равнодушием он относится к статусу звезды.

    Представил нас друг другу помощник режиссера Джей Миллер, элегантный молодой человек. Я сказал Баку, как рад работать с ним и как мне нравятся его прежние фильмы.

    — Спасибо, — ответил он приятным низким баритоном. — Я всегда старался дать своим зрителям то, что они хотят увидеть. — И окинул меня пристальным взглядом. — Да и о вас я слышал только хорошее. Говорят, вы один из лучших конных каскадеров в нашем деле.

    — Я люблю лошадей, — сказал я.

    — Отлично. Обычно все свои трюки я делал сам, но… — загорелой рукой он провел по легкой округлости животика, — годы, пожалуй, берут надо мной верх.

    — Мне-то кажется, что вы в отличной форме.

    Я не кривил душой. Для своих лет он в самом деле выглядел великолепно. Такой же сухой и стройный, разве что погрузнел на несколько фунтов, но уверенности ему было не занимать.

    — Во всяком случае, думаю, что справимся.

    Я улыбнулся ему в ответ, посмотрел, как он шел к своему креслу в тени трейлера, и, повернувшись к помощнику режиссера, спросил:

    — Что я должен знать как дублер мистера Бейкера?

    Ухмыльнувшись, Джей лишь пожал плечами.

    — Просто подражай его повадкам на экране и не обижай его лошадь.

    — С этим проблем не будет, — сказал я. — Лошади мне в самом деле нравятся.

    — Ну и прекрасно. — Джей снова пожал плечами. — Идем, я покажу тебе трейлер, что мы отвели для тебя. Кинь свои вещи и направляйся вон к тому серебристому трейлеру. Все большие шишки уже там, пьют кофе.

    Разобравшись с вещами и кинув сумку на кровать, я закурил и вышел, чтобы встретиться с продюсером и режиссером. Майское солнце уже палило вовсю. Во всяком случае, спину мне припекало основательно. Открыв двери, я вошел в кондиционированную атмосферу административного трейлера.

    Мужчины, сидевшие вокруг стола, не скрывая раздражения, встретили мое появление. Но, наконец, высокий грузный человек в махровой рубашке встал и протянул мне руку.

    — Добро пожаловать на борт, Стив, — сказал он, кивнув остальным. — Это Стив Холт, наш организатор трюков. Знакомься — Фред Эйкер, твой режиссер, и Крейг Гейтс, вторая наша звезда.

    Я, в свою очередь, обменялся с ними рукопожатиями. Режиссер был худым нервным человеком, на лице его читалась привычка властвовать. Знать я его не знал, но слышал о нем; его работы были выше среднего уровня, и я не мог не удивиться, что он взялся работать на такой студии.

    Крейга Гейтса я знал. Встреча с ним была еще одним поводом для удивления: один из самых заметных молодых артистов в мире кино, его звезда стремительно всходила в зенит, пожиратель сердец в полном смысле слова. Кроме того, он был первоклассным занудой. Кое-кто из моих друзей работал вместе с ним и оценил его как надменного самовлюбленного эгоиста, склонного побаловаться кокаином. Он просматривал роль. У меня что-то засосало под ложечкой.

    Четвертого человека мне не представили. Он улыбнулся, продемонстрировав полный рот таких зубов, что я невольно вспомнил Брюса, механическую акулу.

    — Х. Р. Бохэн, — холодно сказал он. — Менеджер мистера Гейтса.

    Он не выказал ни малейшего желания принять мою протянутую руку, так что я сунул ее в карман и привалился к стене. Мой старый приятель Виктор Гордон, продюсер фильма, сел и привычным для него жизнерадостным тоном предложил мне налить кофе и пристроиться куда-нибудь. После того как я сделал то и другое, он сказал:

    — Вот копия сценария, Стив. Никаких сложностей для тебя не предвидится.


    Они вернулись к своему разговору, а я, попивая кофе, стал листать обтрепанные страницы сценария. Как я и предполагал, сюжет был предельно прост. Вдоволь лихих скачек и перебранок со стрельбой, пара падений с тридцатифутовой высоты. Привычное дело для Бака Бейкера. Долистав сценарий, я погрузился в вежливое молчание.

    Дискуссия меж тем обрела жаркий характер, и я не без удивления слушал гневные замечания. Поймите меня правильно — в каждой картине возникают те или иные проблемы. Вечно кто-то спорит со сценарием, кому-то не нравится костюм или что-то другое. Но на этот раз было нечто иное — некоторые реплики Крейга Гейтса дышали неподдельной злобой.

    — А мне плевать! — орал свежеиспеченный сексуальный символ Америки. И его правильные, как отлитые из пластмассы, черты лица были искажены от ярости. — Не собираюсь играть вторую скрипку при старом, вышедшем в тираж ковбое!

    — Да успокойся же, Крейг, — пытался утихомирить его Вик, и было видно, каких усилий ему стоит сдерживаться. — Я не могу переписывать весь сценарий. Бак и так согласился получать равный с тобой гонорар, и все контракты уже подписаны. Студия ждет, что ты выполнишь все свои обязательства. — Он бросил жесткий взгляд на агента Гейтса. — Бохэн знал условия, так что решайте все проблемы между собой. Съемки начинаются завтра утром, и чтобы ты был на съемочной площадке, готовый к работе, или же нам придется…

    — Только не пытайся мне угрожать! — завопил Гейтс.

    — Никто никому не угрожает. Я просто напоминаю тебе, что ты подписал контракт, — ровным голосом ответил продюсер, — и условия его не возьмется оспаривать ни один суд.

    При этом повороте событий Бохэн подал первые признаки жизни. Откашлявшись, он умиротворяюще положил руку на плечо своего молодого клиента.

    — Я не сомневаюсь, что все может быть улажено ко всеобщему удовлетворению. Но первым делом, Крейг, как я считаю, мы должны с тобой обговорить ситуацию с глазу на глаз. — Встав, он стал подталкивать Крейга к дверям. — Никаких проблем не будет, мистер Виктор. Свою часть контракта мы выполним с честью. В полной мере.

    Когда за ними закрылась дверь, Вик испустил тяжелый вздох. Эйкер, режиссер, сломал карандаш надвое и запустил обломки в стену. Я молча уткнулся в чашку с кофе. Я не сомневался, что Крейгу Гейтсу придется с честью выполнить свои обязанности по контракту, но проблем с ним будет выше головы. Я отчетливо чувствовал, как они смердят.

    Я снова стал просматривать сценарий, уделяя теперь внимание только тому, что касалось трюков. Вик и Эйкер одобрили все мои предложения, дали мне расписание съемок на завтра, и, оставив их разбираться с текущими заботами, я вышел под теплые лучи аризонского утра.

    Когда во второй половине дня прибыли мои ребята-каскадеры, я обговорил с ними завтрашний порядок действий, угостил их обедом в ресторанчике, что стоял дальше по шоссе, и постарался пораньше вернуться на нашу стоянку. Почти все трейлеры стояли темные и молчаливые, и свет горел только в окошке у Бака Бейкера. Он всегда гордился тем, что назубок знал свою роль, и ясно было, что пока остальные веселились в городке, он зубрил ее. Он был последним в своем роде, пережиток тех времен, когда звезды изо всех сил старались дать своим зрителям то, что те хотели увидеть.


    День начался лучше некуда. Первую сцену отсняли меньше чем за час. Почти все лошади были игривые и брыкливые, и мои ребята показали все свое искусство, укрощая их. Я вывел из стойла крупного белоснежного жеребца Бака и сам оседлал его.

    Но едва только я собрался поставить ногу в стремя, как Бейкер перехватил у меня поводья и вскочил в седло, одарив меня улыбкой.

    — Спасибо, Стив, — сказал он, — но я не так уж стар.

    Посадка его отличалась уверенностью и изяществом. Я наблюдал за ним с искренним восхищением. Баку было уже около шестидесяти, но когда он сидел в седле, никто бы не дал ему этих лет. Легко представить, каким он был в те годы, когда его называли Величайшим Ковбоем Мира.

    Этим утром моя команда почти ничего не делала, потому что снимались в основном диалоги. После ланча мы заседлали коней, готовясь к сцене погони за дилижансом, и Бак не мог скрыть удовольствия, видя, как я дублирую его в сцене прыжка на полном галопе на козлы дилижанса. Когда он подошел, я только успел перевести дыхание.

    — Стив, — сказал он, — это и в самом деле нечто. Глядя на тебя, я видел самого себя лет этак двадцать назад.

    — Чёрт побери, Бак, — смутившись, ответил я, — да ты же сам придумал этот трюк. Я просто скопировал тебя в «Легионе рейнджеров».

    Улыбка его была полна легкой грусти.

    — Да… году так в сорок третьем. — И его широкие плечи, казалось, чуть обмякли, когда он шел к себе.

    Поскольку все знали, с какой неприязнью Крейг Гейтс согласился разделить бремя славы с Баком Бейкером, на съемку их первой совместной сцены собралась куча зрителей — и из рабочих, и из творческого состава, — которые наблюдали за ними с большим интересом. Но все прошло хорошо, и Эйкер не скрывал своей радости. Он попросил актеров вернуться на площадку, чтобы сделать еще один дубль, и Крейг беспрекословно подчинился. Бейкер с привычным профессиональным вниманием выслушал все указания и был более чем хорош.

    Я уже решил, что съемка завершится гладко и спокойно, как все и произошло.

    День подходил к концу, и я собирался снимать костюм, как вдруг со стороны съемочной площадки донесся шум ссоры.

    Бетти, девушка-гримерша, плакала, закрыв лицо руками. Крейг Гейтс орал на нее и размахивал руками, собираясь дать ей еще одну пощечину.

    — Спокойнее, мистер Крейг, — предупредил я, встав между ними. — Иди, Бетти. Увидимся попозже.

    Кулак Крейга со свистом прорезал воздух. Реакция спасла меня от полновесного удара, но все же он был достаточно чувствителен, и я полетел кубарем. Кровь бросилась мне в лицо, и, сжав кулаки, я вскочил на ноги, готовый дать сдачи.

    — Не делай этого, Стив.

    Тихий спокойный голос отрезвил меня, и я перевел дыхание, чтобы расслабиться. Вмешательство режиссера помогло мне спасти свою работу, а Крейгу Гейтсу — физиономию стоимостью в миллион долларов. На этот раз.

    Всю следующую неделю я избегал встреч с Гейтсом, разговаривая с ним только когда этого нельзя было избежать. Он продолжал донимать Бетти из-за каждого пустяка. Его блинчики были то сыроваты, то пережарены; на глаза был плохо наложен грим — он не оставлял ее в покое, и при виде его Бетти начинала бить дрожь. Что же до меня, то эта съемочная площадка стала самым противным местом, где мне когда-либо приходилось работать. Бак Бейкер был профессионалом до мозга костей, чтобы позволить себе сорваться, но было видно, что он начинает с нескрываемым отвращением относиться к своему напарнику.

    На второй неделе работы начались самые ответственные и тяжелые трюковые съемки. Вот тут уж мы действительно отрабатывали свои гонорары до последнего цента, и времени ни на что больше не оставалось.

    По сценарию герой, которого играл Гейтс, должен был на полном скаку вылететь на вершину пятидесятифутового утеса и вместе с лошадью прыгнуть в реку внизу. Чет Джексон для трюка облачился в костюм Гейтса, а тот пытался объяснить, как Чету предстоит действовать. И тут Сноукинг, жеребец Бака, подался вперед и, прежде чем я успел вмешаться, толкнул Гейтса мордой. Белокурый красавчик потерял равновесие и лицом вниз полетел в кучу навоза.

    Захлебываясь от ярости, Гейтс вскочил под раскаты смеха и, отчаянно ругаясь, пнул белого жеребца ногой в живот. Испуганное животное вскинулось от боли. Я изо всех сил вцепился в поводья. Когда мне наконец удалось его успокоить, чей-то предостерегающий крик заставил меня обернуться.

    Гейтс, выдернув штырь из операторской тележки, подкрадывался к всхрапывающей лошади. У него были глаза убийцы. Но не успел он сделать и пары шагов, как Бак Бейкер резко развернул его к себе и кулаком в перчатке в классическом ковбойском стиле нанес правый боковой удар по смазливой физиономии. Выронив штырь, Крейг выругался и попытался нанести ответный удар. Бак поднырнул под него и провел комбинацию «раз-два», после чего соперник без сознания рухнул на землю. Спокойно обведя всех взглядом, Бак поправил на голове свой стетсон и тихо сказал:

    — Ни один сукин сын не смеет бить мою лошадь.

    Он взял у меня поводья и повел за собой Сноукинга. И мне почему-то показалось, что он помолодел.

    Последующие два дня прошли как нельзя лучше. Крейг Гейтс не показывался из своего трейлера. Его агент попытался было развопиться, но Бак все еще оставался такой звездой, тягаться с которой ему было не по силам. Бак молча выслушал его, а потом послал Бохэна куда подальше.


    Съемки подходили к концу, единственной приметой конфликта было явное стремление Гейтса превзойти стареющего актера. Опыт Бейкера позволял пресекать их с легкостью, пришедшей за многие годы съемок, и напарник то и дело без видимых усилий со стороны Бака попадал в дурацкое положение.

    В одну из жарких ночей я внезапно очнулся от крепкого сна, сам толком не понимая, что меня обеспокоило. Полежав так несколько секунд, я встал и, в чем был, вышел из трейлера. Легкий ветерок обдал меня прохладой. Со стороны конюшен донесся чей-то стон. Я кинулся туда.

    В середине загона лежало на боку большое белое тело Сноукинга. Голова его была откинута, и широко раздутые ноздри мучительно подрагивали в агонии. Схватив в трейлере штаны и на ходу натягивая их, я помчался звонить ветеринару…

    — Я сделал все что мог, — покачал головой доктор Гонзалес. — Примите мои соболезнования.

    Сдавленные рыдания Бака Бейкера прорезали тишину, я сам чуть не заплакал. Я-то знал, как сильно человек может привязаться к коню, а для Бака смерть Сноукинга прервала последнюю ниточку, связывавшую его с годами славы.

    Вик обнял Бака за плечи:

    — Мне искренне жаль, Бак. Но ведь он уже был в годах — рано или поздно это должно было случиться.

    Бак кивнул.

    — Я понимаю. Просто я сентиментальный старый дурак…

    И тут доктор Гонзалес, складывая свои инструменты, сказал:

    — Эта лошадь погибла от ламинита. Я предполагаю, кто-то постарался обкормить ее до смерти.

    Лицо Бака стало жестким. Мы уставились на конюха Текса Дженкинса. Парнишка потрясенно обвел всех взглядом и вскинул руки.

    — Подождите! — закричал он. — Я тут ни при чем! Я всем лошадям задал обычную порцию корма, а остатки отнес на склад.

    — Ты уверен? — спросил Вик.

    — Да, сэр!

    Не проронив ни слова, Бак направился в сторону хранилища, мы в молчании последовали за ним. Он открыл дверь, вошел и тут же вышел с пустым мешком.

    — Сто фунтов зерна, — мертвым голосом сказал он. — Подонок мог с тем же успехом скормить ему мышьяка.

    Все поняли, кого он имел в виду. Тесной группой мы проследовали за ним к трейлеру Гейтса. Мы догадывались, что сейчас должно последовать, но никто из нас и пальцем не шевельнул, чтобы помешать. Бак колотил в дверь трейлера, пока она не открылась.

    Промаргиваясь, Гейтс уставился на мрачные лица окруживших его.

    — Зачем? — спросил Бак.

    — Что?

    — Почему ты просто не пристрелил его?

    — Бейкер, ты что, с ума сошел? Чёрт побери, что ты несешь?

    Побагровев, Бак вцепился Гейтсу в горло и с силой затряс его.

    — Моего коня, сукин ты сын! Ты скормил ему столько зерна, что и слон подох бы!

    Высвободившись из его хватки, Гейтс отпрянул назад, с трудом переводя дыхание.

    — О чем ты говоришь? Я просто дал ему как следует наесться! — С трудом перебарывая панику, он обвел нас взглядом. — Я был не прав, когда в тот день пнул его. И просто хотел с ним помириться.

    — Ты, грязный… — рванулся к нему Бак. Он сбил Гейтса с ног, но тут же сам захрипел, схватился за грудь и тяжело опустился на землю.

    «Инсульт», — объяснили Вику медики, вдвигая в машину «скорой помощи» каталку с Баком. Красные отсветы мигалки бликами падали на лица тех, кто стоял у машины. Дверцы захлопнулись, и мы расступились — «скорая» резко взяла с места. Скорее всего, Бак Бейкер выживет, но пока еще врачи не знают, в какой мере скажется инсульт.

    Крейг Гейтс стоял у своего трейлера, привалившись к стенке, и его лицо заливала мертвенная бледность.

    — Ради всех святых, ребята, — пролепетал он. — Клянусь, я и в мыслях ничего такого не держал, я и представить себе не мог…

    Подойдя к нему, Вик Гордон щелкнул короткими толстыми пальцами.

    — Гейтс, ты представляешь собой самую примитивную форму жизни, которую я когда-либо видел! На своей карьере в кино можешь поставить крест! Это я тебе обещаю! — Он развернулся на пятках, и один за другим разошлись все остальные, оставив меня наедине с удрученным Гейтсом.

    — Стив! — настороженно и испуганно уставился он на меня. — Ты должен мне поверить! Я не имел в виду… я просто хотел…

    — Можешь не утруждаться, Гейтс. Я не хочу слышать, как ты пытался подружиться со Сноукингом.

    — Ну и хорошо! — вдруг заорал он. — Да, не пытался! Признаю — я хотел, чтобы этого проклятого жеребца вытошнило. Я хотел обкормить его до рвоты. Но это был бы всего лишь розыгрыш — как он мне, так и я ему. Просто трюк!


    В Голливуде правит всемогущий доллар — что бы ни произошло, дело остается делом. Сегодня утром Вик на производственном совещании сообщил нам, что поскольку до завершения фильма осталось отснять только две сцены, в них буду занят я, дублируя вышедшую из строя звезду. Ни диалогов, ни крупномасштабных съемок не предполагалось, сцены были построены только на стремительном действии, так что никаких проблем.

    Я переоделся в костюм Бака и занял место на балконе салуна. Через несколько минут появился бледный Гейтс. Поднявшись по лестнице, он остановился рядом. Я равнодушно посмотрел на него и не проронил ни слова.

    Когда были установлены камеры и подобран световой режим, Эйкер махнул нам — начинайте. Я спокойным голосом осведомился у Гейтса, ознакомился ли он с порядком проведения трюка. Мы должны были сцепиться в схватке у перил, обменяться парой ударов, после чего, выломав ограждения, рухнуть вниз. Он кивнул, и я дал понять Эйкеру, что мы готовы.

    Трюк относился к числу несложных — всего лишь свалиться с пятнадцати футов на стол, который должен был сложиться под правильным углом, что позволило бы нам перекатиться на пол. Гейтс мог попросить, чтобы его заменил каскадер, но я думаю, он постеснялся, не хотел ронять свою репутацию. Да в любом случае мне придется оказаться внизу и принять на себя основной удар.

    Все прошло как по писаному. Драка была жесткой и весьма правдоподобной. Перила хрустнули и сломались именно в нужную секунду, и мы полетели вниз. Но любой трюк зависит главным образом от точного расчета времени и отточенной координации движений. Конечно, опыт и подготовка очень важны, но в ходе трюка ты все равно должен быть предельно собран и внимателен, чтобы избежать несчастной случайности. Достойно удивления, насколько легко искалечиться или даже погибнуть, если ты чуть-чуть не подрассчитал и пришел на голову, кувыркаясь с высоты в пятнадцать футов.

    Нет, сэр, даже самый забавный трюк перестает быть таковым, если он не получается. Человек может погибнуть, будь он даже самая крупная звезда. Во время падения я слегка изменил положение тела и, увидев ужас на лице Гейтса, ощутил вполне оправданную гордость за быстроту и точность своей реакции, которая и на этот раз не подвела меня.

    Дэвид Гриннэл
    (США)
    ТРЯПКА

    Совершенно СЕКРЕТНО № 6/111 от 06/1998

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Ничего бы, наверное, не произошло, если бы весна так никогда и не наступила. Зимой не случилось ничего необычного, и так бы все и тянулось, вероятнее всего, пока погода оставалась холодной и миссис Хиддингботтом не выключала отопление.

    Однако вполне можно допустить, что миссис Хиддингботтом оказалась виновата в том, что произошло. Не то чтобы были какие-то основания подозревать ее в злом умысле, но просто она обладала двумя недостатками, которые присущи практически всем хозяйкам дешевых гостиниц, — она была слегка воровата и не слишком чистоплотна.

    Ей не стоило так спешить и отключать батареи в самом начале марта. Ведь март — обманчивый месяц, и миссис Хиддингботтом должна была догадаться, что за коротким потеплением снова наступит холодная погода. Хотя постороннему человеку трудно было бы искать какую-либо причинно-следственную связь случившегося с невнимательностью миссис Хиддингботтом во время уборки, которую та производила осенью, в ноябре. Но, вероятно, ей не следовало забывать ту тряпку за батареей в одной из комнат на третьем этаже.

    Тряпка, естественно, была грязной после уборки, но дело даже не в этом. Ведь протирка мебели не требует идеально чистой тряпки. Хотя… Кто знает? Не стоило, наверное, брать для этого тряпку с засохшей кровью от куска мяса, который лежал на ней.

    Но что поделаешь? Миссис Хиддингботтом была забывчивой и не слишком умной пожилой вдовой и вполне соответствовала дому, в котором держала меблированные комнаты, — мрачному зданию из серого кирпича в пригороде Нью-Йорка, полвека назад считавшемуся элитным пригородным домом. Теперь же здесь селились одинокие неудачники из провинции, пытающиеся найти в большом городе свое место под солнцем.

    Итак, в том, что миссис Хиддингботтом забыла старую грязную тряпку за батареей, не было ничего удивительного.

    Но с этого все и началось.

    Мистеру Трепаниди, который снимал эту комнату, следовало бы прибраться, однако он всегда был слишком усталым и занятым: целый день работал на заводе, и, когда возвращался в свое жилище, сил у него хватало лишь на то, чтобы просмотреть страницы спорта и комиксов в вечерних газетах.

    Батарея, за которой лежала тряпка, была паровой, что также достаточно необычно. Но дом-то старый, и эту допотопную систему отопления владелец установил много-много лет назад. В декабре из батареи закапало, и на полу рядом с тряпкой образовалась лужица. Кроме того, из неисправного вентиля сочился пар. Вентиль давно следовало бы починить, но, поскольку батарея умудрялась оставаться горячей, миссис Хиддингботтом не удосужилась сделать это. Ну и вдобавок хозяйка не переносила сквозняков, поэтому зимой окна почти не открывались, и днем, когда Трепаниди был на работе, в комнате становилось очень жарко.

    Трудно сказать, что является причиной химической реакции. Некоторые ученые склонны думать, что жизнь — это физический процесс, который невозможно воспроизвести в лабораторных условиях. Каждый знает, что некоторые химические вещества притягиваются к источнику тепла, а другие к свету, и эти вещества необязательно органические. «Тропизм» — научный термин, который используется в том случае, когда вы верите в гипотезу, что живая материя — вещество с большим количеством тропизмов, а неживая имеет очень малое количество тропизмов или не имеет их вовсе. Правда, это только лишь один взгляд на природу вещей. Ведь тепло, влага и компоненты жира были единственными составляющими при зарождении жизни в каком-нибудь кайнозойском болоте несколько миллиардов лет назад.

    Что, однако, вполне могло бы быть правдой, если бы весна так и не пришла. Потому что миссис Хиддингботтом однажды утром в начале марта выключила батареи. Но к вечеру снова похолодало, как в феврале. Миссис Хиддингботтом, будучи ленивой женщиной, решила не включать батареи до следующего утра, а после действовать в зависимости от погоды и жалоб жильцов.

    Как бы то ни было, Трепаниди был найден мертвым на следующее утро. Миссис Хиддингботтом постучалась к нему, потому что он не спустился к завтраку, и, не получив ответа, вошла в комнату. Жилец лежал в постели, посиневший и холодный, будто был задушен во сне.

    Поднялся страшный шум, но толком ничего выяснить не удалось. Несколько усталых детективов обшарили комнату вдоль и поперек, назадавали массу глупых вопросов, составили несколько протоколов и затем передали дело на откуп следователю и похоронной команде. Трепаниди не имел родственников, значит, никому не было дела, жив он или мертв; не имел бедняга также ни друзей, ни врагов, поэтому можно исключить и случайных посетителей. Вероятно, решили все, он сам случайно задохнулся под одеялом. Конечно, тело было необычайно холодным в тот момент, когда миссис Хиддингботтом обнаружила его, но кому придет в голову обсуждать такую мелочь?

    Нашли, правда, жирное пятно на простыне, такие же пятна на полу и немного плесени на лице умершего. Но никого этот факт абсолютно не взволновал.

    Немногочисленные пожитки мистера Трепаниди передали его сводной сестре из Бруклина, которую, по всей видимости, случившееся не слишком потрясло. Миссис Хиддингботтом, как положено, денек походила в черном, а затем дала объявление о сдаче комнаты. Она все же произвела там небольшую уборку, но тряпка осталась на прежнем месте, поскольку миссис Хиддингботтом не удосужилась заглянуть за батарею.

    В следующую неделю погода оставалась холодной, и в доме поддерживалось тепло.

    Новым жильцом комнаты на третьем этаже стал нервный молодой человек откуда-то из северных штатов. Он питал большие иллюзии относительно жизни и общества. Нью-Йорк представлялся ему идеальным местом, чтобы начать новую жизнь.

    После четырех дней пребывания в городе молодой человек — звали его Стормблоу — стал еще более нервным. Он целыми ночами курил сигарету за сигаретой лежа в постели, чего миссис Хиддингботтом не одобряла, поскольку это означало пепел на полу и пятна на мебели (хотя их и так было предостаточно), но не стала ничего предпринимать.

    Когда в очередной раз потеплело, миссис Хиддингботтом оставила батареи включенными, поскольку не собиралась обманываться дважды. В результате чего в комнатах стало невыносимо жарко — ведь окна по-прежнему оставались закрытыми. На следующий день хозяйка отключила батареи, потому что в помещении были настоящие тропики.

    Но мартовская погода изменчива, и около девяти вечера похолодало. Миссис Хиддингботтом, собираясь ложиться спать, решила, что если утром снова станет тепло, никто не будет жаловаться. Что могло или же не могло быть правдой, но, в сущности, значения не имело.

    Стормблоу явился домой около десяти, открыл окно, разделся, положил пачку сигарет и пепельницу на пол рядом с кроватью, выключил свет, лег в кровать и закурил, выпуская дым вверх в темноту. Докурив одну сигарету, он тут же вынул другую и прикурил ее, а окурок бросил в стоявшую на полу пепельницу.

    (Тепловое притяжение, несомненно, является той химической силой, которую никто не может отрицать наверняка!)

    Стормблоу послышалось что-то вроде шлепка, однако он не обратил на это внимания. Ночью в доме постоянно раздавались какие-то звуки. Тихий неясный свист он приписал мыши. Потянулся за новой сигаретой. Нашарил в темноте пачку, достал сигарету, прикурил и опустил руку вниз, чтобы затушить окурок в пепельнице.

    Он прижал окурок к чему-то влажному, напоминающему использованный носовой платок. Раздался шипящий звук, и что-то обернулось вокруг его запястья. Стормблоу быстро отдернул руку, но что-то вцепилось в нее мертвой хваткой. Стормблоу попытался стряхнуть это…

    Тряпка за батареей остывала, по мере того как воздух в комнате холодел. А вокруг не было ничего, что могло бы послужить источником тепла. ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ЛЕЖАЩЕГО В КРОВАТИ ЧЕЛОВЕКА. И тряпка накрыла его лицо — излучающую тепло кожу и дымящуюся сигарету.

    Миссис Хиддингботтом разбудила сирена пожарной машины — большая часть третьего этажа выгорела полностью.

    Ни у кого не вызвало сомнений, что причиной пожара послужила привычка молодого человека курить в постели. Миссис Хиддингботтом получила страховку и купила новый дом, продав старый за бесценок одной вдове, которая тоже хотела заняться гостиничным бизнесом.

    Стив О'Конелл
    ГОРЬКИЙ ПРИВКУС

    Совершенно СЕКРЕТНО № 6/111 от 06/1998

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Нора Меррик отмерила из бутылки три чайные ложки коричневой жидкости в стакан с водой и размешала. Оценив на глаз результат, добавила столовую ложку концентрата лимонного сока и понесла стакан в спальню.

    Муж полулежал на кровати, подложив под спину две большие подушки, и листал журнал.

    — Твое лекарство, Гарольд.

    Он отложил в сторону журнал.

    — Доктор не прописывал мне никаких лекарств. Отдых и спокойствие пару дней — все, что мне сейчас нужно.

    Нора поставила стакан на столик около кровати.

    — Это тебе не повредит.

    — Может, и не повредит, но откуда ты знаешь, что принесет пользу?

    — Я в этом абсолютно уверена.

    Все мужчины как маленькие дети — они мнительны и боятся лекарств. Джером был такой же. И Билл.

    Гарольд взял стакан.

    — Что это?

    — Немного лимонного сока.

    — А помимо сока?

    — Лекарство.

    — Одно из твоих домашних средств? — нахмурился он.

    Нора стряхнула пепел с салфетки на ночном столике.

    — Милый, ты забываешь пользоваться пепельницей.

    Муж пристально посмотрел на нее:

    — У тебя самой лицо красное. Могу поспорить, ты тоже подхватила грипп.

    Она приложила ладонь к своему лбу. Да, действительно, лоб горячий.

    Гарольд улыбнулся:

    — Вот и выпей сама свое лекарство. Тебе оно нужнее, чем мне.

    — Нет, — холодно ответила Нора, — себе я сделаю другое.

    Гарольд поставил стакан на столик.

    — Выпью попозже.

    Нора с трудом сдержалась, чтобы не вспылить.

    — Хорошо, я вернусь через пятнадцать минут. И чтобы к тому времени стакан был пуст.

    И она пошла на кухню мыть посуду.


    Детектив Пэйли, порывшись в ящике стола, нашел пачку сигарет.

    — Какой адрес вы назвали?

    Сержант Блэнчард нетерпеливо повторил:

    — Ист-Аткинс, 714.

    Пэйли вытащил из пачки сигарету и закурил.

    — Вы ведь из полицейского управления Сент-Луиса, сержант?

    Блэнчард кивнул.

    — Я проследил их от Цинциннати. Сейчас они здесь. Но чтобы арестовать их, мне нужны ваше разрешение и содействие.

    Пэйли лениво откинулся на спинку стула и выглянул в окно.

    — Похоже, собирается дождь.

    Блэнчард откашлялся.

    — Вы не считаете, что нам надо спешить с арестом?

    Пэйли неторопливо выпустил кольцо дыма.

    — Не могу уйти отсюда, пока не доложу капитану.

    Глаза Блэнчарда устремились на дверь за спиной Пэйли.

    — Это ведь его кабинет?

    Пэйли ухмыльнулся:

    — Расслабьтесь, сержант. Капитан вернется минут через десять. Вы думаете, мы должны немедленно туда мчаться, чтобы вовремя выбить из его руки стакан? Согласно полученной от вас информации, — Пэйли указал на лежавший перед ним лист, — они женаты всего пять недель. Времени явно недостаточно, чтобы все оформить и получить страховку. Так что не волнуйтесь, мы еще успеем.


    Сполоснув последнюю тарелку, Нора вернулась в спальню. Стакан стоял нетронутый на столике.

    — Что в сегодняшней почте? — спросил Гарольд, перевернув страницу журнала.

    — Несколько рекламных листков. И письмо из страховой компании.

    — Что они хотят?

    — Ничего. Уведомляют, что наши полисы прошли проверку и страховка вступила в силу. Формальное письмо.

    Гарольд улыбнулся:

    — Теперь я мертвый стою двадцать тысяч.

    — Не говори так, — машинально ответила Нора.

    Гарольд заложил руки за голову.

    — Двадцать тысяч. Ты можешь себя чувствовать в безопасности.

    Да, подумала Нора, в безопасности. Когда в жизни так не везет, только и остается, что рассчитывать на деньги. Джером оставил ей пятнадцать тысяч, Билл семнадцать. Ее взгляд снова остановился на стакане.

    — Твое лекарство. Мне обязательно стоять над тобой, чтобы ты выпил?

    — Ладно. Сейчас выпью.

    — У тебя десять минут. Не больше.

    Она повернулась и пошла на кухню.

    В кастрюле на плите закипела подсоленная вода. Нора вынула из пачки спагетти, посмотрела на них задумчиво и убрала половину обратно. Гарольд лежит в постели, и навряд ли у него разыграется сейчас аппетит. Она обернулась и в приоткрытую дверь спальни увидела мужа. Он стоял у окна спиной к ней.

    Нора видела, как он вылил содержимое стакана в горшок с бегонией, лег в постель и с довольной ухмылкой снова взялся за журнал. Поджав губы, она достала чистый стакан, бутылочку с коричневой жидкостью и концентрат лимонного сока.


    Пэйли и Блэнчард спустились в гараж и пошли к машине.

    Механик выглянул из-под поднятой крышки капота:

    — Еще не закончил. Будет готово через десять минут. Хотите другую машину?

    — Нет, — ответил Пэйли, — я люблю свою старушку. Мы подождем.

    Они прошли в маленький офис. Прикрыв дверь, Пэйли уселся на вращающийся стул. Блэнчард начал заводиться:

    — Не понимаю, почему мы не можем взять другую машину?

    — Ты заработаешь язву, — мягко отозвался Пэйли. — Зачем торопить время? Мы успеем, я же сказал.

    Блэнчард, бросив взгляд на часы, нетерпеливо зашагал по комнате.

    Через двенадцать минут заглянул механик:

    — Все готово.

    Сев за руль, Пэйли повернул ключ зажигания и медленно двинул машину к выходу.

    — Как насчет чашки кофе и сэндвича?

    — Нет! — рявкнул Блэнчард. — Нет!


    Нора вернулась в спальню с полным стаканом.

    Гарольд поднял глаза от журнала.

    — Снова лекарство?

    — Не снова, — сердито отозвалась Нора, — а все то же. Я видела, что ты сделал. Ты, наверное, погубил мой цветок.

    Гарольд вспыхнул:

    — Если это погубило цветок, то навряд ли могло принести пользу мне.

    — Растениям и людям нужны разные лекарства, — отрезала Нора и категорически приказала: — Выпей.

    Муж нехотя взял стакан. В дверь позвонили.

    Нора не пошевелилась и слегка повысила голос:

    — Гарольд, выпей лекарство. Немедленно!

    — Не могу же я глотать залпом, и потом, я болен. Между прочим, звонят, и ты могла бы открыть дверь.

    Нора заколебалась, потом взяла у него стакан.

    — Я не позволю тебе вылить и это, пока меня нет.

    Она вернулась через пять минут.

    — Кто там был? — спросил Гарольд.

    — Продавец пылесосов, — ответила Нора, снова протягивая лекарство. — Я его спровадила.

    Гарольд нехотя взял стакан, пригубил и поморщился:

    — Горькое.

    Нора ждала, скрестив руки на груди.

    Гарольд медленно выпил.

    — Думаю, теперь ты довольна.

    — Да, — сказала она, — я довольна. — И улыбнулась. — А теперь постарайся отдохнуть.

    В два тридцать опять позвонили.

    Чуть приоткрыв дверь, она увидела у порога двух мужчин внушительного вида.

    — Миссис Меррик?

    Нора кивнула.

    Оба предъявили полицейские жетоны.

    — Нам надо с вами поговорить.

    Нора оглянулась, потом нерешительно открыла дверь шире.

    — Прошу вас, постарайтесь говорить потише. Мой муж спит. У него грипп, и он почти не спал прошлой ночью.

    Женщина потрогала свой лоб. Похоже, она действительно заразилась от Гарольда. Нора добавила в стакан с водой коричневую жидкость, размешала и выпила. Да, немного горчит. В следующий раз надо добавить немного сахара.

    Она выглянула в окно и стала смотреть на дождь.

    Вначале Джером умер от пневмонии, потом Билл погиб в автомобильной катастрофе. Теперь полиция увела Гарольда. Они рассказали нелепую историю о том, что он отравил своих предыдущих жен.

    Нора вздохнула. Вот уж не везет, так не везет.

    Стивен Кинг
    ПОКУШЕНИЕ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 7/112 от 07/1998

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    — Мистер Реншо?

    Голос портье остановил мужчину на полпути к лифту. Он обернулся, переложил сумку из одной руки в другую. Во внутреннем кармане пиджака похрустывал тяжелый конверт, набитый двадцати- и пятидесятидолларовыми купюрами. Он прекрасно поработал, и Организация хорошо расплатилась с ним, хотя, как всегда, вычла в свою пользу двадцать процентов комиссионных. Теперь Реншо хотел только принять душ, выпить джину с тоником и лечь в постель.

    — В чем дело?

    — Вам посылка. Распишитесь, пожалуйста.

    Реншо вздохнул, задумчиво посмотрел на коробку, к которой был приклеен листок бумаги: на нем угловатым почерком с обратным наклоном написаны его фамилия и адрес. Почерк показался Реншо знакомым. Он потряс коробку — внутри что-то еле слышно звякнуло.

    — Хотите, чтоб ее принесли вам попозже?

    — Нет, я возьму посылку сам.

    Он поставил коробку на покрытый великолепным ковром пол лифта и повернул ключ в специальной скважине над рядом обычных кнопок — Реншо жил в роскошной квартире на крыше небоскреба. Лифт плавно и бесшумно пошел вверх. Он закрыл глаза и прокрутил в памяти свою последнюю «работу».

    Сначала, как всегда, позвонил Кэл Бэйтс:

    — Джонни, ты свободен?

    Реншо — очень хороший, надежный специалист, свободен всего два раза в год, минимальная такса — 10 тысяч долларов; клиенты платят за безошибочный инстинкт хищника. Ведь Джон Реншо — хищник, генетика и окружающая среда великолепно запрограммировали его убивать, самому оставаться в живых и снова убивать.

    После звонка Бэйтса Реншо нашел в своем почтовом ящике светло-желтый конверт с фамилией, адресом и фотографией некоего Ганса Морриса, бизнесмена из Майами, владельца и основателя «Компании Морриса по производству игрушек». Человек, которому он мешал, обратился к Организации, она в лице Кэла Бэйтса — к Джону Реншо. БА-БАХ. На похороны просим являться без цветов…

    Двери лифта открылись. Подняв посылку, он вышел, отпер квартиру. Начало четвертого, просторная гостиная залита апрельским солнцем. Реншо несколько секунд постоял в его лучах, положил коробку на столик у двери, бросил на нее конверт с деньгами, ослабил узел галстука и вышел на террасу.

    Там было холодно, пронизывающий ветер продувал тонкое пальто. Но Реншо все же на минуту задержался, разглядывая город, как полководец — захваченную страну. По улицам, как жуки, ползли автомобили. Очень далеко в золотой предвечерней дымке сверкал мост через залив, похожий на диковинный мираж. На востоке, за роскошными жилыми небоскребами, еле видны набитые людишками грязные трущобы, над которыми возвышался лес телевизионных антенн. Нет, здесь, наверху, жить лучше, чем там, на помойке.

    Он вернулся в квартиру и направился в ванную понежиться под горячим душем.

    Через сорок минут устроился в кресле с бокалом в руке и не торопясь стал разглядывать коробку. За это время тень накрыла половину темно-красного ковра. Наступил вечер.

    В посылке — бомба.

    Разумеется, ее там нет, но вести себя надо так, как будто в посылке бомба. Он делает так всегда, именно поэтому прекрасно себя чувствует, не страдает отсутствием аппетита, а вот многие уже отправились на небеса, в тамошнюю биржу безработных.

    Если это бомба, то без часового механизма — никакого тиканья из коробки не доносится. С виду обычная коробка, но с каким-то секретом. Вообще-то, сейчас пользуются пластиковой взрывчаткой. Поспокойнее штука, чем все эти пружины.

    Реншо посмотрел на почтовый штемпель: Майами, 15 апреля. Отправлено пять дней назад. Бомба с часовым механизмом уже бы взорвалась в сейфе отеля.

    Итак, посылка отправлена из Майами. Его фамилия и адрес написаны угловатым почерком с обратным наклоном. На столе у бизнесмена стояла фотография в рамке. На ней — старая карга в платке. Через нижнюю часть фотографии наискосок тем же почерком надпись: «Привет от мамочки, лучшего поставщика идей твоей фирмы». Это что еще за идейка, мамочка? Набор «Убей сам»?

    Он сосредоточился и, сцепив руки, не шевелясь, разглядывал посылку. Лишние вопросы — например, откуда близкие Морриса узнали его адрес — не волновали Реншо. Позже он задаст их Бэйтсу. Сейчас это неважно.

    Он достал из бумажника пластиковый календарик, засунул его под веревку, которой была обвязана коричневая бумага, и под клейкую ленту — скотч отошел. Немного подождав, наклонился, понюхал. Ничего, кроме картона, бумаги и веревки. Он походил вокруг столика, легко присел на корточки, проделал все с самого начала. Серые расплывчатые щупальца сумерек вползли в комнату.

    Веревка более не удерживала бумагу. Реншо достал перочинный нож, перерезал веревку — оберточная бумага упала на столик.

    Зеленый металлический ящичек с черными клеймами. На нем белыми трафаретными буквами написано: «Вьетнамский сундучок американского солдата Джо». И чуть пониже: «Двадцать пехотинцев, десять вертолетов, два пулеметчика с пулеметами браунинг, два солдата с базуками, два санитара, четыре джипа». Внизу, в углу: «Компания Морриса по производству игрушек, Майами, Флорида».

    Реншо протянул руку, но тут же отдернул ее — в сундучке что-то зашевелилось. Он встал, не торопясь пересек комнату, направляясь в сторону кухни и холла, включил свет.

    «Вьетнамский сундучок» раскачивался. Неожиданно он перевернулся и с глухим стуком упал на ковер. Крышка на петлях приоткрылась. Крошечные пехотинцы — ростом сантиметра по четыре — стали выползать через щель. Реншо не мигая наблюдал за ними, не пытаясь разумно объяснить происходящее. Он только прикидывал, какая опасность угрожает ему и что надо сделать, чтобы выжить.

    Пехотинцы были в полевой армейской форме, касках, с вещевыми мешками, за плечами — миниатюрные карабины. Двое посмотрели на Реншо. Глаза у них были не больше карандашных точек.

    Пять, десять, двенадцать, вот и все двадцать. Один из них жестикулировал, отдавая приказы остальным. Те построились вдоль щели, принялись толкать крышку — щель расширилась.

    Реншо схватил с дивана большую подушку и пошел к сундучку. Командир обернулся, махнул рукой. Пехотинцы взяли карабины наизготовку, раздались негромкие хлопающие звуки, и Реншо внезапно почувствовал что-то вроде пчелиных укусов.

    Тогда он бросил подушку, солдатики попадали, от удара крышка сундучка распахнулась. Оттуда, жужжа, как стрекозы, вылетели миниатюрные вертолеты, раскрашенные в маскировочный зеленый цвет, как для войны в джунглях.

    Негромкое «пах! пах! пах!» донеслось до Реншо, тут же он увидел в дверных проемах вертолетов крошечные вспышки пулеметных очередей — и как будто кто-то начал колоть его иголками в живот, правую руку, шею. Он быстро протянул руку, схватил один из вертолетов, резкая боль ударила по пальцам, брызнула кровь — вращающиеся лопасти наискось разрубили ему пальцы до кости. Ранивший его вертолет упал на ковер и лежал неподвижно. Остальные отлетели подальше и принялись кружить вокруг, как слепни.

    Реншо вскрикнул от неожиданной боли в ноге. Один пехотинец стоял на его ботинке и бил штыком в щиколотку. На Джона смотрело ухмыляющееся крошечное лицо. Реншо ударил солдатика другой ногой, маленькое тельце перелетело через комнату и шлепнулось о стену — крови не было, осталось лишь липкое пятно.

    Тут раздался негромкий кашляющий взрыв — жуткая боль пронзила бедро. Из сундучка показался солдат с базукой — из дула лениво поднимался дымок. Реншо посмотрел на свою ногу и увидел в брюках дымящуюся дыру размером с монету в двадцать пять центов.

    Он повернулся и побежал через холл в спальню. Рядом с лицом прожужжал вертолет, выпустил короткую пулеметную очередь и полетел прочь.

    В спальне у Реншо лежал «магнум-44». Он схватил револьвер двумя руками, обернулся и понял, что стрелять придется по летящей мишени не больше электрической лампочки.

    На него зашли два вертолета. Сидя на постели, Реншо выстрелил, и один разлетелся вдребезги. Двумя меньше, подумал он, прицелился во второй… нажал на спусковой крючок…

    Чёрт подери! Проклятая машинка дернулась!

    Неожиданно вертолет пошел на него по дуге, лопасти винтов вращались с огромной скоростью. Реншо успел заметить пулеметчика, стрелявшего короткими очередями, и бросился на пол.

    Мерзавец целился в глаза!

    Прижавшись спиной к стене, Реншо поднял револьвер, но вертолет уже удалялся. На мгновение он застыл в воздухе, нырнул вниз и, как бы признавая преимущество Реншо в огневой мощи, улетел в сторону гостиной.

    Реншо поднялся и сморщился от боли. Из раны на ноге обильно текла кровь. Ничего удивительного, мрачно подумал он, много ли на свете людей, выживших после попадания из базуки?

    Сняв с подушки наволочку, он разорвал ее, перевязал ногу, взял с комода зеркало для бритья, подошел к двери, ведущей в холл. Встав на колени, поставил зеркало под углом и посмотрел в него.

    Крошечные солдатики разбили у сундучка лагерь. Они сновали взад и вперед, устанавливали палатки, деловито разъезжали на малюсеньких — высотой сантиметров шесть — джипах. Над пехотинцем, которого Реншо ударил ногой, склонился санитар. Оставшиеся восемь вертолетов охраняли лагерь, барражируя на высоте кофейного столика.

    Неожиданно солдатики заметили зеркальце и открыли огонь. Через несколько секунд оно разлетелось на куски.

    Ну ладно, погодите.

    Реншо взял с комода тяжелую, красного дерева шкатулку и, резко открыв дверь, с размаху швырнул ее — так бейсболист бросает мяч, — сбив пехотинцев, как кегли. Один джип перевернулся. Стоя в дверях, Реншо выстрелил и попал в солдата.

    Однако пехотинцы пришли в себя: одни, как на стрельбище, вели стрельбу с колена, другие попрятались или отступили в сундучок.

    Реншо заметил, что «пчелы» жалят его в ноги и грудь, но не выше. Может, расстояние слишком большое, но это не имеет значения — он не собирается отступать и сейчас разберется с ними.

    Он выстрелил еще раз — мимо. Чёрт их подери, какие они маленькие! Но следующий выстрел уничтожил еще одного пехотинца.

    Яростно жужжа, на него летели вертолеты, крошечные пульки попадали в лицо. Реншо расстрелял две машины. Оставшиеся шесть разделились на два звена и удалились. Он вытер кровь с лица и приготовился открыть огонь, но остановился. Укрывшиеся в сундучке пехотинцы что-то оттуда вытаскивали. Похоже…

    Последовала ослепительная вспышка желтого пламени, и слева от Реншо из стены дождем полетели дерево и штукатурка.

    Ракетная установка!

    Он выстрелил по ней, промахнулся, повернулся, добежал до ванной в конце коридора и заперся там. Посмотрев в зеркало, увидел обезумевшего индейца с дикими, перепуганными глазами. Лицо было в крови, которая текла из крошечных, как перчинки, дырочек. Со щеки свисал лоскут кожи.

    «Я проигрываю сражение!»

    Дрожащей рукой он провел по волосам. От входной двери и телефона его отрезали. У них есть эта чёртова ракетная установка — прямое попадание, и ему башку оторвет.

    Про установку даже на коробке не написано!

    Реншо глубоко вздохнул и неожиданно хрипло выдохнул — из двери вылетел кусок обгоревшего дерева величиной с кулак. Маленькие языки пламени лизали рваные края дыры. Он увидел яркую вспышку — они пустили еще одну ракету. В ванную полетели обломки, горящие щепки упали на коврик. Реншо затоптал их. Вдруг из дыры вылетели два вертолета. С яростным жужжанием они посылали ему в грудь пулеметные очереди.

    С протяжным гневным стоном он сбил один из них рукой — на ладони вырос частокол порезов. Отчаяние подсказало выход: на второй Реншо накинул тяжелое махровое полотенце, и когда тот упал на пол — растоптал его.

    Вот так, чёрт подери, вот так! Теперь они призадумаются!

    Похоже, они действительно призадумались. Минут пятнадцать все было спокойно. Реншо присел на край ванны и принялся лихорадочно размышлять: должен же быть выход из этого тупика! Обязательно. Обойти бы их с фланга!

    Он резко повернулся, посмотрел на маленькое окошко над ванной. Есть выход из этой ловушки!

    Его взгляд упал на баллончик сжиженного газа для зажигалки, стоявший в аптечке. Реншо протянул за ним руку — сзади послышалось шуршание, — быстро развернулся, вскинул «магнум»… Но под дверь всего лишь просунули клочок бумаги. А ведь щель настолько узкая, мрачно подумал Реншо, что даже ОНИ не пролезут.

    Крошечными буковками на клочке бумаги было написано одно слово:

    СДАВАЙСЯ

    Реншо угрюмо улыбнулся, положил баллон с жидкостью в нагрудный карман, взял с аптечки огрызок карандаша, написал ответ:

    ЧЁРТА С ДВА

    и подсунул бумажку под дверь.

    Ему мгновенно ответили ослепляющим ракетным огнем — Реншо отскочил от двери. Ракеты по дуге влетели через дыру в двери и взрывались; попадали в стену, облицованную бело-голубой плиткой, превращая ее в миниатюрный лунный пейзаж. Реншо прикрыл рукой глаза — шрапнелью полетела штукатурка, прожигая ему рубашку на спине.

    Когда обстрел закончился, Реншо залез на ванну и открыл маленькое окошко — на него смотрели холодные звезды. За окошком — узкий карниз, но сейчас не было времени об этом думать.

    Он высунулся в окошко, и холодный воздух резко ударил его по израненному лицу. Реншо посмотрел вниз — сорок этажей. С такой высоты улица казалась не шире полотна детской железной дороги. Яркие мигающие огни города сверкали внизу сумасшедшим блеском, как рассыпанные драгоценные камни.

    С ловкостью гимнаста Реншо бросил свое тело вверх и встал коленями на нижнюю часть рамы. Если сейчас хоть один из этих слепней-вертолетиков влетит в ванную через дыру и хоть раз выстрелит ему в задницу, он с криком полетит вниз.

    Ничего подобного не произошло.

    Он извернулся, просунул в окошко ногу и через мгновение стоял на карнизе. Стараясь не думать об ужасающей пропасти под ногами, Реншо двигался к углу здания.

    Осталось четыре метра… Три… Ну вот, дошел. Он остановился, прижавшись грудью к грубой поверхности стены, раскинув руки, ощущая баллон в нагрудном кармане и придающий уверенность вес «магнума» за поясом. Теперь надо обогнуть этот проклятый угол.

    Реншо осторожно поставил за угол одну ногу и перенес на нее вес тела. Теперь острый, как бритва, угол здания врезался ему в грудь и живот. «Боже мой, — пришла ему в голову безумная мысль, — я и не знал, что они так высоко залетают».

    Его левая нога соскользнула с карниза. В течение жуткой, бесконечной секунды он покачивался над бездной, отчаянно размахивая правой рукой, чтобы удержать равновесие, а в следующее мгновение обхватил здание с двух сторон, обнял, как любимую женщину, прижавшись лицом к острому углу и судорожно дыша.

    Мало-помалу Реншо перетащил за угол и левую ногу. До террасы оставалось метров девять. Еле дыша, добрался до нее. Дважды приходилось останавливаться — резкие порывы ветра грозили сбросить его с карниза. Наконец он схватился руками за железные перила, украшенные орнаментом, бесшумно залез на террасу, через стеклянную раздвижную дверь заглянул в гостиную. Он подобрался к ним сзади, как и хотел.

    Четыре пехотинца и вертолет охраняли сундучок. Наверное, остальные с ракетной установкой расположились перед дверью в ванную.

    Так. Резко, как полицейские в кинофильмах, ворваться в гостиную, уничтожить тех, что у сундука, выскочить из квартиры, быстро на такси — и в аэропорт. В Майами найти поставщика идей — мамочку Морриса. Реншо подумал, что, возможно, сожжет ей физиономию из огнемета. Это было бы идеально справедливым решением.

    Он снял рубашку, оторвал длинный лоскут от рукава, затем откусил пластмассовый носик от баллона с жидкостью для зажигалки. Один конец лоскута засунул в баллон, вытащил и засунул туда другой, оставив снаружи сантиметров двенадцать смоченной жидкостью ткани. Достав зажигалку, глубоко вздохнул, чиркнул колесиком, поджег лоскут, с треском отодвинул стеклянную дверь и бросился внутрь.

    Роняя капли жидкого пламени на ковер, Реншо бежал через гостиную. Вертолет сразу же пошел на него, как камикадзе. Реншо сбил его рукой, не обратив внимания на резкую боль. Крошечные пехотинцы бросились в сундучок.

    Реншо швырнул газовый баллон, превратившийся в огненный шар, мгновенно повернулся и бросился к входной двери. Он так и не успел понять, что произошло.

    Раздался грохот, как будто стальной сейф скинули с большой высоты. Этот грохот отозвался по всему зданию, и оно задрожало, как камертон.

    Дверь его роскошной квартиры сорвало с петель, и она вдребезги разбилась о дальнюю стену…

    Мужчина и женщина шли по улице. Они посмотрели вверх и увидели огромную белую вспышку, словно сразу зажглась сотня прожекторов.

    — Кто-то сжег пробки, — предположил мужчина. — Наверное…

    — Что это? — перебила его спутница.

    Какая-то тряпка медленно падала рядом с ними. Мужчина протянул руку, поймал ее.

    — Господи, мужская рубашка, вся в крови и маленьких дырочках.

    — Мне это не нравится, — занервничала женщина. — Поймай такси, Раф. Если что-нибудь случилось, придется разговаривать с полицией, а я не должна быть сейчас с тобой.

    — Разумеется.

    Он оглянулся, увидев такси, свистнул. Тормозные огни загорелись — мужчина и его спутница побежали к машине.

    Они не видели, как рядом с обрывками рубашки Джона Реншо приземлился листочек бумаги, на котором угловатым с обратным наклоном почерком было написано:

    ЭЙ, ДЕТИШКИ! ТОЛЬКО В ЭТОМ ВЬЕТНАМСКОМ СУНДУЧКЕ!

    (Выпуск скоро прекращается.)

    1 ракетная установка

    20 ракет «Твистер» класса «земля — воздух».

    1 термоядерный заряд, уменьшенный до масштаба набора.

    Дон Ноултон
    БУМЕРАНГ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 8/113 от 08/1998

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    — Мисс Форд, — сказал Пеннингтон Смит, — как я неоднократно повторял вам, на моем столе должны лежать три отточенных карандаша. Я вижу только два.

    Мисс Форд приняла выговор с молчанием, полным ядовитой неприязни.

    — Когда позвонит мистер Крукшенк, — продолжал Смит, — скажите ему, что я хотел бы видеть его у себя ровно в два часа. До полудня я буду на торговом совещании в кабинете мистера Джекобса…

    Зазвонил телефон. Он снял трубку.

    — Говорит Пеннингтон Смит.

    — Мистер Смит, — сказал какой-то мрачный, неприятный голос. — Я думаю, вы изъявите желание увидеться со мной сегодня ровно в два часа дня в моем кабинете.

    — Кто это?

    — Неважно, — ответил голос. — Я располагаюсь в номере 713 в «Тауэр-отеле». И буду ждать вас к двум часам.

    — Вы, очевидно, так шутите? — ядовито осведомился Смит.

    — Никаких шуток.

    — В таком случае будьте любезны сообщить, кто вы такой и что у вас за дело ко мне.

    — Узнаете, когда встретимся.

    — С тем же успехом разговор может состояться и сейчас, — гаркнул Смит. — Ибо, конечно же, я никуда не…

    — О, еще как явитесь! И предварительно вспомните, где вы провели ночь на 17 июня.

    Наступило молчание.

    — Номер 713, «Тауэр-отель», — повторил голос, и в трубке послышались гудки.

    Несколько минут Пеннингтон Смит сидел, застыв на месте.

    — Мисс Форд, — наконец сказал он, — сообщите мистеру Крукшенку, что, к сожалению, я не смогу сегодня принять его.

    Семьсот тринадцатый был обыкновенным гостиничным номером, в котором размещались письменный стол с пишущей машинкой и металлический шкаф для досье. За столом сидел крупный лысый человек с нахальными серыми глазами.

    — Заходите, мистер Смит, — сказал он, не делая попытки встать или протянуть руку. — Садитесь. Этот кабинет не столь внушителен, как ваш, но моим целям он вполне отвечает. Теперь могу представиться: меня зовут Гамильтон Бриггс.

    Смит расположился в кресле по другую сторону стола. Бриггс отметил сухую стройную фигуру, аккуратно подстриженные усики и бритвенные складки на брюках.

    — Как я предполагаю, — заметил Смит, — это не ваша настоящая фамилия.

    Джентльмен за столом приподнял брови.

    — Ваше предположение абсолютно правильно, — сказал он, — но совершенно несущественно. Под этим именем меня знают в моем банке и в ходе всех моих деловых встреч. И если у вас больше нет никаких сомнений, можем приступить к финансовой сделке, ради которой мы и встретились.

    — Сколько вам надо? — с обескураживающей прямотой осведомился Смит.

    — Да перестаньте, — поморщился Бриггс, — не торопите события. Чтобы установить надлежащую цену, нам предстоит рассмотреть достоинства предлагаемого мною товара. Как вы, надеюсь, уже догадались, товар, который я предлагаю на продажу, — это молчание. Мне остается лишь ознакомить вас с объемом информации, которой я располагаю.

    — Валяйте, — сказал Смит.

    — Вам сорок семь лет, вы женаты, детей нет. Не является тайной, что вы хорошо относитесь к жене, но, как бы это помягче выразиться, не обожаете ее. Она представляла для вас большую ценность, ибо ее семья крупный держатель акций компании, которая пригласила вас на работу. В данный момент вы вице-президент компании, занимающийся вопросами финансов, но после ухода на пенсию президента компании вы сможете занять его пост. Я правильно излагаю?

    — Совершенно правильно, — подтвердил Смит.

    — 17 июня сего года, — продолжил Бриггс, — вы вместе с некоей женщиной, имя которой нет необходимости упоминать, зарегистрировались как муж и жена в гостинице, название которой тоже нет необходимости упоминать. И провели в ней ночь. У меня имеется несколько весьма выразительных фотографий. Желаете взглянуть?

    — Отнюдь, — ответил Смит. — Я могу припомнить данный инцидент и без помощи визуальных доказательств. Тем не менее мне интересно было бы узнать, как вам стало известно о моем пребывании там.

    — Я не выдаю профессиональных тайн. Продолжим. Если ваша жена и совет директоров компании ознакомятся с фактами и увидят снимки, шансов стать президентом компании у вас будет не больше, чем у горстки снега уцелеть на горячей сковородке.

    — Сколько вы хотите?

    Гамильтон Бриггс холодно улыбнулся:

    — До чего приятно иметь дело с таким человеком, как вы. Я хочу шестьдесят тысяч долларов.

    Пеннингтон Смит закурил сигарету.

    — У меня нет шестидесяти тысяч долларов, — твердо сказал он.

    — Что и полагается говорить при открытом гамбите, — прокомментировал Бриггс. — Скорее всего, вы врете. В противном случае это очень плохо для вас. Ибо если я не получу…

    — Вы дали мне понять, — прервал его Смит, — что, если я не выражу желания или окажусь не в состоянии оплатить ваши запросы, вы явитесь к моей жене или в компанию и продадите информацию, которая, конечно же, положит мне конец. И теперь вы пытаетесь давить на меня, требуя, чтобы я буквально вывернул карманы, после чего пообещаете, что, получив деньги, вручите мне снимки и наложите обет молчания на свои уста. Из чего, конечно, я не могу не сделать вывод, что вы лжец. Вы просто оставите у себя негативы фотографий и будете сосать из меня кровь до конца жизни. Послушайте, Бриггс, почему бы не подойти к данной ситуации более реалистически?

    Тирада Смита явно ошеломила Гамильтона Бриггса.

    — Что вы имеете в виду? — спросил он.

    — У меня нет свободных шестидесяти тысяч долларов, — объяснил Смит, — но если я стану президентом компании, то, как надеюсь, в течение достаточно долгого периода времени буду получать более чем приличное содержание. Почему бы нам не заключить сделку на основе временных категорий? Вы не можете не понять, что таким образом получите куда больше, чем шестьдесят тысяч долларов, а я смогу позволить себе эти выплаты. Давайте назовем это шантажом, который должен привести к системе выплат.

    Бриггс бросил на Смита быстрый, полный подозрительности взгляд, но Смит невозмутимо смотрел на него бесстрастными голубыми глазами.

    — Мне не нравится, какие слова вы выбираете, но ваше предложение вызывает определенный интерес. Не угодно ли вам изложить его детали?

    — Все очень просто, — ответил Смит. — Если я стану президентом компании, то в течение оговоренного, достаточно разумного периода времени смогу выплачивать вам по две тысячи четыреста долларов в месяц, не испытывая финансовых сложностей. И к тому же незначительность месячных выплат не будет привлекать к ним внимания.

    — Что вы считаете достаточно разумным периодом времени?

    — Первое касается продолжительности жизни, второе — длительности пребывания на данном посту. Учитывая возможные заболевания, нервное напряжение на работе, не думаю, что имеет смысл заключать договор дольше, чем на семь лет. Кроме того, предполагая, что за это время компания под моим руководством будет расти и процветать, сомневаюсь, что моя шалость семилетней давности произведет такое уж убийственное впечатление на жену и совет директоров и из-за нее я лишусь своего поста. Поэтому и предлагаю семь лет, которые должны устроить нас обоих. Две тысячи четыреста в месяц, двадцать восемь тысяч восемьсот в год — за семь лет сумма выплат достигнет двести одной тысячи шестисот долларов. Это значительно больше шестидесяти тысяч.

    На какое-то время Бриггс погрузился в молчание.

    — Я знаю, о чем вы думаете, — продолжил Смит. — Вы думаете, что я хочу вас как-то подловить. Ничего подобного. Все просто, как азбука. При сегодняшнем положении вещей я вообще не могу вам заплатить. Мне приходится тратить все до цента. Если же я стану президентом компании — а я им стану, если вы не помешаете мне, — то смогу платить вам. Две тысячи четыреста долларов в месяц в течение семи лет.

    — А если в силу каких-то причин вы НЕ СТАНЕТЕ президентом? — спросил Бриггс.

    — В таком случае публикуйте свои снимки на первой странице воскресного издания и идите к чёрту. Я сделал вам предложение. Принимайте его или отказывайтесь.

    — Я его принимаю.

    — О’кей, — с облегчением сказал Смит. — Теперь нам осталось лишь составить и подписать контракт.

    — То есть? — спросил Бриггс.

    — Я сказал, что нам осталось лишь составить контракт.

    — Контракт?

    — Конечно. Вы же не собираетесь заключать столь важную сделку без контракта? Мистер Бриггс, я очень скрупулезен в делах. Моя секретарша мисс Форд считает, что я даже излишне скрупулезен. Именно это качество и позволяет мне надеяться на пост президента. Я не люблю оставлять что-либо незавершенным. И настаиваю на предельной точности отношений.

    У вас есть нечто на продажу. Я покупаю. Сумма сделки составляет сотни тысяч долларов. Ни один здравомыслящий человек не станет заключать сделку такого масштаба без письменного соглашения. И его текст черным по белому будет защищать вас в такой же мере, как и меня, поскольку между нами не смогут возникнуть никакие недоразумения.

    — Почему-то, — медленно произнес Бриггс, — мне не нравится сама идея письменного документа…

    — Почему бы и нет? Он в равной мере накладывает на нас обоих определенные обязательства. Вы говорите, что будете держать язык за зубами, я же говорю, что в течение семи лет буду выплачивать вам деньги, и оговариваю сумму. Разрешите воспользоваться вашей пишущей машинкой…

    Пока Смит печатал, Бриггс прикурил сигарету не с того конца и выругался.

    — Вот и все, — бросил Смит, вытаскивая лист из машинки. — Две копии. Датированы сегодняшним числом, оставлено место для наших подписей. У каждого будет по одному аутентичному экземпляру. И вот что в нем сказано:

    «Данным документом нижеподписавшийся Гамильтон Бриггс берет на себя обязательство никому и ни при каких обстоятельствах не раскрывать личность женщины, бывшей спутницей нижеподписавшегося Пеннингтона Смита днем и вечером 17 июня сего года, а также обязуется никому и никогда не демонстрировать фотографии Смита и его спутницы, снятые в данной ситуации.

    По взаимному соглашению и в качестве платы за подобное молчание Пеннингтон Смит обязуется выплачивать Гамильтону Бриггсу две тысячи четыреста долларов ежемесячно в течение семи лет. Выплаты начинаются со дня подписания данного документа.

    Если же вышеупомянутые факты станут известны работодателям и/или жене Пеннингтона Смита, соглашение аннулируется и выплаты не производятся».

    — Для чего нужен последний абзац? — спросил Бриггс.

    — Это всего лишь констатация факта, — объяснил Смит. — Предположим, жена или компания узнают о моем небольшом романе из какого-то иного источника — мы не можем исключать такую возможность, — у вас не будет больше оснований для шантажа.

    — Я бы хотел, чтобы вы не пользовались этим словом. Вы приобретаете защиту против возможных последствий вашей собственной глупости. По сути, это нечто вроде страховки.

    — Верно, — согласился Смит. — Но разве вы когда-нибудь слышали об УСТНОМ договоре на страховку? Мы должны все учесть. Давайте подпишем и покончим с этим делом.

    — Минутку, — запротестовал Бриггс. — А нет ли опасности в том, что наше соглашение носит письменный характер?

    Смит рассмеялся:

    — А разве не несет в себе опасность обладание досье, которые, конечно же, у вас имеются, со снимками и письменными отчетами о недостойном поведении многих и многих? Да если о них узнает полиция, вы можете ставить на себе крест! Так стоит ли считать, что данная бумага с вашей подписью увеличивает уровень риска по сравнению с тем, что хранится в вашем шкафу?

    — Я не это имел в виду. Что вы собираетесь делать со своим экземпляром соглашения?

    Смит уставился на Бриггса.

    — А что, по вашему мнению, я собираюсь с ним делать? — саркастически спросил он. — Показать жене? Представить совету директоров? Сунуть в свой личный сейф, где его найдут в случае моей смерти? Поверьте мне, Бриггс, мой экземпляр соглашения будет спрятан так, что и сам Эдгар Гувер не сможет найти его. Я далеко не дурак.

    — Но я по-прежнему не понимаю, — продолжал настаивать Бриггс, — зачем вам нужен контракт в письменном виде?

    Смит вздохнул.

    — Как я уже объяснял вам, — терпеливо сказал он, — таким образом я веду все дела. И еще: уважающий себя человек не увиливает от исполнения условий контракта. Как только мы подпишем документ, каждый из нас может рассчитывать друг на друга.

    — И все же идея мне не нравится, — пробурчал Бриггс.

    Смит встал.

    — С другой стороны, семь лет — слишком долгий срок. Может, нам было бы лучше заключить устное соглашение, и тогда я не чувствовал бы себя связанным условиями контракта и как-то мог бы увильнуть от его выполнения. Кроме того, у вас не было бы моей подписи на документе, который служит полным и безоговорочным признанием в недостойном поведении.

    — Ох, да садитесь же! — рявкнул Бриггс. — Не могу поймать вас на слове, но считайте, что вы меня уговорили.

    Молча они подписали листы соглашения. Бриггс положил свой экземпляр в стальной сейф за столом. Смит аккуратно сложил листик и спрятал его в бумажник.

    — Ну, вот и все, — заметил Смит, глянув на часы. — Извините, но мне надо возвращаться в офис. Вы услышите обо мне.

    — На что, конечно, надеюсь… каждый месяц, — с мрачной ухмылкой ответил Бриггс.


    Неделю спустя Гамильтон Бриггс сидел за письменным столом, вскрывая утреннюю почту.

    Зазвонил телефон. Он снял трубку:

    — Алло?

    — Говорит Пеннингтон Смит. Я думаю, вы изъявите желание увидеться со мной в моем кабинете в два часа дня.

    — Что у вас за идея? — потребовал ответа Бриггс.

    — Узнаете, — парировал Смит, — когда мы увидимся.

    — Послушайте, Смит, мы обо всем договорились. И я не собираюсь…

    — О, еще как собираетесь. Вы явитесь сюда. Или предпочитаете визит полиции?

    Наступило молчание.

    — Двенадцатый этаж, «Пибоди-билдинг», — сказал Смит и повесил трубку.

    — Садитесь, Бриггс. — Смит не сделал попытки встать или протянуть руку. — Мисс Форд, оставьте нас на несколько минут. У нас с мистером Бриггсом сугубо приватный разговор.

    Мисс Форд закрыла дверь с несколько подчеркнутым тщанием.

    — Не будете ли вы так любезны сказать мне, — начал Бриггс, — какого чёрта…

    — Прошу вас! — прервал его Смит. — Если позволите мне высказаться, мы сбережем время. Имеются некоторые факты, которые вы, без сомнения, оцените. — Он откинулся на спинку кресла и соединил кончики пальцев. — Во-первых, вы должны знать, что моя жена в свое время была полностью проинформирована об инциденте, имевшем место в «Тауэр-отеле» 17 июня. Я сам ей все рассказал. В сущности, все оказалось куда проще — и опрятнее, если я могу так выразиться, — ибо данная ситуация значительно упрочила желание моей жены получить развод, который скоро будет иметь место, после чего я женюсь на той женщине. Во-вторых, — продолжил Смит, — совет директоров компании в курсе моих матримониальных дел, и, более того, я никогда не изъявлял желания стать президентом компании, пусть даже это место и было бы мне предложено. Я ухожу в отставку и начинаю заниматься своим бизнесом. И сегодня — мой последний день в этом кабинете.

    — Вы проклятый врун! — взорвался Бриггс.

    — Потише! — предупредил его Смит. — Вы же не хотите, чтобы кто-то услышал наш разговор. В-третьих, при данных обстоятельствах наше взаимное соглашение, конечно, аннулируется и не имеет никакой силы, что вытекает из условий последнего параграфа.

    Бриггс вскочил на ноги.

    — На вашем месте я не предпринимал бы никаких действий, — спокойно заметил Смит. — За дверью много людей. Теперь о четвертом пункте, который имеет определенное отношение к полиции.

    Бриггс, обмякнув, опустился в кресло. Выражение высокомерной надменности сползло с его лица. Смит полез в стол.

    — Вот тут у меня, — сказал он, — фотокопия нашего соглашения плюс копия моего чека на ваш адрес, чека на две тысячи четыреста долларов, который я сам выписал и по которому сам лично получил деньги. Этих доказательств, попади они в руки соответствующих представителей власти, более чем достаточно, дабы на долгое время изъять вас из обращения, буде у меня появится такое желание.

    — Что это значит: буде появится такое желание? — еле вымолвил Бриггс.

    — Я могу и не вводить полицию в курс дела, — объяснил Смит, — если мы с вами придем к взаимопониманию.

    Бриггс успел подавить готовый вырваться у него взрыв ругательств.

    — Сколько вы хотите? — спросил он.

    — Как мне кажется, мы эту тему предварительно уже обговорили, — ответил Смит. — И я не хочу излишне отягощать ваше существование. Тем не менее уверен, что человек с вашими талантами имеет постоянный и довольно существенный доход, так что вас не особенно обременит необходимость выплачивать мне ежемесячно сумму в две тысячи четыреста долларов. В течение семи лет.

    Бриггс бросил взгляд на дверь.

    — И на вашем месте я бы не пытался увильнуть, — посоветовал ему Смит. — Стоит мне поднять трубку, и полиция будет в вашем отеле, прежде чем вы успеете уничтожить архивы. Сомневаюсь, что вас радует перспектива вечно бегать от правосудия.

    — О’кей, — еле шевеля языком, промолвил Бриггс. — Как я предполагаю, вы хотите все зафиксировать черным по белому…

    — Хорошая мысль, Бриггс, — ухмыльнулся Смит. — Однако моя страсть фиксировать все соглашения в строгой письменной форме как-то сошла на нет. Будем считать, что мы заключили нерушимое джентльменское соглашение. Обойдемся без каких-либо записей. Я никому не расскажу о нашем разговоре, а если вы проболтаетесь, буду под присягой отрицать его. Но вы не проболтаетесь, потому что в таком случае выдвинете обвинение против самого себя. Все эти документы — негативы и фотокопии — я помещу в только мне известное место и по прошествии семи лет уничтожу. Вы же будете ежемесячно пересылать мне по почте деньги, и первая выплата должна состояться сегодня. Уверен, что человек вашего рода занятий обычно носит с собой сумму, которую принято называть кучей.

    Бриггс молча вытащил пачку денег и отсчитал сорок восемь пятидесятидолларовых банкнот.

    — Надеюсь, вы простите меня, если я не выдам расписки, — сказал Смит. — Мисс Форд! Вы можете вернуться!

    Пока мисс Форд занимала свое место за пишущей машинкой, Смит вежливо провожал Гамильтона Бриггса до дверей.

    — Будьте здоровы, Бриггс, — сказал он. — Как вы однажды изволили заметить, приятно иметь дело с таким человеком.

    Джозеф Пэйн Бреннан
    ПРОКЛЯТЬЕ ВЕДЬМЫ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 9/114 от 09/1998

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    С Канаваном я познакомился лет двадцать назад, вскоре после того, как он эмигрировал из Англии. Он был букинистом, большим ценителем старинных книг, поэтому, обосновавшись в Нью-Хэвене, сразу открыл книжный магазин.

    Его небольшой капитал не позволил ему заняться бизнесом в центре города. Поселившись в старом большом доме на окраине, он совместил работу и жилье. Район был малонаселен, но так как основной доход Канаван получал через почтовые заказы, это практически не имело большого значения.

    Часто, отработав утренние часы за пишущей машинкой, я шел в магазин Канавана и проводил там большую часть дня, роясь в старых книгах. Это доставляло мне большое удовольствие, наверное, еще и потому, что букинист никогда не выказывал недовольства, если я уходил, ничего не купив.

    Постоянных посетителей у него было мало, и, по-видимому, он иногда чувствовал себя одиноким. Частенько, когда покупателей не было видно на горизонте, он заваривал английский чай, и мы вдвоем сидели часами, пили чай и разговаривали о книгах.

    Канаван даже внешне был похож на букиниста или на популярную карикатуру на него. Маленький, немного сутулый, голубые глазки доброжелательно поглядывали сквозь старомодные очки со стальными дужками и квадратными стеклами.

    Хотя дела у него шли неважно, он выглядел вполне довольным жизнью, и так продолжалось до тех пор, пока Канаван не стал вдруг проявлять внимание к своему участку земли на заднем дворе.

    Позади ветхого большого дома, где он жил и держал книжную лавку, простирался большой заброшенный участок, поросший ежевикой и высокой пестрой травой. Несколько сгнивших яблонь, черных и корявых, дополняли безрадостную картину. Остатки забора давно скрылись под высокими зарослями травы и кустов. Я иногда удивлялся, почему Канаван не приведет участок в порядок. Но это было не мое дело, и я никогда не заговаривал с ним об этом.

    Однажды, не застав Канавана в лавке, я прошел по длинному узкому коридору в кладовую, где он часто работал, распаковывая и упаковывая книги. Канаван стоял у окна, глядя на задний двор.

    Я уже открыл рот, чтобы заговорить, но меня остановило выражение его лица, полное напряженного внимания. Канаван был полностью поглощен тем, что видел, и по лицу его пробегали волны восхищения, удивления, отвращения, как будто увиденное отталкивало и притягивало одновременно. Заметив мое присутствие, он подпрыгнул от неожиданности и долго смотрел на меня, как на незнакомца.

    Потом на лице его появилась обычная добродушная улыбка, и голубые глазки приветливо замерцали за квадратными линзами. Он покачал головой.

    — Этот задний двор иногда выглядит очень странно. Если смотреть на него долго, то начинает казаться, что он простирается бесконечно.

    Вот и все, что было сказано. Но если бы я знал тогда, что это лишь начало ужасного, страшного дела!

    После того случая я почти всегда заставал его в кладовой. Иногда он работал, но чаще просто стоял у окна, глядя на унылый задний двор.

    Потом я стал замечать неестественность в поведении Канавана, когда он разговаривал о книгах, как будто лишь играл в прежнее оживление, но мысли его были все еще там, на проклятом дворе.

    Мне было как-то неудобно заговаривать с ним о его пристрастии, о чем потом горько пожалел.

    Бизнес Канавана, и без того не процветающий, совсем захирел. Но еще хуже было то, что он сам опустился внешне. Совсем сгорбился, и, хотя глаза по-прежнему не теряли острого блеска, мне казалось, что этот блеск указывает больше на лихорадочное состояние, чем на здоровый энтузиазм, как было раньше.

    А однажды я нашел дом пустым. В кладовой Канавана тоже не было. Я подошел к окну. Постоял, глядя, как от легкого ветра волнами колышутся буро-зеленые заросли. Черные останки деревьев застыли корявыми силуэтами, завершая безрадостную картину. Ни одной птицы. Даже бабочки. Ничего живого.

    Впрочем, что-то в этом безжизненном ландшафте интриговало, вызывало острое любопытство. Как будто передо мной были кусочки неведомой мозаики, которые надо было непременно сложить, найти их тайну и разгадку.

    А через некоторое время я испытал странное ощущение, что двор, заросший дикой травой, становится просторнее, растягивается в пространстве, становясь перспективой, и если войти в заросли, то пройдешь мили и мили, прежде чем дойдешь до края.

    Меня вдруг охватило острое желание выйти за дверь, броситься в волнующееся травяное море и идти, идти. Я чуть было не сделал это, как вдруг увидел Канавана.

    Он выскочил из зарослей травы и какое-то время озирался вокруг с таким видом, как будто не знал, где находится. Смотрел на свой дом так, будто видел его впервые. Ежевичные колючки и трава прилипли к его брюкам и старомодным ботинкам. Мне показалось, что сейчас он обратно нырнет в заросли.

    Я забарабанил в окно. Канаван обернулся и увидел меня. Постепенно его искаженное лицо и безумный взгляд пришли в норму. Слабыми, нетвердыми шажками он подошел к двери, которую я открыл, вошел в дом и, пройдя в гостиную, бросился в кресло.

    — Фрэнк, — слабо прошелестел его голос, — не заварите ли чаю?

    Я принес чай, и он пил его очень горячим, пил долго, не говоря ни слова. Я понял, что он ничего не сможет сейчас рассказать.

    — Вам лучше не выходить из дома несколько дней, — посоветовал я на прощание.

    Не глядя на меня, он слабо кивнул.

    Когда я навестил Канавана на следующий день, он выглядел лучше, но был подавлен и угрюм, не заговаривал о вчерашнем случае.


    Минула неделя. Казалось, он забыл о заднем дворе. Но однажды я опять застал его в кладовой у окна, от которого он очень неохотно оторвался.

    Я решил поговорить с ним. Сказал, что он теряет покупателей, что месяцами не смотрел в каталоги. Что лучше позаботиться не только о книжном бизнесе, но и о здоровье, чем часами глядеть в этот проклятый двор. Я пытался убедить его в абсурдности такого поведения. Если люди узнают, что он все время разглядывает участок, где ничего нет, кроме миниатюрных травяных джунглей и кустов ежевики, они подумают, что он сошел с ума!

    Потом спросил, что с ним случилось тогда, там, в траве, когда он выскочил оттуда с безумным видом.

    Канаван со вздохом снял очки.

    — Фрэнк, я знаю, вы хотите мне добра, но есть загадка в этом дворе, и я хочу ее разгадать. Не знаю, что это — изменение перспективы, размеров, но что бы ни было — это явный вызов. Я найду, докопаюсь до истины. Если вы думаете, что я сошел с ума, мне жаль, но я не найду покоя, пока не разгадаю тайны этого клочка земли.

    Он нахмурился, надел очки.

    — В тот день я стоял, смотрел в окно, и вдруг меня охватило непреодолимое желание выйти. Я бросился в заросли в ожидании приключений, испытывая возбужденный интерес. Но вскоре это чувство сменила глубокая подавленность, депрессия. Повернулся, чтобы выйти обратно, и… не смог. Вы не поверите, я знаю, но я заблудился! Не знал, в какую сторону идти, эта трава гораздо выше, чем кажется! Когда вы входите в нее, она возвышается над вами, и ничего не видно.

    Невероятно, но я блуждал там целый час. Двор как будто вытянулся и стал огромным, когда я попал в него. Я, должно быть, ходил кругами и, клянусь, прошел многие мили! — Он покачал головой и продолжал: — Выход нашел случайно. Но самое страшное, что, как только я вышел, испугался и почувствовал беззащитность и мне захотелось нырнуть обратно! Несмотря на чувство тревоги и уныния, которое я испытал там.

    Я ушел от Канавана с чувством глубокого беспокойства. И оно оправдалось, когда зашел к нему несколько дней спустя. Канаван исчез. Передняя дверь была открыта, как всегда, но его не было в доме. Я прошел в кладовую, выглянул в окно и вдруг заметил веревку, тянувшуюся от дома и пропадавшую в траве. Я понял замысел Канавана. Боясь заблудиться, он хотел выйти из зарослей, держась за веревку.

    Я решил подождать его и, пройдя в лавку, стал рыться в книгах. Прошел час, и я начал беспокоиться. В конце концов вернулся в кладовую и, открыв дверь, громко его позвал. Странно, но было такое ощущение, что мой крик заглох на границе с травой. Я позвал снова и, не получив ответа, решил идти за ним по протянутой веревке. Конец ее был надежно привязан к массивной ножке тяжелого стола.

    Нырнув в траву, сначала шел легко и быстро, но потом стебли стали толще и гуще, и я с трудом прокладывал путь.

    Вскоре меня охватило чувство затерянности и тоски. Что-то несомненно было дьявольское и нечистое в этом месте. Вскоре я увидел, что веревка оборвалась — зацепилась за колючий куст. Вероятно, Канаван не заметил этого и пошел дальше, держа оторванный конец в руке.

    Я остановился и, приставив ладони рупором ко рту, крикнул. Мой крик увяз, утонул в зарослях. Это испугало меня, но я двинулся дальше. Теперь приходилось расчищать себе путь руками.

    Пот заливал глаза, голова болела. Внезапно почувствовал, что не один в траве. Волосы встали дыбом — кто-то или что-то явно подползало ко мне сзади, и я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Страх вдруг сменился вспышкой ярости. Я страшно разозлился на Канавана, на проклятый двор и на себя. Сейчас докопаюсь до корней этой дьявольщины. И, резко обернувшись, бросился туда, где притаился мой преследователь.

    Гнев перерос в леденящий ужас.

    В тусклом, с трудом пробивавшемся сквозь толстые густые заросли солнечном свете я увидел Канавана, стоявшего на четвереньках, похожего на зверя, приготовившегося к прыжку. Очков на нем не было, одежда изорвана в лохмотья, безумная усмешка искажала рот в полуоскале. Из горла вырывался звук, похожий на глухое рычание.

    Я застыл как парализованный, молча уставясь на него. Канаван смотрел на меня, и в глазах его не было даже проблеска узнавания.

    — Канаван! — крикнул я, опомнившись. — О, ради Бога, Канаван, вы меня не узнаете?

    Он ответил глухим рычанием. Его тело напряглось в преддверии прыжка.

    Подгоняемый диким страхом, я бросился прочь. Страх придал мне новые силы. Не чувствовал, как больно хлестали меня стебли, как ранили острые колючки. Все мои усилия сконцентрировались на одном — я должен был выйти отсюда, из этих дьявольских зарослей, убежать от чудовища, которое преследовало меня. Я задыхался. Ноги слабели. И вдруг меня поразила мысль, что бегаю кругами.

    Наконец я вырвался на опушку травяных джунглей. Передо мной лежало открытое пространство, а за ним — дом Канавана.

    Не останавливаясь, задыхаясь, я добежал до двери. По непонятной причине был уверен, что преследователя не остановит открытое пространство, но даже не обернулся, чтобы удостовериться в этом.

    В гостиной я бросился в кресло.

    Наконец дыхание успокоилось, хотя ужас, сковавший меня, не отпускал. Вспоминая налитые нечеловеческой злобой глаза Канавана, я понимал, что его мозг не только претерпел изменения в связи с каким-то шоком, но полностью разрушен, теперь лишь смерть будет для него вероятным избавлением.

    Мучаясь дурными предчувствиями, я вызвал полицию и «скорую помощь».

    Что за этим последовало, включая непрерывные допросы, оставило меня в состоянии нервного коллапса.

    С полдюжины полицейских с полчаса прочесывали волны бурых зарослей, но не нашли и следов Канавана.

    Они были возбуждены, злы и чем-то сконфужены. Заявили, что ничего не увидели и не услышали в траве за исключением прятавшейся там бродячей собаки, которая избегала встречи, но время от времени они слышали ее рычание в зарослях.

    Я открыл было рот, но вовремя одумался и промолчал. Полицейские и так смотрели на меня с откровенным подозрением, будто считали, что я не в своем уме.

    Предупредив, что, возможно, меня вызовут для дальнейшего допроса и что мои собственные владения могут тоже подвергнуться обыску, они с неохотой разрешили мне уйти.

    Канаван был занесен в список пропавших людей. Мол, внезапно потеряв память, он покинул свой дом. Такое случается сплошь и рядом.

    Но я не успокоился.

    После шести месяцев методичной работы в библиотеке местного университета, я откопал кое-что. Это могло пролить свет на случившееся, хотя идея казалась мне весьма фантастической.

    Заголовок тоненькой рукописи 1695 года гласил: «Смерть Гуди Ларкинс, ведьмы».

    Как рассказал древний автор, соседи обвинили Гуди Ларкинс в том, что она обратила заблудившегося ребенка в дикого пса. Тогда, после Салемского процесса, ведьм хватали направо и налево. Гуди приговорили к смерти. Вместо сожжения ее завели в болотистые дебри и пустили по ее следу голодных псов.

    Когда те настигли Гуди, она крикнула так, что было слышно ее соседям, которые возвращались домой:

    — Будь проклята эта земля, а тот, кто попадет сюда, превратится в зверя, загрызшего меня!

    Я исследовал старинные карты и обнаружил, что земля за домом Канавана как раз и есть то место, где погибла ведьма.

    Я никому ничего не сказал. И только один раз вернулся к проклятому месту. Был холодный осенний день, под ветром шелестела бурая трава. Не знаю, что привело меня сюда — чувство долга по отношению к Канавану или последний проблеск надежды. Но как только подошел к опушке зарослей, понял, что совершаю ошибку.

    Я молча смотрел на почерневшие обрубки яблонь, притихшие заросли ежевики и вдруг почувствовал, что за мной наблюдают. Несмотря на страх, еле удержался от внезапного противоестественного импульса броситься в заросли. Что-то неудержимо подталкивало меня пойти, затеряться в зарослях, кататься в траве, сорвать с себя эти ненужные тряпки, бегать там с голодным воем в ожидании добычи.

    Я бросился прочь. Как сумасшедший прибежал домой и заперся на все запоры.

    Билл Крайдер
    КОШКИН ДОМ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 10/115 от 10/1998

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Бенни решил обчистить этот дом, как только увидел припаркованный перед крыльцом мини-вэн компании «Кошачья радость»: успех гарантировался заранее…

    Полтора дня ушло на обследование перспективного района. Получалось все на диво легко.

    Утром он побегал трусцой, низко надвинув на лоб козырек. Прекрасный способ прикинуть что к чему: бежишь медленно, туда — по одной стороне улицы, обратно — по другой.

    Во второй половине дня вывел на прогулку собаку, грейхаунда, приобретенного бесплатно, потому что тот по возрасту уже не мог участвовать в собачьих бегах. Шляпа с широкими полями бросала тень на лицо и скрывала глаза.

    А свой коронный трюк Бенни использовал в середине дня, прихватив пачку прямоугольных рекламных листовок, которые самолично растиражировал на ксероксе. В каждой имелось отверстие, позволяющее вешать ее на дверную ручку.

    Реклама, кстати, была подлинной. На пробежке Бенни попросил листовку у двух мальчишек, развешивающих их по дверям, резонно предположив, что все останутся в выигрыше, если он сам займется их распространением: мальчики получали помощника-добровольца, а он — возможность прогуливаться по округе и подходить к входной двери каждого дома. Любой позвонивший по указанным телефонам попал бы к Робби и Томми, готовым подстричь лужайку всего за 20–25 долларов. А если бы Бенни спросили, что он, собственно, делает, то в ответ бы услышали: «Помогаю племянникам». Но никаких вопросов ему не задавали, и он весело шагал от дома к дому, осматривая участки и, если его никто не видел, заглядывая в окна гостиной.

    Бенни даже подумал, а не начать ли ему рекламировать фирму «Кошачья радость» — очень уж она помогала ему в его бизнесе. Если мини-вэн «Кошачьей радости» парковался возле дома, значит, хозяева в отъезде. Тут уж никаких сомнений быть не могло, даже если на крыльце не лежали газеты, из почтового ящика не торчали письма, а лужайка выглядела так, словно ее подстригли только вчера (может, и подстригли, если хозяева позвонили Томми и Робби). Дело в том, что, уезжая в отпуск, вы могли обратиться в компанию «Кошачья радость» и присланный ею человек регулярно приходил бы в дом, чтобы присмотреть за вашей кошкой или котом. Кормил, поил, опорожнял туалетный ящик — короче, выполнял все необходимое. Наверное, мог даже посидеть с вашим четвероногим другом и почесать ему брюшко. Бенни всего этого не знал, да и не хотел знать. Он отдавал предпочтение собакам.

    Мимо дома, у которого стоял мини-вэн, он прошел, гуляя с грейхаундом. Водитель, симпатичная блондинка, как раз вылезала из кабины и посмотрела на него и собаку.

    — Добрый день. — Он поднес руку к шляпе, вроде приветствуя ее, но на самом деле чтобы лучше скрыть лицо.

    — Привет, — ответила девушка и направилась к дому.

    А Бенни зашагал дальше, уже зная, что ближе к полуночи он сюда обязательно вернется.


    Обычно Бенни оставлял машину на окраине микрорайона, предпочтительно на стоянке у местного продовольственного магазина, а разведку проводил на своих двоих.

    На этот раз продовольственного магазина он не нашел, но как нельзя кстати подвернулся торгово-развлекательный центр с множеством маленьких магазинчиков, библиотекой и несколькими кафе быстрого обслуживания.

    Бенни так и не понял, откуда взялся кот. Может, ему надоело рыться в мусорных контейнерах за одной из кафешек — не суть важно. Вышагивал он медленно, не обращая внимания на движущиеся по автостоянке машины. Водители пропускали его с улыбкой, покоряясь судьбе. Чернильно-черный кот, и на мгновение у Бенни появилось желание дать задний ход. К суевериям он относился равнодушно. Просто не нравился ему этот черный кот.

    Но он опоздал. Грейхаунд, не один год носившийся за механическим кроликом, заметил кота и сорвался с места. Рывок застал Бенни врасплох, но на быстроту реакции он никогда не жаловался, а потому успел крепко сжать поводок. Собака не вырвалась, зато он сам оказался на асфальте.

    Несмотря на жесткую посадку, поводок он так и не выпустил. Кот скакнул на капот «хонды-аккорд», выгнул спину, трубой задрал распушенный хвост и зашипел на грейхаунда, который, напрягая все мышцы, дюйм за дюймом тащил Бенни по горячему асфальту.

    Бенни удалось подняться и оттащить пса, прежде чем он успел добраться до «хонды». Кот прошипел что-то на прощание и исчез, перебежав с капота на багажник.

    Кто-то зааплодировал, и Бенни, к своему сожалению, обнаружил, что он и его грейхаунд собрали маленькую толпу, состоящую, похоже, только из котофилов. Никто не симпатизировал Бенни, хотя тот порвал брюки на коленях и в кровь разодрал ладони.

    Бенни плевать хотел на пристрастия местных жителей, его заботило только одно: как бы кто не разглядел как следует его лицо. Он также не хотел, чтобы заметили и машину, на которой он уехал, поэтому ему пришлось с достоинством проследовать дальше, прикинувшись, что у него есть дела в другом месте. И лишь через пятнадцать минут он вернулся на автостоянку, посадил пса на заднее сиденье неприметной синей «шеви-нова» и уехал, до самого дома кляня черного кота.


    К полуночи Бенни напрочь забыл о коте. Весь вечер только и думал о доме, который намеревался ограбить.

    Дом он уже тщательно осмотрел. Особенно порадовал его деревянный забор высотой семь футов. Запертые ворота не смущали Бенни. Разбежавшись, он мог упереться ногой в забор, схватиться за верхнюю планку и в мгновение ока очутиться во дворе.

    Уличный фонарь в конце квартала тоже не беспокоил — слишком далеко. Не заметил он и датчиков охранной системы, поэтому мог загнать свой автомобиль на подъездную дорожку и загружать добычу через дверь гаража. Луна только народилась, так что ночи стояли темные.

    Системой сигнализации дом также, видимо, не оборудован — никаких ее признаков он не обнаружил. А в нынешние времена любой, кто обзаводился такой системой, спешил известить об этом, устанавливая таблички во дворе и украшая окна наклейками. Наклейками и табличками пользовались и те, у кого охранной сигнализации не было и в помине, чтобы отвадить от своих домов Бенни и ему подобных.

    Он не сомневался, что сможет проникнуть в дом со двора. Иначе и быть не могло.

    Узким лучом фонарика «Черный Макс» Бенни осветил двор. Маленький внутренний дворик под стеклянной крышей, у двери две громадные миски — одна наполовину наполнена собачьей едой, во второй вода. На обеих красным лаком для ногтей выведено: «УБИВЕЦ». Видать, собачья кличка.

    Бенни хохотнул. Старая как мир уловка. Поскольку во дворе собака на него не набросилась, от него ждали одного: он в страхе ретируется, чтобы не столкнуться со свирепым псом за дверью. Но никакого пса в доме не было и быть не могло. Потому что компания «Кошачья радость» ухаживала только за котами и кошками.

    Ногой отодвинув миски, Бенни оглядел дверь. В основном стеклянные панели. На одну он наклеил липкую ленту и легонько ударил молоточком, который достал из заднего кармана. Вытащив осколки, просунул внутрь руку и открыл дверь.

    Шагая через внутренний дворик, сокрушенно покачал головой, увидев сдвижную стеклянную дверь, — это уж совсем просто. В канавке, по которой ходила дверь, лежала метелка, чтобы не дать двери открыться, если бы кто-либо попытался сдвинуть ее. Однако этого Бенни и не собирался делать. Он достал из другого кармана отвертку и в минуту снял сдвижную часть, закрепленную на винтах. Отставил в сторону, отдернул занавеску и вошел.

    Хозяева предусмотрительно оставили включенной флуоресцентную лампу, так что Бенни не оставалось ничего другого, как убрать фонарик. Он оглядел кухню. Первым делом обратил внимание на табличку с надписью:

    «ЭТОТ ДОМ ОХРАНЯЕТСЯ НАТАСКАННЫМ СТОРОЖЕВЫМ КОТОМ».

    — И чего только не выдумают люди, — пробормотал Бенни.

    С другой стороны, если определить, где затаился кот, хуже не будет, подумал он, открывая дверь гаража.

    Однако найти кота он не сумел. Нашел его миску для еды, туалетный ящик (достаточно чистый, «Кошачья радость» не зря получала деньги), но не кота. Впрочем, его это не волновало. Кота он красть не собирался.

    Зато взял видеомагнитофон (стерео, с четырьмя головками), цветной телевизор (с функцией «картинка в картинке», такой можно оставить и себе), музыкальный центр (фирмы «Боуз», хозяева разбирались в технике), коллекцию открыток с фотографиями игроков профессиональных бейсбольных команд (многие пятидесятых годов, в том числе Боумена и Топпса, стоили они никак не меньше телевизора), драгоценности (ничего интересного, товар, предлагаемый «ТВ-шопами»), компьютер с монитором (настоящий IBM), автоответчик (стоит немного, зато маленький), неплохое столовое серебро, охотничьи ружья.

    Трудился он без отдыха, перенося вещи в гараж. Наконец все лежало у двери, осталось только отключить замок-автомат и поднять гаражную дверь. В доме Бенни провел не больше пятнадцати минут — чуть дольше, чем следовало, но в разумных пределах. Он выглянул в стеклянное окошечко. Вроде бы никто не интересовался ни домом, ни его автомобилем.

    Бенни решил вымыть руки и глотнуть воды. У двери, ведущей из дома в гараж, имелась маленькая ванная. Удобно, отметил он. Поработав во дворе или в гараже, можно помыться и не тащить грязь через весь дом.

    Ванная находилась далеко от флуоресцентной лампы, поэтому в ней царила тьма, но Бенни подумал, что сможет помыть руки, не включая фонарик. Он нащупал кран, повернул и поднял рукоятку. Хлынула вода.

    Кот (тот самый, не найденный Бенни), спавший в раковине, подпрыгнул в воздух. Так высоко, насколько мог подпрыгнуть кастрированный самец весом восемнадцать фунтов, оттолкнувшись от гладкого фаянса, за который не могли зацепиться его когти.

    — М-я-я-я-у-р-р! — возмущенно заорал он.

    Рассердившись, что его внезапно окатили водой, или испугавшись внезапной встречи с незваным гостем, или уловив запах грейхаунда, натасканный сторожевой кот попытался спастись, перескочив через голову Бенни, который от неожиданности превратился в замершую перед раковиной статую, совершенно не понимая, что происходит.

    Впрочем, многое прояснилось, когда острые когти кота впились ему в грудь, лицо и, наконец, макушку, аккурат в то место, где волос осталось совсем ничего. С макушки кот сиганул на пол и рванул по коридору в сторону кухни.

    — Ах ты, сукин сын! — взревел Бенни, повернулся и бросился за котом.

    На кухне мерзавца не оказалось, и Бенни прошел в гостиную.

    — Тебе бы лучше выйти самому, — обратился он к коту. — Рано или поздно я тебя все равно отыщу.

    Кот не ответил, и только тут Бенни осознал, что ситуация просто идиотская. Он говорит с котом, но ведь глупый кот, разумеется, ничего не может ему сказать.

    Бенни поднес руку к голове, осторожно коснулся отметин, оставленных котом. На пальцах осталась кровь, и он вытер их о штанину.

    Кот не виноват, решил Бенни. Он просто напугал кота, так что нечего на него пенять. Как бы поступил он сам, если бы кто-то тихонько подкрался к его кровати и вылил на него ушат воды? Наверное, точно так же, как кот. И не надо ему сейчас тратить время попусту, пора выметаться из дома. Он и так задержался больше положенного.

    Бенни повернулся, двинулся было к кухне и наступил на кота, который незаметно подкрался сзади.

    — М-я-я-у-р-р! — отреагировал котяра, вывернулся из-под ноги и пребольно вонзил когти в правую икру.

    — Сукин сын! — вновь взревел Бенни и попытался ухватить кота рукой, тем самым допустив еще одну ошибку: когти, отпустив икру, разодрали руку.

    — Г-р-р-р! — зарычал Бенни, выпрямился и попытался пнуть кота, но тот уже серой кляксой таял в полумраке.

    Бенни было двинулся за ним, но остановился. Пора смываться! Он захромал к гаражу, зализывая рваные раны на руке.

    «Нова», вопреки обыкновению, завелась с полоборота, и Бенни выехал с подъездной дорожки на улицу. Машину он вел медленно и осторожно, не нарушая правил дорожного движения. Каждый раз, глянув на длинные царапины на руке, клял кота.

    В конце концов, все обошлось. В доме его не засекли, а добыча что надо. Особенно хорош телевизор, и Бенни вновь подумал о том, чтобы оставить его себе, когда увидел едущую навстречу патрульную машину.

    Других автомобилей в столь ранний час на улице не было, и Бенни взмолился, чтобы копы проехали мимо. Они, однако, обратили внимание на его «нову». Теперь их разделял один квартал, и патрульная машина заметно сбросила скорость. Бенни ехал так же: не очень быстро, не слишком медленно. Смотрел прямо перед собой и всем своим видом стремился показать, что ему бояться нечего. Он надеялся, что в темноте копы не увидят его исцарапанного лица.

    Если бы он поменьше думал о копах, то наверняка заметил бы рыжую кошку, которая потрошила пластиковый мешок с мусором, выставленный на тротуар в ожидании утренней уборки. И мог бы даже углядеть черно-белого кота, который выскользнул из-под зеленой изгороди аккурат в тот момент, когда кошка извлекла из мешка бумажную тарелку с прилипшей к ней полоской бекона.

    Он услышал яростное мяуканье — кот прыгнул на кошку — и повернул голову направо. Рыжая метнулась на мостовую перед его бампером. Черно-белый — следом. Чего Бенни разглядеть не мог, так это полоску бекона в пасти кошки.

    Вариантов было два: ударить по тормозам или раздавить кошек.

    Об этом он, естественно, не успел даже подумать — кто бы успел?

    Резко надавил на педаль тормоза и вывернул руль вправо. «Нова» передним колесом залезла на тротуар. Бампер ударил по пластиковому мешку, мусор полетел во все стороны.

    Кошек он не раздавил.

    Зато патрульная машина, разумеется, остановилась. Копам хватило одного взгляда на лицо Бенни, чтобы понять: царапины — не результат несчастного случая. То есть у них появились веские основания заглянуть на заднее сиденье и в багажник «новы», а уж найденное там послужило не менее веским поводом для того, чтобы препроводить Бенни в участок и посадить за решетку.

    Бенни сидел на заднем сиденье патрульной машины, пока копы звонили в дежурную часть, чтобы сообщить о задержании, и думал о кошках: черном коте, перешедшем ему дорогу, натасканном сторожевом коте, из-за которого он неоправданно долго задержался в доме, и двух кошках, бросившихся под колеса его автомобиля. Он знал, что кошки — неразумные твари, но поневоле задавался вопросом: а так ли это?

    Когда водитель завел двигатель, Бенни посмотрел в заднее стекло машины. Рыжая кошка и черно-белый кот сидели рядом, радостные, счастливые, пара лучших друзей. Кот вылизывал бумажную тарелку, а кошка смотрела на Бенни поблескивающими красными глазами.

    — Чёртовы кошки, — пробормотал Бенни. — Может, они все-таки разумные?

    — Что ты сказал? — полюбопытствовал коп, сидевший рядом с водителем.

    Рыжая кошка опустила мордочку и начала ловить блох на задней лапке. Нелепо. Не может быть разумной такая глупая тварь.

    — Ничего, — ответил Бенни. — Ничего я не сказал.

    Патрульная машина тронулась с места.

    Роальд Даль
    (Великобритания)
    ТРЕТИЙ ПОСТОЯЛЕЦ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 11/116 от 11/1998

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Билли Уивер добирался из Лондона до Бата дневным поездом с пересадкой в Ридинге. На привокзальную площадь в Бате он вышел около девяти часов вечера. Небо было густо усыпано звездами, ярко светила луна. Морозный воздух проникал в легкие, а ледяной ветер обжигал лицо.

    — Нет ли поблизости недорогой гостиницы? — обратился Билли к носильщику.

    — Попробуйте зайти в «Колокол и Дракон», может, у них есть свободные номера, — ответил тот. — Это недалеко, около четверти мили.

    Молодой человек поблагодарил его, подхватил свой чемодан и пошел в указанном направлении.

    Билли Уиверу было семнадцать лет, и он впервые отправился в деловую поездку. В новом синем пальто и коричневой фетровой шляпе, помахивая чемоданом, он быстро шел по улице и чувствовал себя превосходно. В последнее время Билли старался все делать быстро: наблюдая за важными персонами из Главной конторы, он понял, что проворство, бойкость — отличительная черта преуспевающего бизнесмена.

    По обеим сторонам широкой улицы тянулись ряды высоких, когда-то роскошных, домов с одинаковыми колоннадами у парадных входов. Сегодня следы обветшания бросались в глаза даже в темноте: облупившаяся краска на дверях и окнах, трещины и пятна на некогда белоснежных фасадах.

    Вдруг в ярком свете уличного фонаря в окне первого этажа одного из домов Билли заметил приклеенный к стеклу лист бумаги. Подойдя ближе, прочитал короткое объявление: «Ночлег и завтрак». Прямо под объявлением на подоконнике стояла ваза с высокими желтыми хризантемами, которые чудесно смотрелись на фоне зеленых бархатных штор, обрамлявших окно. У Билли появилось желание заглянуть в комнату. Он прильнул к стеклу и сразу же увидел пылающий в камине огонь. На каминном коврике спала, свернувшись калачиком, очаровательная такса. Комната, насколько можно было рассмотреть в полутьме, была обставлена добротной мебелью: кабинетный рояль, массивный диван и несколько мягких кресел. В дальнем углу клетка с большим попугаем.

    Животные в доме — хорошая примета, подумал Билли, наверняка это приличный дом, и, пожалуй, здесь ему было бы удобнее, чем в гостинице. С другой стороны, у гостиницы свои преимущества: по вечерам можно выпить пива, поиграть в дартс и пообщаться с другими постояльцами. Кроме того, гостиница наверняка обойдется дешевле. Однажды Билли останавливался на пару дней в гостинице, и ему очень понравилось, а вот в пансионах он еще никогда не жил и, честно говоря, немного побаивался.


    Уивер в раздумье потоптался еще несколько минут перед окном с хризантемами и решил прежде посмотреть, что представляет собой «Колокол и Дракон».

    Он отвернулся от окна и уже было собрался идти дальше, как вдруг почувствовал что-то странное. Резко обернувшись, снова пробежал глазами объявление. «Ночлег и завтрак»… Всего два слова, но ему показалось, что это не слова вовсе, а два черных немигающих глаза уставились на него, не давая уйти. Словно повинуясь безмолвному повелению, Билли направился к входной двери, поднялся по ступенькам и нажал кнопку звонка. Где-то в глубине дома коротко продребезжал звонок, и тут же — он не успел даже опустить руку — дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина лет сорока пяти — пятидесяти. Все это напомнило ему детскую игрушку: нажимаешь кнопку — и из коробочки мгновенно выскакивает фигурка. Точно как эта дама. Билли чуть не подпрыгнул от неожиданности.

    Увидев его, женщина тепло и радушно улыбнулась.

    — Пожалуйста, входите. — Она широко распахнула дверь и отступила в сторону.

    Билли почувствовал неудержимое желание повиноваться этому приятному голосу.

    — Я увидел объявление в вашем окне, — пробормотал он и сделал шаг назад.

    — Да, я знаю.

    — И хотел бы снять комнату…

    — Пожалуйста. У меня уже все приготовлено для вас, мой дорогой, — перебила его женщина.

    — Я шел в «Колокол и Дракон», но по дороге увидел объявление в вашем окне, — зачем-то еще раз сказал Билли.

    — Что же вы стоите на холоде? Входите же наконец!

    — Могу я узнать, сколько вы берете за пансион? — спросил Билли, все еще оставаясь на крыльце.

    — Пять шиллингов и шесть пенсов за ночь, вместе с завтраком.

    Билли подумал, что ослышался: это было фантастически дешево.

    По-видимому, неправильно истолковав его молчание, женщина поспешно сказала:

    — Если для вас это слишком высокая цена, я могу немного снизить плату. Все дело в яйцах — они сейчас дорого стоят. Если вы можете обойтись без яйца на завтрак, пансион будет стоить на шесть пенсов дешевле.

    — Нет-нет, цена вполне подходит, — в свою очередь заверил ее Билли. — Я бы очень хотел у вас остановиться.

    — Не сомневаюсь. Входите же.

    Ее голубые глаза смотрели на него с искренней доброжелательностью. Она была очень похожа на гостеприимную и ласковую мать его школьного друга, у которого он часто проводил рождественские каникулы.

    Билли снял шляпу и переступил порог дома. Он заметил, что в прихожей не было других шляп или пальто, не было также ни зонтов, ни тростей…

    — Весь дом принадлежит нам, — будто предупреждая возможный вопрос, сказала женщина и ласково улыбнулась ему. Поднимаясь по лестнице, она продолжала: — Видите ли, к моему великому огорчению, мне не слишком часто доводится принимать гостей в своем гнездышке. — И она снова одарила его улыбкой.

    Конечно, старушка немного не в себе, подумал Билли, но за пять шиллингов и шесть пенсов кто будет обращать на это внимание?

    — Я был уверен, что от желающих остановиться отбоя нет, — вежливо заметил он.

    — О да, дорогой мой, конечно! — воскликнула женщина. — Беда в том, что я чуточку привередлива в выборе. Однако в доме днем и ночью все готово к приему приятного гостя. Я имею в виду — подходящего, то есть молодого джентльмена вроде вас, дорогой мой. И это такое огромное удовольствие — увидеть наконец того, кто мне точно подходит.

    Она полуобернулась и, как бы ощупывая, оглядела его с головы до ног. Ее бледные губы расплылись в довольной улыбке.

    «Странная все же старушка», — еще раз подумал Билли.

    На площадке третьего этажа женщина сказала:

    — Этот этаж мой.

    А еще через пролет торжественно объявила:

    — А этот — весь ваш. Надеюсь, вам здесь понравится. Вот спальня. Утреннее солнце светит прямо в окно, мистер Перкинс. Ваша фамилия Перкинс, я угадала?

    — Нет, мадам, моя фамилия — Уивер.

    — Мистер Уивер. Очень мило. Я положила в постель бутылочку с горячей водой, чтобы согреть простыни. Чувствуйте себя как дома. А если все же будет холодно, можете зажечь газ.

    Маленькая уютная спальня очень понравилась Билли. Он заметил, что покрывало снято с постели, а угол одеяла аккуратно отвернут. Похоже, здесь в самом деле ждали постояльца.

    — Вы не представляете, как я рада, что вы наконец появились, — сказала хозяйка, пристально глядя ему в лицо. — По правде сказать, я уже начала беспокоиться.

    — Ну что вы, все в порядке, — весело ответил Билли, хотя ее слова смутили его. — Не беспокойтесь, пожалуйста, обо мне.

    Он положил чемодан на стул и уже собрался его распаковать, как вдруг услышал:

    — Не хотите ли поужинать, мой дорогой?

    — Спасибо. Я совсем не голоден и хотел бы сразу лечь спать, потому что завтра рано утром мне надо быть в конторе.

    — Ну хорошо, тогда я вас покидаю. Располагайтесь на ночлег, но прежде, будьте добры, спуститесь в гостиную на первом этаже и распишитесь в книге. Все постояльцы это делают — так предписывает закон. И мы с вами не будем нарушать его по пустякам. Не так ли?

    Женщина помахала ему рукой, быстро вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь. Теперь Билли уже не сомневался: хозяйка слегка не в себе, но это его совершенно не беспокоило. Он был уверен, что она абсолютно безвредная, да к тому же добрая и очень заботливая. Может быть, ее сын погиб на войне и она так и не смогла оправиться от горя. Отсюда, наверное, и ее чрезмерное внимание к нему.

    Через несколько минут, распаковав чемодан и умывшись, Билли сбежал по лестнице на первый этаж. В гостиной было тепло и уютно. В камине по-прежнему горел огонь, и маленькая такса все еще крепко спала, уткнувшись носом в живот. Билли с удовольствием потер руки — ему здорово повезло.

    Книга для гостей лежала на рояле. Уивер вписал свою фамилию и адрес и прочитал две предыдущие записи. Одного из гостей звали Кристофер Малхолланд из Кардиффа, другого — Грегори Темпл из Бристоля.

    Кристофер Малхолланд… Он, несомненно, слышал его прежде. Но где? Может, так звали его одноклассника? Или одного из многочисленных поклонников его сестры? Нет-нет. Это что-то другое. Он еще раз заглянул в книгу: «Кристофер Малхолланд, 532, Соборная улица, Кардифф; Грегори Темпл, 27, Платановая аллея, Бристоль».

    Теперь и второе имя показалось знакомым.

    — Грегори Темпл… — произнес он вслух, пытаясь вспомнить. — Кристофер Малхолланд…

    — Такие милые мальчики, — нежно пропел голос за его спиной.

    Билли обернулся и увидел хозяйку с большим серебряным чайным подносом в руках.

    — Знаете, я уже где-то слышал эти имена. Или видел их в какой-то газете.

    — Правда? — живо отозвалась она. — Как интересно!

    — Я почти уверен. Может быть, это имена известных игроков в крикет или футболистов? — продолжал размышлять он вслух.

    Женщина поставила поднос с чаем на низкий столик перед диваном и с интересом посмотрела на Билли.

    — Вы говорите, известных? О нет, не думаю, зато уверяю вас, что они оба были удивительно красивы. — Потом добавила с улыбкой: — Да, это были высокие и очень красивые молодые люди. Ну точно как вы, дорогой мой.

    Билли еще раз заглянул в книгу.

    — Вы так хорошо помните их. А ведь последний гость был здесь больше двух лет назад.

    — Неужели?

    — Да. А Кристофер Малхолланд почти за год до того.

    — Боже мой, как быстро летит время, не правда ли, мистер Уилкинс?

    — Моя фамилия Уивер, — поправил Билли. — У-и-в-е-р.

    — Ах, ну конечно же! — вскрикнула женщина, усаживаясь на диван. — Простите меня, пожалуйста. У меня всегда так: в одно ухо влетает, из другого вылетает. Ничего не поделаешь, мистер Уивер, я вечно все путаю.

    — Может, вы все же припомните что-то необычное, что связывает эти два имени? — спросил Билли.

    — Нет, дорогой мой, я ничего такого не помню.

    — Видите ли, у меня такое странное чувство, что эти имена каким-то образом связаны между собой. Знаете, как, скажем… Дэмпси и Танни или Черчилль и Рузвельт.

    — Забавно. Но, дорогой мой, стоит ли так мучить себя по пустякам? Идите-ка лучше сюда, садитесь рядышком и выпейте чашечку крепкого чая с имбирным печеньем, прежде чем отправитесь спать.

    — Не беспокойтесь, пожалуйста. Мне очень неловко, что я доставил вам столько хлопот.

    Он все еще стоял возле рояля и смотрел, как хозяйка проворно расставляет чашки и блюдца. Руки у нее были очень маленькие и белые, с красными ноготками. Билли почти машинально наблюдал за ней, мучительно пытаясь припомнить что-то ускользающее, что вот-вот всплывет на поверхность и прольет свет на тайну двух фамилий. Он не хотел сдаваться и продолжал вслух вспоминать:

    — Одну минуточку, сейчас, сейчас… Кристофер Малхолланд… Может быть, это тот школьник из Итона, который путешествовал по Западной Германии, а затем вдруг…

    — Молоко? Сахар?

    — Да-да, пожалуйста, молоко и сахар, — машинально ответил Билли. — Он путешествовал, а затем вдруг…

    — Школьник из Итона? О нет, дорогой мой, мистер Малхолланд не был школьником из Итона, он учился в Кембридже, на последнем курсе. И перестаньте мучить себя. Идите-ка лучше сюда, сядьте рядом со мной и погрейтесь у огня. Ваш чай готов. Идите же.

    Она похлопала маленькой ладошкой по дивану, словно показывая, где ему сесть. Молодой человек в задумчивости присел на краешек дивана. Женщина тут же поставила перед ним чашку с чаем.

    — Ну вот и хорошо, — удовлетворенно сказала она. — Не правда ли, здесь очень мило и уютно?

    Билли маленькими глотками отпил чай. Некоторое время они сидели молча, и Билли чувствовал на себе ее взгляд — она словно изучала его, подсматривая за ним из-за края чашки. Ему показалось, что от нее исходит какой-то необычный запах, не то чтобы неприятный, нет, он просто никак не мог понять, что он ему напоминает: маринованные грецкие орехи? или свежевыделанную кожу? или больничные коридоры?

    Наконец хозяйка прервала молчание:

    — Мистер Малхолланд был большим любителем чая. В жизни не встречала человека, который мог бы выпить столько чая, сколько милый, дорогой мистер Малхолланд.

    — Он что, не так давно уехал отсюда? — Билли был почти уверен, что видел эти имена в газетах.

    — Уехал? — переспросила женщина, слегка приподняв брови. — Но, мой дорогой мальчик, он никуда не уезжал. Он все еще здесь. И мистер Темпл тоже. Они оба на четвертом этаже.

    Билли поставил чашку на стол и недоуменно уставился на хозяйку. Она улыбнулась и успокаивающе похлопала его по колену своей маленькой белой ручкой.

    — Сколько вам лет, дорогой мой?

    — Семнадцать.

    — Семнадцать! О, это прекрасный возраст! Мистеру Малхолланду тоже было семнадцать. Но, по-моему, он был немного ниже вас ростом. И зубы у него были хуже, чем у вас. У вас изумительные зубы, мистер Уивер.

    — Это только так кажется, в них полно пломб, — окончательно смутившись, пробормотал Билли.

    — Мистер Темпл, конечно, был постарше, ему было уже двадцать восемь. Я ни за что бы не подумала, если бы он сам не сказал. На его теле не было ни пятнышка.

    — Ни… чего?

    — У него была кожа, как у младенца.

    Наступило молчание. Взяв чашку, Билли отпил глоток и осторожно поставил чашку на блюдце. Женщина словно забыла о нем. Он сидел, уставившись в дальний угол комнаты, где стояла клетка с попугаем, и нервно покусывал нижнюю губу.

    — Вы знаете, когда я через окно разглядывал вашего попугая, то был абсолютно уверен, что он живой, — наконец нарушил молчание Билли.

    — Увы, уже нет.

    — Потрясающе! Даже вблизи он кажется живым. Кто сделал это чучело?

    — Я.

    — Вы?

    — Конечно. А как вам мой маленький Бэзил?

    И она нежно посмотрела на таксу, спящую перед камином. Собака вела себя довольно странно: не лаяла и уже столько времени лежала неподвижно в одной и той же позе. Осененный неожиданной догадкой, Билли осторожно прикоснулся к ее спине. Она была твердой и холодной. Он взъерошил пальцами шерсть и увидел сероватую, сухую, прекрасно сохранившуюся кожу.

    — Великолепно! — воскликнул Билли и с восхищением взглянул на маленькую женщину, сидевшую рядом с ним. — Наверное, это очень трудно сделать? — с любопытством спросил он.

    — Что вы, вовсе нет. Я с удовольствием набиваю чучела всех своих любимцев, когда они умирают. Хотите еще чашечку чая?

    — Нет, спасибо.

    У чая был слабый привкус горького миндаля, и Билли совсем не хотелось больше пить.

    — Вы уже записались в книгу, мой дорогой?

    — Да.

    — Прекрасно. Если я забуду ваше имя, то в любой момент смогу спуститься сюда и посмотреть. Я почти каждый день смотрю, как их звали… э, мистер Малхолланд и мистер…

    — Темпл, — подсказал Билли. — Грегори Темпл. Простите меня за назойливость, я хотел узнать: были ли у вас за последние два-три года другие постояльцы?

    Слегка наклонив голову набок, женщина искоса посмотрела на него.

    — Нет, мой дорогой. Только вы. — И она ласково улыбнулась.

    Роберт Фиш
    ЛОТЕРЕЯ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 1/117 от 01/1999

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Те, кто верил в уникальные способности старой мисс Джилхули, говорили, что она экстрасенс, но большинство считали ее ведьмой, да и родилась она в Сейлеме, штат Массачусетс, чего никогда не скрывала, — этот город знаменит процессами над ведьмами в 1692 году, в результате которых более двадцати женщин сожгли на костре, а около ста пятидесяти посадили в тюрьму. И удачи списывали на стечение обстоятельств или на чистое везение. Но факт оставался фактом — что-то она видела. В форме облаков, бейсбольных открытках, брошенных на стол крышках от пивных бутылок, да мало ли в чем еще.

    Малдун ни секунды не сомневался в талантах мисс Джилхули. Однажды, через три года как Катлин отдала Богу душу, она, глядя на пену в его пивной кружке, посоветовала остерегаться высокой темноволосой женщины. И точно, двумя днями позже миссис Джонсон, которая стирала его белье, попыталась всучить ему рубашку в красно-коричневую полоску, утверждая, что получила ее от него, хотя Малдуна даже китайская водяная пытка не заставила бы надеть такую рубашку. А вскоре после этого, ощупывая шишки на его голове — результат драки в баре на Маверик-Стейшн, — мисс Джилхули сказала, что Малдуна ждет долгое путешествие по воде. И точно, наутро босс послал его в Нантаскет, на другую сторону бухты.

    Поэтому не стоило и удивляться, что, оставшись без работы и случайно столкнувшись со старой мисс в гриль-баре «У Кейзи» (она заглядывала туда раз в неделю, дожидаясь автобуса во Фреймингхэм, где жила ее сестра), Малдун спросил себя, а почему, собственно, он не подумал о ней раньше. Он взял недопитую кружку пива, перебрался за столик укутанной в шаль мисс Джилхули и поделился с ней своими проблемами:

    — Страховка по безработице подходит к концу, и, похоже, никому не надо класть кирпичи, во всяком случае, мне такого не предлагают. А деньги нужны. Как мне их добыть?

    Мисс Джилхули окунула палец в его пиво, провела им по лбу Малдуна. Закрыла глаза, и секундная стрелка пробежала полный круг, прежде чем она открыла их вновь.

    — Сколько лет твоей теще? — спросила мисс Джилхули дрожащим голосом, не сводя с Малдуна водянистых глаз.

    — Семьдесят четыре. — Чувствовалось, что вопрос удивил Малдуна. — Исполнилось в прошлом месяце. А что?

    — Точно не знаю, — медленно ответила старая мисс. — Могу сказать только одно. Я закрыла глаза и спросила себя: «Как Малдун может добыть денег?» И тут же под веками огненными буквами высветились слова: «Сколько лет Вере Каллахэн?» Что-то это да значит.

    — Да, — мрачно буркнул Малдун. — Но что?

    — Я опаздываю на автобус. — Мисс Джилхули поднялась, подхватила свой древний саквояж. — Ты додумаешься, не волнуйся. — И с улыбкой скрылась за дверью.

    Семьдесят четыре, размышлял Малдун, направляясь к маленькому дому, который теперь делил с тещей. Обычно старая мисс Джилхули более щедро выдавала информацию. А тут явно пожадничала. Семьдесят четыре! Малдун остановился как вкопанный. Трактовка-то однозначная, и чем дольше Малдун думал об этом, тем больше нравился ему выход, предложенный мисс Джилхули, враждовавшей всю жизнь с Верой Каллахэн. И его теща достаточно часто поминала свою пожизненную страховку. Можно сказать, эта страховка стала одной из причин, убедившей Малдуна пустить тещу на порог. И семьдесят четыре — более чем почтенный возраст, на четыре года больше отведенных человеку Библией три раза по двадцать и еще десяти лет. Не говоря о том, что среднестатистическая продолжительность жизни и близко не подошла к этой отметке.

    Малдун улыбнулся: как быстро он смог найти ответ на эту непростую загадку. Отправить тещу на тот свет — труд небольшой. Даже с гирями в каждом кармане едва ли она тянула на сто фунтов. Да и смерть ее вряд ли кто заметит. Она путешествовала между кроватью и кухней и жила на одном чае. А учитывая целый букет болезней, бедняжка с радостью отправится в могилу.

    Он подумал о том, чтобы справиться в страховой компании о сумме, причитающейся родственникам усопшей, но при здравом размышлении решил, что делать этого не стоит. Ему могли задать не очень-то приятные вопросы, если бы выяснилось, что старушка загнулась вскоре после того, как зять наведался в страховую компанию. Тем более Малдун не сомневался, что получит приличную премию: старая мисс Джилхули никогда его не подводила.

    Когда он вошел в дом, теща спала на диване (она спала больше кошки, подумал Малдун), и от него потребовалось лишь приложить к ее лицу небольшую, с вышивкой, подушку и несколько минут подержать, навалившись всеми своими двумястами фунтами. Она разве что подрыгала ногами.

    Потом Малдун поднялся, убрал подушку, посмотрел на тещу. Он не ошибся: на лице покойницы читалась искренняя благодарность. Подушку он взбил, вернул на место и пошел звонить в похоронное бюро.

    И только закончив все переговоры — пришлось изрядно поторговаться, чтобы сбить заоблачные цены похоронного бюро, — и подписав все бумаги, Малдун позвонил в страховую компанию. Вот тут его ждал сюрприз. Страховочная премия тещи составила четыреста долларов. Несомненно, крупная сумма шестьдесят лет назад, когда любящие родители позаботились о дорогой дочери, но сущий пустяк в нынешний инфляционный век. Малдун хотел отменить похороны, но владелец похоронного бюро пригрозил: а) подать в суд; б) прислать на разборку своего племянника, известного на весь Южный Бостон хулигана. В итоге, чтобы расплатиться за похороны, ему пришлось подчистую снять деньги со своего банковского счета.

    И Малдун осознал, что он неправильно истолковал намек старой мисс Джилхули. Он не обиделся, не поставил под сомнение ее экстрасенсорные способности — вина лежала только на нем. А посему вновь вернулся к цифрам. Семьдесят четыре… Может, предполагалось совершение с ними неких математических действий? Если от семи отнять четыре, останется три… Три чего? Три маленьких поросенка? Три слепых мышки? Три слепых поросенка? С другой стороны, семь плюс четыре равнялось…

    Он стукнул себя по лбу, кляня за дурость, потер ушибленное место: рука у каменщика Малдуна была тяжелая. Конечно же! Семь плюс четыре равнялось одиннадцати. ОДИННАДЦАТИ! Если это не прямое указание на то, что он должен сыграть в кости, то его дед родом из Варшавы (Бостон — город выходцев из Ирландии).

    Малдун повторно заложил свой маленький домик, получив чуть больше восьмисот долларов, добавил к ним две сотни, вырученные за автомобиль, купленный три с половиной года назад, и с тысячей баксов, банкнотами по сто, в кармане направился в гриль-бар «У Кейзи».

    — Кейзи! — полюбопытствовал он. — Где нынче играют в кости?

    — В отеле «Каллахэн», — ответил Кейзи, протирая стаканы. — Как и всю неделю. В номере семьдесят четыре.

    Малдун едва удержался от того, чтобы вновь не двинуть себя по голове. Ну откуда в человеке такая тупость? Задай он этот вопрос раньше, ему не пришлось бы иметь дело с этим вором из похоронного бюро, не говоря уж о том, что какие-то деньги остались бы на счету. Хотя он не мог не признать, что без тещи в маленьком доме стало просторнее.

    — Благодарю, — бросил он Кейзи и выскочил из бара.

    За разборным столом для игры в кости, установленным в номере 74 отеля «Каллахэн», собрались крутые парни, но Малдуна это нисколько не пугало. С тысячей долларов в кармане и удачей, улыбавшейся ему во весь рот, он чувствовал себя очень уверенно. Кивнув одному из игроков, которого знал, он повернулся к другому, похлопал по плечу.

    — Есть место еще для одного?

    — Ставка сто баксов минимум, — ответил мужчина, не отрывая глаз от стола. — Только наличными.

    Малдун кивнул. Именно на такие условия он и рассчитывал.

    — Кто последний?

    — Я, — коротко ответил мужчина.

    Малдун достал деньги из кармана, согнул банкноты вдоль, как принято у игроков, обернул вокруг пальца, дожидаясь своей очереди. Когда кости пододвинули к нему, Малдун положил стодолларовый банкнот на середину стола, взял кости, потряс у уха. Перестук ему понравился. На его лице появилась счастливая улыбка.

    — Семь и четыре мои счастливые цифры, — объявил он. — Те самые, что нарисованы на двери этой комнаты. А теперь, если человек сможет таким макаром выкинуть одиннадцать…

    — Он кончит в канаве, — ответили ему. — Не тяни время — бросай. Ты их обобьешь.

    Оббить кости Малдун не успел. Собственно, побывали они у него в руках ровно десять раз. Пять раз он выкинул два очка, пять — три. Поставил рекорд, которому предстояло запомниться надолго. Предыдущий равнялся пяти неудачным попыткам. Потом игрок поднялся на лифте на крышу (играли тогда в «Копли-Сквер») и прыгнул вниз. Малдун передал кости соседу справа и молча вышел из номера.

    Побродил по улицам, тяжелыми рабочими башмаками сшибая с тротуара все, что попадалось под ноги: банку из-под пива, кусок кирпича, вызвавший такие приятные воспоминания, пустую сигаретную пачку. А вот с оберткой шоколадного батончика ничего не вышло: удача изменила ему, и башмак просвистел выше. Семьдесят четыре! Что же могло означать это гр… паршивое число (монастырская школа воспитала Малдуна в строгости, он не позволял себе ругаться даже в мыслях). Попытался подойти к проблеме с позиций здравого смысла, не давая воли эмоциям. Старая мисс Джилхули никогда не подводила его, следовательно, не могла подвести и в этот раз. Просто он неправильно истолковал ее слова.

    Семьдесят четыре? Семьдесят четыре? Цифры в его голове зазвучали в определенном ритме. Чего-то, правда, недоставало. Семь-четыре… ноль? Семь-четыре-ноль! Все точно! Чувство полного удовлетворения охватило Малдуна. Вот оно что! Семь-четыре-ноль!

    Ноги сами привели его в гриль-бар «У Кейзи». Он вошел в пустой зал, сел за стойку.

    — Пива!

    — Как сыграл? — спросил Кейзи.

    — Дай мне и виски, — ответил Малдун. Опрокинул стопку, выпил полкружки пива, вытер рот, пристально посмотрел на Кейзи. — Тебе что-нибудь говорят цифры семь и четыре?

    — Ничего, — честно признался Кейзи.

    — А как насчет семи, четырех и нуля?

    — Еще меньше.

    — А если подумать?

    Но Кейзи уже ушел на кухню, чтобы приготовить себе сэндвич, и Малдун обнаружил, что разговаривает с воздухом. Положил деньги на стойку, направился к выходу. В дверях столкнулся с коротышкой О’Лири, который по поручению мафии собирал ставки в лотерее «Цифры» [Numbers — незаконная ежедневная лотерея, в которой ставки делаются на непредсказуемое число, например, три последние цифры в биржевом индексе Доу-Джонса]. Возможно, он предпочел бы заниматься чем-то другим, но где бы ему стали платить такие деньги?

    — Не желаете поставить на число, мистер Малдун? — спросил О’Лири.

    Малдун уже хотел пройти мимо, мотнув головой, но вновь остановился как вкопанный. По его телу пробежала дрожь. В голове словно вспыхнула яркая лампа. Он пнул себя ногой, в результате чего потом три недели хромал.

    Святой Боже! Ну можно ли быть таким слепым! Слепым? Чокнутым! Какое еще значение могут иметь цифры, кроме того, что они — цифры?! От этой мысли Малдун просто застонал. Если бы он не убил тещу и не полез в эту чёртову игру, он бы мог поставить полторы тысячи долларов на цифры семь-четыре-ноль. Полторы тысячи долларов при ставке пятьсот к одному! Однако, не отправь на тот свет тещу, он бы не смог вычислить последнюю цифру, ноль, а потому ничего бы не выиграл. Но вот в кости он сыграл совершенно напрасно. Потому что теперь Малдун абсолютно точно знал, что хотела втолковать ему старая мисс Джилхули.

    — Вам нехорошо? — озабоченно спросил О’Лири, вглядываясь в лицо Малдуна.

    — Нет! — ответил Малдун, схватил маленького букмекера за руку и потащил к стойке. — Кейзи!

    Кейзи появился из кухни, стирая майонез с подбородка.

    — Не кричи. Чего ты хочешь?

    Малдун уже стаскивал с пальца обручальное кольцо.

    — Сколько ты мне за него дашь?

    Кейзи смотрел на Малдуна, как на сумасшедшего.

    — У меня не ломбард, Малдун.

    Но Малдун его не слушал. Прибавил к кольцу часы с браслетом.

    — Сто баксов за все. В долг. Вечером все отдам. — И, поскольку Кейзи продолжал таращиться на него, торопливо добавил: — Только за кольцо я заплатил в свое время шестьдесят баксов. И часы стоят не меньше полутора сотен, не говоря уже о браслете. От «Спейдера», не какая-то подделка. Неплохой залог, а? — В голосе слышались просительные нотки. — Не отказывай, мы же давние друзья.

    — Знакомые, — уточнил Кейзи, не отрывая глаз от Малдуна. — Таких денег в кассе нет.

    — При чем тут касса? В кармане у тебя куда больше.

    Кейзи еще с минуту смотрел на него, потом небрежно смахнул кольцо и часы с браслетом на ладонь и сунул в карман. Из другого достал раздутый бумажник. Начал отсчитывать купюры.

    — Девяносто пять баксов. Пять процентов — комиссионные, как положено.

    Малдун хотел возразить, но время поджимало.

    — Мы еще поговорим об этом, Кейзи.

    На улице он повернулся к О’Лири, схватил его за плечи, дабы подчеркнуть значимость своих слов:

    — О’Лири, я хочу поставить девяносто пять баксов на цифры семь-четыре-ноль. Ты понял? СЕМЬ-ЧЕТЫРЕ-НОЛЬ! Сегодня!

    — Девяносто пять баксов? — О’Лири обалдел. — Никогда не выдавал расписку больше чем на два бакса, мистер Малдун. — Он на мгновение задумался. — Нет, на пятерку. — О’Лири просиял, потом сник. — Нет, на два, пятерка оказалась поддельной.

    — Мы теряем время, — угрожающе прорычал Малдун. Только тут до него дошло, что он поднял коротышку и держит в нескольких дюймах над полом. Поставил О’Лири на место. — Они заплатят? Вот в чем вопрос. — Теперь он говорил спокойнее.

    — Разумеется, заплатят, мистер Малдун. — О’Лири одернул рукава. — Если они начнут мухлевать, долго не проживут.

    — Хорошо, что они это понимают. — Малдун протянул девяносто пять долларов. Получил расписку, убедился, что цифры записаны правильно, убрал ее в карман и повернулся к Кейзи: — Пива! — По голосу чувствовалось, что их дружеским отношениям нанесен серьезный урон. — В счет тех пяти баксов, которые ты только что украл у меня!

    Семи вечера Малдун дожидался в гриль-баре «У Кейзи». Именно в этот час букмекеры объявляли три последние цифры в национальном казначейском балансе: на этой неделе для участников лотереи он заменял Евангелие. Малдун понимал, что наличные ему не принесут. В конце концов, речь шла о сорока семи тысячах долларов. Придется взять чек. Если бы не игра в кости, он бы мог стать богачом. С другой стороны, мог и оказаться в канаве с перерезанным горлом, как указал один из игроков в «Каллахэне».

    Кто мог бы заплатить такие бабки? Уж, конечно, не бостонская мафия, это точно. Может, оно и к лучшему. Уплаченный выигрыш в сорок семь тысяч долларов станет отличной рекламой, а сумма, по меркам мафии, не так уж и велика.

    Приятно, конечно, сознавать финансовую независимость, но сорить деньгами Малдун не собирался. Отдать долги — это святое, купить себе колеса, малолитражку, никакой роскоши, а остальное ляжет на банковский счет. Пять процентов годовых — небольшие деньги, он это понимал, но все лучше, чем шлепнуться с крыши об асфальт.

    Он потянулся к кружке пива и увидел входящую в бар старую мисс Джилхули. Неужели так быстро проскочила неделя? Должно быть, так: похороны, одно, другое, третье, а время не стоит на месте. Он помахал ей рукой и крикнул Кейзи, что сегодня он угощает мисс Джилхули.

    Она села за столик Малдуна и только тут разглядела блаженство, разлитое по его лицу.

    — Значит, ты сообразил что к чему, Малдун.

    — Не сразу, — признался тот. — Честно говоря, только сегодня. Но лучше поздно, чем никогда. — Он наклонился над столом и доверительно прошептал: — Речь о лотерее, так? Семь и четыре — ее возраст, плюс ноль на конце, потому что, если вы об этом еще не слышали, бедняжка покинула нас.

    Старая мисс пригубила пиво, которое принес ей Кейзи, кивнула.

    — Именно так я и подумала, после того как мне три ночи подряд приснился О’Лири, хотя я ему в матери гожусь.

    — Не знаю, как мне вас отблагодарить… — Он не договорил, потому что распахнулась дверь и в бар влетел О’Лири. Расталкивая всех, он поспешил к их столику. Его глаза горели.

    — Мистер Малдун! Мистер Малдун! — затараторил он. — Никогда не видел ничего похожего! Да еще при ставке в девяносто пять долларов!

    Малдун радостно улыбался.

    — Ошибиться всего в одной цифре! — воскликнул О’Лири.

    У Малдуна все упало.

    — В одной цифре? — ошарашенно переспросил он.

    — Да! — закивал О’Лири. — Вы ставили на семь-четыре-ноль. А выигрышная комбинация семь-пять-ноль. Вот уж не повезло, так не повезло. — Он вздохнул и забыл об этом курьезе: жизнь продолжалась. — Хотите что-нибудь поставить на завтра, мистер Малдун?

    — Нет. — Малдун повернулся к мисс Джилхули, издававшей какие-то странные звуки, и не сразу понял, что старуха смеется.

    — Ох уж эта Вера Каллахэн! — торжествующе воскликнула старая мисс. — Я всегда знала, что она лгала насчет своего возраста!

    Роберт Блох
    ЧЁРНЫЙ ЯЩИК

    Совершенно СЕКРЕТНО № 2/118 от 02/1999

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    На засиженном мухами стекле было написано «Ресторан „Брайт Спот“. Заходите и ешьте». Есть почему-то не хотелось. Тем не менее он вошел, уселся на стул у стойки и принялся разглядывать официанток. В конце концов одна из них очнулась от спячки и подошла к нему.

    — Что будем есть, мистер?

    — Кока-колу.

    Официантка принесла стакан. Он сделал вид, что изучает меню, и спросил, не поднимая глаз:

    — Скажите, здесь работает миссис Хелен Краус?

    — Я Хелен Краус.

    Посетитель поднял глаза. Что за ерунда! Майк часто рассказывал о своей жене: «Высокая блондинка с отличной фигурой. Похожа на артистку, которая играет глупых блондинок. Ну, ты знаешь, о ком я говорю… Только Хелен не дурочка. И, братан, в постели она!..» Он помнил все ночные рассказы Майка, но сейчас, глядя на официантку, не мог найти в ней ничего общего с тем образом.

    Ничего, кроме высокого роста. Весила Хелен не меньше ста шестидесяти фунтов. Волосы неприятного мышиного цвета, за толстыми стеклами очков тусклые голубые глаза.

    — Я ищу Хелен Краус, которая жила в Нортоне…

    — Это я, — удивленно кивнула официантка. — Что вам угодно?

    — Ваш муж просил найти вас.

    — Майк? — ахнула она. — Но он же мертв…

    — Знаю. Меня зовут Расти Коннорс. Мы два года просидели в одной камере.

    — Что он просил передать? — прошептала Хелен.

    — Здесь не место для разговора. — Коннорс огляделся по сторонам. — Когда вы освободитесь?

    — В половине восьмого.

    — Давайте где-нибудь встретимся.

    — Может, на углу около парка? — предложила Хелен.

    Он кивнул, встал и, не оглядываясь, вышел.

    Расти Коннорс не ожидал, что жена Майка окажется такой коровой. Покупая билет в Хейнсвилл, он рассчитывал найти знойную красавицу и соединить бизнес с удовольствием. У него даже была мысль провернуть с Хелен какое-нибудь дельце. Теперь же, после встречи с этой толстухой с тусклыми голубыми глазами, он испытывал большое разочарование. Зачем Майку понадобилось целых два года вешать ему на уши лапшу? Об удовольствии придется забыть. Остается только дело — пятьдесят шесть тысяч долларов, которые Майк спрятал где-то в этих краях.


    Когда они встретились в парке, уже стемнело. Это устраивало Расти. Он не хотел, чтобы их увидели вместе. К тому же Хелен не могла в темноте разглядеть его лица. Так было легче сказать то, что он задумал.

    Они присели на скамью рядом с площадкой для оркестра. Расти закурил. Затем, вспомнив о правилах хорошего тона, протянул пачку Хелен.

    — Благодарю, — покачала она головой. — Я не курю.

    — Да, Майк мне рассказывал. — Коннорс сделал паузу. — Он много рассказывал о тебе, Хелен.

    — Мне тоже писал, что ты его лучший друг.

    — Майк был отличным парнем. Нам с ним не повезло. Тогда я еще не знал, что такое жизнь. После армии бил баклуши. А когда кончились деньги, устроился в подпольную букмекерскую контору. Первый и последний противозаконный поступок я совершил в тот вечер, когда полиция устроила облаву. Босс кинул мне портфель, набитый бабками, и велел сматываться через черный ход. А там ждал фараон с пушкой. Я ударил его портфелем по голове. Честное слово, не хотел сделать ему ничего плохого, просто надо было вырваться. Но не повезло. Я проломил ему череп, и он дал дуба.

    — Майк писал об этом. Да, тебе здорово не повезло.

    — Майку тоже не повезло, Хелен. — Расти специально называл ее по имени. — Я его долго не мог раскусить. Порядочный парень и вдруг ни с того ни с сего убивает лучшего дружка. И ни одного свидетеля. Затем так прячет труп, что его никто не может найти. Полиция так и не нашла труп Пита Тейлора?

    — Пожалуйста, не надо. Я не хочу говорить об этом.

    — Понимаю. — Расти взял Хелен за полную потную руку, похожую на большой кусок теплого мяса. — Против него ведь не было серьезных улик?

    — Кто-то видел, как Майк в тот день подобрал Пита, — пожала плечами Хелен. — Пит потерял ключи от машины и, наверное, подумал, что Майк подбросит его с деньгами на фабрику. Полиции только это и было нужно. Майка взяли, когда он пытался замыть кровяные пятна. Алиби у него, конечно, не было. Я поклялась, что он сидел дома со мной, но копы не клюнули. Ему дали десять лет.

    — А через два года он умер, — вздохнул Расти. — Но так и не рассказал, куда спрятал труп с бабками. — Немного помолчав, он затянулся и спросил: — Ты тоже не знаешь?

    — Не знаю. Мне так осточертели все эти разговоры о деньгах, что я уехала из Нортона и вот уже два года вкалываю в этой грязной забегаловке. Неужели я стала бы жить в этой дыре, если бы Майк рассказал, где деньги?

    Расти выбросил окурок. Красный светлячок несколько раз мигнул в темноте и погас.

    — Хелен, что бы ты сделала, если бы нашла деньги? Отдала бы копам?

    — С какой стати? В знак благодарности за то, что они упрятали моего мужа за решетку и убили его? Мне сказали, что он умер от пневмонии. Знаю я их пневмонию. Он просто сгнил в камере.

    — Доктор сказал, что это был грипп. Я устроил скандал, и им пришлось поместить его в лазарет.

    — Они убили его. Майк заплатил за все собственной жизнью. Теперь деньги принадлежат мне, его вдове.

    — Нам, — поправил ее Расти.

    — Значит, он сказал тебе, куда их спрятал? — воскликнула Хелен.

    — Он уже был при смерти и еле ворочал языком. Из его намеков трудно было что-либо понять. Вот я и решил приехать сюда и поискать бабки. Пятьдесят шесть тысяч, даже если их разделить, уйма денег.

    — Зачем тебе делиться, если ты знаешь, где деньги? — сразу насторожилась Хелен.

    — Затем, что я не знаю точного места. Нужно многое вспомнить. Здесь я чужой и могу вызвать подозрения. Если ты мне поможешь, мы быстро найдем деньги.

    — Ты предлагаешь мне сделку?

    — Это не просто сделка, Хелен. Майк все время говорил о тебе, и мне захотелось узнать тебя получше… Может, у меня немного поехала крыша, но я прожил два года без женщины…

    Расти Коннорс сунул сигарету в угол рта, чтобы Хелен не заметила отвращения на его лице. Он надеялся, что она заснула. Ему нужно было подумать.

    Пока все шло по плану. На этот раз все должно пройти как надо, а не так, как два года назад…

    Знакомство с этим придурком Майком было отличной идеей. Он быстро узнал о деньгах, только его сокамерник никогда не говорил о тайнике. Поняв, что Майк по-настоящему болен, Расти попытался задушить его, но этот кретин все равно молчал.

    Когда Майка поместили в лазарет, Расти испугался — вдруг тот все расскажет. К счастью, Майк не дожил до утра. А лопух доктор решил, что он умер от пневмонии.

    После смерти Майка Расти не стал добиваться досрочного освобождения, решив, что лучше отсидеть еще шесть месяцев и стать по-настоящему свободным человеком. Выйдя из тюрьмы, сразу же отправился в Хейнсвилл искать Хелен.

    Он не соврал, когда сказал, что нуждается в ее помощи. Правда, теперь какое-то время придется притворяться, что она ему нравится…

    — Дорогой, ты не спишь?

    Расти передернуло, но он быстро взял себя в руки.

    — Не сплю, — ласково ответил он и положил сигарету в пепельницу.

    — Может, поговорим?

    — Конечно.

    — Нам нужно все обсудить.

    — Люблю практичных девушек, — через силу пошутил Расти. — Ты права, крошка. Чем скорее начнем искать, тем быстрее найдем. — Он повернулся к Хелен. — Итак, перед смертью Майк сказал, что копам никогда не найти денег, потому что они до сих пор у Пита.

    — И это все? — разочарованно спросила Хелен после небольшой паузы.

    — Разве этого мало? Бабки спрятаны вместе с трупом.

    — Все копы в округе вот уже два года безуспешно ищут труп Тейлора, — вздохнула девушка. — Я думала, ты на самом деле что-то знаешь.

    — Давай думать! — воскликнул Расти. — Где искали копы?

    — Сначала они очень тщательно обыскали наш дом вместе с подвалом.

    — Где еще?

    — Целый месяц люди шерифа прочесывали лес вокруг Нортона, не пропуская ни одного старого амбара, ни одного заброшенного дома. Даже все озеро облазили.

    — В тот день Майка долго не было дома? — неожиданно спросил Расти.

    — Часа три.

    — Значит, он не мог далеко отъехать от города! Труп спрятан где-то в окрестностях.

    — Полиция тоже так думала. Они ничего не забыли, можешь мне поверить. Даже осушили карьер.

    — Давай попробуем подойти с другого конца. Пит Тейлор и твой муж были друзьями, так? Как они развлекались? Играли в карты, пили?..

    — Майк почти не пил. Чаще всего они рыбачили или охотились. У Пита Тейлора был домик на озере.

    — Далеко от Нортона?

    — Около трех миль. Знаю, о чем ты думаешь. Только напрасно. Полиция там все обыскала. Они даже сорвали полы.

    — Где Тейлор держал лодку? — не сдавался Расти.

    — Когда они с Майком отправлялись на рыбалку, то брали лодку у соседей. — Хелен вздохнула. — Два года ломаю голову над тем, куда он спрятал деньги.

    — Что произошло в тот день, когда убили Пита Тейлора? — поинтересовался Коннорс, закуривая. — Ты ничего не забыла?

    — Я сидела дома. У Майка был выходной, и он куда-то уехал.

    — Он ничего не сказал перед тем, как уехать? Может, нервничал или как-то странно себя вел?

    — Нет, едва ли он спланировал все это заранее. Думаю, все получилось… случайно.

    — А что думали копы?

    — Что Майк все продумал. Он знал, что в день зарплаты Пит едет в банк за деньгами. Директор фабрики старик Хиггинс был странным типом и почему-то платил своим рабочим наличными. Полиция считает, что, когда Пит зашел в банк, Майк уже ждал на стоянке. Он как-то вытащил ключи в его машине, и Пит, естественно, не смог ее завести. Майк дождался, когда уйдет охранник, потом как бы невзначай подошел к Питу и спросил, что стряслось. Наверное, примерно так оно и было. Служащий стоянки видел, как Майк и Пит о чем-то разговаривали. Потом Тейлор сел в машину Майка, и они уехали. Что произошло в следующие три часа, никто не знает.

    — Вернулся Майк один, — задумчиво кивнул Расти. — Что он тебе сказал?

    — Ничего. По-моему, просто не успел. Через две минуты к дому подъехали полицейские.

    — Почему так быстро?

    — На фабрике забеспокоились, когда Тейлор с деньгами куда-то исчез. Старик Хиггинс позвонил в банк. Кто-то вышел на стоянку и выяснил, что Пит уехал в машине Майка. Поэтому они и приехали так быстро.

    — Майк сопротивлялся?

    — Нет, — покачала головой Хелен. — Когда они приехали, он был в ванной.

    — Что он там делал?

    — Мыл руки. Я заметила еще, что туфли у него были в грязи. Больше всего копы хотели найти пистолет. Они знали, что у Майка есть пистолет, но он исчез. Майк сказал, что давно потерял его, только ему никто не поверил… Майк порезал руку. Когда он вернулся домой, рана немного кровоточила. Я спросила, что случилось. Он что-то буркнул о крысах и заперся в ванной.

    — Значит, вернувшись домой, он сказал тебе, что его укусила крыса?

    — Да, что-то буркнул о крысах. На суде заявил, что порезал руку бритвой. В раковине лежала окровавленная бритва.

    — Подожди минуточку, — медленно произнес Коннорс. — Он начал тебе что-то рассказывать о крысах. Потом поднялся наверх и порезал бритвой руку… Думаю, его укусила крыса, когда он прятал труп. Если бы полиция узнала об этом, они могли найти труп и деньги. Поэтому-то он и порезал руку бритвой.

    — Возможно, — согласилась Хелен. — Ну и что? Мы же не сможем обыскать все окрестности Нортона, где водятся крысы.

    — Я их терпеть не могу. — Расти щелкнул пальцами. — Секундочку. Ты говорила, что когда Пит и Майк отправлялись на рыбалку, то брали лодку у соседей. Где соседи ее держали?

    — В специальном сарае.

    — Полиция его обыскала?

    — Не знаю, — пожала плечами девушка. — Думаю, обыскала.

    — Может, плохо искали? В тот день на даче кто-нибудь был?

    — Нет. За две недели до убийства Томасы — это была их дача — попали в аварию.

    — Значит, дача пустовала и Майк знал об этом?

    — Верно. — В голосе Хелен появилась легкая хрипотца. — Летний сезон уже закончился, на озере никого не было. Ты думаешь?..

    — Кто там сейчас живет?

    — Кажется, никто. Детей у Томасов не было… Дорогой, может, ты прав…

    — Если я прав, то пятьдесят шесть тысяч наши. Когда ты можешь туда поехать?

    — Завтра у меня выходной. Поедем на моей машине.

    — Деньги, — задумчиво пробормотал Коннорс. — По двадцать восемь штук на брата.

    — Дорогой, а зачем вообще делить их? — с улыбкой поинтересовалась девушка.

    Конечно, подумал Расти. Незачем делить, если можно забрать все. Только для этого придется убить Хелен.

    Около четырех часов дня Расти спустился на улицу. Через десять минут Хелен подобрала его в условленном месте, а через час они уже были на озере. Расти хотел, чтобы она на всякий случай выключила фары, но это оказалось излишней предосторожностью. В этот ранний ноябрьский вечер на озере не было ни одного огонька.

    Хелен остановилась около домика Пита Тейлора. Увидев маленькое, убогое строение, в котором трудно было надолго спрятать даже дохлую муху, Коннорс понял, что ни трупа, ни денег здесь нет.

    — Пойдем сразу к сараю, где лежит лодка? — спросила девушка, доставая фонарь. — Он там, слева. Только осторожнее. Тропинка скользкая.

    Расти шел за ней в темноте по скользкой тропинке и думал: а может, избавиться от Хелен прямо здесь? Проломить голову камнем, да и делу конец? Нет, нужно сначала найти деньги и безопасное место, чтобы спрятать ее труп. Где-то должно быть надежное место.

    Лодочный сарай стоял около маленького причала. Коннорс подергал дверь, на которой висел амбарный замок.

    — Ну-ка, отойди, — велел он.

    Затем нашел камень поувесистее. За два года замок проржавел, и сбить его не составило особого труда.

    Он открыл дверь и посветил внутрь. Луч света пронзил темноту, в которой мерцали десятки маленьких красных огоньков.

    — Крысы, — объяснил Расти девушке. — Входи, не бойся. Похоже, мы не ошиблись.

    Хелен бесстрашно вошла в сарай. Расти облегченно вздохнул, когда мерзкие твари бросились врассыпную и попрятались под пол.

    Пол! Он посветил себе под ноги. Бетонный пол два года назад разбили кирками и ломами люди шерифа.

    — Я же тебе говорила, — тихо произнесла Хелен. — Они искали везде.

    Расти осветил сарай. Луч света заплясал на голых стенах, на обшитом рубероидом потолке.

    — Бесполезно. Не может быть, чтобы все было так просто.

    — Но ведь есть еще дом, — упорствовал Коннорс. — Пошли. — Он с радостью вышел на свежий воздух и неожиданно замер как вкопанный. — Ничего не заметила?

    — Нет. А что такое?

    — Крыша намного выше потолка.

    — Ну и что? — не поняла девушка.

    — Значит, есть чердак. Пошли.

    — Куда?

    — В дом. Надо найти лестницу.

    Кроме лестницы Расти на всякий случай прихватил и лом. Хелен светила фонарем, пока он устанавливал лестницу и взбирался на нее. С помощью лома Коннорс легко оторвал рубероидную обшивку, державшуюся на нескольких гвоздях. Судя по всему, потолок обшили наспех.

    Когда Расти добрался до досок, лом действительно пригодился. Доски скрипели и стонали, словно сердились, что их побеспокоили. К скрипу присоединялся писк разбегающихся крыс. Слава Богу, они бегут с потолка, подумал Коннорс. Он бы никогда не полез к этим тварям… Хелен подала фонарь.

    Просунув голову в дыру, Расти Коннорс сразу увидел черный ящик, а за ним что-то еще. Он знал, что это Пит Тейлор…

    — Что-нибудь нашел? — Голос Хелен дрожал от нетерпения.

    — Да, нашел. Держи лестницу крепче. Я спускаюсь.

    Он отдал Хелен лом с фонарем и начал спускаться, прижимая к груди черный ящик, не желая ни на секунду выпускать его из рук. Когда Хелен нагнется, чтобы заглянуть в него, он ударит ее куском бетона. Раз плюнуть! Все продумано.

    Все, за исключением… Когда Расти спустился на нижнюю ступеньку, Хелен ударила его ломом.

    Коннорс отключился минут на десять, дав девушке время сходить в машину за веревкой. Хелен умела обращаться с веревкой. Когда Расти очнулся, запястья и лодыжки были крепко связаны и ныли не меньше затылка, на котором уже начала запекаться кровь. Он увидел, как Хелен наклонилась и заглянула в металлический ящик.

    Фонарь лежал на полу и освещал ее лицо. Хелен рассмеялась и сняла очки. Поняв, что он пришел в себя, пояснила:

    — Они мне больше не нужны. Они никогда не были мне нужны. Все это для отвода глаз — и цвет волос, и лишний вес. Два года я играла толстуху, чтобы не привлекать к себе внимания. Иногда выгодно притворяться дурой, ты не находишь? — Расти захрипел в ответ. — Мы с полгода встречались с Питом, прежде чем Майку доложили о нашем романе. В тот день он взял пистолет и поехал искать Тейлора. Может, после него он собирался убить и меня. О деньгах Майк тогда даже не думал. Я не успела спросить, куда он спрятал труп и деньги. У меня были другие дела — нужно было спасать собственную шкуру. Конечно, я перепугалась и начала доказывать, что у нас с Питом ничего не было. Когда появились копы, я все еще убеждала мужа в своей невиновности. Кажется, Майк поверил, потому что на суде не сказал ни слова о нас с Питом. Знаешь, почему я ударила тебя? По той же самой причине, что и ты. Ведь ты собирался проломить мне голову, — улыбнулась Хелен. — Знаю, о чем ты думал, когда сидел в тюрьме. Для меня эти два года были не легче, чем для тебя, — та же самая тюрьма. Я заслужила эти деньги. Теперь выйду на свободу, сброшу фунтов сорок, осветлю волосы и стану прежней Хелен Краус. Только богаче на пятьдесят шесть тысяч долларов.

    Расти Коннорс попытался что-то сказать, но вместо слов раздался лишь хрип.

    — Не беспокойся, — заверила его Хелен. — Меня не найдут. Они и тебя-то найдут очень, очень нескоро. Ведь я повешу на дверь замок… К тому же нас никто не видел вместе. Так что все чисто.

    Когда она отвернулась, Расти изо всех сил выбросил вперед связанные ноги. Удар пришелся Хелен в колени, и она упала. Он быстро перекатился поближе и ударил ногами по животу. Девушка закричала от боли и отлетела к двери, которая со скрипом захлопнулась. Фонарь упал на пол, и в сарае стало темно. В ярости Коннорс бил ногами вслепую. Скоро крики прекратились, наступила тишина.

    Расти прислушивался, пытаясь уловить ее дыхание, но тишина была абсолютная. Он перекатился вперед и уткнулся лицом во что-то теплое и влажное. Задрожав от страха, отпрянул. Попытался освободить руки, но крепкая веревка не поддавалась. Тело Хелен Краус лежало у двери, мешая Расти выбраться из этого зловонного мрака. Он попробовал отодвинуть его головой, но ударился о ящик с деньгами и захрипел.

    Скоро вернулись крысы…

    Ли Чизхолм
    ЧИСТО ЖЕНСКОЕ УБИЙСТВО

    Совершенно СЕКРЕТНО № 3/119 от 03/1999

    Перевод с английского: Александр Зубков

    Рисунок: Игорь Гончарук

    На мгновение у меня даже дыхание перехватило от того, что я увидел. Я только остановился закурить сигарету, бросил взгляд в высокое узкое окно модного бутика, и пожалуйста — дамочка в обществе трупа!

    Ее звали Франсин Боучер Стаффорд. Она была не только одной из самых состоятельных и хорошо известных персон, портретами которых пестрят страницы светских хроник, но по праву считалась и самой привлекательной женщиной модного света. Ее белая, как алебастр, кожа изумительно оттенялась роскошными густыми каштановыми волосами, а черты лица были столь же красивы и строги, как у древней кельтской королевы.

    Глядя на нее, я почти забыл про труп. Он лежал на полу. Украшенный драгоценными камнями изящный кинжал торчал у него в спине, и холеные пальчики Франсин сжимали его рукоятку…

    Я работаю водителем такси в Хай-Сити или, по крайней мере, работал до недавнего времени. Городок наш курортный, расположен недалеко от Сан-Франциско. Здесь царят покой и комфорт. Есть великолепное искусственное озеро. Поле для гольфа окружают гасиенды в испанском стиле. Но все это, разумеется, лишь для богатых туристов. Мы же, коренные жители, так и ютимся в своих ветхих хибарах.

    Но я отвлекся. Франсин Боучер Стаффорд… Ей было, наверное, уже под сорок, но больше двадцати семи — двадцати восьми никто бы не дал. Что же касается покойника, то он был довольно заметной фигурой в Хай-Сити. Звали его Мартин Ульстер. Этот бутик под названием «Золотая лихорадка» принадлежал именно ему. Здесь продавались модная дамская одежда и аксессуары из кожи. Длинноволосый, с пышными усами и ястребиным носом, Ульстер носил очень живописную одежду. Представьте себе высокого, стройного и гибкого мужчину в ярко-голубой рубашке, отделанной кожаной бахромой на груди, и кожаных кирпично-красных штанах в стиле «Старая Калифорния». Женщины бегали за ним толпами. Полтора года назад Мартин Ульстер приехал в наш город, открыл свой бутик для дамочек, располагающих средствами, и с тех самых пор у него отбоя не было от покупательниц.

    Так вот, вообразите себе эту сцену: я стою у модной лавки со своей обычной ухмылкой на лице, глазею на красотку Франсин и размышляю, как мне быть. То ли пройти мимо и забыть обо всем, то ли поступить, как полагается добропорядочному, законопослушному гражданину, и сообщить об увиденном в полицию. Но только слишком долго я глазел на нее. Увидев меня, Франсин тотчас поднялась с колен, и я встретился с взглядом ее зеленых глаз. Ну и взгляд, доложу я вам! Тигрица, да и только. Заходящее солнце отлично освещало мое лицо, и она наверняка запомнила меня. Тут Франсин делает мне знак войти. Я было замотал головой, но своенравная мадам притопнула ногой, тряхнула головой и решительно показала мне на вход.

    Я повиновался, шагая как во сне. Она почти втянула меня внутрь за рукав, а потом быстро захлопнула дверь, щелкнув замком. Я оказался в довольно узком помещении. Ноги мои утопали в пушистом ковре, вокруг на плечиках была развешана дамская одежда из кожи, у стен стояло несколько манекенов, тоже задрапированных в кожу и замшу.

    Я взглянул на неподвижное тело, лежавшее почти у самой витрины, и отвернулся. Снаружи все выглядело словно в фильмах Хичкока — страшно, но немного нереально. Но находиться рядом с еще неостывшим трупом…

    — Это вовсе не то, что вы думаете, — нарушил тишину голос Франсин.

    — Конечно, нет, — с готовностью согласился я, засовывая потные руки в карманы куртки. В помещении было очень душно. Я понял, что кондиционер отключен, и это вполне естественно, ведь рабочий день уже закончился.

    — Вы знаете, кто я? — Женщина подошла ко мне почти вплотную. Руки ее лежали на бедрах, обтянутых кожаной юбкой. Высокая упругая грудь была вызывающе поднята.

    — Да, — слегка поколебавшись, ответил я.

    — Так я и думала. Вы так глазели на меня через окно…

    — Э-э… возможно. — Я облизал губы и еще раз взглянул на тело.

    — Я же сказала, это совсем не то, что вы думаете… — Она тоже избегала смотреть на покойника. — Я вошла сюда всего минуты три назад и обнаружила его лежащим на полу, — продолжала Франсин, — а потом вы заглянули в окно и увидели меня. Естественно, я вынуждена была позвать вас, чтобы объяснить ситуацию. Иначе вы могли бы неправильно все истолковать и поднять шум… Мартин Ульстер мертв. Я в этом совершенно уверена. И никто ему уже не поможет. Но мне вы помочь можете. Просто не сообщайте об этом в полицию. Ведите себя так, будто ничего не произошло.

    — Другими словами, забыть, что я вас здесь видел?

    — Именно. Я не имею никакого отношения к этому убийству. Мартин и я были друзьями. Больше, чем друзьями, можно сказать, партнерами. Мы знали друг друга много лет. Я помогла купить ему этот магазин, но наше сотрудничество мы хранили в тайне. Вы ведь понимаете, как это бывает? — Она устремила на меня холодный взгляд своих зеленых глаз.

    — Ну, разумеется, — ответил я с многозначительной усмешкой видавшего виды таксиста. Когда десять лет водишь «тачку», да еще по ночам поневоле становишься свидетелем тайного, так сказать, «сотрудничества», приучаешься держать язык за зубами.

    В магазине было чертовски душно. Обливаясь потом, я старался держаться в тени вешалок, ведь еще не стемнело и люди с улицы нас могли увидеть. Я чувствовал, что если правильно себя поведу, то смогу извлечь немалую выгоду из создавшейся ситуации. Это будет не измятая десятка или двадцатка, которую мне, заговорщически подмигнув, совали в руку. Теперь у меня были все шансы сорвать настоящий куш, который позволил бы многое изменить в моей жизни. Плевать я хотел на этого Мартина Ульстера, живого или мертвого, но деньги… о, это совсем другое дело.

    — Очень хорошо. Я вижу, вы вполне светский человек, мистер…

    — Называйте меня мистер Аноним, — сказал я, — кто знает, что позднее придет вам в голову, а я вовсе не горю желанием стать жертвой номер два.

    — Идиот! Да вы просто клинический идиот! — Ее зеленые глаза блеснули бешенством, но она быстро овладела собой, и голос ее снова зазвучал холодно и размеренно: — Итак, вы все еще не верите мне?

    — Послушайте, ну что вам за разница, верю я вам или нет? На мой взгляд, это типично женское преступление. Заколоть человека прелестным небольшим кинжальчиком может только бешено ревнивая особа женского пола. Этот Ульстер был большой ходок по дамской части. Думаю, немало ревнивых дамочек хотели бы отправить его на тот свет по той лишь причине, что он предпочел им другой объект страсти. Помните, как у Шекспира: «О, ревность, зеленоглазое чудовище…»?

    — Так вы к тому же еще и любитель поэзии? — Она с нарочитым презрением посмотрела на меня, задержав взгляд на моей бесформенной твидовой куртке и мешковатых неглаженых брюках. — Вы что, философ-бессребреник, набравшийся каких-нибудь завиральных идей?

    — Да нет, мэм, что вы. Я простой человек. Только очень бедный.

    Франсин облегченно вздохнула. Такого рода проблемы она, очевидно, привыкла решать без труда. Я стоял как настоящий кретин, преданно глядя на нее и ожидая вознаграждения. Она открыла кожаную сумочку и вынула бумажник.

    — Вот, — сказала она, вытащив почти все деньги и сунув их мне, — это все, что у меня есть. Возьмите.

    При слабом свете лампочки, горевшей в глубине помещения, я разглядел пять сотенных бумажек, пару двадцатидолларовых и одну десятку. Мое молчание ясно свидетельствовало о том, что я разочарован.

    — Ну, пожалуйста, здесь все, что у меня есть с собой. Эти деньги, — она показала мне две двадцатидолларовые купюры, оставшиеся в бумажнике, — мне нужны, чтобы добраться до Сан-Франциско. Там сегодня большой прием. Я не собиралась ехать и даже предупредила хозяина, что не смогу у него быть. Но теперь мне крайне важно, чтобы меня увидели на этом рауте. И репортеры тоже.

    — Вы вполне можете успеть, но ведь вас обязательно узнают в аэропорту.

    — Я не собираюсь лететь самолетом. Я приехала сюда и уеду на машине моей горничной.

    Да, век живи — век учись, подумал я. В ловкости этим великосветским дамам не откажешь.

    — Ну, так что? — нетерпеливо спросила Франсин. Голос ее звучал чуть резче, чем прежде.

    — А что вы имеете в виду? — Я переступил с ноги на ногу и невозмутимо скрестил руки на груди. Но нервы у меня были напряжены до предела.

    — Возьмете деньги и согласитесь молчать? Так вы поможете нам обоим выйти из этой деликатной ситуации.

    — По правде говоря, я не совсем разделяю это мнение. Ведь на кону стоит ваша безупречная репутация женщины и супруги, честь старинной почтенной фамилии, наконец, моя репутация законопослушного гражданина.

    — Чем вы зарабатываете на жизнь? — резко оборвала она меня.

    — Я водитель такси, мэм, — с достоинством ответил я.

    К сожалению, нас, таксистов, часто совершенно безосновательно подозревают во всякого рода нечистоплотных сделках и отсутствии сочувствия к ближнему.

    — Мне следовало бы самой догадаться, — насмешливо произнесла Франсин. Сарказм, звучавший в ее словах, заставил бы покраснеть и толстокожего бегемота. — Так чего же вы хотите?

    — Я полагаю, мое молчание в этой злосчастной ситуации стоит гораздо больше пятисот пятидесяти долларов. Много больше… — При этом я многозначительно усмехнулся своей «таксистской» ухмылкой.

    — Пьявка, — негромко произнесла она, — настоящая пьявка.

    — Как вам угодно, — ответил я, твердо намереваясь до конца вести себя вежливо и дружелюбно. — Но должен признаться, что мне очень нравится вот этот громадный бриллиант на среднем пальце вашей левой руки. Если не ошибаюсь, это изделие знаменитой ювелирной фирмы «Фоксворт»? У меня есть кое-какие связи, и я мог бы продать этот камень. Возможно, его пришлось бы сначала разрезать. В этом случае я, конечно, не получу миллион баксов, заплаченных за него вашим мужем, но все равно этих денег мне с избытком хватило бы до конца жизни. Ведь я человек скромных потребностей.

    — Вы, должно быть, шутите, — насмешливо произнесла Франсин. — Я не могу передать его кому-нибудь или продать. Гарри, мой муж, сразу поинтересуется, почему я его не ношу. Да это заметили бы все мои друзья и знакомые!

    — А почему бы вам не носить кольцо с поддельным бриллиантом? Кто заметит, что подлинный камень исчез, если копия будет хорошая?

    — Это станет известно почти сразу же, — грустно произнесла она и замолчала.

    Я понял, что женщина говорит правду, и, поставив крест на возможности одним махом получить четверть миллиона долларов, мягко перешел к осуществлению более сложного и рискованного варианта.

    — Тем не менее бриллиант на вашем пальце — настоящий «Фоксворт»?

    Франсин кивнула. По крайней мере, она вела себя честно и не пыталась одурачить меня.

    — С кольцом ничего не выйдет, — сказала она решительно.

    — Ошибаетесь. Отлично все выйдет. Вы его потеряете. Иными словами, оставите мне его в залог. Затем, жутко расстроенная потерей, объявите об огромном вознаграждении тому, кто его вернет. А найдет его бедный, но честный таксист, убирая салон своей машины! Вознаграждение, естественно, должно быть соизмеримо со стоимостью кольца, чтобы у бедного таксиста был хороший стимул проявить свою честность. Таким образом, мы с вами оба окажемся в выигрыше. Вы получите назад свое кольцо, а я — деньги, и никто ни о чем не узнает.

    — Нет, это не годится, — возразила Франсин после недолгого раздумья. — Ведь в этом случае мне придется уже завтра заявить о пропаже. Если вы сообщите о находке кольца, это будет означать, что я находилась в Хай-Сити как раз сегодня. А ведь именно это я и стараюсь скрыть.

    Я вынужден был признать ее правоту.

    — Вы должны довериться мне, — быстро заговорила она. — В конце этой недели я, никого не предупредив, приеду сюда повидать друзей. Так как никто не будет меня ждать в аэропорту, мне придется взять такси. Ваше такси! Тогда мы и осуществим этот план с кольцом.

    Я с восхищением взглянул на нее. Вот это голова! А какое самообладание! Я сразу поверил ей, но счел нужным предупредить:

    — Хорошо. Я подъеду в аэропорт в пятницу вечером как раз к прибытию рейса восемь тридцать. Вы должны быть на борту этого лайнера. Завтра рано утром я отправлюсь на рыбалку, так что не услышу о смерти вашего приятеля Мартина Ульстера. Но в пятницу вечером я вернусь в Хай-Сити и, если вы не прилетите, сообщу в полицию о том, что в понедельник вечером около магазина Мартина встретил некую очень известную светскую даму…

    — Этого вы могли бы и не говорить, — холодно произнесла Франсин. — Если я даю слово, то держу его. В пятницу вечером на мне будет каштановый парик и оранжевый брючный костюм. Так что вы меня сразу узнаете.

    Я кивнул, довольный тем, что имею дело с женщиной, которая заблаговременно продумывает все детали.

    — А теперь давайте выбираться отсюда. — Голос ее снова зазвучал резко и повелительно. — Вы пойдете первым. Становитесь на четвереньки и ползите к задней двери, чтобы вас не было видно снаружи. Я последую за вами, вот только надену этот парик.

    И она вытащила из сумки курчавый парик в стиле афро. Вместо того чтобы поскорее покинуть это опасное место, я, как зачарованный, смотрел, как она преображается. «Чертовски полезная вещь эти парики», — решил я.

    — Ступайте, — прошипела Франсин, сверкнув зелеными глазами из-под густой шапки кудрявых завитков. — Убирайтесь! И не вздумайте бежать, когда выберетесь отсюда. Ведите себя спокойно и естественно.

    — Не сомневайтесь, мэм, — ответил я, опустился на колени и быстро пополз мимо нее и распростертого тела Мартина Ульстера. Добравшись до двери, я поднялся на ноги, а потом с минуту постоял в тени деревьев тихого переулка, с наслаждением вдыхая свежий, прохладный воздух. Затем, следуя полученным указаниям, преодолел желание бежать со всех ног и неторопливо зашагал по переулку до его пересечения с широкой улицей. Там я влился в поток пешеходов, идущих по своим делам, и направился домой. В правом кармане моей куртки лежали честно заработанные пятьсот пятьдесят долларов, и, хотя рубашка моя все еще липла к потной спине, я не имел оснований пенять на судьбу, пославшую мне это небольшое приключение.


    Рыбалка прошла великолепно. Несколько дней я, как и обещал, провел в глуши, у озера Тахо в штате Невада. Ловил рыбу и мечтал об обещанном мне крупном вознаграждении. Хвала небу, не перевелись еще на свете богатые женщины, имеющие тайны, ради сохранения которых они готовы были на все.

    Цена за мое молчание составила кругленькую сумму в сто пятьдесят тысяч долларов. Неплохо, верно? Может быть, вы читали об этом в газетах или видели интервью со мной по телевидению? Со счастливой идиотской улыбкой я рассказывал, как, услышав по радио о пропаже кольца, понял, что вез в своем такси Франсин Стаффорд, и вспомнил о мусорных пакетах, висевших в задней части салона моей машины, содержимое которых я случайно высыпал в домашний бак, откуда мусор увозят раз в неделю. Я тут же побежал к мусорному баку, опрокинул его и увидел сверкнувший в лучах солнца бриллиант.

    У Франсин Боучер Стаффорд телевизионщики взяли интервью у самого трапа авиалайнера. Она со своим стареющим мужем-аристократом отправлялась на отдых в Европу. Франсин рассказала, как в такси она сунула бумажную салфетку в пакет для мусора, не подозревая, что в это время у нее с пальца соскользнуло кольцо. Она почти рыдала от благодарности, вспоминая, как незнакомый таксист вернул ей подарок «дорогого Гарри». Если вы не видели этого, то многое потеряли.

    Сейчас я довольно состоятельный человек. Магазин Мартина Ульстера принадлежит теперь мне. Правда, продается в нем не женская одежда из кожи, а… парики. Да-да, не удивляйтесь, мужские и дамские парики. Я научился неплохо разбираться в качестве товара, и дело идет совсем недурно.

    Большую часть времени я провожу в путешествиях со своей женой Мэри. Ей всегда хотелось посмотреть мир. Теперь мы можем себе это позволить. Кроме того, на Мэри очень тяжелое впечатление произвело убийство Мартина Ульстера. Ведь это единственное нераскрытое преступление у нас в Хай-Сити. Наверное, Мэри и в самом деле было необходимо сменить обстановку и уехать, тем более что она и так собиралась это сделать, правда, не со мной, а с… Мартином. Да-да, моя Мэри, маленькая, худенькая, с копной мягких светлых волос и большими голубыми глазами, именно она, а не модные, хорошо сохранившиеся светские дамы, владела сердцем Мартина Ульстера. Он сам мне об этом сказал перед своей смертью. А я, прежде чем сбить его с ног хорошо рассчитанным ударом в солнечное сплетение, а потом еще одним, нанесенным в голову, посетовал, что все так получилось, ибо терпеть не могу расставаться с тем, что мне принадлежит. К счастью, никто из проходивших мимо магазина не заглянул в окно и не увидел нашу драку, иначе свидетелем оказался бы кто-то другой, а раскошеливаться пришлось бы уже мне.

    Когда Мартин упал, я заметил на витрине кинжальчик и прикончил им соперника. Все получилось как нельзя лучше. Зная репутацию Мартина, вряд ли кто-нибудь стал бы сомневаться, что убийство это — дело рук какой-нибудь ревнивой дамочки. Как бы то ни было, но я благодарен Ульстеру за то, что он сумел сохранить свою связь с Мэри в тайне.

    Ну а мне просто повезло, что позднее, возвращаясь к своему такси, я на несколько мгновений задержался, чтобы закурить сигарету. Я поднял глаза и увидел, как кто-то другой нагнулся над телом…

    Стюарт М. Камински
    СМЕРТЬ БУКИНИСТА

    Совершенно СЕКРЕТНО № 4/120 от 04/1999

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Когда я вошел в книжный магазин, Мартин Кифер стоял за деревянной конторкой. Редеющие пряди черных волос прикрывали плешь. Подтяжки, синяя рабочая рубашка, небольшой животик — словом, типичный американский букинист, у которого на каждый случай была приготовлена соответствующая цитата из книг известных писателей.

    Несколько минут тому назад минуло девять часов, пришло время закрываться, но Кифер всегда оставался до половины десятого. Я знал о Кифере многое, поскольку проводил долгие часы в этой убогой лавчонке, где царил застоялый запах старой кожи и пожелтевших страниц.

    Он неохотно посмотрел на меня поверх оправы бифокальных очков, оторвавшись от своего любимого занятия — чтения томика стихов. На его физиономии отражался полный набор привычных для него чувств: подозрение, неприязнь и раздражение. Когда я закрыл за собой дверь, Кифер лишь покачал головой и снова уставился в книгу. Услышав, как щелкнул замок, он досадливо вздохнул:

    — Твоя мать говорит, что тебе дали роль в какой-то постановке в Акроне.

    — В Детройте, — ответил я, — и пока еще не дали. Только собираются.

    — У меня был тяжелый день, Бертон. И я не расположен к разговорам на темы: чем-ты-мне-обязан или как-ты-относишься-к-Луизе.

    Кифер снял очки, потер нос, опять водрузил очки и, подняв глаза, увидел в моей руке револьвер. Отложив книгу, он склонился над конторкой и стал что-то писать на желтом листе бумаги.

    — У меня револьвер, — сказал я.

    — Вижу. — Он продолжал писать. — Я уже выключил кофеварку, но на чашку там, должно быть, еще осталось. Налей и убирайся.

    — Как ты думаешь, почему я пришел?

    Кифер хмыкнул.

    — Можешь ли ты хоть на секунду, интереса ради, представить, что я — это он?

    — Он? — переспросил Кифер с тяжелым вздохом, который должен был дать мне знать, насколько ему противно мое надоедливое присутствие.

    — Убийца книготорговцев, — уточнил я, подходя ближе.

    — Нет, не могу. Даже на секунду.

    Он кончил писать и посмотрел на меня.

    Два книготорговца, владельцы небольших книжных лавок, специализировавшихся на том, что они называли раритетами, были застрелены на прошлой неделе.

    — Это я убил их.

    — Вилински и Томаса? — Кифер лишь хмыкнул, намекая, что детские фантазии его пасынка не заслуживают даже насмешки.

    — Вилински весил не больше ста двадцати фунтов. Мне пришлось подойти к нему вплотную, чтобы уложить с первого же выстрела. — Я сделал еще шаг. — В «Трибюн» говорилось, что ему было восемьдесят два года. Но выглядел он не старше восьмидесяти. А вот Томас как мишень был покрупнее. Застал его во время ланча, когда он расправлялся со своим «буррито». И стой я к нему вплотную, как к Вилински, меня бы забрызгало вареными бобами.

    — У тебя какое-то мрачное чувство юмора, — сказал Кифер. — Насколько я понимаю, кофе ты не хочешь. Так что выключи свет и закрой за собой дверь.

    Теперь я стоял от него в нескольких футах и не сводил с него глаз.

    Люди, видевшие нас вместе, считали, что мы отец и сын. На то были свои резоны. Кифер в самом деле был похож на моего покойного отца, и я не сомневаюсь, что поэтому Луиза и вышла за него замуж.

    — Я придерживаюсь определенного порядка действий, — произнес я. — Вилински был утром, Томас днем, а ты будешь вечером. В каждом случае другое оружие. Следующая жертва расстанется с жизнью в полночь. Я наметил Френсис Фонсеку. Что ты думаешь?

    Кифер отошел от конторки и снял с вешалки мятый серый пиджак и потрепанную широкополую шляпу. Он утверждал, что в свое время эта вешалка принадлежала Вильяму Дину Хоуэллу.

    — Женщину? — переспросил он. — Нарушая свою систему?

    — В этом-то и есть вся прелесть, — сказал я, наблюдая, как он натягивает пиджак. — В вариантах системы.

    — И с чем же ты выступишь на бис?

    — Ни с чем. Она будет последней. Я убил их, лишь чтобы прикончить тебя и остаться вне подозрений.

    Кифер оцепенел и уставился на меня — на этот раз в его взгляде не было презрения.

    — В детективной литературе встречаются такого рода ситуации: Эд Макбейн, Уильям Байер, Ардис…

    — В литературе, — прервал я. — Но не в жизни.

    — Иди домой, Бертон. Нам больше не о чем говорить.

    Кифер обошел конторку и глянул на дверь у меня за спиной. Торговая площадь была пуста.

    — Я пришел не разговаривать. Я пришел, чтобы убить тебя. — Я вскинул револьвер и сделал шаг назад, преграждая ему путь к дверям. — Этого не избежать, как нельзя остановить время. Я или убью тебя, или вечно буду страдать от унижения.

    — Это же… — Он попятился. — Убирайся отсюда! Немедленно!

    — Слишком поздно!

    Кифер схватил стопку книг, лежавших в корзинке слева от него, и прижал ее к груди. Я тщательно прицелился — он невольно помог мне, застыв на месте, — и выстрелил. Кифер рухнул навзничь; шляпа отлетела в сторону, а Роберт Форстер лег на «Бродячую луну». Я подошел к дверям и щелкнул выключателем. Свет фонарей с торговой площади пробивался сквозь окна. Кифер издал неприятный звук, напоминающий гоготанье Даффи Дака. Подойдя, я опустился на колени, взял зажатые у него в руках книги и застыл в ожидании.

    Я испытывал большое желание всадить в него еще одну пулю, но мне не хотелось поднимать излишнего шума и тем более нарушать порядок действий. Понимаете ли, я не убивал ни Вилински, ни Томаса, но их убийства вдохновили меня. И если тот, кто прикончил их, в ближайшее время не даст о себе знать, мне в самом деле придется застрелить Френсис Фонсеку.

    Я стоял на коленях рядом с Кифером, пока окончательно не убедился, что он мертв. Меня поразило, до чего легко оказалось отправить его в мир иной. Все шло как на репетиции, когда все действия совершаются предписанным порядком, разве что с небольшими изменениями, которые необходимо вносить в последнюю минуту. На деле же все было куда проще. Я спланировал свои действия, отрепетировал их, подготовился — и вот все кончено.

    Тридцать лет Мартин Кифер издевался над моей матерью, высмеивал ее и обкрадывал. Она вступила в этот брак молодой вдовой с десятилетним сыном на руках и постепенно превратилась в запуганное одинокое существо. Мой отец оставил матери более чем приличное состояние, и я надеялся, что смогу целиком отдаться своему призванию, вместо того чтобы торговать обувью. Но с каждым годом коллекция Кифера росла, счет матери и ее решимость съеживались и уменьшались, а мой талант перестал расти и развиваться. «Я счастлив, что рассчитался с тобой, Приятель Джонни», — в лучших традициях Марлона Брандо прошептал я над трупом Кифера. Я же актер.

    Вынув из кармана пластиковый мешок, я кинул в него четыре книги вместе с револьвером и поднялся. Спокойно, еще спокойнее. Близится конец первого действия.

    Занавес. Аплодисменты. Заинтересованность. Разговоры за кофе и сигаретами во время антракта. «Разве этот молодой человек, Бертон Тайлер, не восхитителен? Просто молодой Джеймс Стюарт».

    Уже далеко не так молод, подумал я. Немало воды утекло.

    Я оттащил тело Кифера за конторку и нагнулся к телефону. Из-за недостатка света мне пришлось чуть ли не уткнуться носом в него, набирая номер Луизы. Она сняла трубку после третьего звонка.

    — Алло? — В ее голосе было отчаянное желание, чтобы на другом конце линии никого не оказалось.

    — Привет, Луиза, — весело сказал я — чистый Гэри Грант. — Это я, Бертон.

    — Мой сын?

    — Он самый. Утром я выезжаю из Детройта.

    — Это прекрасно. Будь осторожен за рулем.

    — По приезде я хочу поговорить с тобой и Кифером.

    — Не думаю, что это хорошая мысль.

    — Я буду сплошное очарование. Предупреди его, что я приезжаю. Спокойной ночи, Луиза.

    Что ж, могло быть и хуже. Большую часть ночи мне придется добираться до Детройта, и на сон останется лишь час-другой. Я рассчитаюсь в мотеле и двинусь в обратный путь в тот час, когда Карин, помощница Кифера, уж точно обнаружит его тело.

    Полой рубашки я вытер телефонную трубку и встал, бросив последний взгляд на Кифера, который сейчас напоминал марионетку из постановки «О, наш папа, бедный папа…», что я играл в Кеноше в 1981 году. Он стоял за дверью, вглядываясь в темноту за стеклянной панелью. Увидев меня, постучал.

    — Закрыто, — сказал я хриплым голосом Кифера.

    — Очень важно, — ответил человек, стараясь рассмотреть меня.

    Выйти из магазина можно было только через эту дверь. И я должен был заставить его убраться.

    — Завтра, — сказал я.

    — Всего минуту, — взмолился он. — Только спросить!

    — Спрашивайте.

    — Вы Мартин Кифер?

    — Да.

    — Уже поздно. Я не могу кричать из-за двери. Уделите мне всего минуту.

    Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Проклятье.

    Ну, ладно. Ты актер. Так докажи свое умение. Нагнувшись, я нащупал шляпу Кифера, нахлобучил ее на глаза и сдвинул очки на кончик носа, чтобы смотреть поверх них. Я наблюдал за Мартином Кифером тридцать лет, и уж сыграть-то его смогу легко. Прихватив мешочек с книгами, я ссутулился и направился к дверям.

    — Прошу прощения, что так поздно, — сказал человек, когда я впустил его.

    — Вы опоздали, — устало произнес я. — Приходите утром.

    — Мне всего лишь взять несколько книг. Плачу наличными. Утром я никак не могу.

    Он был примерно моих лет, может, на год-другой моложе, этакий невысокий тип в элегантном костюме и с папкой в руках.

    — Послушайте, — сказал я, изо всех сил стараясь изображать Кифера. — У меня был длинный, тяжелый день. На аукционе я упустил из рук полное собрание Кларенса Мулдорфа, и кто-то утащил у меня из-под носа «Дело об убийстве епископа». Я не припоминаю, чтобы вы звонили или о какой книге шла речь…

    — Вы говорили, что у вас есть первоиздания с автографами. Мне нужен подарок для матери, — объяснил он. — У нее день рождения. Сегодня вечером.

    — Оставайтесь на месте, — сказал я, тыкая в него пальцем, чтобы ему не пришло в голову зайти ко мне за конторку.

    Кивнув, он уставился на меня. Я перешагнул через труп Кифера и направился к шкафу с раритетами. Он был закрыт. Опустившись на колени, я пошарил в карманах Кифера и нашел связку ключей. Поднявшись, увидел, что посетитель сдвинулся с места, но не намного. На кольце был только один ключ, подходящий к замку шкафа. Нащупав его, я открыл дверцу.

    — Я ценю ваше внимание, — сказал он.

    Что-то буркнув, я вытащил несколько книг.

    — Могу ли я включить…

    — Нет, — остановил я его, когда он направился к выключателю. — Я не хочу больше визитов клиентов и весь свой товар помню наизусть.

    Открыв первую книгу, я прищурился и прочел:

    — «Как приобретать друзей и оказывать влияние на людей». Подписано «Для Сигрид. Дейл Карнеги».

    — Нет, — сказал он.

    — «Остров пингвинов», Анатоль Франс… «Убийство Роджера Акройда» Агаты Кристи.

    — Прекрасно.

    — Берете?

    — Нет. Я хочу выяснить, что у вас есть, и потом решу.

    Я назвал ему Филиппа Уайли, Аниту Лоос, Фила Риццуто, Эдну Бест и Уилла Каппи, пока наконец не добрался до «Пейтон-плейс» Грейс Металлиус.

    — Как она надписана?

    — «Джорджетте от Грейс», — прочел я.

    — Беру, — сказал он, подходя к конторке. — Сколько?

    — Сто четыре доллара.

    Будь он на пару дюймов повыше и повнимательнее, он бы увидел труп Кифера.

    — Вы принимаете карточки «Мастеркард»?

    — Нет.

    — А на витрине сказано…

    — Машина поломалась.

    — Неважно, — произнес человек. — Через пару минут она не будет вас волновать.

    Он вытащил из папки очень большой револьвер и прицелился в меня.

    Я нырнул за древний кассовый аппарат, который, по словам Кифера, когда-то принадлежал О’Генри. Налетчика сотрясала дрожь, а дуло смотрело точно в ту же точку, куда я сам всадил пулю Киферу.

    — Выходите оттуда.

    — Деньги в…

    — Денег у меня хватает, — оборвал он меня. — Вы знаете, кто я такой?

    — Нет.

    — Меня зовут Джек Джионетти.

    То, что он назвался, было зловещим признаком.

    — Я плохо запоминаю имена, — признался я.

    — Вы будете третьим. Выходите оттуда. И пошевеливайтесь.

    — Чёрт возьми! Вы делаете ошибку. Я не Мартин Кифер. — Я снял шляпу. — Смотрите. Я не Кифер. Кифер старше. Я соврал вам.

    — Меня это не волнует. Вы продаете книги. Я ненавижу книги и тех, кто ими торгует. Выбирайтесь оттуда! — заорал он. — И немедленно!

    — Подождите. Я тоже ненавижу книги. Посмотрите… Вот в этом пакете… Я вам покажу. Вот.

    Одной рукой я вытащил том «Наши сердца были молодыми и веселыми», а другой вцепился в рукоятку револьвера, покоящегося в пакете. Мужчина осторожно взял у меня книгу и поднял повыше, чтобы рассмотреть.

    — Вы расстреливаете книги?

    — Я их ненавижу, — сказал я, вытаскивая еще два тома в твердых обложках.

    Я дал ему понять, что он может зайти за конторку, и Джионетти, предусмотрительно не опуская револьвера, который продолжал подрагивать, сделал шаг вперед. Я отошел, потянув с собой на край конторки пластиковый мешок, а он, наклонившись, уставился на труп Кифера.

    — Вот это и есть Кифер.

    — Вы его застрелили?

    — Как и книги.

    — Почему?

    Это был хороший вопрос.

    — Некоторые чувства и эмоции носят слишком личный характер, чтобы говорить о них, — объяснил я.

    В маленькой комнатке на задах магазина громко звякнул будильник.

    — И мы оба оказались в одном и том же месте… — с подозрением сказал Джионетти.

    — В городе не так много букинистических лавок.

    — Кроме этой, еще три.

    — Вы, должно быть, имеете в виду заведение Маклина. В нем торгуют нераспроданными остатками тиражей. Большое яркое помещение. Семейный бизнес.

    — Значит, два. Я вам верю, но все же мне придется убить вас. Вы просто сумасшедший, и, кроме того, вы знаете мое имя. Если вас поймают… Где он?

    — Что?

    — Револьвер, из которого вы его пристрелили.

    — Да вот он, — сказал я, вынимая револьвер из пакета и наводя на него.

    На этом мы могли бы и покончить. Я был бы только рад, если бы он убрался восвояси. Джионетти выстрелил, когда я сместился вправо, переступив через тело Кифера. Мне показалось, что я получил удар ломом в грудь. Свалившись рядом с Кифером, я тоже выстрелил. Окно разлетелось вдребезги. Джек Джионетти ответил очередным выстрелом, но я уже был в темноте за полками. Его пуля врезалась в тело Кифера, и я увидел, как труп удивленно дернулся. И, проваливаясь в темноту, я продолжал раз за разом нажимать курок…


    Спустя двое суток я пришел в себя в больничной палате. В моей груди по-прежнему торчал тот самый лом, который забыли вынуть. Я попытался сделать вдох.

    — Дышите спокойнее, полной грудью, — услышал я незнакомый женский голос.

    Я подчинился. Чернильная тьма стала медленно расплываться, и наконец я открыл глаза. На стуле рядом с кроватью сидела мать в парадном платье с красными розами, а надо мной склонилась медсестра в белом халате, пухленькая блондинка с симпатичным круглым лицом. За ее спиной, прислонясь к стене, стоял какой-то мужчина. Его коричневый костюм явно нуждался в утюге, а подбор галстука заслуживал самого серьезного осуждения. Покусывая ногти, он внимательно изучал результаты своих стараний, после чего равнодушно посмотрел на меня. Он был копом. Я закрыл глаза.

    — Мартин мертв, мой дорогой мальчик, — радостно сообщила мать.

    — Великолепно, — сказал я и быстро поправился, пробормотав: — Мне очень жаль.

    Когда я снова открыл глаза, матери и медсестры уже не было. Коп на этот раз сидел на стуле у стены.

    — Вы убийца, — сказал он. — «Выстрел во тьме». Была в прошлом году такая постановка. И вы играли в ней убийцу.

    Встав, он подал мне стакан с торчащей в ней соломинкой. Я сделал глоток.

    — Болит, — простонал я, отставляя стакан. — Я его не убивал.

    Он поставил стакан на столик. В палате пахло спиртом.

    — В пьесе, — прохрипел я, — я был дворецким, а не убийцей.

    — Моя фамилия Берман. Вы ранены в грудь. Пробито легкое. Вам повезло.

    — Джионетти…

    — Мертв. Вы знали, как его зовут?

    — Он мне сказал.

    — У меня есть брат, который хочет стать актером. Ему под пятьдесят. У него хороший бизнес: сдает в аренду мусороуборочные машины на Шестнадцатой стрит. Дело идет как надо, но вы же знаете, как это бывает, когда в голову что-то втемяшится — хочу стать писателем, актером, воздушным акробатом.

    Я кивнул.

    — Хотите рассказать, что там случилось?

    — Он вошел в магазин моего отчима, — тихо сказал я, изображая пациента, который только приходит в себя. — Назвался и сказал, что он убил двух других. Начал стрелять… Мой отчим только что купил револьвер… Узнав о гибели двух других букинистов… Он как раз показывал его мне. Я схватил его, прицелился в Джионетти… вот и все.

    Помявшись, Берман вытащил из кармана диктофон:

    — Не против?

    Я кивнул, и он включил его.

    — Звали его не Джионетти. Он соврал. Только не спрашивайте меня почему. Его звали Кларк Симонсон. В доме у него была целая коллекция огнестрельного оружия, включая и то, из которого он убил двух других торговцев. Детей нет. Жена умерла, и у него был книжный магазин в Кливленде. Год тому назад он на чем-то свихнулся. Подробности неизвестны.

    — Странно, — сказал я.

    — Мне доводилось слышать еще более странные вещи. Ваша матушка сказала, что вы звонили ей из Детройта примерно за час до того, как Симонсон стрелял в вас и Кифера.

    — Звонил ей из магазина…

    — Вы остановились в мотеле в Детройте и не собирались покидать его до завтрашнего дня. Ключи были у вас в кармане.

    — Позвонил Мартин, мой отчим. Сказал, что хочет поговорить о Луизе, моей матери. Будьте любезны, дайте попить.

    Он исполнил мою просьбу. Вода была тепловатой.

    — Он сказал, что дело не терпит отлагательства, — продолжил я. — И я предполагал, поговорив с матерью, возвратиться в Детройт. Мне там обещают роль.

    — В трупе Кифера нашли две пули. Одна из револьвера Симонсона. Вторая из вашего.

    — Не из моего. А из револьвера Мартина. Должно быть, я попал в него, когда в темноте стрелял в Симонсона. Ужасно.

    — Коронер говорит, что Кифер был убит выстрелом из вашего револьвера. Он был уже мертв, когда Симонсон стрелял в него, да и в любом случае пуля попала в руку и не могла убить его.

    Я закрыл ладонью глаза и издал скорбный стон:

    — Я убил Мартина. О Господи, я убил его.

    — Мне тоже так сдается, — согласился Берман.

    — То есть он не был мертв, когда Джионетти…

    — Симонсон, — поправил Берман.

    — Раньше я никогда в жизни не стрелял из револьвера, — всхлипнул я.

    — Книги… Кто-то прострелил четыре книги. Они лежали на конторке. И на одной из них была кровь Кифера.

    Я удивленно уставился на него.

    — Луиза говорит, что вы не ладили с Кифером. Чего это вдруг вы сорвались с места, стоило ему позвонить?

    — Из-за матери. Он сказал, что это спешно, речь пойдет о Луизе.

    — У Кифера не было разрешения на оружие. Почему он купил его незаконным образом?

    — Понятия не имею. Он боялся.

    — Берт, — сказал Берман и со вздохом поднялся. — Я бы хотел дать вам кое-какой совет. Ваша история — сплошное дерьмо. Я думаю, вам потребуется хороший адвокат.

    — Мне тоже так кажется, — согласился я.

    Сунув диктофон в карман, он направился к дверям, но остановился.

    — Еще один вопрос. Ничего общего с этим делом.

    — Какой именно?

    — Мой брат немного смахивает на вас. Как называется та пьеса, где вам собираются дать роль в Детройте?

    Надя Миронюк
    ДЬЯВОЛЬСКИЙ СТАНОК

    Совершенно СЕКРЕТНО № 5/121 от 05/1999

    Рисунок: Игорь Гончарук

    5 октября в 9 часов утра главный редактор литературного еженедельника «Ист стар джорнал» Эд Свэйзи вошел в свой роскошный кабинет на Парк-стрит, 12. Закрыв за собой дверь, он закурил и блаженно улыбнулся. Последние полгода дела в «Ист стар» шли все лучше и лучше. Тираж журнала неуклонно возрастал, а количество подписчиков уже перевалило за несколько сот тысяч. При всем при этом «Ист стар джорнал» никак нельзя было упрекнуть в потворстве массовому вкусу. Среди произведений, которые Свэйзи предлагал своим читателям, не было места крутым детективам, мистическим триллерам или повестям в стиле «фэнтази». Все это он считал недостойным серьезной современной литературы и принципиально не рассматривал в качестве возможного наполнения своего «интеллектуального» журнала. Тонкие литературные «вещицы», на которые у Эда был свой особый нюх, — вот что составляло основу и гордость «Ист стар джорнал» и что отличало его от множества аналогичных изданий Восточного побережья.

    Внезапно тишину кабинета нарушил телефонный звонок. Эд поднял трубку.

    — Мистер Свэйзи, офицер Корриган, служба безопасности. Пришел посыльный из «Экспресс-мэйл», принес пакет с рассказами. Обратного адреса на конверте нет. Занести пакет вам или…

    — Спасибо, офицер, занесите его мне. — Эд повесил трубку.

    Через пять минут стопка рассказов уже лежала у Свэйзи на столе.

    — Ну-с, посмотрим, посмотрим. — Эд перевернул первую страницу и погрузился в чтение.

    «Уважаемый мистер Свэйзи. — Рукописный текст, предваряющий около тридцати печатных страниц, отличался резким левым наклоном. — Мы не имели чести быть представленными друг другу. Однако некоторые сведения о Вас, которыми я располагаю, дают мне основание надеяться на то, что Вы сможете верно истолковать все нижеизложенное.

    Это мой первый литературный опыт, и, клянусь всем, что имею, я бы не смог доверить его никому, кроме Вас.

    Надеюсь, рассказы Вас заинтересуют. Более того, Вы захотите их напечатать.

    В противном случае, к сожалению, Вас постигнет череда необъяснимых неприятностей, поток которых Вы не сможете остановить.

    Остаюсь преданный Вам У.Л.

    P.S. В гонораре я не нуждаюсь».

    Еще раз перечитав преамбулу, Свэйзи нахмурился и набрал номер телефона охраны.

    — Корриган, никогда больше не принимайте никаких рукописей без обратного адреса.

    — Да, сэр! Но вы же сами сказали…

    — Да, я сказал. Но теперь уже пожалел об этом.

    — О’кей, сэр!

    Отложив в сторону принесенные рассказы, Свэйзи занялся текущей работой. И до конца своего рабочего дня больше о них не вспоминал.

    Выйдя из офиса около десяти вечера, он направился на платную стоянку Хэтвелла. Кивнув сторожу, Свэйзи повернул голову и не поверил собственным глазам. Место, на котором обычно стоял его темно-синий «бьюик» модели 1997 года, было пусто.

    Свэйзи на мгновение зажмурился.

    — Чёрт возьми, где же мой автомобиль?

    Возврат к реальности не принес желанного облегчения.

    — Куда вы смотрели? — Голос Эда сорвался на крик.

    — Я не знаю, мистер, я все время был тут, никуда не отходил.

    — Если ТЫ был ТУТ, то где же тогда моя машина?

    — Я не знаю, мистер! Моей вины здесь нет.

    — Завтра я с тобой разберусь. — Свэйзи достал из кармана мобильный телефон. — Алло, полиция! У меня угнали машину. Со стоянки Хэтвелла. Чёртов сторож уверяет, что никуда не уходил.

    — Успокойтесь, сэр. — В трубке возник приятный женский голос. — Мы найдем вашу машину. Не могли бы вы представиться?

    — Меня зовут Эд Свэйзи, я… — Свэйзи глубоко вздохнул.

    — О, мистер Свэйзи, я знаю, кто вы, я — подписчица вашего журнала.

    — Прекрасно. Это просто прекрасно. Мой «бьюик»…

    — Да-да, я уже нашла ваш файл в нашей базе данных. Завтра утром с вами свяжется лейтенант Джонсон. И я думаю… все закончится благополучно.

    — Вашими устами да мед пить. — Эд покачал головой.

    — До завтра, мистер Свэйзи. — Дежурная повесила трубку.

    Дома Свэйзи ждал еще один неприятный сюрприз. На Пилча, его любимого пса, упало дерево, росшее в соседском саду. И хотя Пилча быстро доставили к ветеринару, тот уже ничего не смог сделать. Пес умер на операционном столе.

    Услышав страшное известие, Эд застонал и схватился за голову.

    — Чёртово дерево! Неужели нельзя было это предвидеть?

    — Но, Эд, это было еще совсем крепкое дерево. — Пол Грэхем, сосед Свэйзи, тронул его за плечо. — Конечно, я не снимаю с себя вины за происшедшее. Но не далее как вчера я фотографировал Магду на его фоне. Никаких трещин на нем не было.

    — Да, я все понимаю, Пол. Конечно, есть вещи, которые нельзя предвидеть.

    В эту ночь Свэйзи практически не сомкнул глаз.

    Наутро, придя к себе в офис, он первым делом занялся чтением переданных ему накануне рассказов. Каждая история представляла собой описание некого закончившегося трагически несчастного случая, сопутствующие обстоятельства которого ясно указывали на то, что произошедшее не являлось следствием чьего-то злого умысла, а было, скорее, наказанием за грехи, которые в прошлом совершили герои рассказов. При этом доводы автора были настолько логично и изящно выстроены, что даже Свэйзи, при всем его скептицизме, счел их вполне разумными. Художественная ценность рассказов также не вызывала никаких сомнений.

    Размышления Эда были прерваны звонком лейтенанта Джонсона. Проговорив с ним около десяти минут, Свэйзи выяснил, что: а) все попытки отыскать его «бьюик» ни к чему не привели; б) Джонсон очень сожалеет; в) вся транспортная полиция поднята на ноги, и очень скоро машину найдут.

    — Чёрта с два я вам поверил. — Свэйзи криво усмехнулся, вешая телефонную трубку. — Надо найти Белани. Видимо, только он сможет мне помочь.

    Частный детектив Лео Белани был известен далеко за пределами штата. Несколько громких процессов, за которыми ясно просматривалась его двухметровая тень, сделали свое дело. Лео стал знаменит и труднодоступен. Однако для своих школьных приятелей, к которым, без сомнения, относился и Свэйзи, он остался прежним Лео-каланчой, всегда готовым прийти на помощь в трудную минуту.

    Рассказав Лео о случившемся, Свэйзи не поленился сбросить ему по факсу пару рассказов, стойкое предубеждение Эда к которым теперь сменилось любопытством, граничащим со страхом.

    Белани перезвонил ему через полчаса. То, что он рассказал Свэйзи, повергло того в состояние, близкое к шоку. Все «необъяснимые неприятности», описанные в рассказах, имели под собой вполне реальную подоплеку. Более того, автор оперировал подлинными именами действующих лиц и использовал информацию, которую полиция в интересах следствия не стала предавать широкой огласке. При этом в полиции полностью исключали возможность того, что все происшедшее было кем-то подстроено. По поводу поиска пропавшего автомобиля Лео пообещал Эду перезвонить попозже.

    Через несколько минут после окончания разговора с Белани в кабинете у Свэйзи вновь раздался телефонный звонок.

    — Мистер Свэйзи. — Женский голос в трубке был очень напряжен. — Вас беспокоят из родильного отделения больницы святого Патрика. Ваша дочь Мэри Свэйзи…

    — Господи, да что случилось? — Эд вскочил со стула.

    — Она в реанимации. В тяжелом состоянии. Мы решили уведомить вас до того, как произойдет…

    — С ней НИЧЕГО не должно произойти!! Вы слышите меня! Я отдаю рукопись в печать! Так ему и передайте!

    — Какая рукопись? Мистер Свэйзи, речь идет о вашей дочери. — В голосе женщины послышались истеричные нотки.

    — Я все понял. Я вам перезвоню. — Схватив со стола первые пять рассказов, Свэйзи выбежал из кабинета.

    Спустя пару часов, выполнив массу обязательных формальностей и удостоверившись, что рассказы выйдут в ближайшем номере журнала, Эд вернулся к себе в кабинет.

    Закурив, он взглянул на стол и решил, что окончательно сошел с ума. За время его отсутствия рукопись на столе выросла чуть ли не вдвое. Недоуменно посмотрев на нее еще раз, Свэйзи достал из стопки самый нижний рассказ. Машинально включив стоящий на передвижной тумбе телевизор, он замер, сжимая в руке несколько листков бумаги. Репортаж журналистки Мори Свиберг был посвящен трагической гибели одной пожилой леди, буквально двадцать минут назад выпавшей из окна собственного особняка на Ленчер-стрит. Рассказ, вытащенный Свэйзи из стопки на столе, был озаглавлен «Старая карга с Ленчер-стрит» и вызывал прямые ассоциации с передаваемым по телевизору репортажем.

    — Боже, да что же это? — Свэйзи выключил телевизор и бросился к внезапно зазвонившему телефону.

    — Мистер Свэйзи. — Уже знакомый ему женский голос казался теперь воплощением спокойствия и умиротворения. — Вас беспокоят из родильного отделения больницы святого Патрика. Поздравляю вас, вы стали дедушкой. Роды прошли благополучно, у Мэри чудесный мальчик. Она чувствует себя хорошо. И мы уже перевели ее в обычную палату. Надеюсь, и с малышом все будет в полном порядке.

    — Благодарю вас. — Свэйзи вытер со лба внезапно выступившие капельки пота. — Благодарю вас, я сделаю все…

    В трубке послышались гудки.

    К концу дня количество рассказов перевалило за несколько тысяч. «Дьявольский» печатный станок работал бесперебойно.

    Главной темой всех телевизионных каналов страны к тому времени стала «национальная эпидемия» несчастных случаев, охватившая все Восточное побережье. Жуткие подробности репортажей приводили в ужас всех, кто еще осмеливался смотреть телевизор.

    К полуночи Свэйзи наконец понял, что он должен делать. Закурив последнюю в своей жизни сигарету, он запер дверь и поднес зажигалку к пачкам бумаги, погребшим под собой все прочее содержимое его кабинета.

    Прибывших через полчаса пожарных больше всего озадачила небольшая стопка бумаги, уцелевшая в абсолютно выжженном кабинете главного редактора «Ист стар джорнал» Эда Свэйзи, труп которого был обнаружен на полу возле самых дверей. На первой странице рукописи, безусловно, сильно пострадавшей от воды и пены, все же можно было разобрать крупно набранный заголовок «Пожар в „Ист стар джорнал“». Пожарный Макферсон, хотевший было перевернуть страницу, в последний момент отдернул руку из-за внезапно нахлынувшего на него суеверного страха. Покидая комнату, Макферсон обернулся и машинально отметил про себя, что стопка бумаги слегка подросла. Хотя уже на выходе из здания на Парк-стрит, 12, все увиденное показалось ему абсолютно невероятным.

    Джеймс Холдинг
    ПАКОСТИ ДРАКОНА АЛЕКСА

    Совершенно СЕКРЕТНО № 6/122 от 06/1999

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Потолок и стены пещеры, в которой обитал огромный дракон Алекс, покрывала тускло светящаяся зеленоватая плесень. Ее мягкое сияние омывало золотистую тушу, поблескивая огоньками на чешуе, когтях и кончиках крыльев дракона.

    Вот Алекс мощно зевнул, потянулся, и змеиная «рябь» заструилась по его длинному телу. Он лениво оглядел дубовые и металлические двери хранилищ и, растянув пасть в самодовольной улыбке, подумал о таящихся за ними богатствах: золоте, драгоценных камнях и многом другом, неведомом даже ему, а ведь он единственный страж и хранитель этих сокровищ.

    Стены узкого каменного прохода, ведущего в склеп, отразили глухое эхо шагов. Дракон неторопливо повернул массивную голову, навострил уши, остановив взгляд на входной двери. Кто посмел нарушить пещерный покой: вор, ищущий приключений, или… ранний обед?

    Шаги приближались. Алекс печально вздохнул и покачал головой. «Ни вор, ни обед, — решил он, — всего лишь клиент». И уже не дракон, а просто Алекс, сидя не в пещере, а за своим рабочим столом у входа в банковское хранилище ценностей, привычным движением смахнул книжку в мягкой обложке в нижний выдвижной ящик, где уже лежала стопка таких же — в жанре фэнтези. В редкие минуты, когда Алекс не был занят чтением, пустыми мечтаниями или работой, он честно признавался себе в том, что эти книги играют в его жизни важнейшую роль. А с недавних пор он увлекся драконами…

    Алекс бросил взгляд на дверь и, взяв наугад одну из карточек, принял озабоченный вид. В помещение вошел молодой человек с хмурым, даже, скорее, злым выражением лица. Алекс, улыбаясь, поднялся ему навстречу:

    — Могу чем-нибудь помочь, сэр?

    Представившись Хоскинсом из отдела кадров, незнакомец уселся на стул и стал объяснять суть дела. Он рассказал о положении, в котором очутились банк и владеющая им компания. Затем поведал о том, что неудачи маркетинговой стратегии, вызванные недавним поголовным замещением управляющего персонала, привели к крупным потерям в резервных ссудных фондах, а это вынудило банк «реорганизоваться» для восстановления надлежащего положения в финансовых кругах. Реорганизация потребовала аннулирования рабочего места Алекса в качестве превентивной меры по снижению расходов. Разумеется, банк предоставит Алексу великолепную рекомендацию для последующей работы. Вдобавок ему будет выплачено двухнедельное жалованье. До тех пор пока он не подыщет себе новое место, Алекс вправе будет получать пособие на основе прежнего жалованья. В довершение ко всему Хоскинс сообщил, что официальная отставка Алекса вступает в силу с окончанием сегодняшнего рабочего дня. Засим он бросил на стол пачку страховых полисов и навсегда ушел из жизни Алекса.

    Пораженный, смятый, униженный, оскорбленный, Алекс сидел и пытался что-нибудь придумать. Но это ему не очень удавалось. В голове крутилась одна и та же мысль: он только что выслушал панихиду по своей работе, его славной работе, позволяющей ему читать и мечтать, — и он позволил этому случиться. Он просто сидел и с тупым видом выслушивал неприятную новость.

    Алекс машинально открыл выдвижной ящик и посмотрел на свои книжки. Пусть лежат себе здесь вечно. Отныне он будет читать объявления о приеме на работу, а вовсе не фантастику. Он потерял свою проклятую работу! Двенадцать лет усердных забот о чужих ценностях сгорели синим огнем, а впереди — полная неопределенность в поисках занятия.

    Сухой кашель и энергичное постукивание трости по мраморному полу заставили его отвлечься от тяжелых мыслей. Он поднял глаза и увидел миссис Симпсон — клиентку, которую недолюбливал больше других. На лице у нее красовалась гримаса недовольства всем на свете. Алекс подавил стон, как сделал минуту назад с желанием зарыдать. Меньше всего ему хотелось заниматься сейчас самой богатой в городке женщиной, владелицей лучшей в штате коллекции марок. Он предпочел бы снова выслушивать Хоскинса. Алекс тупо уставился на клиентку и, быть может, в миллионный раз подумал, что из нее вышла бы идеальная злая старуха-ведьма, старая и злая няня принцессы на выданье или вдова-императрица, искусная в гнусных чарах и гибельных заклятьях.

    Привычно наклеив на лицо фальшивую улыбку, клерк пробежал пальцами по карточкам, отыскивая ту, что даст клиентке доступ к ее альбомам европейских марок, подождал, пока она поставит на ней подпись, затем вложил карточку в табельные часы. Те внушительно звякнули.

    Старуха бросила ключ от своего сейфа на стол Алекса дарующим жестом королевы троллей. Алекс поднял его, вынул из ящика стола мастер-ключ и, задумчиво созерцая оба ключа, тихонько хмыкнул. По крайней мере, сегодня он последний раз нарушит правила ради этой клиентки. Банковский этикет запрещал служащим прикасаться к ключам клиентов, но Алекс управлялся с ключами миссис Симпсон каждый раз, когда она появлялась здесь для работы со своей коллекцией, то есть ежедневно.

    Однажды он сказал ей о банковском запрете и попытался заставить ее подчиниться правилу. Конечно, старуха слишком мала ростом, чтобы дотянуться до верхнего ряда ячеек, где хранилась ее коллекция, но ведь банк предоставил ей табурет.

    В ответ Алекс получил от клиентки такой нагоняй, что долго потом не мог прийти в себя. В общем, он понял: Господь Бог и миссис Симпсон полагают, что заниматься ключами и носить ящики-сейфы должны слуги. А он, Алекс, и был слугой. С тех пор он предпочитал риск навлечь на себя гнев начальства грозному гневу миссис Симпсон.

    Сухой кашель и повторная серия резких постукиваний вернули его в реальность.

    — Вы что, заснули? — осведомилась старуха.

    Алекс представил себе, как гигантские челюсти со стекающим по клыкам ядом захватили ее дряблое тело…

    — Извините, миссис Симпсон. — Голос клерка прозвучал будто из-под воды. — Здесь только что побывал один человек, Хоскинс. Он уволил меня… — Алексу вдруг показалось глупым говорить об этом, и он замолк.

    — Уволил? Вас? Вот как… — Старуха пронзила его острым, как нож, взглядом. — Вы что-нибудь украли? Или плохо справлялись с работой?

    Алекс покачал головой.

    — Реорганизация. — Он возненавидел это слово. — Я им просто не нужен.

    — Что ж, уволены вы или нет, мне нужны мои марки. Пока вы здесь — вы еще на службе. Или я не права?

    Алекс со вздохом отвернулся. Она была права.

    Он прошел через хранилище к ячейке 643 и заученным движением вставил в двойной замок вначале свой мастер-ключ, затем ключ клиентки. Повернув оба ключа одновременно, распахнул дверцу и, оставив ключи торчать в скважинах, извлек из сейфа тяжеленный цельнометаллический ящик. Поставив его на пол, он запер сейф одновременным поворотом ключей и украдкой глянул левее, туда, где в ячейке 645 находилась коллекция американских марок миссис Симпсон. Между обоими сейфами была ячейка 644, его собственный сейф. Несколько лет назад, когда миссис Симпсон впервые арендовала две ячейки для своей коллекции, сейф 644 занимал другой клиент. Возмущению богатой вдовы не было предела. Позже, когда владелец 644-го умер, Алекс арендовал его сам, назло старухе, правда, хранить ему там было нечего. При этом он воспользовался вымышленным именем, назвался Эдвардом Фингером. Жалкая, глупая попытка хоть чем-то отомстить судьбе. Алекс вздохнул. И в этот миг его посетила неожиданная мысль, она была яркой вспышкой, откровением, и поразила его, как когти дракона овцу. Он может ограбить миссис Симпсон! Он может ограбить банк!

    Сдержав неожиданную радость, Алекс деланно-виновато взглянул на миссис Симпсон, поднял с пола металлический ящик и вяло поплелся в отдельную комнатку, где клиентка обычно работала над коллекцией, на ходу представляя, как призрачные когти рвут и бороздят старуху от макушки до пят.

    Когда миссис Симпсон благополучно уединилась со своими марками, Алекс поспешил к столу, чтобы отработать детали плана.

    Старуха закончит свою возню как раз перед тем, как у него наступит время обеда. Он, как всегда, отнесет металлический ящик с альбомами из комнатушки в хранилище. Только на этот раз удержит в ладони ключ клиентки, то есть ключ от сейфа 643, и подменит его ключом от собственной ячейки 644. Потом откроет свой сейф вместо старухиного и положит в него альбомы.

    Это рискованно, но ящики находятся рядом, и, если он все сделает правильно, она ничего не заподозрит. Пусть рано или поздно кто-то разгадает его план, но к тому времени ему уже нечего будет опасаться. Миссис Симпсон лишится рассудка, обнаружив пропажу своих бесценных марок. Да что там! Она разнесет банк на части, головы полетят и у мелкой сошки, и у начальства, и кровь польется ручьями. У старухи хватит на это и темперамента, и грубой настойчивости. Огласка и скандал разрушат не одну карьеру. Пусть тогда реорганизуются, чтобы выйти из этой заварухи…

    Картина была замечательная, только пока ему рано погружаться в мечты. Но чем же сейчас заняться? Он огляделся. Придется вынуть внутренний ящик из своей ячейки, вернее, ячейки мистера Фингера, чтобы туда поместился в нужное время ящик миссис Симпсон. Он быстро прошел через хранилище к номеру 644, извлек из сейфа ящик и спрятал его под стол.

    Теперь необходимо подумать о том, как вынести украденные марки из банка. В вестибюле охрана, служащие снуют. Алекс отыскал в ближайшем шкафу-кладовке большую картонную коробку, уложил в нее из своего ящика библиотечку фэнтези, добавив туда несколько случайных документов из своего металлического ящика под столом, и накрыл все бумажным мешком с захваченным из дома обедом. Как только миссис Симпсон уйдет, он откроет свой сейф, переложит альбомы с марками в картонную коробку и накроет их остальным хламом. И вынесет коробку через вестибюль как свои вещи — ведь его уволили. Охранники прекрасно знают его и, по всей видимости, не станут рыться в личном хламе. Гениальный ход!

    Но нужно ждать, пока выйдет миссис Симпсон. Он взялся было за свою книжку о драконах, но, прочитав пару фраз, бросил эту затею. Оставалось лишь нервничать и мысленно проверять свой план.

    Все зависит от того, удастся ли ему спрятать в ладони ключ старухи. Взяв собственный ключ от сейфа и сняв второй со своего кольца, он потренировался, удерживая оба в одной руке. Пусть ему далеко до фокусника, но некоторых успехов он все же добился.

    Время тянулось медленно. Ключи в ладони повлажнели от пота, и Алекс нехотя отложил их в сторону. Наконец в комнатке для клиентов скрипнул ножками стул, и почти сразу же открылась дверь, с которой он не сводил глаз. Миссис Симпсон высунула голову:

    — Я готова! Можете убрать мои альбомы на место.

    Он вошел в комнатку, поднял ящик с альбомами и вернулся следом за старухой к столу. Взял свой мастер-ключ, а она вручила ему ключ к сейфу 643.

    Отягощенный ящиком с альбомами, Алекс направился к хранилищу, чтобы выполнить свой план, с гордостью подметив, что дыхание его не участилось, а нервы были спокойны. Даже у настоящего дракона не вышло бы лучше. Он незаметно подменил ключ старухи своим, пока приближался к стене с рядами встроенных сейфов. Поставив ящик на пол под своей ячейкой, выпрямился и вставил в замок мастер-ключ. Затем поднес свой ключ от сейфа к соответствующей скважине и вдруг понял, что не сможет сделать то, что задумал. Он застыл на месте, почти касаясь кончиком ключа замочной скважины, и не мог сделать последнее движение, и знал почему. Дело не в обиде на банк и не в старухе. Он ничем им не обязан. Все дело в нем самом. Второй раз за это утро он мысленно обозвал себя молокососом. Только молокосос способен пренебречь легким шансом стянуть добра на десятки тысяч долларов, но даже у молокососа, повторял он себе, есть своя гордость. Он не был ни драконом, ни вором и не хотел ими быть.

    Алекс украдкой взглянул на миссис Симпсон. Она следила за ним блестящими глазами хищной птицы.

    — В чем дело? — осведомилась клиентка.

    Чуть глуповатая улыбка промелькнула на его лице.

    — Чужой сейф, миссис Симпсон. Извините. Кажется, потеря работы подействовала мне на нервы.

    Открыв нужный сейф, Алекс последний раз поставил ящик старухи на место и закрыл дверцу.

    Все кончено. Он был доволен.

    Вернувшись к миссис Симпсон пружинящей походкой и подавая ей ключ, Алекс улыбался.

    — Полагаю, на этом мы распрощаемся, миссис Симпсон. Теперь меня здесь уже не будет.

    Она сухо, как обычно, кашлянула, и Алексу показалось, что она колеблется или даже не совсем уверена в себе.

    — Да, — проскрипела наконец старуха. — Вас здесь не будет. Наверное, у вас на примете уже есть какая-нибудь работа?

    Он покачал головой.

    — В таком случае не согласитесь ли вы работать у меня? На следующей неделе мы открываем новую художественную галерею, и нам нужен ночной сторож. Зная вас достаточно долго, я нахожу, что вы отличный служащий, преданный работе, услужливый и вежливый — даже по отношению к старым, сварливым дамам. Жалованье небольшое, и вам не придется общаться с прочими служащими, но, судя по вашей бывшей работе, вы к этому привыкли. Кстати, у вас будет достаточно свободного времени, — добавила она, махнув рукой в сторону заполненной книгами коробки на столе, — которое можно посвящать другим интересам… Итак, Алекс, что скажете?

    Она улыбнулась, и Алекс не знал, что удивило его больше — предложение работать или то, как лицо злой старухи преобразилось в лицо доброй крестной феи. Пораженный, Алекс принял ее предложение, рассыпавшись в смущенных благодарностях, но она лишь небрежно махнула рукой. Он должен будет появиться на работе на следующей неделе.

    Улыбаясь, клерк проводил взглядом покидающую хранилище клиентку, а когда усаживался за свой стол, его ботинок стукнулся о все еще спрятанный внизу металлический ящик. Алекс взглянул на часы. У него осталось пять минут, чтобы поставить ящик на место, в сейф 644, перед тем как придет Джоанна, секретарша, подменяющая его в обеденное время.

    Алекс вынул из-под стола ящик. Обед, подумал он, и уставился на бумажный мешок, лежавший поверх его книжек. Обед?

    Он схватил мешок. Пухлый сэндвич с майонезом, пара апельсинов, чипсы, сваренное вкрутую яйцо, коробочка йогурта и любимый деликатес — солидный ломоть стилтонского сыра — высыпались прямо в ящик.

    Он быстро смял и перемешал все в неаппетитную массу. Закончив, закрыл металлический ящик и тщательно запер его в сейф 644.

    Джоанна появилась, когда он укладывал свой мастер-ключ в верхний ящик.

    — Меня уволили, — просияв девушке улыбкой, сказал он. — Будь добра, позвони, пожалуйста, Хоскинсу из отдела кадров. Скажи ему, что я не вернусь с обеда. И еще скажи, что его банк смердит…

    Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем обед протухнет, радостно думал он. И еще его интересовало, сможет ли банк когда-либо определить сейф, из которого исходит вонь.

    Алекс поднял картонную коробку со своими книгами и вышел из хранилища. У двери он остановился, оглянулся в последний раз, затем повернулся и, широко расправив крылья, взмыл в небеса…

    Ричард Деминг
    БАЛЬЗАМ ДЛЯ ДОББСА

    Совершенно СЕКРЕТНО № 7/123 от 07/1999

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Домой я вернулся в одиннадцать. Мои надежды на то, что домовладелица легла спать, не сбылись. Когда я попытался прошмыгнуть мимо ее открытой двери, миссис Эмори остановила меня грозным окликом:

    — Мистер Виллард!

    Я вздрогнул. Старуха стояла в дверях, скрестив руки на огромной груди, и пыталась испепелить меня взглядом.

    — Сегодня семнадцатое!.. — угрожающим тоном напомнила она.

    — Да, мэм. Я помню, что обещал сегодня заплатить за комнату, но…

    — Или вы заплатите сегодня же, или ищите себе новое жилье!

    — В такой поздний час? Клянусь, завтра к обеду я обязательно…

    Тут меня вновь прервали. Только на этот раз не домовладелица, а мой сожитель и менеджер Эмброуз Джоунс. Я узнал его по длинным худым ногам, которые выглядывали из-под горы свертков и бумажных пакетов.

    — Добрый вечер, миссис Эмори, — дружелюбно поздоровался он. — Сегодня вы особенно омерзительны.

    Пакеты и нахальное поведение говорило о том, что мой товарищ в этот вечер был при деньгах. А издевательски-учтивое приветствие являлось еще и признаком алкогольного опьянения.

    Миссис Эмори проглотила обиду в надежде получить деньги. Она проводила нас до дверей нашей комнаты и открыла ее своим ключом. Эмброуз элегантно достал из кармана пачку долларов.

    — Держите, моя милая уродина. — Он положил в руку домовладелицы четыре двадцатки. — Это плата за две последние недели и за две недели вперед.

    Старуха сердито фыркнула и вышла из комнаты. Эмброуз веером развернул пачку долларов. Двадцатки оказались самыми маленькими купюрами.

    — Когда ждать фараонов? — вздохнул я.

    — Сэм, — с легким упреком покачал головой мой менеджер, — это задаток за одно дельце. Тысяча баксов. После его завершения получим еще четыре штуки.

    Я задумался. Неужели он пообещал моему противнику, что я лягу в нужном раунде? Зачем чемпиону такая победа? За последние два года я не продержался ни одного полного раунда, а в течение шести месяцев вообще ни разу не дрался.

    Меню нашего вечернего пиршества состояло из буженины, сыра, румяного хлеба, разных маринадов, икры и копченых устриц. Запивать все эти деликатесы нам предстояло шампанским, настоящим шотландским виски и первосортным бурбоном. Кроме еды, Эмброуз купил новые костюмы.

    — Кого мы должны убить? — спросил я.

    — Некоего Эверетта Доббса, — улыбнулся Джоунс.

    — Шутки в сторону. Что за дело?

    — Я не шучу. Нашей клиентке, миссис Корнелии Доббс, надоел муж. Она угостила меня в баре, и мы разговорились. Сдается мне, у нее сложилось впечатление, будто я уголовник. Встретились-то мы в «Монти».

    Все ясно. Бар «Монти» был излюбленным местом встреч бандитов.

    — Значит, ты нагрел ее на штуку, — усмехнулся я.

    — Нагрел? — возмутился Джоунс. — Это задаток. Ты что, хочешь обвинить меня в нечестности?

    Пока мы ели и пили, Эмброуз посвятил меня в детали. Эверетт Доббс, ушедший на покой торговец недвижимостью и самый богатый человек в округе, жил со своей будущей вдовой на огромной вилле в Глен-Ридже и все свободное время проводил в клубе «Глен-Ридж». Каждый день ровно в одиннадцать Эверетт один возвращался домой. Миссис Доббс подробно описала его машину и назвала номер. Мы должны были оглушить Доббса и устроить несчастный случай. У Корнелии, конечно, будет железное алиби.

    Я ни на минуту не усомнился в существовании миссис Корнелии Доббс и в том, что мой менеджер согласился убить ее мужа за пять тысяч долларов. Одно успокаивало: Эмброуз навеселе терял всякое чувство меры. Утром он сам не поверит, что говорил об убийстве. Как бы не пришлось еще уговаривать его не возвращать аванс.

    Как всегда, утром у Джоунса с похмелья раскалывалась голова. Облачив свое тощее тело в халат, он отправился в ванную комнату принимать душ и бриться. Мой менеджер обладает просто поразительными способностями к восстановлению сил. Когда я вернулся из ванной, он был уже одет и смотрел на меня ясными глазами.

    — Не обязательно возвращать деньги, — сказал я, одеваясь. — Она ничего не сможет нам сделать.

    — Возвращать деньги? С какой стати я должен их возвращать?

    Поймав непонимающий взгляд Джоунса, я терпеливо объяснил:

    — Ты, конечно, шутил вчера, когда говорил об убийстве.

    — Какие могут быть шутки, когда речь идет о пяти тысячах долларов! Я ведь тебе все объяснил!

    — Вчера вечером ты был в стельку пьян! Мы не убийцы!

    — Мы вообще никто, — буркнул Эмброуз Джоунс. — Это наш шанс, Сэм. Когда у нас будут деньги, мы найдем какого-нибудь парня. Я стану менеджером, а ты будешь его тренировать…

    — Но убийство!..

    — Да брось ты, Сэм. Ты что, забыл, как убил человека на ринге?

    — То был несчастный случай, — возразил я. — А за преднамеренное убийство можно угодить в газовую камеру.

    — Если поймают. Фараонам не за что будет зацепиться. Ни мы его, ни он нас никогда не видел.

    — Твоя Корнелия расколется и заложит нас, — упорствовал я.

    — С какой стати ей колоться, у нее железное алиби! К тому же смерть будет выглядеть как несчастный случай.

    Весь день прошел в приготовлениях. Мы побывали в клубе «Глен-Ридж», внимательно осмотрели стоянку. Потом медленно проехали по дороге, по которой Доббс возвращался домой, и нашли подходящее место для аварии — крутой поворот, огибающий невысокий холм. От пятидесятифутового обрыва, под которым проходила дорога, его отделяла хрупкая деревянная ограда.

    — Фараоны подумают, что, возвращаясь домой, Доббс не справился с управлением и сорвался вниз, — пояснил Эмброуз. — Корнелия сказала, что он здорово закладывает. Так что беспокоиться не о чем, комар носа не подточит.

    В клуб мы отправились в девять часов — на тот случай, если Эверетт Доббс вдруг надумает уехать раньше обычного. На парковке стояло с полсотни машин, но мы без труда нашли нужный автомобиль. Чтобы скоротать время и успокоить взвинченные нервы, Эмброуз захватил бутылку скотча для себя и бурбона для меня.

    В десять вечера из клуба вышел высокий худощавый мужчина и нетвердой походкой двинулся в сторону стоянки. Когда он подошел к машине, за которой мы следили, я кивнул:

    — Это Доббс. Пойду разберусь с этим клоуном.

    Мужчина что-то долго возился с ключом.

    — Не получается? — участливо осведомился я.

    — Замочная скважина не стоит на месте, старина. Может, попробуете? Вдруг у вас получится…

    Насчет замочной скважины он оказался прав. Только со второй попытки мне удалось вставить в нее ключ.

    — Браво! — похвалил он меня, когда я распахнул дверцу. — Вы позволите угостить вас?

    — Конечно, — согласился я, — только не здесь. Я знаю место получше.

    — Замечательно! — пьяно улыбнулся мужчина, протянул руку и представился: — Меня зовут Доббс, старина.

    — А я Виллард, — ответил я, пожимая его руку. — Сэм Виллард. Может, лучше мне сесть за руль? Ведь я знаю дорогу.

    — Как вам будет угодно. — Он отвесил поклон, едва при этом не упав.

    До поворота мы добрались без происшествий. Убедившись, что вокруг никого нет, я вышел из машины. Доббс спал. Сняв ручной тормоз и легонько нажав на акселератор, я захлопнул дверцу. Ограждение находилось футах в сорока. Машина набрала скорость и легко проломила деревянную ограду. За треском вырываемых с корнями кустов последовал страшный грохот…

    — Может, лучше поехать в другую сторону? — предложил Джоунс. — Его машина наверняка перегородила дорогу.

    — Не бойся, — успокоил его я. — Скорее всего, она проскочила дорогу и покатилась дальше. Там есть еще один небольшой обрыв.

    После очередного поворота мы выехали на тот участок дороги, куда упала машина Доббса. На усыпанном битым стеклом асфальте валялся бампер. Машина перелетела через дорогу. Если бы не темнота, мы бы, наверное, увидели внизу ее обломки.

    Эмброуз сбросил скорость, чтобы объехать бампер, и тут из кустов неожиданно выползла высокая фигура. Джоунс резко затормозил. Эверетт Доббс встал, отряхнул брюки и, шатаясь, подошел к нам. Кроме порванной одежды, других следов катастрофы я на нем не заметил.

    — Джентльмены, у меня авария, — сообщил он, засовывая голову в салон. — Наверное, заснул за рулем и не заметил, как съехал с дороги. — Слава Богу, он был из тех пьяниц, которые начисто забывают, что с ними произошло какой-то час назад. — Вы случайно не знаете, где мы находимся?

    — В Глен-Ридже, — ответил я и предложил: — Садитесь.

    — Вы очень любезны, — поблагодарил Доббс, забираясь на заднее сиденье. — Кажется, я ехал в клуб, — задумчиво пробормотал он, — но мне нельзя показываться там в таком виде… Джентльмены, отвезите меня на яхту. Она стоит в «Лейкшор-яхт-клабе». — Доббс широко улыбнулся. — Как вы относитесь к ночной рыбалке? Надеюсь, вы не торопитесь?

    — Мы не торопимся, — кивнул мой менеджер.

    У ярко освещенного причала стояли с полсотни судов разных размеров. Эверетт Доббс подвел нас к красивой яхте, на носу которой было написано: «Щедрый».

    Эмброуз захватил с собой скотч, а мы с Доббсом по очереди то и дело прикладывались к бурбону. Наш клиент был настолько пьян, что нам пришлось тащить его на борт чуть ли не на себе. Он открыл люк и с грохотом скатился вниз. Держась за металлический поручень, я осторожно спустился и включил свет.

    В каюте были четыре койки и два шкафа. Доббс достал две удочки и, не удержавшись на ногах, упал на колени. Мне пришлось поднимать его. Эмброуз отнес на палубу удочки. Я — их хозяина. На палубе он рухнул в парусиновый шезлонг и тут же захрапел. Я поднялся в рулевую рубку и, посветив себе зажигалкой, быстро разобрался в назначении ручек и кнопок на приборной панели. Уже через минуту завел двигатель и, поставив его на малые обороты, включил ходовые огни.

    — Смотри, не врежься в волнолом, — предупредил Джоунс.

    Я с трудом разглядел длинный волнолом. У самого конца футах в пятидесяти друг от друга покачивались два мигающих красных огонька.

    За волноломом началась легкая качка. Эмброуз, всегда жаловавшийся на морскую болезнь, со стоном выскочил из рубки. Я прибавил скорости, и мы начали быстро удаляться от берега. Эмброуз велел отойти на пару миль, но я никак не мог разобраться в показаниях компаса и боялся потерять береговые огни. Поэтому, пройдя с полмили, заглушил двигатель и спустился на палубу. Доббс продолжал храпеть. Эмброуз с мертвенно-бледным лицом глубоко дышал, вцепившись обеими руками в поручень. Я легко поднял Доббса, подтащил его к поручню и сбросил в воду.

    Когда «Щедрый» приблизился к волнолому, я спросил своего товарища:

    — А фараонам не покажется странным, что Доббс заплыл так далеко? Может, не стоит отгонять яхту к причалу?

    — Поблагодари Господа за то, что у твоего менеджера голова на плечах, мой мускулистый безмозглый друг, — похлопал меня по плечу Джоунс. — Мы сойдем на причале и направим яхту из гавани. Через несколько часов у нее кончится топливо, и ее найдут дрейфующей в открытом море. Вскрытие покажет, что Доббс был в стельку пьян, и все подумают, что он упал за борт.

    Я молча сбросил скорость и направил яхту к концу волнолома.

    — Если мы останемся на причале, то мне ни за что не вывести «Щедрого» из гавани, — объяснил я. — Придется сойти на волноломе.

    Пристать мне удалось только с третьей попытки. Я закрепил штурвал в нужном положении, и мы пустили яхту дрейфовать. Потом двинулись к берегу. Впереди мигали огоньки. Пройдя несколько десятков ярдов, увидели, что красные огоньки на буйках обозначали не тот проход, по которому мы вышли из гавани. От берега нас отделяли семьдесят пять футов воды.

    — Я не умею плавать, — угрюмо сообщил мой менеджер.

    Пришлось тащить его на себе… Мы выбрались на общественный причал и три четверти мили, отделяющие нас от яхт-клуба, преодолели молча. Несмотря на теплую ночь, мы продрогли в насквозь мокрой одежде.

    Когда добрались до причала «Лейкшор-яхт-клаба», увидели ходовые огни какой-то яхты, входящей в гавань. «Щедрый» подошел к двенадцатому эллингу и элегантно пришвартовался. Огни погасли. Высокий долговязый человек спрыгнул на причал и привязал канат к кнехту.

    — Привет, ребята! — поздоровался Эверетт Доббс, с интересом разглядывая нашу мокрую одежду. — Тоже пришлось искупаться?

    — Пришлось, — буркнул Эмброуз, заскрипев зубами от злости.

    — Сочувствую, — пожалел нас Эверетт Доббс. — Мне повезло больше. Как я очутился за бортом, ума не приложу! Но едва попал в холодную воду, сразу протрезвел. Я уж думал, что мне конец, как вдруг вижу — прямо на меня медленно плывет моя яхта.

    — Да, повезло, — кисло согласился Эмброуз Джоунс и выразительно посмотрел на меня.

    — Я бы предложил вам переодеться, но у меня на борту сухая одежда только на одного, — извинился Доббс. — Если хотите, я отвезу вас в одно место… здесь совсем рядом… где можно обсохнуть. Там есть сушилка и выпивка. Я только переоденусь, и поедем.

    Через десять минут Доббс, слегка покачиваясь, поднялся на палубу в спортивных туфлях, белых брюках и свитере. Увидев на парковочной стоянке только нашу машину, удивился:

    — Как, чёрт побери, я сюда попал? Ведь моя машина в ремонте…

    Мы не стали напоминать ему, что его машина не в гараже, а разбросана по Глен-Риджу.

    Усадив Доббса на заднее сиденье, мы проехали три квартала по Мейн-стрит, повернули на запад и проехали еще два квартала.

    — Сюда. — Эверетт показал на подъездную дорогу, по обеим сторонам которой стояли два каменных столба. На одном из них висела табличка: «Похоронное бюро Доббса».

    Доббс открыл дверь дома, и мы вошли в маленький холл. Слева за приоткрытой дверью виднелся кабинет. Мы спустились в подвал, прошли просторное помещение, заставленное пустыми гробами, и попали в комнату с раковиной, двумя металлическими столами на колесиках и стойкой. Это была комната для бальзамирования.

    Доббс достал из шкафа два белых балахона из плотного материала и протянул нам.

    — Извините, но пока будет сушиться одежда, вам придется посидеть в этих саванах, — сообщил нам владелец похоронного бюро.

    Мы вывалили содержимое наших карманов на один из металлических столов, разделись и завернулись в простыни. Доббс унес нашу одежду и туфли в соседнюю комнату. Через минуту оттуда донесся шум прачечной сушилки.

    Вернувшись, Доббс достал из другого шкафа три стакана и бутылку шотландского виски. Я заметил в шкафу еще несколько бутылок. Доббс налил стаканы почти доверху и взял бутылку.

    — Пошли в другую комнату, там удобнее, — предложил хозяин и повел нас в уютный маленький кабинет.

    Там он поставил бутылку на стол и устроился в кресле. Эмброуз уселся в другое кресло, а я — на диван.

    — Ваше здоровье! — Доббс с улыбкой поднял стакан и осушил его одним глотком.

    Мы с Эмброузом тоже отхлебнули, но выпили только половину. В течение следующего получаса эта процедура повторилась несколько раз. На каждую выпитую нами с Эмброузом унцию виски Доббс выпивал две. И когда он попытался встать, у него ничего не получилось.

    — Послушайте, старина, — обратился он к Джоунсу, — не сходите ли вы за новой бутылкой?

    Эмброуз встал и, элегантно запахнувшись в саван, твердым шагом вышел в бальзамировочную. От меня не укрылось, что он прихватил с собой пустую бутылку.

    Вернулся Эмброуз с двумя бутылками. Одну протянул Доббсу, а из второй налил мне и себе. Эверетт наполнил свой стакан. Осушив его одним махом, удивленно посмотрел на нас.

    — Это виски? — Его голос неожиданно стал скрипучим, как несмазанная дверь. Он уставился на бутылку.

    — Шотландское виски, — подтвердил я, прочитав этикетку.

    Доббс облегченно вздохнул и снова налил себе полный стакан. Мой менеджер не сводил пристального взгляда с нашего хозяина. Доббс выпил виски и опять удивленно уставился на бутылку.

    — Странно, — пробормотал он.

    Эмброуз налил Доббсу третий стакан. Владелец похоронного бюро задумчиво посмотрел на него. Следующие десять минут прошли в молчании. Мы с Джоунсом выпили, а Доббс к своему почему-то даже не притронулся.

    — Ваше здоровье! — Эмброуз быстро налил себе и поднял стакан.

    Эверетт очень медленно поднес к губам стакан и не меньше минуты цедил виски, пока не выпил все до последней капли. Потом его рука со стаканом медленно опустилась на подлокотник кресла.

    Сушилка остановилась. Одевшись, мы аккуратно положили саваны в шкаф и рассовали личные вещи по карманам.

    — А что с ним будем делать? — Я показал на дверь в кабинет.

    — Он тоже должен быть готов.

    Эмброуз нетвердой походкой пошел в кабинет. Я поплелся за ним. Доббс сидел с застывшей улыбкой. Мой менеджер подошел к креслу и сильно потряс его за плечо, но тот даже не шелохнулся. Тогда Эмброуз попытался забрать у него стакан, но разжать пальцы Доббса ему не удалось.

    — Что с ним такое? — удивился я.

    — Выпил пол-литра жидкости для бальзамирования.

    — Ты хочешь сказать, что он наконец-то мертв? — не поверил я.

    — Мертвее не бывает… Пожалуй, лучше не ждать завтрашнего вечера, а забрать деньги сейчас и уехать из города. В виде доказательства покажем труп! Забери у него стакан, — велел Джоунс, но мне тоже не удалось разжать пальцы мертвеца. — Ну и чёрт с ним! — махнул он рукой. — Повезем со стаканом.

    Он посадил улыбающегося Доббса на заднее сиденье, а сам сел рядом с Эмброузом впереди. До двухэтажного дома Доббсов мы добрались к двум часам.

    Дверь нам открыла крашеная блондинка лет тридцати пяти.

    — Доброй ночи, миссис Доббс! — вежливо поздоровался Эмброуз и склонился в поклоне, едва не потеряв равновесие.

    — Какого чёрта вы здесь делаете?

    — Приехали доложить, что задание выполнено. Доказательство в машине.

    — Какое доказательство? — Она вышла на крыльцо.

    — Загляните в нашу машину, — предложил Эмброуз.

    — Что вы несете? — не на шутку рассердилась блондинка. — Два часа назад Эверетт звонил из клуба: он одолжил машину Герману, а сам решил переночевать в клубе.

    Когда Корнелия Доббс спустилась с крыльца и посмотрела на заднее сиденье нашей колымаги, ее глаза стали огромными, как блюдца.

    — Герман! — пробормотала она. — Что с ним случилось?

    — Герман?.. — растерялся Эмброуз.

    — Это младший брат Эверетта, идиот! Именно за него я собиралась выйти замуж, став вдовой… Что вы с ним сделали?

    Я забыл упомянуть еще одну отличительную черту Эмброуза: даже в стельку пьяный он не теряет головы.

    — Ничего страшного, мадам, — успокоил он испуганную Корнелию. — Обычное сильное опьянение. Мы доставим его домой в целости и сохранности… Он сел в машину вашего мужа и сказал, что его зовут Доббс. Поэтому мы и приняли его за вашего супруга.

    — А зачем вы его сюда привезли? — возмутилась Корнелия Доббс.

    — Мы хотели раздеть его и утопить в бассейне, — нашелся мой менеджер.

    — Заткнитесь! — прошипела блондинка. — Герман ничего не знает о моих планах!

    — Мистер Доббс ничего не слышит, — улыбнулся Эмброуз Джоунс. — Он полностью отключился.

    Эмброуз еще раз учтиво поклонился, и мы сели в машину. Он сдал немного назад, развернулся и выехал на подъездную дорогу. Я оглянулся. Разъяренная Корнелия Доббс смотрела нам вслед.

    Как только мы выехали на улицу, Эмброуз съехал на обочину, выключил фары и заглушил мотор. Через несколько минут в доме стало темно.

    — Хорошо, — кивнул Джоунс. — Вытаскивай его.

    Я вышел из машины и вытащил Доббса. Эмброуз пошел впереди. Он держал путь к плавательному бассейну. Рядом с бассейном стояли два парусиновых шезлонга. Когда я посадил Германа Доббса в один из них, Джоунс принес бутылку скотча. Несколько секунд задумчиво смотрел на замершую на губах Доббса улыбку, потом наполнил протянутый стакан.

    — Ваше здоровье! — угрюмо пробормотал мой менеджер. — А теперь пора уносить ноги. Соберем вещички и махнем на юг.

    Аврам Дэвидсон
    БЕЗУМНЫЙ СНАЙПЕР

    Совершенно СЕКРЕТНО № 8/124 от 08/1999

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Уже два года в долине строили новую дорогу, и каждый год она убивала по человеку. Первым был строитель, на которого упала бетонная плита. Вторым стал жилец одного из домов: он отказался выселяться, вооружился дробовиком, сидел ночами у окна, кричал, что прожил в доме пятьдесят лет и останется в нем до смерти. Была небольшая шумиха, репортеры, фотографы, но дело не дошло до штурма: старик не выдержал и умер от сердечного приступа.

    Но сейчас Джо Ганарсон ехал по почти отстроенной дороге в ранних сумерках и думал о другом. Подумать о новой дороге еще будет время — о том, что она поможет ему добираться из дома на работу и обратно без всяких задержек на светофорах, переездах и узких участках, где на старой дороге вечно велся ремонт; о том, что на месте новой дороги когда-то жили люди, их переселили, а дома пошли под снос; и о том, что теперь ему приходится оставлять машину у подножия холма и подниматься пешком, тогда как раньше он парковался почти у самого дома.

    Сейчас он думал о других проблемах. Первой был его маленький сын Билл, который бесконечно болел, плакал и хныкал. Здоровьем он обязан своей матери Элле.

    Элла — проблема номер два. «Отстань от меня, Джо, — раздраженно отвечала она на ласковые вечерние поглаживания мужа, — я едва жива. Ребенок плакал весь день. У меня голова лопается. А тут еще твой окаянный братец, как будто мне мало Билла».

    Брат Клинт был проблемой номер три. Выходило, главными проблемами в жизни Джо были люди. Сам он имел хорошую работу и отличное здоровье. Ах, если бы Билл унаследовал внешность матери, а здоровье — отца. Если бы Элла и его брат ладили друг с другом. В идеале Клинт должен был жить отдельно. Но, как он утверждал, не мог найти сейчас работу, потому что его в любой момент должны призвать в армию. Клинт ложился спать поздно, что раздражало Эллу. Целыми днями разъезжал по округе в своей старой машине, за содержание которой платил Джо, что злило Эллу еще больше. И домой заявлялся когда вздумается, чтобы хорошо поесть. Естественно, за еду брат тоже не платил, что приводило Эллу в бешенство.

    Джо тяжело вздохнул. За окном темнота окутывала придорожные холмы. Только врожденная осторожность помогла ему резко затормозить и не врезаться в остановившуюся на обочине машину.

    — Господи, Боже мой! — восклицал владелец машины. — В меня стреляли! Господи! — Это был обыкновенного вида мужчина средних лет в мятом рабочем костюме. — Зачем? Кому я понадобился? Боже мой! Я ехал, никому не мешал, и вдруг на тебе! Пуля. Прямо сюда. — Он ткнул пальцем в дырку. — Я слышал, как она упала, но не могу найти. Наверное, выпала, когда я выходил из машины. У вас нет фонаря?

    Фонаря у Джо не было.

    — Послушайте, а почему вы решили, что это пуля? Может, галька из-под встречной машины, — сказал он.

    Мужчина посмотрел на Джо с таким бешенством, что тот онемел.

    — Галька? Какая галька? Ты что? Давай двигай дальше. Галька! О Господи!

    Ганарсон припарковался у подножия холма за домом и пошел вверх по узкой тропинке.

    Клинт лежал в гостиной на полу и смотрел телевизор. Элла доставала что-то из духовки. Билл стоял на четвереньках в проходе между гостиной и кухней и шмыгал носом.

    — Странные дела творятся у нас на новой дороге, — сказал Джо, входя.

    — Ха-ха, — ответил Клинт ровным голосом, с пустым выражением на лице.

    — Вот видишь, Джо! Теперь ты понимаешь? Вот так он весь день, только еще хуже, — простонала Элла.

    Маленький Билл потянулся за конфетой, которую принес папа и которую полагалось съесть после ужина. Джо решительно оттолкнул сына, и тот расплакался.

    — Чего ты хочешь от пацана? — вмешался Клинт. — Ему всего два года. Чего ты его достаешь?

    Билл с обидой смотрел на отца. Джо вздохнул, а через пару минут уже хвалил ужин, который был совершенно безвкусным, но Элла только безразлично промычала в ответ. После еды он отправился было спать, но сон не приходил, и Джо выглянул в гостиную. Клинт по-прежнему валялся на полу, смотрел ночное шоу и курил, а Элла находилась в таком же мрачном настроении, как во время ужина. Джо вздохнул и вернулся в спальню.

    Ганарсон работал в «Гернси корпорейшн». Этот завод перерабатывал фрукты и овощи, паковал их после усушки и отправлял другим производителям продуктов. Предприятие было небольшим, в его руководящем штате работали только четыре бригадира. Джо был одним из них. В больших, похожих на склады цехах он часто ловил себя на мысли, что здесь ему лучше, чем дома.

    «Странные вещи творятся у нас на новой дороге…» — сообщил Джо одному из бригадиров, когда они переодевались в рабочую одежду. «Интересное дело со мной вчера приключилось», — поделился он с официанткой в рабочей столовой. И только когда снова пересказал всю историю старому мистеру Гернси, внутренний голос шепнул ему: «Что-то ты слишком часто рассказываешь об одном и том же». Джо поморщился, но, как бы защищаясь, ответил себе: «А о чем же еще мне рассказывать? Зачем им нужны мои проблемы?» И все же решил сменить тему и заговорил с боссом о машинах.

    Однако в конце дня Джо пришлось еще раз вернуться к злополучному происшествию на дороге. Когда он после смены мылся в душе, Боб Ламотта, другой бригадир, прокричал ему сквозь шум воды:

    — Эй, Джо! Тот мужик, про которого ты нам рассказывал, ну, он говорил, что в него стреляли, а ты сказал, что это — галька…

    — Я не говорил, что это галька. Я только предположил…

    Но Боб показал жестами, что не слышит Джо, и только после душа продолжил разговор:

    — Так вот, Джо, ты ошибся. Помощники шерифа говорят, что это была пуля.

    — Можно подумать, помощники шерифа никогда не ошибались, — пробурчал Джо.

    — Согласен. Но сегодня на дороге опять стреляли. Одна дамочка возвращалась из города, и вдруг — вжить! Пуля прошла сквозь оба задних боковых окна. От камней таких дыр в стекле не бывает.

    На следующий день на дороге стреляли уже трижды. В течение двух дней полиция прочесывала холмы, чтобы выяснить, кто мог стрелять по проходившим в долине машинам. Но ответ был простой: это мог быть кто угодно. Дорога тянулась на много миль, а холмов по сторонам было огромное количество.

    За два последующих дня на дороге никто не стрелял. А вот на третий день обстреляли уже четыре машины на разных участках.

    — Кто же это вытворяет? — восклицал Джо дома.

    Элла тут же отвечала: какой-нибудь бездельник, их теперь полно в лесах, они думают, что весь мир у них в долгу.

    Клинт выругался. Элла посмотрела на Джо и выкрикнула:

    — И ты позволяешь ему так выражаться?!

    Джо с тоской подумал, что сыт по горло этими скандалами, и решил завтра же попросить мистера Гернси подыскать Клинту хоть какую-нибудь временную работу до призыва. По крайней мере, Элла будет днем дома одна и сможет больше внимания уделять малышу. Хорошо бы услышать смех Билла вместо бесконечных хныканий. Иногда Джо казалось, что у сына и брата одинаковое выражение лица. Оба — дядя и племянник — были всегда чем-то раздражены и недовольны.

    — Я думаю, стреляет какой-то псих, — ответил Джо на свой вопрос, нарочно игнорируя возникающий скандал между Клинтом и Эллой.

    А на следующий день он с удовлетворением прочитал в городских газетах почти то же предположение. Заголовки вопрошали: «Как найти сумасшедшего снайпера в Долине?», «Кто же он — Безумный Снайпер?».

    Как-то днем на заводе в столовой сидели трое полицейских. Джо поинтересовался у них, что они думают о снайпере.

    — Этот парень точно свихнулся, — ответил один из полицейских. — Он так убьет кого-нибудь. Знаешь, бывают такие психи. Им втемяшится в башку месть, и они начинают палить куда попало. Если бы он хоть какую записку написал, мы бы его быстро поймали.

    Официантка весомо возразила, что Джек Потрошитель написал кучу записок — ими можно было обклеить все стены в Скотланд-Ярде, но его так и не поймали.

    Второй полицейский с легкой улыбкой на розовом лице был не согласен ни со своим коллегой, ни с газетами.

    — Если хотите знать мое мнение, — сказал он, — это какой-то панк. Никто никому не мстит. Стреляет просто так, пощекотать нервы. Эти панки такие. Может, поспорили, кто стрельнет ближе к водителю. Они совсем распоясались. Надо опять вводить порку. Брать большие кожаные ремни с медными шипами, хватать этих панков, спускать с них штаны и драть до крови. Пусть орут…

    После обеда Джо хотел поговорить с мистером Гернси насчет Клинта, но тот опередил его:

    — Я не удивлюсь, если этим стрелком окажется кто-нибудь, кого выселили при строительстве дороги. Ты же помнишь, Джо, очень многие были недовольны. Разумеется, нам нужна была новая дорога.

    — Полностью согласен, — сказал Джо. — Раньше я никогда не знал, опоздаю на работу или нет, и приходилось выезжать очень рано. И домой не знал, когда вернусь. А сейчас как часы. Никаких сбоев. Да, кстати, мистер Гернси…

    — Но платили они нечестно, — продолжил босс. — Решили, что дом такого-то размера стоит столько-то. И платили одинаково всем. Никто не смотрел, что там внутри дома: новое отопление, свежий ремонт, разные приспособления… Всем поровну. Вот, наверное, кто-то и решил посчитаться и теперь мстит всем, кто ездит по новой дороге.

    Джо согласно кивнул:

    — Вполне может быть. Вы хотите сказать шерифу, чтобы проверили всех, кого выселили?

    — Ты считаешь, я должен поговорить об этом с шерифом, Джо?

    — Тут дело серьезное, я думаю, вам надо с ним встретиться.

    В результате Джо забыл спросить Гернси о работе для Клинта. на следующее утро, придя на работу, Джо увидел полицейские машины во дворе.

    — Кража, — пояснил Боб Ламотта. — Кто-то забрался в офис, взломал кассу, обшарил все ящики в столах, украл две пишущие машинки, радиоприемник, счетную машинку и еще что-то.

    Было слышно, как мистер Гернси разговаривал с помощниками шерифа:

    — Конечно, у меня есть предположение. Я догадываюсь, кто мог это сделать. Но расскажу, если вы не отмахнетесь от меня, как вчера, когда я хотел поговорить о снайпере.

    Услышав эти слова, Джо счел за благо исчезнуть. Если старый Гернси последовал его совету, а полицейские не захотели его слушать, то лучше было не попадаться на глаза шефу. Он быстро позвал своих подчиненных и приступил к работе. Да, неловко получилось. А версия у старика была хорошая.

    Кражу раскрыли быстро. Перед самым обеденным перерывом Мануэль, грузчик, поднялся на второй этаж в цех, где работал Джо со своей бригадой, и возбужденно заговорил:

    — Его поймали! Никогда не догадаетесь, кто это. Ну, попробуйте угадать.

    — Мисс Понсонби? — предположил кто-то, вызвав тем самым всеобщий смех. Мисс Понсонби работала в компании со дня ее основания и имела безукоризненную репутацию.

    — Да вы что, свихнулись, — возмутился Мануэль. — Какая мисс Понсонби! Ладно, все равно не догадаетесь. Это Рэй.

    Этого никто не ожидал. Рэй, тихий молодой человек, работал в компании бухгалтером, жил с матерью, а по вечерам играл в церкви на органе. Это было почти так же невероятно, как если бы вором оказалась мисс Понсонби.

    Мануэль, все еще взбудораженный новостью, пояснил: Рэй приворовывал деньги с самого начала. Кто-то из рабочих вспомнил, что босс уличил Рэя в чем-то и заставил написать собственноручное признание. Пока мистер Гернси решал, что ему делать с молодым бухгалтером, тот, видимо, решил похитить свое признание, уволиться и уехать в другое место, чтобы избежать неприятностей с полицией. У него хватило ума прихватить из офиса деньги и другие вещи, дабы создать иллюзию настоящего ограбления. Однако старый мистер Гернси, обнаружив пропажу признания Рэя, сразу понял что к чему. Настоящий взломщик никогда бы не позарился на такую «ценную» бумагу. Свои соображения он изложил помощникам шерифа, и на этот раз его выслушали очень внимательно. Когда полиция нагрянула к Рэю, тот сразу же во всем признался.

    Мистер Гернси весь день думал, выдвигать ли ему официальные обвинения против Рэя. Уже перед самым окончанием рабочего дня он сел в свой пыльный «шевроле» и поехал к матери Рэя, намереваясь принять окончательное решение только после разговора с ней.

    После смены, когда Джо мылся в душе, Боб Ламотта весело спросил у него:

    — Ты слышал последние новости о Безумном Снайпере? Тот, в чью машину попадет серебряная пуля, получит бесплатный билет на новый фильм про вампиров. — И, довольный своей шуткой, Боб расхохотался.

    Джо возвращался по новой дороге домой. Голова его полнилась мрачными мыслями. В надвигающихся сумерках он чуть не проскочил мимо стоявшей на обочине машины. Джо узнал «шевроле». Человек в форме помахал ему фонариком.

    — Проезжайте, проезжайте!

    — Это машина моего шефа, мистера Гернси. С ним ничего не случилось?

    Фонарик посветил в лицо Джо, и помощник шерифа сказал:

    — Его убили. Пуля попала прямо в голову. Вы работаете на Гернси? Как вас зовут?

    Послышался вой сирены. Подъехала еще одна полицейская машина. Джо видел, что мистер Гернси сидит, уткнувшись лицом в руль. Ему подумалось, что так даже лучше: он не увидит мертвого лица своего шефа.

    — Это должно было случиться, — сказал помощник шерифа. — Если все время палить по машинам, то рано или поздно все равно кого-нибудь убьешь.

    И вдруг Джо осенило. Он непроизвольно заговорил вслух:

    — А что, если это не случайность? Вдруг кто-то затеял убийство и решил заранее сбить всех с толку? Стал стрелять по машинам, чтобы подумали, что это какой-то безумный маньяк. А когда убьет кого хотел, все решат, что это чистая случайность. Разве такое не может быть?

    Никто не ответил.

    — Но кому понадобилось убивать старого мистера Гернси? — почти прокричал Джо.

    — Уж конечно, не этому сосунку Рэю, — откликнулся помощник шерифа, — он сейчас в участке. Ладно, проезжайте…

    От расстройства Джо едва замечал дорогу. Припарковавшись как попало у подножия холма, он поднялся по тропинке домой, распахнул дверь и вошел, чувствуя, как по щекам текут слезы.

    Элла и Клинт, как всегда, были дома. Джо не понял, кто из них вскрикнул первым, увидев его в слезах. «Все-таки они меня любят, — промелькнуло у него в голове, и он попытался улыбнуться сквозь слезы, давая им понять, что с ним все в порядке. — Они оба любят меня, несмотря ни на что. Любят». Эта мысль неожиданно сменилась совершенно иной: «Откуда в кухне винтовка? Там же ребенок!» Джо уже хотел сказать это вслух, но тут Элла визгливо закричала:

    — Ты же сказал, что убил его! Убил!

    Джо взглянул на жену, на брата и понял, почему Элла кричала и что происходило все это время. Он бросился вперед и первым схватил винтовку.

    Стив Аллен
    25-Й КАДР

    Совершенно СЕКРЕТНО № 9/125 от 09/1999

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Скажу вам сразу: смерть такой крупной шишки, как Дэвид Старбак, шума наделала изрядного. Во всяком случае, газеты раструбили об этом на весь Голливуд, особо отметив, что убийство — если, конечно, это было убийство — так и осталось нераскрытым. Естественно, при таком раскладе в полиции ничуть не удивились, когда к ним хлынул поток желающих сознаться в том, что это их работа, — мало ли на свете психов, мечтающих прославиться?

    С другой стороны, все эти «явки с повинной» вызвали у детективов легкое недоумение, поскольку, с их точки зрения, они имели дело со стопроцентным самоубийством. И когда Уолт Свенсон заявил, что в ночь на 14 сентября он собственноручно разделался с Дэвидом Старбаком, никто ему не поверил именно по этой причине. Нет, показания Уолта они, конечно, проверили, ну и что с того? Нашлось как минимум тридцать свидетелей, подтвердивших, что весь вечер того дня он просидел в баре «Вилла-Лома» на Сансет-стрит, где наша компания обычно собиралась после работы пропустить по стаканчику, перекусить спагетти и поболтать.

    К тому же полиция привыкла опираться на факты. А они указывали на то, что Старбак сам запер изнутри дверь ванной своей роскошной виллы в Палм-Спрингс, улегся на розовый кафельный пол, подложив под голову коврик, вскрыл себе вены на запястьях и тихо отошел в мир иной. И когда Свенсон пришел в участок и сделал признание, один из тамошних остряков в ответ на это даже пошутил: «Мистер, видать, у вас была чертовски длинная бритва».

    Короче говоря, долго возиться с Уолтом в полиции не стали, только на всякий случай занесли его в свою картотеку как «лицо со странностями», а потом вежливо посоветовали не морочить голову занятым людям и проваливать. Так что, похоже, я единственный, кто знает, что Уолт ничего не выдумывал, потому что не поленился выслушать всю его историю от начала до конца. Тем более что и с Дэйвом Старбаком я был знаком — встречались несколько раз по работе.

    В Голливуде разного жулья всегда хватало, но по сравнению с большинством представителей этой породы Старбак был, что называется, чемпионом в тяжелом весе. Он появился в конце тридцатых буквально из ниоткуда и почти сразу же приобрел репутацию пройдошливого и беспринципного торгаша — во всяком случае, после знакомства с ним у многих именно такое впечатление и складывалось. А вместе с ним возникало смутное подозрение, что Дэйву пришлось перебраться на Западное побережье отнюдь не по своей воле, поскольку на Восточном он был замешан в разных нечистоплотных делишках. Подозрение это, надо сказать, имело под собой веские основания. Например, у Дэйва была гадкая манера торговать тем, что ему не принадлежало. Попав в Голливуд, он вскоре обнаружил, что этот трюк может принести немалую выгоду, и начал с того, что, выдав себя за писателя, продал чужую книгу и захапал половину гонорара у лопуха, который в действительности ее написал. А заработав еще и на продаже прав на экранизацию, понял, что наткнулся на золотую жилу, и с тех пор не мог остановиться. Точнее, ничто не могло его остановить.

    К концу войны Старбак уже был вторым человеком на киностудии «Уорлд-Американ», жил в Бель-Эйр с четвертой по счету женой и быстро поднимался по служебной лестнице благодаря своей уникальной способности хитро и в то же время безжалостно манипулировать людьми, обладавшими большим талантом, но не умевшими за себя постоять.

    Впрочем, я забегаю вперед. Давайте-ка чуть-чуть вернемся в прошлое, на одну-две жены назад. Кстати, мы никогда не знали, на ком он был женат на Востоке. Первую его жену никто в глаза не видел. Зато вторую он увел у Уолта Свенсона.

    Сейчас Уолта мало кто помнит, но в то время он считался одним из лучших операторов Голливуда, и кое-кто из звезд старшего поколения даже не соглашался подписывать контракт на картину, если Свенсона не было в съемочной группе. Потихоньку он начал ставить фильмы сам и, наверное, стал бы отличным режиссером, если бы не пристрастился к бутылке. Трезвый, Уолт был душой любой компании, но стоило ему выпить, как он превращался в жуткого пошляка и скандалиста. Года два его выкрутасы еще как-то терпели, а потом по студиям пополз слушок, что нанять его — верный способ потерять деньги из-за простоя, и немалые. После этого шансов получить приличную работу в кино у Уолта не оставалось практически никаких. Впрочем, один со временем все же подвернулся. Его взял… кто бы вы думали? Правильно, Дэйв Старбак. Но предварительно заключив с Уолтом довольно странное соглашение.

    — Старина, пойми меня правильно, — сказал Дэйв, — но давай определимся с самого начала. На работу тебя брать никто не хочет, потому что ты алкаш, верно? Верно. Так вот, у меня к тебе предложение. Я тебя беру и плачу по обычным расценкам, но свои деньги ты получишь в тот день, когда мы закончим съемку. Все до последнего цента. Если только не начнешь пить. Стоит тебе хоть раз надраться, и гонорар сокращается наполовину. Попадешься снова — до двадцати пяти процентов. Это все, что я могу тебе предложить. Хочешь — соглашайся, хочешь — нет.

    Уолт подумал… и согласился — ведь жить-то на что-то надо.

    На третью неделю съемок Старбак нанял безработного сценариста, чтобы тот пригласил Уолта на ленч и как следует подпоил. А потом заявился на съемочную площадку, подошел к Уолту, шумно принюхался и с довольной улыбкой объявил:

    — Поздравляю, старина! С этой минуты ты в минусе на пятьдесят процентов.

    Уолта это известие сразило наповал, и он ударился в недельный запой. А когда наконец оклемался и снова вышел на работу, Старбак наорал на него, заплатил какие-то жалкие гроши и вышвырнул на улицу. И тогда — на что только не решишься от отчаяния — Уолт послал к нему свою жену, чтобы она упросила взять его обратно.

    — Послушай, дорогуша, — сказал ей Старбак, — чего ты от меня хочешь? У нас с ним был уговор, так что…

    — Да, конечно, Дэйв, ты абсолютно прав, — согласилась жена Свенсона, — но… понимаешь, сейчас у Уолта черная полоса, но ведь специалист он отличный! Халтурить просто не умеет. И для тебя хорошо постарался, разве нет?

    Старбак усмехнулся и окинул ее пристальным взглядом. Мирна Свенсон была настоящей красавицей, с великолепной фигурой и длинными стройными ногами, к тому же намного моложе Уолта.

    — Послушай, милочка, — сказал он, — неужели ты не чувствуешь себя какой-то дешевкой, когда тебе приходится вот так бегать по городу и выклянчивать подачку для одного из «бывших», вроде твоего муженька? Самой-то не противно? По-моему, ты заслуживаешь лучшей участи. Внешность у тебя что надо, а про твой талант все знают. Тебе бы вернуться в кино, снова начать сниматься. Почему бы нам не забыть про старину Уолта и про этот дурацкий, никому не нужный уговор? Тем более что он сам же его и нарушил. Кроме себя, ему винить некого. Что, если я дам тебе роль в моей новой картине? Для начала небольшую, но деньги будут хорошие, обещаю. Ну так как?

    Что ж, когда ты бывшая «девушка по вызову», тебе хочется сниматься и при этом ты замужем за человеком на двадцать лет старше, за которого вышла лишь потому, что он вовремя протянул тебе руку помощи, от такого предложения отказаться трудно. Опуская неприятные подробности, скажу только, что не прошло и полгода, как Мирна бросила Уолта и ушла к Старбаку.

    Беднягу это добило окончательно, и он покатился по наклонной плоскости. И уж, конечно, больше не снял ни одного фильма, потому что начал пить так, что от одного его вида и бывалых-то любителей промочить горло в дрожь бросало. Скорее всего, именно тогда ему впервые пришла в голову мысль отомстить Старбаку, проще говоря — убить его. Он не был ни первым, ни единственным, кто с удовольствием отправил бы Дэйва на тот свет, но одно я знаю точно: в списке претендентов на это благое дело Уолт стоял первым.

    У психологов есть такая любопытная формулировка: «Мысль о действии приравнивается к самому действию». То есть если у человека возникло какое-либо порочное желание — допустим, овладеть женщиной против ее воли или совершить убийство, — то, считай, он уже это сделал, даже если никогда и не претворит свои замыслы в жизнь. Впрочем, лично я бы с этим поспорил, потому что если бы дело обстояло действительно так, то в смерти Дэвида Старбака можно было бы обвинить пол-Голливуда. Но послушайте, как это провернул Уолт.

    К 1955-му он уже дошел до того, что не годился ни в режиссеры, ни в операторы, однако с помощью «Анонимных алкоголиков» ему удалось на какое-то время слегка притормозить. Правда, до этого он успел пропить все, что имел, и, чтобы как-то заработать на пропитание, брался за любую работу. Один старый приятель подыскал ему местечко в фильмотеке студии «Консолидейтед». Работала она по такому принципу: например, если какому-нибудь продюсеру хотелось на досуге посмотреть кино, его секретарше достаточно было позвонить в фильмотеку и заказать копию нужной картины для показа в его личном кинозале. Так сказать, развлечение с доставкой на дом. И когда Уолту Свенсону однажды велели привезти очередной фильм Старбаку в Бель-Эйр, он пришел к выводу, что судьба сыграла с ним очень злую шутку.

    А потом узнал, что у Старбака язва. Всего-то обрывок разговора, случайно подслушанного в каком-то баре, и у Уолта загорелись глаза от одной только мысли о возможности отомстить. Значит, подумал он, этому бездушному мерзавцу все-таки тоже может быть плохо?! Значит, он тоже может мучиться и страдать — от боли, от каких-то своих тайных страхов? С удовольствием отметив этот факт, Уолт, тем не менее, решил не спешить. Сделал вид, что это просто очередная новость — да, приятная, но и не более того. Разумеется, от своих намерений он отказываться не собирался, однако в тот момент просто не представлял, с какой стороны подобраться к Старбаку.

    Окончательный план созрел у него лишь год спустя, когда он прочел в «Голливуд репортер» заметку о том, как рекламная фирма из Нью-Джерси провела эксперимент по воздействию на потенциальных покупателей с помощью так называемого двадцать пятого кадра. На одном из сеансов в кинотеатре показали обычный фильм, однако пленка была, что называется, «с секретом» — каждый двадцать пятый кадр представлял собой картинку с названием прохладительного газированного напитка, которое при просмотре не воспринималось глазом, но напрочь застревало у зрителей в подсознании, вызывая «эффект запоминания». В тот же вечер спрос на шипучку резко подскочил по всему району.

    Вот тогда-то Уолт и решил, что пришло время рассчитаться с Дэвидом Старбаком за его старые грехи по полной программе — если даже не убить, так хотя бы заставить его помучиться. Сначала он изготовил две маленькие карточки размером с кинокадр: на одной белыми буквами на черном фоне было написано: «ДЭВИД СТАРБАК, ТЫ — ДРЯНЬ!», на другой — «ДЭВИДА СТАРБАКА НЕНАВИДЯТ ВСЕ!». Потом одолжил у приятеля портативную кинокамеру, отснял обе карточки, вставил позитивы в рамки из-под слайдов, положил их в бумажник и принялся ждать.

    Секретарша Старбака позвонила через неделю. Выслушав новый заказ, Уолт достал фильм с полки, уселся за монтажный стол и быстро вклеил оба своих «двадцать пятых кадра» в два получасовых фрагмента.

    Что было дальше? А вот что: несмотря на то что в тот вечер Старбак заказал комедию, настроение у него после фильма почему-то резко испортилось. И это при том, что особой впечатлительностью он никогда не отличался, напротив, о его толстокожести ходили легенды. Однако не тут-то было. Подвергнувшись «нападению» на подсознательном уровне и в то же время будучи не в состоянии дать отпор в какой-либо привычной для него форме, Старбак погрузился в глубокую депрессию.

    Разумеется, на первых порах у Уолта не было никакой возможности узнать, сработал ли его план, но постепенно до него начали доходить слухи, свидетельствующие о том, что его удары достигают цели: Старбак взрывается по малейшим пустякам, Старбак орет на подчиненных, Старбак чуть не набросился на актера с кулаками… Потом стали появляться и заметки в газетах — о его поспешном отъезде в отпуск, об участившихся визитах к врачам, о внезапных вспышках ярости на совещаниях…

    Подлинную причину всех этих напастей, свалившихся на голову Старбака, знал один Уолт. И в течение целого года он каждую неделю посылал в него свои невидимые отравленные стрелы.

    «СТАРБАК, ТЫ — НИЧТОЖЕСТВО!»

    «ДЭЙВ, ТЫ НИ ЧЕРТА НЕ СМЫСЛИШЬ В КИНО!»

    «СТАРБАК, ТЫ ТЯЖЕЛО БОЛЕН!»

    По понедельникам, когда бобины с фильмами возвращались к Уолту, он вырезал кадры с «посланиями» и склеивал пленку по-новой. Чтобы не оставлять никаких улик.

    «СТАРБАК, ТЕБЕ ИЗМЕНЯЕТ ЖЕНА!»

    «ДЭВИД СТАРБАК — ПОЛНЫЙ ПРИДУРОК!»

    «СТАРБАК, ТЫ ХУЖЕ ВСЕХ!»

    Постепенно, шаг за шагом, Старбак, не знавший, на кого выплеснуть свое раздражение, приблизился к той опасной черте, когда уже перестаешь обращать внимание на такую важную вещь, как отношения с начальством. А в Голливуде, доложу я вам, как бы высоко вы ни поднялись, все равно есть кто-то, перед кем вам приходится отвечать, — к примеру, владелец киностудии, председатель совета директоров, общее собрание акционеров… Короче, всех не перечислишь. Однажды на вечеринке он обхамил директора нью-йоркского филиала «Уорлд-Американ», и с этого момента его карьера пошла под гору.

    Более подходящего момента для нанесения решающего удара нельзя было и пожелать, и, когда Старбак заказал очередной фильм, Уолт вклеил туда кадр с надписью:

    «ДЭЙВ, ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ НЕ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ?»

    А через неделю еще один:

    «ДЭЙВ, ПОРА УМЕРЕТЬ. ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЫХОД».

    После этого Старбак продержался еще два месяца. Нервы у него и так были ни к чёрту, а когда у человека нет даже друзей, к которым можно обратиться за сочувствием (откуда у такого типа друзья?), он быстро теряет голову. В середине сентября Старбак приехал к себе в Палм-Спрингс, весь день провалялся на солнце у бассейна, выпил бутылку виски, а что произошло потом, вы уже знаете — он заперся в ванной, лег на пол, опасной бритвой перерезал себе вены на запястьях и медленно истек кровью.

    Что же касается Уолта, то вскоре он запил снова. Я бы не стал вам ничего рассказывать, но вы, наверное, и сами читали в газетах, чем все это кончилось: однажды вечером бедняга пришел в фильмотеку пьяный в стельку и вырубился. И, скорее всего, с непотушенной сигаретой, потому что той же ночью фильмотека сгорела дотла. Вместе с Уолтом. А за пару недель до этого мы случайно столкнулись с ним в баре «Вилла-Лома», и, когда я его угостил, он выложил мне все как на духу.

    Да, человек он был, бесспорно, талантливый. Двадцать пятый кадр. Надо же было до такого додуматься! Но я-то сейчас думаю совсем о другом: поди угадай, какая еще блажь могла бы взбрести ему в голову, скажем, после третьего стакана? А вдруг он бы затаил обиду на весь Голливуд? Или на все Соединенные Штаты Америки? Представляете, во что бы это могло вылиться? Так что во всей этой грустной истории меня утешает только одно — как же все-таки хорошо, что Уолт не работал на телевидении.

    Надя Миронюк
    КРИСТИНА

    Совершенно СЕКРЕТНО № 10/126 от 10/1999

    Современная наука склонна относиться с иронией к любым сверхъестественным явлениям, находя им вполне реальные земные объяснения.

    Я, Трейси Кэйсинджер, доктор философии, вполне поддерживаю подобную точку зрения моих коллег, однако считаю необходимым достать из своей синей папки несколько пожелтевших страниц, лишь по воле Его Величества Случая попавших мне в руки, и на мгновение оторвать вас от повседневных хлопот.

    Из записей помощника капитана английского торгового судна «Липси» Эдварда Броули, найденных при осмотре его каюты.

    Сегодня среда, 18 июля 18.. года. Погода стоит отличная. В два часа пополудни мы, полностью загруженные товаром, покинули гостеприимный Питтен и взяли курс на Гулль. Теперь каждая минута пути приближает нас к родному дому.

    Пятница, 20 июля 18.. года. В Северном море нас застал ужасный шторм… (дальнейшие записи залиты водой и прочитываются с большим трудом)… ближе к вечеру ветер усилился… чуть было не налетели на пустую рыбацкую шхуну, которую, судя… отнесло далеко от берега…

    Суббота, 21 июля 18.. года. Шторм наконец закончился. Солнце пробилось из-за туч и теперь светит так ярко, словно хочет наверстать упущенное за два сумрачных дня… На палубе шум, пойду посмотрю, в чем дело… рыбацкая шхуна, с которой мы чуть не столкнулись в пятницу, опять встретилась нам на пути. Странно то, что уже полчаса мы движемся практически вровень. И это при полном штиле и отсутствии каких бы то ни было видимых элементов конструкции, позволяющих ей развивать одинаковую с нами скорость. Теперь я имею возможность рассмотреть эту посудину во всех деталях. Ее нельзя назвать обветшалой, однако невозможно отнести ее и к современным моделям. Я не силен в истории, но могу с уверенностью сказать, что… голландцы… сколь поэтично ее название — «Кристина»… неразборчивая надпись по краю борта. Я собираюсь зарисовать шхуну (в конце листа проглядывают крайне размытые контуры рисунка) и по прибытии обязательно сличу свои каракули с иллюстрациями в морском атласе Вейля.

    Воскресенье, 22 июля 18.. года. Шхуна все еще идет вровень с нами. Кажется, будто кто-то связал нас невидимыми нитями. Все это странно и не может не вызывать тревоги… Пропал один матрос. Вахтенный божится, что ночью слышал всплеск и крики… никаких следов борьбы… Не знаю, что и думать… эти предрассудки… Завтра несколько наших матросов собираются перейти на шхуну и обследовать ее.

    Понедельник, 23 июля 18.. года. С утра над морем повис густой туман… ближе к полудню трое наших смельчаков перешли на шхуну и спустились в трюм… Мы ждем их возвращения уже около трех часов… но ни один из них до сих пор не появился на палубе… Боже, если ты слышишь меня…

    … 18.. года. Эта чёртова посудина преследует нас уже несколько суток. Все наши попытки отделаться от нее ни к чему не привели… Люди продолжают исчезать по ночам прямо из кают. Боже, помилуй нас, грешных!

    … 18.. года. Почти всю ночь не спал. Чувство обреченности и отчаяния не покидает меня… Мэри! Если бы ты могла услышать… этот скрежет бортов сводит меня с ума…

    Через месяц после вышеописанных событий «Липси» была обнаружена в одной из бухт Р-ского залива.

    Все попытки отыскать следы ее пропавшего экипажа оказались бесплодны.

    * * *

    Из рукописи «О деяниях дьявола на земле», найденной при раскопках Брабского монастыря (перевод, представленный ниже, был адаптирован в соответствии с нормами современного нидерландского языка).

    Ес Бун, рыбак из Мерге, продал душу дьяволу за возможность вечного мщения, после того как его невеста Кристина была обесчещена и убита.

    Родня Буна связала это страшное преступление с тремя рыбаками, появившимися в городе в ночь убийства и наутро исчезнувшими.

    Бун, узнав о гибели невесты, возроптал на Господа Нашего и, бросив в алтарь камень, призвал дьявола.

    Сговорившись с ним, рыбак вышел в море, поклявшись убивать каждого, кто встретится на его пути.

    Через некоторое время в деревне пошли разговоры о том, что по всему побережью начали прибывать рыбацкие шхуны, полные богатого улова и абсолютно безлюдные.

    Смельчаки, догадавшиеся, кто стоит за всем этим, и пытавшиеся поймать Буна, исчезали бесследно.

    * * *

    Ресерч ньюс джорнал. 1998. № 4.

    Международная исследовательская плавбаза «Вояджер-22» передала сообщение об обнаружении в водах Северного моря рыбацкой шхуны «Кристина». Все выглядело бы абсолютно обыденным, если бы не одно обстоятельство. Подобные шхуны использовались для рыбной ловли в ХV — ХVI веках. Остается загадкой, как оно могло столь хорошо сохраниться и где люди, сопровождающие столь редкостное плавучее средство.

    Ученые осмотрели шхуну и приняли решение поднять ее на борт для дальнейших исследований.

    * * *

    Эти строки я дописываю после разговора с моей подругой, доктором Кристиной Лэй, звонившей мне с плавбазы около часа назад.

    Вскоре после обнаружения шхуны они подобрали человека, лицо которого показалось ей чрезвычайно знакомым.

    Увидев Кристину, парень пробормотал что-то вроде: «Я нашел ту, которую потерял». Однако, возможно, из-за суеты никто не придал этим его словам особого значения.

    Спасенный рассказал, что он рыбак из Мерге и что его отнесло в море во время шторма, который был несколько дней назад. Лодка его разбилась, а сам он спасся, уцепившись за обломок доски.

    Он также показал поразительные знания истории средневековой Голландии и даже смог расшифровать надпись, нанесенную по краю борта загадочной шхуны: «Скоро, скоро увидим мы родимые берега и сможем соединиться с теми, кто вечно любит и ждет…»

    Роберт Грейвс
    СЕКРЕТ САДОВОДОВ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 10/126 от 10/1999

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Во всем случившемся Элси и Рональд Хеджи могли винить только самих себя — я ведь предупреждал их насчет доктора Юджина Штейнпильцера:

    — Вещает мое сердце — с этим немцем, да еще имеющим американское подданство, вы хлопот не оберетесь.

    — И этот туда же! — с негодованием воскликнула Элси. (Дело было в Бриксхэме, в марте сорокового.) — Уж не думаете ли вы, что он шпион?

    — Отнюдь, — невозмутимо ответил я, — такое мне как-то не пришло в голову. Но не стану с вами спорить.

    На следующий же день Элси словно назло мне завязала — противное словцо, но точнее не скажешь — дружбу с доктором, и скоро они с Рональдом превратились в ярых приверженцев исповедуемой им натурфилософии. Обращение бездетных и, видимо, по этой причине позволяющих себе увлекаться всевозможными новыми идеями супругов в штейнпильцеризм началось с того, что основатель учения пригласил их к себе на ланч и подал к холодной телятине два внешне похожих гарнира — жареный картофель и морковь под сметанным соусом; овощи для одного гарнира были куплены у местного зеленщика, а для другого — выращены на хорошо удобренной компостом почве в саду доктора.

    Гастрономическое превосходство второго блюда произвело сильнейшее впечатление на Хеджей. Мне нетрудно понять их чувства — я сам всегда предпочитаю неказистые корнеплоды, собранные мелким частником на его щедро унавоженном клочке земли, выставочного вида красавцам, вызревшим на полях индустриализованных фермерских хозяйств и буквально нашпигованным всевозможными химическими соединениями. И я ничуть не удивлен, что они стали верными приверженцами проповедуемого доктором приготовления компоста. Впрочем, сама методика едва ли являлась оригинальной — всякий, кто регулярно заглядывает в «Уголок садовода» какого-либо из периодических изданий, наверняка имеет некоторое представление о ней. Изюминка была в другом: в использовании необыкновенно активных и прожорливых бактерий, способных, по словам Рональда, чуть ли не на глазах превратить старый сапог, семейную Библию или драную шерстяную кофту в жирный, обладающий превосходными питательными свойствами гумус. Секрет разведения бактерий хранился в строжайшей тайне и сообщался только тем, кто состоял в Обществе Юджина Штейнпильцера, присоединиться к которому я наотрез отказался — даже на правах ассоциированного члена. Однако из обрывков подслушанных мною разговоров Рональда и Элси выяснил, что планетарное влияние играло далеко не последнюю роль в приготовлении для бактерий питательной смеси, состоявшей из продуктов как растительного, так и животного происхождения. К числу последних относились бычье копыто, рог барана и желудочная железа козы (обо всем этом мне поведал наш мясник, мистер Поук, немало удивленный необычными заказами Рональда), а то, что среди прочих ингредиентов смеси фигурировали молочай, болотная мята, вика и коричник, я узнал сам, заглянув в корзинку, однажды случайно оставленную Элси на почте.

    Вскоре Хеджи воздвигли у себя на участке, почти всю площадь которого занимала тщательно ухоженная лужайка, первую компостную кучу. Руководивший работой доктор Штейнпильцер теперь буквально дневал и ночевал в домике Хеджей, я же почти не появлялся у них. Однако компостная идиллия продолжалась недолго: после падения Франции Бриксхэм был объявлен военной зоной, из которой подлежали высылке иностранцы, за исключением наших французских и бельгийских союзников. Не избежал этой участи и доктор Штейнпильцер. А вскоре из Ливерпуля пришло известие о его гибели во время бомбежки, чуть ли не накануне отплытия в Нью-Йорк. Казалось бы, здесь можно поставить точку в этой истории, если бы у нее не было продолжения…

    Я всегда считал, что Элси была по уши влюблена в Штейнпильцера, — Рональд сам признавался, что она буквально боготворила его. У себя дома они бережно хранили собрание эзотерических книг, каждый экземпляр которого был назван доктором по имени полудрагоценного камня и надписан им лично. Благоговейное отношение Хеджей к памяти их духовного учителя сперва выразилось в том, что за едой они читали по очереди друг другу отрывки из этих книг. Однако вскоре, решив, видимо, претворить в жизнь почерпнутые оттуда мысли, супруги вернулись к приготовлению компоста, да с таким рвением, что им мог бы позавидовать иной религиозный подвижник. Я и сам чувствовал себя как-то не в своей тарелке, замечая фанатичный блеск в глазах Элси, предающей ярости бактерий очередную кучу, скомпонованную в виде громадного многослойного сэндвича из подгнившего турнепса, собранных в соседней роще опавших листьев, найденной в заброшенном свинарнике старой соломы и вырезанных с бывшей лужайки кусков дерна. Признаюсь, в моей груди давно шевелились дурные предчувствия, но до поры до времени их увлечение не давало никаких поводов для беспокойства, даже тогда, когда начались серьезные перебои с едой.

    Надо отдать должное Элси и Рональду: они выкручивались как могли. Отвергнув как расточительство систему канализации, супруги соорудили у себя в саду туалет с выгребной ямой, которым пользовались в любое время года, рискуя простудиться или получить паука за шиворот, и настойчиво пытались уговорить соседей последовать их примеру. Если по улице возвращались коровы с выгона, Рональд стремглав выскакивал из дома с кухонным совком в руках собирать свежие навозные лепешки; Элси же чуть ли не ежедневно рыскала по окрестностям в поисках дохлых кошек, старого тряпья, заплесневевших капустных огрызков и прочих отбросов, на которые не стали бы покушаться даже голодные и тощие свиньи военного времени. Не пропадала также использованная вода из кухни и ванной, которой поливали компост, — в ней содержались, по утверждению Элси, драгоценные органические соли.

    Как известно всякому посвященному, признаком хорошей компостной кучи — своеобразным критерием качества — является наличие на ее поверхности омерзительного вида грибов. Кучи Элси (которые с полным правом можно назвать так, поскольку теперь она считала себя земной посланницей доктора Штейнпильцера, а тактичный Рональд не оспаривал ее притязания) казались буровато-серыми из-за обилия этих грибов, и сами Хеджи с нескрываемым умилением созерцали их.

    Кризис наступил с началом массированных воздушных налетов немецкой авиации на Лондон. Жители Бриксхэма до сих пор помнят, как тысячи эвакуированных к ним лондонцев по собственной инициативе реэвакуировались обратно, деэвакуировались в Бриксхэм, а затем вновь реэвакуировались в столицу, и все эти ре-де-эвакуации происходили в полнейшем беспорядке и всеобщем смятении. Элси и Рональду повезло: к ним не подселили никого из беженцев — возможно, по причине миниатюрности их жилища. Но однажды поздно вечером в дом постучался изможденный и испуганный старичок и попросил ночлега. Бедняга был из Плимута, превратившегося после жесточайшей бомбежки в дымящиеся руины, и совершенно не помнил, как оказался здесь. Элси и Рональд накормили его ужином и уложили спать в коридоре на кушетке, но утром, когда Элси пошла перелопатить недавно приготовленный компост, она обнаружила, что старичок умер — вероятно, от сердечной недостаточности.

    Рональд немедленно отправился ко мне за советом, что в последнее время с ним редко случалось. Элси, неловко переминаясь с ноги на ногу, промямлил он, решила не обращаться в полицию, и без того обремененную заботами в эти дни, да и старичок, как они поняли с его слов, жил один как перст. Прочтя над усопшим панихиду, Хеджи срезали с его ремня пряжку, с брюк — металлическую пуговицу, вынули из карманов ключи и металлический очечник — короче говоря, удалили все, что не перегнивает, — и торжественно водрузили тело на новую компостную кучу. Другими ее компонентами, добавил Рональд, были тачка подмокшего зерна, ведро коровьего помета и несколько корзин древесной стружки из столярной мастерской.

    — Если вы пришли спросить, не побегу ли я с доносом к властям, ответ будет отрицательным, — успокоил я Рональда. — В означенный час мне не было никакого дела до того, что творится у вас в саду, а все остальное — не более чем слухи.

    Рональд благодарно кивнул мне и, не сказав ни слова, поспешил домой.

    А война продолжалась. Поглотив все свободное пространство, компостные кучи ровными рядами возвышались в саду Хеджей, напоминавшем теперь настоящий мемориал доктора Юджина Штейнпильцера. Рональд и Элси не брезговали ничем: ни рыбными потрохами с рынка Бриксхэма, ни содержимым бачков хирургического отделения местного госпиталя. Я помню, как Элси каждую весну собирала огромные охапки примул и, даже не насладившись ароматом, посыпала ими компостные кучи, — свежесорванные цветки примул, по ее наблюдениям, чрезвычайно благотворно сказывались на жизнедеятельности бактерий.

    Но однажды утром к Хеджам явился полицейский с повесткой. Дверь их коттеджа оказалась запертой, но я успел заметить, как в окне спальни появилась и тут же исчезла взлохмаченная голова Рональда. В повестке речь шла всего лишь о несоблюдении правил затемнения в ночные часы, но тогда Хеджи не знали об этом. Полицейский звонил, стучал, кричал и, не дождавшись ответа, ушел, однако на другое утро вновь нанес им визит. На сей раз страж порядка действовал более решительно. Не достучавшись, он взломал заднюю дверь коттеджа и нашел супругов в спальне, на постели: оба они умерли, приняв огромную дозу снотворного. Оставленная на ночном столике записка гласила, просто и лаконично:

    «Положите нас на кучу возле свинарника. Цветы обязательно. Украсьте ими тела, добавьте пищевых отходов из кухонного ведра и засыпьте все тонким слоем земли. Э.Х., Р.Х.».

    Джордж Иркс, новый владелец коттеджа Элси и Рональда, вознамерился заняться выращиванием картофеля. Но, прежде чем приступить к посадке, решил вывезти со своего участка весь заготовленный бывшими хозяевами компост: ему не понравились, как он выразился, «эти чёртовы поганки» — разросшиеся на нем грибы. Пять идеально очищенных от плоти человеческих скелетов, обнаруженных Джорджем в кучах Элси, до сих пор ждут опознания в морге госпиталя Бриксхэма.

    Лоуренс Блок
    ЯВКА С ПОВИННОЙ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 11/127 от 11/1999

    Перевод с английского: Максим Дронов

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Уоррен Катл вышел из своей квартиры на Восемьдесят третьей улице и направился в сторону Бродвея. Было ясное прохладное мартовское утро. На углу мистер Катл, как всегда, купил номер «Дейли миррор», вошел в кафе, где обычно завтракал, взял сладкую булочку, чашку кофе и сел за свободный столик, чтобы почитать газету.

    Дойдя до третьей страницы, он перестал жевать и отодвинул чашку. Там была статья об убийстве женщины в Центральном парке прошлой ночью. Маргарет Уолдек работала медсестрой в больнице на Пятой авеню. После смены, в полночь, когда она возвращалась через парк домой, кто-то набросился на нее, надругался и нанес множество ножевых ранений в грудь и живот. Это было длинное и достаточно красочное повествование, дополненное жутковатой фотографией. Уоррен Катл прочел статью, взглянул на фотографию… и вспомнил.

    Аллея парка. Ночной воздух. Длинный нож в руке. Рукоятка, влажная от пота. Ожидание на холоде, в безлюдье парка. Звук шагов — ближе, ближе. Его рывок с тропинки в темноту кустов и появление женщины. И затем — остервенелая ярость нападения и гримаса боли на лице женщины, ее вопли. И нож — вверх-вниз, вверх-вниз. Слабеющий и, наконец, оборвавшийся крик. Кровь…

    У Катла закружилась голова. Он взглянул на свою руку, как будто ожидая увидеть в ней нож. Рука, однако, держала на треть съеденную сладкую булочку. Пальцы его разжались, булочка упала на стол.

    — О Боже, — тихо проговорил Катл и трясущимися руками зажег сигарету.

    Он убил женщину. Совсем незнакомую, он никогда прежде даже не видел ее. В статье его называли извергом, бандитом, убийцей. Полиция непременно найдет его, вынудит признаться. Будет суд и приговор, потом просьба о помиловании, отказ, и тюремная камера, и долгий, долгий путь к электрическому стулу.

    Катл закрыл глаза и судорожно вздохнул. Почему он сделал это? Что с ним произошло?

    Вечером он купил «Джорнал Американ», «Уорлд телеграм» и «Пост». «Пост» поместил интервью с сестрой Маргарет Уолдек. Катл плакал, когда читал его, проливая слезы в равной мере как по Уолдек, так и по себе. Судя по статьям в газетах, у полиции не было никаких улик, и он решил, что может избежать наказания. Только в полночь Катл лег спать. Спал урывками, заново переживая все ужасы минувшей ночи: звук шагов, нападение, нож, кровь, свое бегство из парка. Последний раз проснулся в семь часов, вырвавшись из ночного кошмара, весь в поту.

    Если эти сновидения будут преследовать его ночь за ночью, то жизнь теряет всякий смысл. Он не психопат, и понятия «хорошо» и «плохо» имеют для него принципиальное значение. Искупление в объятиях электрического стула казалось наименее ужасным из всех возможных наказаний. Теперь он уже не хотел скрываться.

    * * *

    Никогда раньше Уоррену Катлу не приходилось бывать в полицейском участке. Он располагался всего в нескольких кварталах от многоквартирного дома, в котором Катл жил, однако пришлось заглянуть в телефонный справочник, чтобы узнать точный адрес.

    Катл вошел в здание полиции и в нерешительности остановился. Наконец увидел дежурного и обратился к нему, объяснив, что хочет поговорить с кем-нибудь по поводу убийства Уолдек.

    — Уолдек? — переспросил дежурный. — Женщина в парке?

    Присев на деревянную скамью, Катл ждал, пока дежурный звонил наверх, чтобы выяснить, кто занимается делом Маргарет Уолдек. Через несколько минут его попросили подняться к сержанту Рукеру.

    Рукер оказался молодым человеком с озабоченным лицом. Он сказал, что ведет дело Уолдек, но сначала посетителю придется сообщить кое-какие сведения о себе. Записав все на желтом бланке, Рукер задумчиво поднял глаза.

    — Ну, хорошо, с формальностями покончено. Что у вас есть для нас?

    — Я сделал это, — ответил мистер Катл и, когда сержант Рукер удивленно нахмурился, объяснил: — Убил ту женщину, Маргарет Уолдек.

    Катл рассказал все в точности, как помнил, с начала и до конца, изо всех сил стараясь не терять самообладания в наиболее жутких местах.

    Сержант Рукер и еще один полицейский стали задавать вопросы:

    — Где вы взяли нож?

    — В магазине дешевых товаров.

    — Где именно?

    — На Коламбия-авеню.

    — Помните магазин?

    Он помнил прилавок, продавца, помнил, как расписывался за нож, как унес его. Он только не помнил, что это был за магазин.

    — Зачем вы напали на женщину?

    — Что-то нашло на меня. Неодолимая потребность. Мне необходимо было сделать это!

    — Почему именно Уолдек?

    — Просто она… попалась.

    — Где нож?

    — Выбросил. В канализационный люк.

    — Где этот люк?

    — Не помню.

    — У вас на одежде должна быть кровь, ведь из убитой она хлестала. Одежда у вас дома?

    — Я избавился от нее. — Что-то смутно всплывало в памяти. Что-то, связанное с огнем. — Топка для сжигания мусора.

    — В вашем доме?

    — Нет, в нашем такой нет. Я пришел домой, переоделся. Это я помню. Связал одежду в узел, побежал в другой дом. Бросил ее в топку для мусора и помчался обратно к себе. Умылся.

    Его попросили снять рубашку. Осмотрели руки, грудь, лицо и шею.

    — Никаких царапин, — сказал сержант Рукер. — Ни единого следа, а женщина царапалась, у нее под ногтями обнаружена кожа.

    Сняв отпечатки пальцев и сфотографировав, Уоррену Катлу предъявили обвинение в преднамеренном убийстве и предложили позвонить адвокату, но Катл не знал ни одного. Потом его отвели в камеру и заперли дверь. Сев на табурет, Катл закурил сигарету. Впервые за последние двадцать семь часов у него не тряслись руки.

    Часа через четыре в камеру вошли сержант Рукер и полицейский.

    — Вы не убивали эту женщину, мистер Катл, — сказал Рукер. — Теперь объясните нам, зачем вам понадобилось говорить, что это сделали вы?

    Катл в изумлении уставился на них.

    — Начнем с того, что у вас есть алиби, и вы о нем не упомянули. Вы ходили на двухсерийный фильм в кинотеатр Лоуеса на Восемьдесят третьей улице. Кассир опознал вас по фотографии и вспомнил, что вы покупали билет на девять тридцать. Билетер тоже опознал вас. Он помнит, что когда вы шли в туалет, то споткнулись и ему пришлось поддержать вас. Это было уже после полуночи. Мужчина из вашего дома, который живет дальше по коридору, клянется, что к часу ночи вы были у себя и через пятнадцать минут после того, как вошли, у вас погас свет. Так какого же чёрта вы сказали нам, что убили женщину?

    Это было невероятно. Он не помнил никакого кинофильма. Не помнил, чтобы покупал билет или как споткнулся по дороге в туалет. Он помнил только, как прятался в кустах. Помнил звук шагов, нападение, нож, крики. Помнил, как бросил нож в люк, а одежду в какую-то топку для мусора и как смывал кровь.

    — Более того. Мы нашли человека, который, по всей вероятности, является убийцей. Его имя Алекс Кэнстер. Он был дважды осужден. Мы взяли его при обычном патрульном обходе. Под подушкой нашли нож в пятнах крови. Его лицо все исцарапано, и я ставлю три против одного, что сейчас он уже признался. Это он убил Маргарет Уолдек. Так почему вы все взяли на себя? Зачем доставили нам столько хлопот? Зачем лгали?

    — Я не лгал, — пробормотал Уоррен Катл.

    Рукер тяжело вздохнул. Вмешался второй полицейский:

    — Рэй, у меня есть идея. Давай проверим его на детекторе лжи.

    Катла привели в какую-то комнату, привязали к странной машине с самописцем и начали задавать вопросы. Как его имя? Сколько лет? Где он работает? Убивал ли он Уолдек? Сколько будет четыре плюс четыре? Где он купил нож? Его второе имя? Куда он подевал свою одежду?

    — Ничего, — сказал полицейский. — Никакой реакции.

    — Может быть, он просто не реагирует на эту штуку? Она ведь не на каждом работает.

    — Тогда попроси его солгать.

    — Мистер Катл, — сказал сержант Рукер. — Сейчас я спрошу вас, сколько будет четыре плюс три. Нужно, чтобы вы ответили — шесть. Сколько будет четыре плюс три?

    — Шесть.

    Реакция была, и сильная.

    — Вот в чем дело, — объяснил полицейский. — Он действительно верит в то, что убил Маргарет Уолдек. Ты же знаешь, что может вытворять воображение. Он прочел статью в газете, воображение сыграло с ним злую шутку, и он сразу в это поверил.

    С Уорреном Катлом долго беседовали, доказывая фактами, что он никак не мог совершить то, в чем признается. И у него не было аргументов, чтобы возразить им. Он вынужден был поверить.

    — Теперь вы, наверное, считаете, — понимающе сказал сержант Рукер, — что сошли с ума. Не волнуйтесь. Каждая публикация об убийстве приводит к нам дюжину желающих в нем сознаться. В вашем подсознании живет побуждение к совершению убийства, ваша совесть страдает, стремится избавиться от чувства вины, восприятие реальности искажается, вы верите, что сделали это, и в конце концов являетесь с признанием в том, чего никогда бы не смогли сделать в действительности. Мы постоянно сталкиваемся с такими вещами. Правда, не у всех убежденность так сильна, как у вас, и не все в состоянии так точно описать ситуацию. Детектор лжи помог нам понять вас. Вы психически не больны и вполне можете себя контролировать. Только не надо все время думать об этом.

    — Психология, — заметил второй полицейский. — Вполне возможно, что у вас это повторится. Но не позволяйте мыслям завладеть вами. Старайтесь выбросить их из головы и напоминайте себе, что вы никого не убивали. И все будет в порядке.

    Какое-то время Катл чувствовал себя эмоционально отупевшим. Потом наступило облегчение. Ему больше не грозит электрический стул. И не давит постоянное чувство вины. Той ночью он спал без всяких сновидений.

    * * *

    Четыре месяца спустя, в июле, все повторилось. Он проснулся, вышел на улицу, на углу купил «Дейли миррор», сел за столик со сладким пирогом и кофе, открыл газету на третьей странице и прочитал статью о четырнадцатилетней школьнице, которая прошлой ночью не возвратилась домой. Какой-то мужчина затащил ее в глубь аллеи и бритвой перерезал горло. Статья сопровождалась страшной фотографией.

    Подобно вспышке света на фоне темного неба, сверкнуло воспоминание, восстановившее всю картину: бритва в руке, отчаянно вырывавшаяся девочка, ощущение ее нежного, напрягшегося от ужаса тела, стоны, кровь, хлынувшая из вспоротого горла…

    Катл вспомнил о том, что было в марте. Тогда его память ошиблась. Но на этот раз ошибки быть не могло. Он отчетливо помнил каждую деталь. Правда, сержант Рукер предупреждал его, что такое может повториться. Уоррен Катл сражался с собственной памятью и сопротивлялся как мог.

    Но порой логика бессильна против упорствующего сознания. Если человек держит в руке розу, чувствует ее аромат, колется о ее шипы, то никакие доводы рассудка не способны поколебать его уверенность в том, что роза действительно существует…

    Его сны были настолько реальны, что он постоянно просыпался. Один раз даже кричал. Утром простыни, матрас на постели были мокрыми от пота. Он долго стоял под холодным душем. Потом оделся. Спустился вниз и отправился в полицейский участок.

    Не останавливаясь у стола дежурного, прошел прямо наверх и нашел сержанта Рукера. Увидев Катла, тот прищурился:

    — Уоррен Катл? Признание?

    — Вчера я вспомнил, как убил девочку в Куинсе…

    — Уверены, что убили ее?

    — Да.

    Сержант Рукер попросил его подождать. Вскоре он вернулся.

    — Я звонил в отдел по расследованию убийств в Куинсе. Узнал кое-какие подробности, которые не упоминались в газетах. Вы что-то вырезали у нее на животе?

    — Я… точно не помню.

    — Вы вырезали: «Я люблю тебя». Вспоминаете?

    Да, он вспомнил. «Я люблю тебя» — три слова, доказательство того, что его страшный поступок был в такой же мере актом любви, как и уничтожения. Он помнил так же четко, как вид, открывающийся из окна кабинета, в котором он сейчас находился.

    — Мистер Катл, мистер Катл. Вовсе не эти слова были вырезаны на теле девочки. Выражение было нецензурным. Первое слово — бранное, второе — «тебя». Не «Я люблю тебя», а нечто совсем другое. Вот почему этого не было в газетах. Поэтому и еще для того, чтобы иметь возможность отмести ложные признания. Как только я произнес эти слова, ваша память включилась. Произошло нечто, подобное мощному внушению. Вы никогда не притрагивались к девочке, но воображение ухватилось за образ и воспроизвело всю сцену.

    Некоторое время Уоррен Катл сидел неподвижно, молча глядя на свои ногти, в то время как сержант Рукер выжидающе смотрел на него. Наконец Катл произнес:

    — Я знал, что не мог этого сделать. Но мне необходимо было, чтобы меня убедили. Когда помнишь все до последней мелочи, то не можешь просто сказать себе, что ты сумасшедший, что ничего не было… Во сне я каждый раз переживаю все заново. Как и в прошлый раз. Я понимаю, что не должен был приходить сюда, что зря трачу ваше время.

    Сержант Рукер заверил его, что беспокоиться не о чем, мистер Катл может приходить к нему всякий раз, когда ему это нужно.

    Катл поблагодарил Рукера и пожал ему руку. Выйдя из участка, он зашагал по улице легко и свободно, как будто с него скинули тяжелую ношу. Эта ночь прошла без сновидений.

    * * *

    Следующий раз это случилось в августе. На Двадцать седьмой улице в своей квартире куском электрического провода была задушена женщина. Он вспомнил, как за день до убийства покупал именно такой провод.

    На этот раз он сразу же пошел к Рукеру. Все оказалось совсем просто. Полиция схватила убийцу почти сразу после того, как были набраны последние выпуски утренних газет. Им оказался дворник дома, где жила убитая женщина.

    * * *

    Однажды в конце сентября Уоррен Катл возвращался из офиса домой. Целый день лил дождь, а к вечеру вдруг неожиданно выглянуло солнце. По дороге Катл остановился у китайской прачечной, чтобы забрать свои рубашки. Потом завернул за угол к аптеке на Амстердам-авеню и купил пачку аспирина. На обратном пути к дому он проходил мимо небольшого скобяного магазина. И тут что-то произошло.

    Невольно Катл вошел в магазин, как будто кто-то другой взял на время в свои руки управление его телом. Терпеливо подождал, пока продавец занимался с другим посетителем. Затем купил топорик для льда. Дома распаковал рубашки, шесть штук, белые, сильно накрахмаленные, с одинаковыми старомодными воротничками, все купленные в одном маленьком галантерейном магазине, и убрал их в шкаф. Взял в руки топорик, потрогал шероховатую поверхность деревянной рукоятки и холодную сталь лезвия. Острием коснулся ногтя большого пальца и почувствовал, какое оно острое.

    Положил топорик в карман, сел и медленно выкурил сигарету. Потом спустился вниз и направился в сторону Бродвея. На Восемьдесят шестой улице вошел в метро, доехал до Вашингтон-хейтс и пошел в небольшой парк. Пробыл там минут пятнадцать, как будто чего-то ожидая…

    К этому времени уже стемнело и похолодало. Катл зашел в небольшой ресторан на Дикман-авеню. Заказал отбивную с картофелем по-французски и чашку кофе. С большим аппетитом поел. В уборной ресторана вынул топорик из кармана и снова его погладил. Такой острый, такой крепкий! Он улыбнулся и поцеловал острие.

    Оплатив счет, вышел из ресторана. Была уже ночь. Он брел по пустынным улицам, свернул в какой-то переулок. Остановился и стал ждать. Его взгляд был прикован к пересечению переулка с улицей. Он не шевелился. Замер. Ждал…

    И вот наконец услышал стаккато высоких каблуков по асфальту, приближающееся к нему. Медленно, осторожно он двинулся вперед. Увидел молодую, хорошенькую женщину, стройную, с копной иссиня-черных волос и ярким ртом. Прелестная женщина, его женщина, именно такая, она. Ну же!

    Она была на расстоянии вытянутой руки. Туфли продолжали стучать по асфальту. Он схватил ее одной рукой за голову, зажав алый рот, а другой с силой дернул за талию. Женщина потеряла равновесие, и он втянул ее в переулок. Она начала было кричать, вырываться. Он стукнул ее головой об асфальт, и крик оборвался. Потом вытащил из кармана топорик и воткнул острие точно в сердце. И оставил ее там, мертвую и холодеющую.

    Топорик выбросил в канализационный люк. Нашел вход в метро и поехал домой. Зашел к себе в комнату, умылся, лег в постель и тотчас заснул. Спал он крепко и без всяких сновидений.

    * * *

    На следующее утро мистер Катл проснулся в обычное время. Как всегда, бодрый и готовый к рабочему дню. Принял душ, оделся, спустился вниз, купил «Дейли миррор». Прочитал статью. Мона Мор, молодая женщина, иностранка, исполнительница экзотических танцев, подверглась нападению в Вашингтон-хейтс и была убита ударом топорика для льда.

    И он вспомнил: топорик, тело девушки…

    Катл до боли стиснул зубы. Все было так реально. Подумал, не обратиться ли к психиатру. Но он все помнил! Как покупал топорик, как опрокинул девушку, как воткнул в нее лезвие. Катл с силой втянул в себя воздух. Нет, нужно все сделать по порядку. Он позвонил в свой офис.

    — Это Катл. Я сегодня буду позже. У меня визит к врачу… Нет, ничего серьезного.

    В конце концов, сержанта Рукера вполне можно назвать личным психиатром. И у него действительно назначен визит к нему — постоянно назначен, без фиксированной даты, поскольку сержант приглашал его приходить, если случится что-либо подобное. И то, что не произошло ничего серьезного, тоже было правдой. Потому что он знал, что на самом деле не виновен, как бы настойчиво ни обвиняла его память.

    Рукер встретил его, приветливо улыбаясь.

    — О, смотрите, кто пришел! — воскликнул он. — Я должен был этого ожидать. Ведь преступление в вашем вкусе, да? Женщина подверглась нападению и убита. Ваш почерк, верно?

    Уоррену Катлу было не до смеха.

    — Я… Эта девушка, Мор. Мона Мор.

    — У этих девиц из стриптиза невероятные имена, правда? Она француженка. И убили ее вы, так я понимаю?

    — Я знаю, что не мог, но…

    — Вам нужно прекратить читать газеты, — сказал сержант Рукер. — Давайте разберемся. Итак, вы убили женщину. Где вы взяли топорик?

    — В скобяном магазине на Амстердам-авеню.

    — Почему именно топорик для льда?

    — Он меня заворожил. Гладкая, крепкая рукоятка и острое лезвие.

    — Где он сейчас?

    — Я бросил его в канализационную трубу.

    — Понятно, как всегда. Так… Должно быть, было много крови?

    — Да.

    — Ваша одежда была вся в крови?

    — Да. — Он вспомнил окровавленную одежду, вспомнил, как спешил домой, надеясь, что его никто не увидит.

    — Где же она?

    — Бросил в топку.

    — Но не в своем доме?

    — Нет. Я переоделся и побежал в другое здание, не помню куда, и бросил одежду в топку для мусора.

    Сержант Рукер хлопнул ладонью по столу.

    — Становится все проще и проще. Или я уже набил руку. Танцовщицу ударили острием топорика прямо в сердце, она практически сразу же скончалась. Ранка маленькая. Ни капли крови. У мертвых кровь не идет, а из таких ран вообще не бывает обильных кровотечений. Так что ваша история расползается, как мокрая бумага. Ну как, вам полегчало?

    Уоррен Катл медленно кивнул:

    — Но это все так невероятно реально…

    — Эх вы, несчастный бедолага. — Сержант Рукер покачал головой. — Интересно, сколько это еще будет продолжаться? — Он криво усмехнулся. — Еще несколько таких случаев, и один из нас спятит.

    Стив О’Коннелл
    ПОСЛЕДНИЙ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 12/128 от 12/1999

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Как обычно, наша встреча проходила в одном из кабинетов ресторана «Блутов» на Шестой улице.

    — Кто-то из нас троих убивает остальных членов клуба! — убежденно заявил Альберт Флориан.

    «Ты прав, — подумал я. — Интересно только: кто из вас, помимо меня?»

    — Когда мы организовались в сорок шестом, — продолжал Флориан, — нас было двенадцать. В таком составе мы провели уже тринадцать ежегодных встреч. И теперь вдруг выясняется, что за последний год девять членов нашего клуба стали жертвами несчастных случаев со смертельным исходом. — Он хмуро оглядел нас с Джеральдом Эвансом. — Согласитесь, это выглядит довольно подозрительно.

    Мы с Эвансом кивнули.

    — Итак, Карсон, Эбернети и Томпкинс попали в автомобильные аварии… — начал перечислять Флориан.

    С первыми двумя разделался я, причем очень просто. Их дома, как на заказ, стояли на высоких холмах, откуда к шоссе вели асфальтовые подъездные дорожки. Достаточно было ослабить тормозные колодки в машинах, и оба отправились на тот свет прямиком из своих гаражей.

    Но кто убрал Томпкинса?

    — Фелпс… Либо упал, либо сам прыгнул с крыши десятиэтажного дома…

    Знали бы вы, как трудно в современном здании, оборудованном кондиционерами, найти окно, которое бы открывалось, да еще достаточно широко! Пока я втащил старину Фелпса на крышу, намучился так, что потом неделю не мог разогнуться.

    — Шеллера ударило током — в ванну упал радиоприемник…

    Да, это можно было принять за несчастный случай. Если не знать, что Шеллер предпочитал душ.

    — Винтер случайно застрелился, когда чистил пистолет. — Флориан покачал головой. — А ведь он терпеть не мог оружия и дома ничего такого не хранил.

    Лично я планировал столкнуть Винтера со скалы.

    — Льюис попал под поезд…

    Тоже не моих рук дело.

    — Найсону на голову упал кирпич, когда он во время прогулки проходил мимо стройки. — Флориан зло усмехнулся. — Дело было поздно вечером, никакие работы уже не велись. И наконец, Додсуорт — упал в озеро с причала возле своего летнего коттеджа и утонул.

    Именно так я и собирался с ним поступить. Мне тоже было известно, что Додсуорт не умеет плавать.

    — И, думаю, все было проделано не только для того, чтобы завладеть этой бутылкой. — Флориан указал на бутылку шампанского, стоявшую на почетном месте в центре стола.

    Что верно, то верно.

    Мы познакомились во время войны, когда служили младшими офицерами на крейсере «Невада». Перед самой демобилизацией решили устроить прощальную вечеринку. По мере того как вечер становился все прохладнее, а сожаления о неминуемом расставании все жарче, кто-то предложил раз в год встречаться. Идею встретили с восторгом, не прошло и часа, как на свет появился устав «Клуба Последнего». Никаких конкретных задач, кроме обязательных ежегодных встреч, мы перед собой не ставили. Переживший всех — Последний — удостаивался чести выпить заранее припасенную для такого случая бутылку шампанского. В качестве места проведения наших «заседаний» был выбран город, расположенный в географическом центре Штатов.

    Если бы мы на этом и остановились, большинство из нас, а возможно и все, сейчас сидели бы за столом. Но не тут-то было. Понимая, что жизнь имеет обыкновение меняться — и не всегда в лучшую сторону, — мы внесли в общий котел по пятьсот долларов — на тот случай, если у кого-то не будет денег на дорогу. Согласно уставу, остаток суммы переходил в распоряжение Последнего вместе с шампанским.

    По настоянию Томпкинса, которого вид денег, не приносящих дохода, буквально выводил из себя, наши шесть тысяч были вложены в акции небольшой нефтедобывающей компании. Через десять лет она стала одним из гигантов индустрии, и теперь наши акции стоили под миллион. Именно это обстоятельство и сыграло роковую роль в столь стремительном сокращении наших рядов.

    Флориан в упор посмотрел на меня:

    — Прости, Генри, но я думаю, что убийца — ты. Ты единственный из нас окончил Гарвард, а не Принстон.

    — Странно, что у полиции не возникло таких же подозрений, — с глубокомысленным видом изрек Эванс.

    Эванс величает себя художником. Мне доводилось видеть его мазню, и хотя я не слишком разбираюсь в живописи, все же считаю, что парню крупно повезло: он получил наследство и ему не приходится зарабатывать на жизнь искусством.

    — Ничего странного, — покачал головой Флориан. — Все эти «несчастные случаи» произошли в разных штатах, и, по-видимому, никто, кроме нас, не догадывается, что они как-то связаны между собой.

    — Тогда почему бы нам не сообщить об этом куда следует? — предложил я. Мне хотелось посмотреть, кто из них будет возражать.

    — У нас могут возникнуть проблемы, — буркнул Флориан. — Стоит хотя бы одному из родственников… э… наших безвременно ушедших коллег обратиться в суд и заявить, что, доживи его папаша или дядюшка до преклонного возраста, ему мог бы достаться миллион, как на нас обрушится лавина исков.

    — Тогда давайте распустим клуб, — пожал плечами Эванс. — Поделим все на троих и разбежимся.

    Флориан тяжело вздохнул:

    — Не забывайте, что я юрист и лично разрабатывал устав клуба. Причем с таким расчетом, чтобы исключить любую возможность его досрочного роспуска. И если мы захотим сделать друг другу ручкой, все деньги достанутся Обществу выпускников Йельского университета.

    Какая глупость! Если бы я знал… Впрочем, сам хорош — мог ведь поинтересоваться, что там намудрил этот умник!

    — Значит, остается только ждать, пока нас не перещелкают одного за другим? Ничего не скажешь, приятная перспектива.

    — И не говори! — поддержал меня Эванс. — Получается, мы нигде не можем чувствовать себя в безопасности!

    Некоторое время мы продолжали дымить сигарами, недовольно разглядывая друг друга. Первым нарушил молчание Флориан:

    — Вы согласны, что все убийства были совершены, чтобы завладеть деньгами клуба?

    Мы вновь кивнули.

    — Вообще-то у меня и так четыреста тысяч… — выдержав паузу, сказал Эванс.

    — Обычно я про свое состояние помалкиваю, — проворчал Флориан, — однако в данных обстоятельствах… У меня четверть миллиона. А у тебя, Генри?

    — Раза в два больше, — с готовностью ответил я.

    На самом деле у меня на счету было меньше тысячи. Три года назад я получил наследство и почти все вбухал в акции «Тальяферро транзит». Увы, на мою беду совет директоров состоял сплошь из выпускников Принстона.

    — Господи! — неожиданно просиял Флориан. — Да нам ничего не грозит!

    — Ты в своем уме? — осторожно поинтересовался я.

    — Неужели непонятно? Если произойдет новое убийство, в клубе останутся только двое. И тогда станет ясно, кто убийца!.. Второй тут же побежит в полицию. Не будет же он дожидаться, пока очередь дойдет и до него! — Флориан потер руки. — Вот ему-то все денежки и достанутся. Да еще шампанское в придачу.

    — А как же насчет «лавины исков»? — напомнил Эванс.

    — Что ж, ему придется рискнуть — все-таки жизнь дороже. Так что руки у убийцы связаны.

    — Верно, — кивнул Эванс. — Иначе он выдаст себя.

    — Поэтому мы можем спокойно продолжать встречаться! — с энтузиазмом воскликнул Флориан.

    — Лет пятьдесят! — Эванс возбужденно хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — На вид мы все здоровячки.

    Я решил слегка остудить их пыл:

    — Так-то оно так, но не исключено, что и тогда убийца может пережить всех остальных.

    — Верно, — помрачнел Флориан. — Это я упустил из виду. Гм… А что, если двоим из нас — тем, кто знает, что они невиновны, — пойти в полицию? Нет, не годится. Если убийца об этом узнает, он постарается разделаться с обоими. Даже не знаю, как и быть…

    Тут вошли официанты с подносами, и мы поспешно сменили тему.

    * * *

    Вернувшись к себе в отель, я заперся в номере, закурил сигару и задумался. Флориан был прав. Прежде чем убить его и Эванса, мне предстояло решить, кого из них первым.

    Итак, дано: убийца-конкурент и невиновный. «Волк» и «овечка». Если я уберу «волка», «овечка» побежит к фараонам и на меня начнется настоящая охота. Однако если я избавлюсь от «овечки», «волк» пойти к ним не посмеет — подстроенные им «несчастные случаи» попросту не выдержат мало-мальски серьезной проверки. И тогда нас останется двое. Кто кого? Я верил, что в итоге все закончится в мою пользу. Так с кого же все-таки начать — с Эванса или Флориана? Хорошо бы, конечно, разобраться с обоими сразу, но я ведь не волшебник!

    Я знал, где найти Флориана, он единственный из нас жил в этом городе. Эванс наверняка остановился в отеле, и хотя я понятия не имел в каком, это можно было выяснить.

    Нет, так не пойдет, сказал я себе. Еще убьешь не того, и вся работа насмарку… И тут меня осенило. Если мой конкурент убивал из-за денег, требуется только одно — выяснить, у кого их нет.

    Изучив телефонный справочник и установив, что в городе девяносто три отеля, я вздохнул и принялся обзванивать их по алфавиту. Только бы Эванс не поселился в каком-нибудь «Циммерман-армз»! Мне повезло — он снял номер в «Фрейдли-хаус». Оставалось сесть за руль и предпринять дальнейшее расследование.

    Отель оказался захудалой ночлежкой в самом центре трущоб. Стало быть, Эванс. Ни один нормальный человек, имеющий хоть какие-то деньги, к такой развалюхе и близко не подойдет.

    Я уже собирался завести мотор, как вдруг дверь отеля открылась и на пороге показался Джеральд Эванс собственной персоной. Оглядевшись по сторонам, он поднял воротник пальто и торопливо направился к перекрестку. Багажа у него не было, из чего я сделал вывод, что возвращаться к себе в Миннеаполис он пока что не собирается. Может быть, решил навестить Флориана?

    Эванс сел в такси. Естественно, я поехал за ним. Вскоре такси свернуло на улицу, тянувшуюся вдоль берега озера, и мили через четыре мы оказались в пригороде, застроенном двухэтажными особняками. Здесь жил Флориан. Что ж, подумал я, мне только меньше работы.

    Такси остановилось прямо перед домом Флориана, что со стороны Эванса было крайне неосмотрительно. Расплатившись с водителем, он вышел из машины, а я, проехав еще ярдов сто, развернулся и притормозил. Как говорится, доверяй, но проверяй. Судя по почерку этого горе-художника, он и здесь действовал как дилетант, а значит, запросто мог наломать дров.

    Мне доводилось бывать у Флориана в гостях, и я хорошо помнил обстановку этого большого дома с комнатами для слуг — лакея, шофера, повара и горничной, — расположенными над гаражом. Однако сегодня, несмотря на ранний час — было всего десять вечера, — свет горел только в его кабинете на первом этаже.

    Аккуратно прикрыв дверцу своего потрепанного «форда» и убедившись, что вокруг никого, я перелез через невысокую оградку, отделявшую участок от улицы, и побежал к дому.

    Одна из створок высокого — от пола до потолка — французского окна была приоткрыта, и, заглянув внутрь, я похвалил себя за предусмотрительность. Флориан лежал на диване, вытянув ноги к стоявшему на полу портативному газовому обогревателю, и громко храпел. Полупустая бутылка виски, словно градусник, торчала у него из-под мышки. А над ним, зажмурившись и неуклюже занеся руку с зажатой в ней каминной кочергой, нависал Эванс.

    Я быстро шагнул в комнату:

    — Стой!

    Эванс вздрогнул и опустил кочергу.

    — Генри?! Ты?!

    — Нет, Микки Маус! — раздраженно прошептал я. — Чего разорался? Хочешь, чтобы он проснулся? Что тут происходит?

    — Угадай с трех раз.

    — И ты думаешь, это примут за несчастный случай?

    — Ну… я собирался инсценировать ограбление: забрать его бумажник, часы и так далее.

    — Чтобы этим делом занялась полиция?

    — Нет. Просто не мог придумать ничего получше.

    Я осмотрел Флориана — он был пьян, причем до такой степени, что разбудить его могло разве что землетрясение.

    — Пошевели мозгами, — сказал я. — Вот же, прямо у тебя под носом инструмент для идеального несчастного случая.

    Эванс огляделся и беспомощно развел руками:

    — Что ты имеешь в виду?

    — Газовый обогреватель, дубина. Если огонь погасить, а газ оставить, через пару часов Флориану крышка. Полиция решит, что либо он забыл его зажечь, либо огонь погас сам по себе.

    — Да, старик, котелок у тебя варит. — Эванс восхищенно покачал головой. — Значит, ты и есть второй убийца?

    — А ты не знал? Чего же ты решил начать с Флориана?

    — Я просто подбросил монетку. Мне всегда везло.

    Ну и кретин, прости Господи!

    — А меня ты как раскусил? — с любопытством спросил он.

    — Достаточно было взглянуть на твой «Фрейдли-хаус».

    Эванс озадаченно нахмурился:

    — Да нет, деньги у меня есть. Тысяч четыреста, не меньше.

    — И поэтому ты поселился в этой дыре?

    — Там живет много художников. Приятно, когда тебя окружают родственные души.

    — Тогда зачем ты в это ввязался?

    — Из-за денег, разумеется.

    — Но у тебя целых четыреста тысяч!

    — Понимаешь, я задумал построить в Миннеаполисе новый культурный центр. Имени Эванса. Это влетит как минимум в миллион.

    Я вздохнул — мне бы его заботы.

    — Ладно, займемся делом. Сотри свои отпечатки с кочерги и поставь ее на место. Вспомни, к чему еще ты прикасался.

    Устраняя следы своего пребывания в доме, Эванс поднял такое облако пыли, что я чуть не расчихался. Когда он закончил, я задул огонь в обогревателе. Зашипел газ.

    — Пошли.

    — Сейчас. — Обмотав ладонь носовым платком, Эванс потянулся к телефону. — Только вызову такси.

    Я тихо застонал. Объяснять ему что-либо было пустой тратой времени.

    — Я на машине. Куда скажешь, туда и отвезу.

    * * *

    — Как ты разобрался с Шеллером? — спросил я Эванса, когда впереди показались огни городских небоскребов.

    — Явился к нему поздно вечером и угостил виски со снотворным. А когда он заснул, раздел, положил в ванну, ну и…

    Примерно так я это себе и представлял.

    — Молодец. Но зато с Винтером ты сглупил. Надо же, пистолет! Если бы полиция знала, как он боится оружия…

    — Прости, — сокрушенно вздохнул он. — У меня нет опыта в таких вещах.

    — А с Найсоном как было? Уж, наверное, ты не полез на леса…

    — Еще чего! Подбросил бумажник на тротуар, а когда он нагнулся, чтобы его подобрать, стукнул по башке кирпичом.

    Ловко придумано, ничего не скажешь.

    — Тормоза в машине Томпкинса — тоже твоя работа?

    Эванс вскинул голову и растерянно посмотрел на меня.

    — Нет.

    — Что ж, может быть, это и в самом деле был несчастный случай. Но Льюиса-то на рельсы ты положил?

    Растерянность в глазах Эванса сменилась изумлением.

    — Не-ет. Но… ведь это ты столкнул Додсуорта с причала?

    — Не я.

    — Додсуорт был последним. Не считая Флориана. И если это не ты и не я…

    Я вспомнил, какую он поднял пыль, когда стирал свои отпечатки.

    — У человека четверо слуг, а в доме столько пыли…

    — Если они вообще у него есть.

    Свет в комнатах слуг не горел. И газовый обогреватель! Где это видано, чтобы богатый человек пользовался таким барахлом?

    — Стало быть, Томпкинса, Льюиса и Додсуорта убрал Флориан, — подытожил Эванс.

    «И что теперь?» — подумал я.

    По-видимому, точно такая же мысль пришла в голову и Эвансу.

    — Боюсь, теперь придется устроить «несчастный случай» и тебе, — виновато пробормотал он. — Честное слово, Генри, мне очень жаль, но я считаю, что Миннеаполису новый культурный центр просто необходим.

    Я промолчал, прикидывая, как мне разделаться с ним прямо сейчас, но внезапно сообразил, что как раз этого делать не следует. Сама судьба предоставляла мне шанс стать еще богаче, чем я предполагал. Если Эванс такой лопух, то, как знать, вдруг получится.

    — Слушай, старина, — сказал я, — а по-моему, все можно решить мирным путем.

    — Правда?! — Эванс радостно заулыбался.

    Я кивнул:

    — Мы поделим деньги пополам.

    — Но это невозможно! Ведь Флориан говорил, что по уставу…

    — Есть способ. Я вернусь в Нью-Йорк, напишу прощальную записку и положу ее в карман пальто, которое оставлю на парапете Бруклинского моста. Любимое место самоубийц. Все решат, что я утонул, а труп унесло в океан.

    — А я получу деньги и поделюсь с тобой! Так?

    — Не совсем. Видишь ли, мне придется уехать из страны. Я не смогу явиться за своей долей. У меня есть идея получше. Ты снимаешь свои четыреста тысяч со счета и отдаешь их мне. Я исчезаю, а ты получаешь миллион.

    — Да, но…

    — Меня это вполне устроит. Считай, что недостающие сто я пожертвовал на твой центр.

    — Спасибо, дружище! Я назову в твою честь какую-нибудь галерею.

    — В мелких банкнотах, пожалуйста. И запомни: это наша тайна. Не вздумай проболтаться своему адвокату, на кой чёрт тебе столько наличных.

    — За кого ты меня принимаешь? — обиделся Эванс. — Что же я, по-твоему, совсем дурак?

    * * *

    На то, чтобы собрать всю необходимую сумму, ему потребовалось два месяца. Получив деньги, я устроил свое «самоубийство» и уехал в Мексику.

    Что же касается Эванса, то, боюсь, бедняга испытал настоящий шок. Неудивительно, если учесть, как мало оставило ему правительство после вычета всех налогов. Наверное, тысяч двести, не больше. То есть примерно столько, сколько, по моим расчетам, и причиталось Последнему.

    Мне его даже немного жаль.

    Лоуренс Блок
    МЕСТЬ АУДИТОРА

    Совершенно СЕКРЕТНО № 2/129 от 02/2000

    Перевод с английского: Виктор Вебер

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Первый конверт лег на его стол во вторник. И Майрон Хеттингер сразу понял: что-то не так. Дело в том, что во вторник утром он практически не получал деловой корреспонденции. Письма, отправленные в пятницу, приходили в понедельник. Отправленные в понедельник находили адресата в среду, в редких случаях — на исходе рабочего дня во вторник. Этот конверт курьер принес утром.

    Хеттингер взял его в руки, но вскрыл не сразу. Сначала пригляделся к нему. Адрес его конторы. Отпечатанный на обычной пишущей машинке. А вот штемпель воскресный. Припечатавший марку стоимостью четыре цента, которую почтовое ведомство выпустило в честь стопятидесятилетия известного колледжа на Среднем Западе. Обратного адреса Хеттингер не обнаружил.

    Он вскрыл конверт. Вытащил из него не письмо, а фотографию, запечатлевшую двоих полураздетых людей. Мужчину лет пятидесяти с небольшим, лысеющего, полноватого, с длинным носом и тонкими губами. И женщину, по возрасту годящуюся ему в дочери, очаровательную, миниатюрную, улыбающуюся блондинку. Мужчина был сам Майрон Хеттингер, женщина — Шейла Бикс.

    Хеттингер долго смотрел на фотографию. Потом положил ее на стол, поднялся, прошел к двери кабинета, запер ее. Вернулся к столу, сел, убедился, что, кроме фотографии, в конверте ничего нет. Потом разорвал фотографию на несколько частей, точно так же поступил с конвертом, обрывки положил в пепельницу и поднес к ним огонек зажигалки.

    Менее уравновешенный человек разорвал бы фотографию и конверт на тысячи частей и выбросил бы в окно. Майрон Хеттингер на недостаток уравновешенности не жаловался. Фотография — не угроза, а лишь намек на угрозу, дымок, указывающий на наличие огня. Так чего трястись, не зная, что представляет из себя эта угроза?

    В комнате неприятно запахло. Когда костерок в пепельнице догорел, Хеттингер включил кондиционер.

    * * *

    Второй конверт пришел через два дня, в четверг утром. Хеттингер ждал его, не испытывая страха. Он раскопал его в толстой пачке писем. Такой же, как и первый. Тот же адрес, та же пишущая машинка, та же марка. Только штемпель с другой датой.

    На этот раз вместо фотографии короткое послание, отпечатанное на листе дешевой бумаги:

    «Положите в бумажный пакет 1000 долларов десятками и двадцатками и оставьте его в ячейке камеры хранения станции „Таймс-сквер“. Ключ от ячейки положите в конверт и оставьте его на регистрационной стойке отеля „Слокам“ для мистера Джордана. Сделайте это сегодня, или фотография будет отослана вашей жене. Не обращайтесь в полицию. Не нанимайте частного детектива. Никаких глупостей».

    Автор неподписанного письма мог обойтись и без последних трех предостережений. Хеттингер не собирался обращаться в полицию или нанимать частного детектива. А уж предположение, что он может сделать какую-нибудь глупость, не лезло ни в какие ворота.

    После того как конверт и письмо сгорели в пепельнице, а кондиционер очистил воздух, Хеттингер долго еще стоял у окна, оглядывая Восточную 43-ю улицу, и думал. Письмо взволновало его куда больше, чем фотография. Оно являло собой угрозу. Угрозу его упорядоченной жизни.

    Майрон Хеттингер по праву мог гордиться своими достижениями. Идеальная работа: аудитор высшей квалификации, неплохо зарабатывающий тем, что каждый год помогал различным физическим и юридическим лицам уменьшать сумму налогов. Идеальная семья: жена Элеонор — на два года его моложе — поддерживала в доме идеальный порядок, изумительно готовила, не совала свой действительно длинный нос в его личные дела и ежегодно получала двадцать пять тысяч долларов от основанного им трастового фонда. И наконец, в довершение картины, идеальная любовница. Та самая женщина, что красовалась рядом с ним на фотографии. Шейла Бикс. С ней он отдыхал душой и телом, она же вела себя исключительно скромно, выставляя самые минимальные требования: оплата квартиры, карманные деньги, иногда чуть более крупные суммы на покупку одежды.

    Идеальная карьера, идеальная жена, идеальная любовница. И этот шантажист, этот мистер Джордан, теперь угрожал разрушить три краеугольных камня, на которых покоилась хрустальная башня, построенная Майроном. Если эта чёртова фотография попадет в руки миссис Хеттингер, она с ним разведется. Он в этом не сомневался. Если развод будет скандальным (а почему нет?), пострадает бизнес. А в итоге он может потерять и Шейлу.

    Хеттингер сел за стол, закрыл глаза, забарабанил пальцами по полированной поверхности. Он не хотел терять клиентов, не хотел терять ни жену, ни любовницу. Работа ему нравилась, так же как Элеонор и Шейла. Он не любил Элеонор и Шейлу, не мог сказать, что любит работу. Любовь, в конце концов, чувство, далекое от идеала. Так же как и ненависть. Майрон Хеттингер не испытывал ненависти к мистеру Джордану, во всяком случае, не жаждал его смерти.

    Но что же ему тогда делать?

    Ответ, естественно, лежал на поверхности. В полдень Хеттингер вышел из кабинета, направился в банк, снял со счета тысячу долларов, которые по его просьбе выдали десятками и двадцатками, сложил их в коробку из-под сигар и отнес в камеру хранения на станции «Таймс-сквер». Ключ от ячейки вложил в конверт, адресованный мистеру Джордану, запечатал его, передал портье отеля «Слокам» и вернулся на работу, оставшись без ленча. К вечеру, то ли из-за мистера Джордана, то ли из-за пропущенного приема пищи, у Майрона Хеттингера разыгралась изжога. Пришлось пить соду.

    * * *

    Третий конверт принесли через неделю после второго. И потом такие же конверты приходили по четвергам еще четыре недели подряд. Вложенные в них письма отличались только в мелочах. Оставались прежними сумма, тысяча долларов, и способ передачи денег — через ячейку камеры хранения на станции «Таймс-сквер». Менялось лишь название отеля, где следовало оставить конверт для мистера Джордана.

    Майрон Хеттингер в точности выполнял полученные инструкции: ходил в банк, оттуда — на станцию подземки, потом в указанный отель, после чего возвращался на работу. Всякий раз пропускал ленч, а в результате вечером его мучила изжога и приходилось лечиться содой.

    Процедура становилась рутинной.

    В принципе Хеттингер не имел ничего против рутины. Рутина означала некий установившийся порядок событий или действий, а Майрон Хеттингер порядок уважал. В своей личной расчетной книге он завел для мистера Джордана отдельную страницу, куда каждый четверг записывал потраченную тысячу долларов. На то были две причины. Во-первых, и прежде всего, Хеттингер не мог допустить неучтенных расходов. Свои бухгалтерские книги он содержал в идеальном порядке, и дебит у него всегда сходился с кредитом. Во-вторых, в глубине души он надеялся, что найдет способ списать расходы на мистера Джордана с подоходного налога.

    Если же оставить в стороне четверговые прогулки, жизнь Хеттингера ничуть не изменилась. Заказы клиентов выполнялись точно и в срок с отменным качеством, два вечера в неделю он проводил с Шейлой, пять — с супругой.

    Жене он, естественно, о шантажисте не рассказал. На такое не решился бы и круглый идиот. Впрочем, не рассказал и Шейле. Майрон Хеттингер всегда исходил из того, что личные дела ни с кем нельзя обсуждать.

    Когда от мистера Джордана поступило шестое письмо с требованием денег (седьмое, если учесть первое, с фотографией), Хеттингер запер дверь кабинета, сжег письмо и в глубоком раздумье откинулся на спинку кресла. И просидел целый час. Он думал.

    Его не устраивало еженедельное расставание с одной тысячей долларов. Огромными деньгами по меркам Майрона Хеттингера. И для того чтобы подсчитать, что за год с такими вот выплатами набегало пятьдесят две тысячи долларов, не требовался диплом аудитора. Нужно поставить крест на этих расходах.

    Решить эту задачу Хеттингер мог двумя способами. Или позволить шантажисту послать эту отвратительную фотографию миссис Хеттингер, или заставить его прекратить шантаж. Первый способ грозил пренеприятными последствиями. Второй… но как его реализовать?

    Хеттингер мог, разумеется, отправить мистеру Джордану письмо и воззвать к его совести. Но в глубине души понимал, что проку от этого не будет. Действительно, какая у шантажиста совесть?

    Что еще?

    Он мог убить мистера Джордана.

    По всему выходило, это единственная возможность остановить шантажиста. Да только как это сделать? Майрон Хеттингер не мог болтаться в холле указанного в письме отеля, ожидая, пока мистер Джордан придет за конвертом с ключом: шантажист знал его в лицо. По той же самой причине не имело смысла тереться около камеры хранения.

    Так как же все-таки убить человека, не встречаясь с ним?

    И тут Хеттингера осенило. Он широко улыбнулся. Так улыбаются люди, нашедшие выход из чрезвычайно сложной ситуации.

    * * *

    В тот день Хеттингер вышел из кабинета в полдень. В банк не пошел, зато заглянул в магазин химических реактивов, галантерейную лавку и несколько аптек. В каждом месте он делал лишь одну покупку.

    Бомбу он сделал в кабинке общественного туалета. Корпусом послужила коробка из-под сигар, а основным компонентом — нитроглицерин, химическое вещество, которое взрывается при малейшем толчке. Хеттингер позаботился о том, чтобы взрыв обязательно произошел при снятии крышки. Коробка, конечно же, взорвалась бы и в том случае, если б ее не открыли, а уронили.

    Готовую бомбу Майрон положил в бумажный пакет и отнес в камеру хранения станции «Таймс-сквер». Конверт с ключом для мистера Джордана оставил в отеле «Блэкмор». Вернулся в свой кабинет. На двадцать минут позже обычного.

    Во второй половине дня с работой у него не заладилось. Он скрупулезно записал сегодняшние расходы на ту самую страницу, что отвел мистеру Джордану, улыбнулся при мысли, что утром сможет подвести черту и закрыть этот счет. Но потрудиться на благо клиентов ему не удалось. Он сидел и восторгался найденным решением.

    Бомба не могла его подвести. Нитроглицерина Хеттингер не пожалел. Его количества вполне хватало для того, чтобы разнести в клочья не только мистера Джордана, но и все, что находилось в радиусе двадцати ярдов от эпицентра взрыва. Конечно, могли погибнуть и другие люди. Такая вероятность существовала. Если, к примеру, у шантажиста хватит ума вскрыть коробку из-под сигар в подземке. Или он ее выронит.

    Однако Хеттингера особо и не волновало, сколько жизней унесет с собой в могилу мистер Джордан. Безвременная гибель этих мужчин, женщин, детей не имела к нему ни малейшего отношения. Он знал только одно: смерть мистера Джордана означала жизнь для Майрона Хеттингера. А все остальное — сущие пустяки.

    В пять часов Хеттингер поднялся из-за стола. Вышел из кабинета, спустился вниз, постоял на тротуаре. Домой идти не хотелось. Все-таки он разрешил неразрешимую проблему. Такой успех следовало отпраздновать.

    Вечер с Элеонор на праздник не тянул. Для этих целей куда больше подходила Шейла. Однако ему ужасно не хотелось нарушать заведенный порядок. В квартире Шейлы он бывал по понедельникам и пятницам. В остальные рабочие дни ехал домой.

    Правда, в этот день заведенный порядок один раз он уже нарушил: вместо денег положил в пакет бомбу. Как говорится, лиха беда начало.

    Жене он позвонил из телефона-автомата:

    — Я задержусь в городе на несколько часов. Раньше позвонить не мог. Возникло неотложное дело.

    Элеонор не поинтересовалась, какое именно. Как и положено идеальной жене. Сказала, что любит его, что, скорее всего, соответствовало действительности. Он ответил, что любит ее. Конечно же, солгал. Повесил трубку, поймал такси, попросил водителя отвезти его на Западную 73-ю улицу.

    Шейла жила на третьем этаже четырехэтажного кирпичного дома. Лифта не было. Хеттингер преодолел два пролета не очень крутой лестницы, постучал в дверь. Никакой реакции не последовало. Тогда он позвонил, что делал крайне редко.

    Если б такое случилось в понедельник или пятницу, Майрон Хеттингер наверняка бы обиделся. Но он пришел в четверг, без предупреждения, а потому отсутствие Шейлы не вызвало у него отрицательных эмоций.

    Естественно, у него был ключ. Если мужчина оплачивает квартиру любовницы, у него всегда есть ключ. Хеттингер отпер дверь и вошел. Найдя бутылку шотландского, плеснул виски в стакан (по понедельникам и пятницам виски наливала ему Шейла). Сел в удобное кресло и потягивал виски, дожидаясь прихода Шейлы.

    В кресло Хеттингер уселся без двадцати шесть. А в двадцать минут седьмого услышал шаги на лестнице, потом звук открываемой двери. Открыл было рот, чтобы крикнуть: «Привет», — но в последний момент передумал. Решил удивить ее.

    И удивил.

    Дверь открылась. Шейла Бикс, миниатюрная блондинка, впорхнула в комнату. Танцующей походкой, со сверкающими глазами. И разведенными в стороны руками. Для равновесия, потому что у нее на голове лежал небольшой бумажный пакет.

    Хеттингеру потребовались доли секунды, чтобы узнать пакет. У Шейлы столько же времени ушло на то, чтобы заметить Майрона. Оба отреагировали мгновенно. Хеттингер, как и положено аудитору, сложил два и два. То же самое удалось и Шейле, только она получила неправильный ответ.

    Хеттингер попытался сделать все и сразу. Выскочить из комнаты. Удержать пакет на том месте, где он и лежал, то есть на голове Шейлы. И, наконец, поймать пакет до того, как он упадет на пол. Ибо Шейла в ужасе отпрянула назад и пакет соскользнул с ее головы.

    Рывок Хеттингеру удался. Он бросился вперед с невероятной быстротой. Вытянул руки, чтобы схватить падающую коробку из-под сигар.

    Громыхнул взрыв, но Майрон Хеттингер услышал лишь его первый аккорд.

    Дарси Л. Чампьон
    МАДАМ УБИЙЦА

    Совершенно СЕКРЕТНО № 3/130 от 03/2000

    Перевод с английского: Илан Полоцк

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Д.Л. Чэмпион известен как автор едва ли не первых романов о частных детективах, которые печатались в дешевых журнальчиках. Когда в начале пятидесятых годов у него появились конкуренты, он переключился на подлинные истории, но подавал их не как репортер, а именно как писатель, что придавало рассказам особый колорит.

    Отец девочки был иллюзионистом, и кульминация его номера наступала в тот момент, когда он укладывал голову своей ассистентки — матери Белл — на колоду и спускал нож портативной гильотины. Синтетическая кровь совершенно реалистически заливала всю сцену, а отрубленная голова с жутким загробным стуком падала в плетеную корзину. Это производило ошеломительное впечатление на аудиторию, и зрители оставались сидеть с открытыми ртами.

    Прошло не так много времени, и девочка придумала пьеску для себя. Сюжет ее был незамысловат, а из действующих лиц участвовали только кукла и тесак. Крошка Белл отрубала головы всем куклам, которые попадали ей в ручки.

    В те годы мир не подозревал о существовании Зигмунда Фрейда. Никто не слышал о таком понятии, как психическая травма, и никто не мог представить, что лицезрение гильотины папеньки самым решающим образом скажется на всей дальнейшей жизни Белл — и на жизнях самое малое дюжины мужчин, хотя, не исключено, их могло быть и полсотни.

    * * *

    Отец Белл умер, когда она была совсем ребенком, и мать с дочерью поселились в Чикаго. Здесь спустя несколько лет Белл и встретила Мерилла Соренсона, вдовца средних лет. По профессии он был частным детективом, но его таланты в данной области не волновали молодую женщину.

    Они были женаты уже год, когда пожар, вспыхнувший в их доме, уничтожил всю мебель. Белл, к своему искреннему удивлению и удовольствию, получила по страховке две тысячи долларов и приобрела гораздо лучшую мебель. Она поняла, каким образом можно зарабатывать легкие деньги, и стала прикидывать, как бы еще разжиться ими. И припомнила, что Соренсон застраховал свою жизнь на три тысячи пятьсот долларов.

    Первым делом Белл убедила ни в чем не подозревающего мужа взять второй страховой полис — на пять тысяч долларов. Потом приобрела задешево ферму в Ла-Порте, штат Индиана. У Белл было не так много достоинств, но дурой ее никак нельзя было назвать. Она совершенно точно рассчитала, что если даже Мерилл Соренсон умрет при довольно странных обстоятельствах, сельского шерифа будет куда легче обвести вокруг пальца, чем департамент полиции Чикаго.

    Через девяносто дней мистер Соренсон отдал Богу душу. В Чикаго он, может быть, в самом деле считался первоклассным частным детективом. Но в Ла-Порте он скончался, даже не подозревая, кто подсыпал ему мышьяк в кофе. Доктор, подписавший свидетельство о смерти, был совершенно уверен, что Соренсон умер от несварения желудка, а Белл с сокрушенным видом получила страховку, которая в сумме составила восемь тысяч пятьсот долларов.

    * * *

    Следующим мужем Белл стал Питер Ганнес, под фамилией которого она и обрела известность. Он просуществовал рядом с ней несколько дольше, чем остальные, но на то были свои причины.

    За два года замужества Белл постаралась заслужить репутацию глубоко верующей женщины: никто не исполнял псалмов громче ее, а моления Господу она возносила басовито и напористо. Из сиротского дома в Ла-Порте миссис Ганнес взяла на воспитание трех малюток — двух девочек и голубоглазого мальчика. Она принимала активное участие во всех благотворительных мероприятиях, упрекая уклоняющихся от сей святой обязанности, и неизменно оставляла на крылечке дома блюдце с молоком для бродячих кошек. Ее благостный облик был настолько убедителен, что Питер Ганнес мог лишь несказанно изумиться, когда прекрасным утром получил по голове удар мясницким тесаком.

    Белл тут же вызвала доктора, который, увидев представшую перед ним картину, грустно покачал головой и, в свою очередь, пригласил шерифа и коронера.

    Не скрывая слез, обильно орошавших ее щеки, прерывающимся голосом миссис Ганнес поведала гостям, что тесак свалился с кухонной полки — и прямо на лысую голову ее бедного мужа.

    Коронер, едва только глянув на череп покойного, высказал мнение, что тесак, должно быть, свалился с вершины Эйфелевой башни, поскольку голова бедняги раскроена чуть ли не до подбородка. Полка была всего в пяти футах от пола, и Ганнесу, скорее всего, пришлось присесть, чтобы подлезть под нее.

    Шериф осторожно осведомился, не на имя ли жены был выписан страховой полис покойного. Выяснилось, что именно на нее — на сумму четыре тысячи долларов. И тут Белл возмутилась: как смеют они высказывать столь чудовищное предположение, что такая богобоязненная личность, как миссис Ганнес, могла преступить закон и нарушить Божьи заповеди ради столь ничтожной суммы, как четыре тысячи долларов. Она еще никогда в жизни не сталкивалась с таким оскорблением.

    Шериф, выслушав горячую речь Белл, замялся. Но коронер продолжал настаивать, что тесак не мог просто свалиться на голову пострадавшего, его должна была направить чья-то посторонняя рука. Поскольку в момент трагедии таковой могла быть только рука Белл, шериф все же решил отправить ее в тюрьму округа.

    Пробыла она в ней недолго. Возмущение общества достигло предела. Белл Ганнес — безукоризненная прихожанка местной церкви. Белл Ганнес разносила суп голодным и раздавала одежду неимущим. Белл Ганнес приютила под своим кровом трех сироток… Власти дрогнули под таким мощным давлением общественности. Белл Ганнес получила свободу. И страховая компания вручила ей четыре тысячи долларов.

    И хотя Белл была полностью оправдана, она получила хороший урок: если в будущем в пределах ее хозяйства предстоит валяться каким-то трупам, то пусть уж лучше они будут в том месте, где на них не сможет упасть подозрительный взгляд коронера.

    * * *

    Вскоре вдова оповестила соседей, что собирается заняться производством копченой ветчины, и принялась возводить коптильню.

    На коптильню пошло много цемента, и узким коридором она соединялась с кухней. В ней хранились все инструменты и приспособления, необходимые для производства: крюки, бочки, мясорубка и огромное количество острых ножей и тесаков.

    На участке земли, примыкающем к коптильне, Белл разбила огородик и обнесла свои угодья проволочной изгородью высотой восемь футов — от кроликов. Когда все было готово, она приобрела несколько хрюшек, потом устроилась за письменным столом, задумчиво пожевала кончик ручки и сочинила объявление, которое тут же послала в местное издание, что имело широкое хождение по всему Среднему Западу:

    «Очаровательная, но одинокая молодая вдова, владелица прекрасной фермы в округе Ла-Порте, штат Индиана, желала бы познакомиться с порядочным обеспеченным джентльменом. Предмет знакомства — матримониальный. Никакие письма рассматриваться не будут, если автор не изъявит желания при первой же возможности прибыть лично».

    Это объявление, как бы поточнее выразиться, несколько вводило в заблуждение. На данном этапе жизни Белл Ганнес могла считаться очаровательной разве что с точки зрения похотливого гиппопотама.

    Ростом она была пять футов восемь дюймов, а весила свыше двухсот фунтов. Ее выцветшие волосы постоянно были растрепаны. Кожа грубая и обветренная. Руки толстые и мускулистые, как у лесоруба. Бюст с трудом удерживал на месте корсет со стальными пластинами. Обычно Белл ходила в комбинезоне, нахлобучив мятую мужскую шляпу.

    Первым порядочным обеспеченным джентльменом, откликнувшимся на объявление Белл, оказался Оле Линдбой из Чикаго, холостяк средних лет. Он явился в Ла-Порте, имея при себе двести долларов наличными, кольцо стоимостью пятьсот долларов, часы с массивным золотым браслетом и доброе сердце, полное жажды любви.

    Белл без больших трудов убедила Линдбоя расстаться с его движимым имуществом. Но когда он сделал ей предложение выйти за него замуж, Белл заколебалась:

    — Я выйду замуж, только убедившись, что вы на самом деле любите меня.

    Линдбой вопросил, каким образом он может доказать всю искренность и глубину своих чувств.

    — Поработайте немножко на меня, — сказала Белл. — И если вы окажетесь к месту, я выйду за вас замуж.

    — Хорошо. Сколько вы собираетесь платить мне?

    Белл была поражена его практицизмом.

    — Платить своему суженому? Никогда не слышала ничего подобного!

    В конечном итоге Линдбой согласился работать даром. По прошествии двух месяцев он предъявил Белл ультиматум: или он женится на ней, или пусть она ему платит.

    Женщина смерила его взглядом:

    — Вы были очень терпеливы. И сегодня вечером я полностью рассчитаюсь с вами. А пока отправляйтесь в огород и выкопайте большую яму — для мусора.

    Линдбой послушно выкопал большую глубокую яму. А утром сам ее и заполнил — Оле Линдбой исчез с лица земли. И только лет через шесть его скелет был выкопан и опознан по состоянию зубов.

    Белл Ганнес не стала тратить время, оплакивая Линдбоя. Она написала в редакцию, попросив повторить объявление.

    И вот в Ла-Порте прибывает мистер Джон Мосс из Элбоу-Лейк, штат Миннесота. Мистер Мосс, преуспевающий фермер, явился отнюдь не с пустыми руками. Он прихватил с собой пять тысяч долларов наличными.

    Известно, что, расставшись со своим капиталом, Джон Мосс стал одновременно любовником Белл и ее наемным рабочим. Через три месяца, когда коптильня работала на полную мощность, ибо был пик сезона, мистер Мосс исчез. Белл сообщила соседям, что он вернулся к себе в Элбоу-Лейк, и разбила в своем огороде новую грядку под овощи.

    * * *

    А вскоре в ее жизни появился Рей Ламфер, который, похоже, при рождении подписал нерушимый контракт со своим ангелом-хранителем. И поскольку Белл Ганнес не на шутку заинтересовалась Ламфером, ему выпала райская жизнь.

    Их свело не брачное объявление, а случайная встреча на улице в Ла-Порте. Ламфер окончил университет Индианы, и у него не было ни гроша. Но, как ни странно, Белл увлеклась им.

    Она предложила Рею работу у себя на ферме и действительно платила ему жалованье. Ламфер, похоже, всерьез влюбился в Белл и настойчиво домогался ее руки. Однако Белл и в голову не приходило выходить замуж за человека без «солидного обеспечения».

    Ламфер продолжал работать на ферме, когда на сцене появился Эрик Андерсен, швед, вдовец, только что получивший страховку. Ламферу не понравилось присутствие Андерсена, но Белл быстренько выпотрошила все запасы наличности, которую тот прихватил с собой, и нежно пообещала ему руку и сердце. Ламфер впал в уныние и запил.

    Однако когда он в очередной раз еле притащился домой, Белл дала ему понять, что в их отношениях ничего не изменилось и они могут быть восстановлены в прежнем объеме.

    — А как же Андерсен? — изумился Ламфер.

    — Он уехал. Он всего лишь крутил мне голову и в конце концов решил жениться на девушке из Чикаго.

    Ламфер нахмурился:

    — Когда он успел познакомиться с девушкой из Чикаго? Он говорил мне, что никогда раньше не был в Иллинойсе.

    — Какая разница? — Белл пожала полными плечами. — Главное, мы никогда больше о нем не услышим. Можешь забыть обо всем.

    И Ламфер забыл — пока.

    * * *

    Между 1903 и 1906 годами брачные предложения Белл несколько раз публиковались в сельских изданиях. За это время являлось не меньше полудюжины претендентов на ее увесистую руку, и их присутствие неизменно вызывало приступы ревности у Ламфера. Но его опасения потерять любовницу, как правило, испарялись одновременно с исчезновением очередного ухажера…

    Единственным человеком, которому, по всей видимости, удалось избежать смертельных объятий Белл Ганнес, оказался Джордж Андерс из Таркио, штат Миссури. Он был вдовцом с приличным счетом в банке, и сердце его было одиноко. Сложив вещи и приобретя пачку дорожных чеков, Андерс прибыл в Ла-Порте к «очаровательной, но одинокой вдове».

    Белл Ганнес впервые видела дорожные чеки. Узнав, что каждый чек должен быть подписан лично владельцем, она испытала глубокое разочарование. Это осложняло дело.

    Угостив Андерса обильным обедом в вечер его появления, Белл сказала:

    — Знаешь, неплохо было бы подписать эти чеки до того, как ты отправишься в постельку.

    Джордж Андерс удивленно поднял брови:

    — Ради Бога, зачем?

    — Вдруг ночью с тобой что-нибудь случится.

    — Если со мной что-то случится, то тем более не имеет смысла обеспечивать чеки. А что со мной может случиться?

    — Никогда нельзя знать заранее. Бывает, люди умирают во сне.

    Нахмурившись, Андерс внимательно посмотрел на женщину.

    Ночью он проснулся от шарканья шагов. Открыв глаза, он увидел Белл в необъятной ночной рубашке. В одной руке она держала зажженную свечу, а в другой — тесак.

    Андерс мигом вылетел из постели:

    — Что ты здесь делаешь?

    — Видишь ли, — вежливо сказала хозяйка, — мне что-то не спится. Я припомнила, что давно собиралась поточить кое-какие ножи, и решила заняться этой работой. И, проходя мимо, остановилась посмотреть, удобно ли тебе тут.

    Одевшись с быстротой пожарного-добровольца, Андерс навсегда покинул Ла-Порте, унося с собой пачку дорожных чеков и образ Белл, стоящей над ним с тесаком в руках.

    В самом начале 1907 года, движимый тем же любовным порывом, что и все остальные, на ферму прибыл Джон Олден.

    Однажды, послав куда-то Ламфера с поручением, которое гарантировало его отсутствие как минимум в течение трех часов, Белл пригласила Олдена осмотреть коптильню.

    Но вместо того чтобы отправиться в место назначения, Ламфер заглянул в таверну и позволил себе три стаканчика пива, после чего бармен отказался отпускать ему в кредит. И Ламферу ничего не оставалось, как вернуться домой.

    Ввалился он в коптильню в самый неподходящий момент: Белл, едва успев разложить труп Олдена на разделочном столе, точила тесак. Она побагровела.

    Ламфер же, в свою очередь, посерел. Конечно же, нет сомнений, он подозревал, что тут вершатся какие-то грязные дела. Но предполагать и воочию увидеть, как твоя любовница собирается разделывать труп…

    — Боже мой, — выдавил он, — что ты здесь делаешь?

    — Собираюсь расчленить его, — спокойно ответила Белл. — А негашеная известь доделает остальное. Похороню я его в огороде.

    — Ты хочешь сказать, — выдавил потрясенный Ламфер, — что убила его?

    — В порядке самозащиты, — вскинулась Белл. — Он попытался меня… Бог знает, за кого он меня принимал.

    Ламфер, преисполненный то ли большой любви, то ли отчаянного страха за свою жизнь, предпочел промолчать.

    * * *

    Вскоре после того как Джон Олден превратился в сосисочный фарш, в Ла-Порте, имея при себе двести долларов наличности, явился Оле Будсберг, здоровый светловолосый маляр. Ему пришлось недолго ждать того момента, когда он простился и с кошельком, и с жизнью. Огородик заметно расширялся.

    Последним, кто откликнулся на страстный призыв Белл Ганнес, был некий Эндрю Хелгелин из Абердина, штат Южная Дакота. Он стал самым крупным источником дохода.

    Хелгелин решительно не обратил внимания, что Белл Ганнес никоим образом не напоминает «очаровательную вдову». Он был очарован и поражен и полон желания тут же вести под венец предмет обожания, но дама солидных габаритов вообще не испытывала никаких желаний. Неужели он считает, что она такая легкомысленная девушка?

    Когда Белл потребовала привычных доказательств страстных чувств, Эндрю Хелгелин отважно шлепнул на стол бумажник и предложил Белл все его содержимое. Поскольку такой скромный вклад, по всей видимости, не тронул его возлюбленную, он торжественно пообещал тут же связаться со своим банком в Абердине и потребовать, чтобы все средства со счета были переведены на ее имя.

    Идея более чем понравилась Белл Ганнес. Чтобы завершить все формальности, потребовалось около недели. Когда она подошла к концу, Белл пригласила Хелгелина осмотреть современное оборудование коптильни. Приняв приглашение, он завершил экскурсионный тур под одной из грядок в огороде.

    А в это время в Южной Дакоте стал проявлять беспокойство Алекс Хелгелин, брат Эндрю. Он знал адрес Белл, поскольку Эндрю сообщил ему, куда отправляется. Алекс написал ей, с тревогой осведомляясь, нет ли новостей об Эндрю. Белл тут же ответила. Эндрю, сообщила она, оставил ферму через неделю после приезда. Он ей понравился, и она тоже хотела бы знать о его местопребывании. Белл предложила Алексу приехать в Ла-Порте с соответствующей суммой наличных. Деньги пойдут на то, чтобы организовать розыск исчезнувшего Эндрю. Она не сомневается, что приличная сумма позволит братьям вскоре обнять друг друга.

    Тем не менее Алекс на это не клюнул.

    * * *

    В этот период безукоризненно прочное положение Белл Ганнес в первый раз дало трещину. От помощника шерифа она услышала, что пьяный Рей Ламфер просил собутыльников, если с ним что-то случится на ферме, немедля обращаться к шерифу и требовать расследования. Он смутно намекал, что в доме Белл творятся темные дела.

    Реакция Белл Ганнес была типичной для нее. Она не стала защищаться. Она пошла в нападение.

    Объявив во всеуслышание, что еще никто и никогда в жизни так не оскорблял ее, Белл обратилась в суд округа, сообщила, что Ламфер несколько раз угрожал лишить ее жизни, и потребовала выдать ордер на его арест. Что и было сделано. Правда, потом в камере между ними состоялась встреча с глазу на глаз. Никто не знает, какой был достигнут компромисс, но Белл отозвала свое обвинение, и Ламфер вышел на свободу.

    И все же беспокойство не покинуло ее.

    Поздним вечером 27 апреля 1908 года ферма Белл Ганнес внезапно занялась ярким пламенем. Никто не успел спохватиться, и все строения быстро сгорели дотла.

    На следующее утро тлеющие руины тщательно осмотрели и обыскали. Обнаружили четыре обугленных тела. Одно принадлежало женщине. Остальные три были останками детей — две девочки и мальчик. Выводы напрашивались сами собой: Белл Ганнес и трое ее детей погибли в пламени. Более того, с точки зрения шерифа, был и естественный подозреваемый — Рей Ламфер, который, как ни странно, провел эту ночь вне пределов фермы. И стоило только заглянуть в судейские записи, как стало ясно, что Ламфер неоднократно угрожал ее жизни, о чем под присягой сообщила несчастная Белл Ганнес.

    * * *

    Рея Ламфера арестовали и обвинили в убийстве и поджоге. Обугленные трупы отправили в морг. Там их осмотрел коронер — личность, которой, как Белл совершенно справедливо считала, была присуща чрезмерная подозрительность. Он вынес заключение: три детских трупа в самом деле принадлежали приемным детям Белл, но взрослый труп не имеет никакого к ней отношения.

    — Он на три дюйма короче, — сообщил коронер. — И фунтов на восемьдесят полегче. У Белл Ганнес были крепкие, здоровые зубы. А у этого трупа какой-то расшатанный протез.

    И как раз в это время Рей Ламфер, полный желания доказать свою невиновность, заголосил, как будильник. Он рассказал шерифу о смерти Джона Олдена и о таинственных исчезновениях остальных ухажеров Белл. Шерифу не оставалось ничего другого, как вооружить своих заместителей лопатами и отправить их на ферму.

    Уже в сумерках они откопали двенадцать хорошо сохранившихся скелетов. Кроме того, были обнаружены четыре картонные коробки с мелкими костями. Хелгелин и Джон Андерсен еще не успели полностью разложиться, и их можно было опознать, так сказать, в лицо.

    Более тщательное расследование в офисе коронера доказало, что дети погибли не от дыма и пламени. Еще до того как дом занялся огнем, всем троим аккуратно проломили головы. Теперь стало совершенно ясно, что Белл убила их и подожгла дом, чтобы скрыть следы преступления. Но так и осталось тайной, где она раздобыла тело женщины.

    Штат Индиана назначил большое вознаграждение за поимку Белл Ганнес. О ее личности оповестили все полицейские управления Соединенных Штатов. В течение последующих лет розыск все расширялся, захватывая Австралию, Канаду, Англию, Европу, обе Америки и Африку. Но никто нигде не видел Белл Ганнес.

    Можно лишь предположить, что женщина, обладающая такой железной нервной системой, счастливо дожила до глубокой старости. Скорее всего, она спокойно отошла в мир иной на пуховой перине, которая не имела ровно ничего общего с мясорубкой для сосисочного фарша…

    Гаролд Даниэлс
    СПОСОБ № 3

    Совершенно СЕКРЕТНО № 4/131 от 04/2000

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Рукопись была аккуратно отпечатана на машинке. Письмо, предварявшее ее, включало стандартную фразу: «Подлежит публикации на ваших обычных условиях». Мисс Эдвина Мартин, редактор издательства «Криминальные и детективные рассказы», прочла письмо, затем — рукопись.

    Две вещи привлекли ее внимание. Название: «Три способа ограбить банк. Способ № 1». И имя автора: Натан Уайт. Мисс Мартин, знавшая почти всех профессиональных писателей детективного жанра в Соединенных Штатах, такого имени припомнить не могла.

    Сам рассказ был сырым и многословным и служил исключительно средством описания способа, который основывался на продлении кредитов владельцам текущих счетов. Банк побуждает клиентов расплачиваться чеками, не имея под них фондов, и продлевает кредит. Никаких документов. Никаких записей.

    Первым порывом мисс Мартин было отправить рассказ обратно с вежливым отказом. Но что-то беспокоило ее. Она прикрепила к рукописи листочек с вопросительным знаком и передала главному редактору. На следующий день рукопись вернулась с припиской: «Ужасная галиматья, но план выглядит реальным. Почему бы вам не проконсультироваться с Фрэнком Уорделлом?»

    Фрэнк Уорделл был вице-президентом банка, который обслуживал издателя мисс Мартин. Эдвина встретилась с ним за ланчем, протянула ему письмо с рукописью и стала просматривать газету. Она подняла на банкира глаза, когда тот судорожно вздохнул.

    — Боже праведный… — растерянно промямлил Уорделл. — Это могло бы нам обойтись в миллионы. Вы что, собираетесь публиковать рассказ? Я хочу сказать, если он станет достоянием широкой публики…

    — Над ним нужно поработать, — ответила уклончиво мисс Мартин. — Мы еще не решили.

    — Автор пишет, что у него есть второй способ. Если это что-то похожее, то ведь тогда можно разрушить все банковское дело. Кроме того, он называет рассказ «Три способа ограбить банк». Значит, должен быть и третий. Нет-нет, мы не может позволить вам это публиковать…

    — Решаем мы сами, — холодно сказала мисс Мартин и протянула руку за рукописью и письмом.

    Только после того как Уорделл упомянул о потенциальном развале всей экономики страны, она позволила ему взять бумаги с собой в банк.

    Через несколько часов он позвонил ей:

    — Сотрудники из отдела кредитов считают, что такой способ мог бы сработать. И он укладывается в нормы закона. Мисс Мартин, мы хотим, чтобы вы купили рассказ, а права на публикацию передали нам. Это гарантирует, что автор не продаст его кому-нибудь еще?

    — В таком виде да, — ответила Эдвина. — Но ему ничто не помешает написать другой рассказ с использованием этого способа. И мы не покупаем рукописи, которые не собираемся печатать.

    Однако после долгих переговоров между комитетом Ассоциации городских банков и издателем было решено купить рукопись Натана Уайта и запереть ее в хранилище одного из банков. В интересах национальной экономики.

    Во время переговоров старый ящерообразный предприниматель, личное состояние которого исчислялось десятками миллионов, поднял вопрос о гонораре Натану Уайту.

    Мисс Мартин, зная, что автор никогда не публиковался и поэтому надбавка за «имя» ему не полагалась, назвала сумму.

    — Но поскольку рассказ никогда не будет напечатан, автор лишается гонораров от изданий за рубежом, за включение в антологии, не говоря уже о возможных выплатах за право экранизаций и телепостановок, я думаю, будет справедливо заплатить ему больше обычной суммы.

    Ящерообразный запротестовал:

    — Нет-нет. Нам еще придется покупать второй и третий способы. Никаких надбавок.

    В тот же день мисс Мартин отправила Натану Уайту чек и письмо, в котором сообщала, что срок публикации еще не определен, но редактор очень хотел бы познакомиться с рассказами, излагающими второй и третий способы ограбления банка.

    * * *

    Через неделю пришел ответ с благодарностью за чек и рукопись «Три способа ограбить банк. Способ № 2». На этот раз способ основывался на магнетических чернилах и компьютерной обработке данных.

    Предварительно договорившись, мисс Мартин принесла рассказ Фрэнку Уорделлу. Он быстро прочел его и пробормотал:

    — Этот человек — гений. Правда, у него большой опыт работы в этой области.

    — О чем это вы? Что вы можете знать о его опыте? — спросила Эдвина.

    — Мы тщательно его проверили. Натан Уайт владеет весьма опасной информацией. Он многие годы работал в банке, понимаете? В маленьком городке штата Коннектикут. Год назад его уволили — нужно было освободить место для племянника президента. Правда, ему дали пенсию. Десять процентов зарплаты… Второй способ вполне реален. Чтобы не дать ему сработать, каждый банк, где используется компьютерная обработка данных, должен внести значительные изменения в формы бланков и процедуры. На это уйдут месяцы, в течение которых мы потеряем миллионы. Это ужасно, мисс Мартин!

    Способ № 2 вызвал панику в кабинетах Ассоциации городских банков. Все были согласны, что второй рассказ должен быть немедленно куплен и навеки упрятан, а поскольку способ № 3 может оказаться еще более катастрофическим, не следует ждать других рассказов от мистера Уайта.

    Был принят план. Мисс Мартин пригласит Натана Уайта приехать — якобы для беседы с редактором. На самом же деле он предстанет перед комитетом Ассоциации городских банков. «Мы до смерти его напугаем, — сказал ящерообразный. — Заставим рассказать о третьем способе. Заплатим ему еще за один рассказ, если придется…»

    Мисс Мартин, ее коллеги-редакторы и издатель согласились с этим планом весьма неохотно. Эдвина почти жалела, что просто не отклонила первую рукопись. Она позвонила Натану Уайту в Коннектикут и попросила приехать.

    Его голос по телефону был на удивление молодым, с легкой гнусавостью жителя северных штатов:

    — Я весьма благодарен, мисс Мартин. Буду счастлив встретиться с вами. Думаю, вы хотите поговорить о следующем рассказе?

    — Вообще-то да, мистер Уайт. Первый и второй способы настолько изобретательны, что вызвали большой интерес к третьему.

    Натан Уайт появился в кабинете мисс Мартин точно в срок — маленького роста мужчина лет за пятьдесят, с блестящими седыми волосами, старомодно зачесанными на косой пробор. Он поклонился с трогательной почтительностью. Она вышла из-за стола.

    — Мистер Уайт, мне отвратительна вся эта затея, и я не знаю, как мы позволили уговорить себя на это. Мы купили ваши рассказы не для того, чтобы их печатать. Если честно, рассказы очень плохие. Мы купили их, потому что попросили банкиры. Они боятся, что, если их опубликовать, люди действительно начнут использовать ваши методы.

    Натан Уайт нахмурился. Эдвина сочувственно дотронулась до его руки, но, подняв глаза, увидела на его лице усмешку.

    — Конечно, они ужасны, — сказал он. — Я специально их так написал. Держу пари, это почти так же трудно, как написать хороший рассказ. Значит, банки решили, что эти методы реальны, да? Я не удивляюсь. Я много думал над ними.

    — Еще больше их интересует третий способ, — сказала мисс Мартин. — Они желают встретиться с вами сегодня во второй половине дня и обсудить покупку следующего рассказа. Фактически они хотят заплатить вам за то, чтобы вы не писали его.

    — Кто будет на этой встрече? Ассоциация городских банков? Старик, похожий на крокодила?

    Мисс Эдвина Мартин имела острое чутье на интригу, развившееся под влиянием тысяч прочтенных детективных рассказов.

    — Вы все знаете, — произнесла она тоном обвинителя и с интересом взглянула на Уайта.

    — Не все. Я понял, что сработало именно так, как я задумал, когда они наняли детективное агентство, чтобы раскопать обо мне сведения.

    — Знайте, мы к этому не имеем отношения. И я не пойду с вами на эту встречу…

    — Я хочу, чтобы вы пошли, — сказал Уайт. — Вы можете получить удовольствие…

    * * *

    За ланчем Натан Уайт рассказал ей кое-что о себе и своей работе в банке. Этот простой человек был математиком-любителем с хорошей репутацией и авторитетом в области кибернетики.

    — Думаю, в большом банке я мог бы стать начальником. Но я довольствовался тем, что зарабатывал на жизнь. Жена умерла спустя несколько лет после нашей свадьбы, и не было никого, кто заставлял бы меня продвигаться по службе… Кроме того, есть нечто специфическое в работе банка маленького города. Ты знаешь проблемы каждого и можешь время от времени нарушать правила, чтобы помогать людям. По-своему банкир так же важен, как и врач. — Он помолчал. — Теперь все уже не так. Все компьютеризировано и дегуманизировано. В прежнем смысле слова банкира уже нет. Есть управляющий финансами, ответственный перед советом директоров. Он работает по строгим правилам, которые не учитывают человеческого фактора.

    — Например, вклад денег, — продолжал Уайт. — Раньше, бывало, вы приходите в банк, вносите в бланк свое имя, адрес и сумму, которую хотите положить, отнесете бланк кассиру и с минуту поболтаете с ним о жизни.

    Очень скоро никаких кассиров не будет. В большинстве случаев вам даже не надо приходить в банк. Вам высылают все необходимые бланки с вашим именем и компьютерным кодом. Все, что вам нужно вписать, это дату и сумму. Деньги, которые экономят на кассирах, тратят на идиотскую рекламу. Именно реклама банков по телевизору и вдохновила меня на эти рассказы.

    — Но даже если вы заставите банкиров заплатить больше, это заденет разве что их чувства. Ведь деньги пойдут не из их кармана.

    — Важно, чтобы они осознали: любую механическую систему, которую изобрел человек, человек же может и разрушить…

    * * *

    Комитет из двенадцати членов ассоциации в окружении дюжины юристов ждал их.

    — Вы Натан Уайт? — спросил ящерообразный.

    — Мистер Уайт, — спокойно ответил Нат.

    Молодой адвокат в безупречном сером костюме набросился на него:

    — Вы понимаете, что ваши так называемые способы незаконны?

    — Сынок, я участвовал в составлении банковских законов моего штата и время от времени выполнял работу для федерального совета по резервным фондам. Я был бы рад побеседовать с вами о банковских законах.

    — Мистер Уайт, — сказал адвокат постарше, — эксперимент стоил бы нам больших денег и неприятностей. И в то же время, если ваши способы станут достоянием широкой публики, это нанесет неисчислимый урон. Мы хотели бы заверений, что подобное не произойдет.

    — Вы купили рассказы, объясняющие первых два метода. Меня считают честным человеком, и я не буду повторно использовать эти же сюжеты.

    Серый костюм цинично проговорил:

    — Может быть, на этой неделе нет. А как насчет следующей? Вы полагаете, что прижали нас к стенке?

    — Я Питер Хартмен. — Адвокат постарше снова обратился к Нату. — Прошу прощения за своего коллегу. Я принимаю заявление, что вы честный человек.

    — Все это не важно, — прервал его ящерообразный. — Как насчет третьего способа ограбления банка?

    — Третий способ абсолютно легален. Можете положиться на мое слово.

    Двенадцать банкиров и двенадцать юристов заговорили одновременно. Ящерообразный остановил шум поднятой рукой:

    — И вы хотите сказать, что он так же действенен?

    — Даже более того.

    — Тогда мы покупаем его. По той же цене, что и два первых рассказа, и вам даже не нужно будет писать его. Просто расскажите нам, в чем суть. И мы дадим вам пятьсот долларов за ваше обещание никогда не писать других рассказов. — Ящерообразный откинулся в кресле, переполненный сознанием собственного благородства.

    — У меня есть контракт, — сказал Уайт. — Он составлен лучшим юристом в нашем штате. Его смысл в том, что ваша ассоциация будет платить мне 25 тысяч долларов в месяц пожизненно, и после моей смерти эта сумма будет выплачиваться непрерывно различным благотворительным организациям, которые я назову в своем завещании.

    Разразился скандал. Мисс Мартин была готова аплодировать и поймала улыбку восхищения на лице Питера Хартмена.

    Когда в зале немного стихло, мистер Уайт продолжил:

    — Это слишком большие деньги за рассказ. И поэтому, как оговаривается в контракте, я буду служить в качестве консультанта по социальным связям в Ассоциации городских банков. И, конечно же, буду слишком занят, чтобы продолжать писать рассказы. Это тоже есть в контракте.

    Серый костюм вскочил на ноги, требуя внимания:

    — Что насчет третьего способа? Он объясняется в контракте? Мы должны знать про него!

    — Я расскажу вам о нем, как только контракт будет подписан.

    Питер Хартмен поднял руку, призывая к тишине:

    — Не подождете ли вы в приемной, мистер Уайт, мы бы хотели обсудить документ между собой.

    Натан Уайт ожидал вместе с мисс Мартин.

    — Вы меня потрясли! — воскликнула она. — Думаете, они согласятся?

    — Уверен, что согласятся. Они могут возражать против пункта семь, дающего мне право одобрять или не одобрять все рекламные ролики банка. — В его глазах мелькнул огонек. — Но они так напуганы способом № 3, что должны согласиться даже на это.

    Через пять минут Питер Хартмен позвал их обратно, чтобы предстать перед группой подавленных членов комитета.

    — Мы решили, что Ассоциация городских банков остро нуждается в консультанте по социальным связям, — объявил он. — Мистер Грейвс и я подписались от имени ассоциации. Между прочим, контракт прекрасно составлен, никаких возможностей для правовых лазеек. Вам осталось только подписать его самому.

    Снова вскочил серый костюм:

    — Подождите минутку! Он все еще не рассказал нам о третьем способе!

    — Ах, да, — пробормотал Натан Уайт, подписав документ. — Три способа ограбить банк. Способ номер три. Ну что ж, вот это и есть третий способ.

    Деймон Раньон
    ДЖО ШУТНИК

    Совершенно СЕКРЕТНО № 5/132 от 05/2000

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Однажды вечером стою я у ресторана Минди на Бродвее, думаю, где бы провести вечер, как вдруг чувствую в левой ноге ужасную боль. Она становится такой невыносимой, что я начинаю скакать как ошалелый и ругаться при этом самыми последними словами.

    Конечно, сразу же догадываюсь, что мне подстроили «паровозик», и точно знаю, что где-то рядом стоит Джо Шутник — большой любитель устраивать разные шутки.

    Вы хотите знать, что такое «паровозик»? Втыкаешь в туфлю зазевавшемуся прохожему бумажную спичку и поджигаешь ее. Вот тут-то и начинается всеобщее веселье!

    Джо Шутник в этом деле достиг совершенства. Он подкрадывается к «жертве» так незаметно и бесшумно, что могу поклясться: Джо подстроит «паровозик» даже мышке, если, конечно, вам удастся отыскать мышь, которая носит ботинки. При этом сам Джо всегда сумеет выкрутиться, если кто-нибудь чересчур разгорячится. А такое иногда случается, особенно с теми, у кого ботинки по последней моде.

    Однако Джо Шутнику наплевать, кто этот прохожий и в каких он ботинках. И все же когда он подстроил «паровозик» самому Фрэнки Свирепому, многие поняли: ни к чему хорошему это не приведет.

    Фрэнки Свирепый живет в Бруклине, где его считают преуспевающим и уважаемым гражданином. Во всяком случае, он не тот человек, которому можно устраивать подобные шутки. К тому же у Фрэнки нет ни малейшего чувства юмора, и никто не слышал его смеха. Не смеялся он, конечно, и когда Джо устроил ему «паровозик» прямо на Бродвее, где Фрэнки вел деловой разговор с какими-то людьми из Бронкса. Он только злобно посмотрел на Джо и сказал что-то по-итальянски. Его слова прозвучали так свирепо, что я исчез бы из города в ближайшие два часа, если бы он сказал это мне.

    У Фрэнки Свирепого настоящая фамилия какая-то итальянская, что-то вроде Фероччо, и я слышал, будто он родом из Сицилии. В Бруклине живет давно. Начинал Фрэнки скромно, но со временем стал крупным торговцем. Сам он рослый мужчина лет за тридцать с черными как смоль волосами, темными глазами и тяжелым взглядом.

    Больше о нем никто ничего не знает, ведь Фрэнки не очень-то разговорчив.

    Я лично не интересуюсь Фрэнки Свирепым, меня раздражает его манера смотреть на людей, но мне стало не по себе, когда Джо так подшутил над ним. По-моему, Фрэнки посчитал это оскорблением и затаил злобу на всех жителей Гарлема.

    Ну а сам Джо только посмеивается, когда ему говорят, что он слишком далеко зашел. Не его вина, что у этого Фрэнки нет чувства юмора. Джо даже собирается повторить свою шутку при удобном случае…

    Я оказался прав: рядом стоит Джо Шутник и покатывается со смеху. И что еще хуже, целая толпа зевак смеется вместе с ним, ведь Джо никогда не подшучивает, если вокруг нет зрителей.

    Направляюсь к нему, чтобы обменяться дружеским рукопожатием. И тут раздается новый взрыв хохота, так как в руке, которую я пожал, Джо держал кусок мягкого и липкого лимбургского сыра.

    Я улыбаюсь, хотя, по правде говоря, мне было бы гораздо веселей, если бы Джо Шутник свалился замертво прямо у меня на глазах — мне не очень-то нравится, когда из меня делают посмешище. И все же я смеюсь от души, когда Джо вытирает остатки сыра о стекла автомашин, стоящих у ресторана Минди.

    Джо подходит ко мне, и я справляюсь о его делах в Гарлеме, где он со своим братом и несколькими ребятами содержит небольшую пивную. Джо отвечает, что все идет прекрасно. Потом я спрашиваю, как поживает Роза, его жена и моя давнишняя знакомая: я ведь знал ее еще под фамилией Миднайт, когда она пела в баре «Хот Бокс». Это было еще до того, как Джо вытащил ее оттуда и женился на ней.

    Услышав вопрос о Розе, Джо восклицает:

    — Ну ты даешь! Ты что же, ничего не знаешь про Розу? Она уже два месяца как бросила меня и ушла к Фрэнки Свирепому. И теперь живет в Бруклине недалеко от него.

    Джо покатывается со смеху, и мне кажется, он сейчас лопнет. Наконец он успокаивается, и я спрашиваю, что же здесь смешного.

    — Как что? — отвечает Джо. — Представляю, каково будет этому макароннику, когда он узнает, сколько ему придется тратить на Розу. Конечно, у Фрэнки в Бруклине своя торговля, но все же ему надо было скопить побольше деньжат, если он собрался держать Розу при себе.

    Я удивляюсь, как ему удается сохранять чувство юмора в такой ситуации. Мне казалось, Джо без ума от своей Розы, ведь она настоящая куколка, а в своей маленькой шляпке — просто прелесть.

    Оказывается, Фрэнки Свирепый знал Розу еще до замужества. Он частенько тискал ее в баре «Хот Бокс» и даже после свадьбы продолжал иногда встречаться с ней. А с тех пор как Фрэнки начал преуспевать в торговле, они стали видеться еще чаще. Джо, конечно, ничего не знал. У него в это время ухудшились дела, и ему пришлось кое в чем отказывать жене. А уж чего Роза не терпела, так это когда на ней экономили.

    И вот Джо подстраивает Фрэнки Свирепому «паровозик», а тому, в конце концов, удается переманить Розу в Бруклин. Она уходит от Джо, оставив записку: если ему это не по вкусу, то он знает, как поступить.

    — Ну что же, Джо, — говорю я, выслушав его рассказ, — мне не очень-то приятно слышать подобные истории о семейных неурядицах, но, может быть, все к лучшему. Все же мне жаль тебя…

    — Пожалей лучше Фрэнки Свирепого, — весело отвечает Джо. — А если тебе этого покажется мало, то пожалей еще и Розу.

    Наконец Джо собирается к себе в Гарлем, но сначала идет к телефону-автомату у табачного магазина и звонит в ресторан Минди. Женским голосом Джо сообщает, что он — Пегги Джойс и просит срочно доставить по такому-то адресу шесть сотен бутербродов для свадебного торжества. Конечно же, такого дома нет и в помине, но если даже и есть, то там никто не захочет платить за такое количество бутербродов.

    Затем Джо спокойно усаживается в свою машину и едет домой. Когда он останавливается у светофора на Пятидесятой улице, я вижу, как люди на тротуаре неожиданно подпрыгивают и сердито оглядываются по сторонам: это Джо Шутник обстреливает их кусочками проволоки из резинки, натянутой между большим и указательным пальцами. В этом деле Джо — настоящий профессионал, и ужасно весело смотреть, как скачут прохожие, хотя раза два за свою жизнь Джо все же промахнулся и выбил кому-то глаз. Но ведь он делает все ради шутки, и это лишний раз подтверждает, какое у Джо замечательное чувство юмора.

    Несколько дней спустя читаю в газете, что в Бруклине найдены в мешках задушенными двое парней из компании Джо. В полиции говорят, будто они хотели потеснить торговлю Фрэнки Свирепого. Конечно, никто из полицейских не утверждает, что это Фрэнки засунул их в мешки. Во-первых, Фрэнки бы сразу же пожаловался на них в Главное полицейское управление, а во-вторых, трупы в мешках прежде находили только в Сент-Луисе.

    Дело с мешками не такое уж и простое, как может показаться на первый взгляд, оно требует большого умения и тренировки. Чтобы засунуть человека в мешок, его нужно сначала усыпить, ведь никакой дурак не полезет в мешок сам. Говорят, что лучше всего дать человеку выпить снотворного, но настоящие специалисты считают, что достаточно покрепче шарахнуть жертву дубинкой по голове.

    Так или иначе, человека складывают пополам, как перочинный нож, завязывают на шее петлю из шпагата или проволоки, а конец ее протягивают под коленями. В таком виде его засовывают в мешок и оставляют в каком-нибудь видном месте. Когда несчастный просыпается и обнаруживает, где он, ему, естественно, хочется выбраться из мешка. Он выпрямляет колени, тем самым затягивая петлю на шее, и через некоторое время задыхается.

    Какой-нибудь любопытный прохожий замечает мешок, открывает его и обнаруживает в нем труп. Никто, конечно, не виноват в таком исходе, ведь жертва сама кончает жизнь самоубийством.

    Дня через два узнаю, что двое бруклинцев во время прогулки по Клинтон-стрит были задушены какими-то неизвестными лицами, выскочившими из машины. Говорят, жертвы были друзьями Фрэнки Свирепого, а те, из машины, — жителями Гарлема.

    Вскоре я понял, что в Бруклине творится что-то неладное, так как неделю спустя там находят еще один труп в мешке. На этот раз это не кто иной как Фредди — брат Джо Шутника.

    Дошло до того, что жители Бруклина боялись открыть мешок с картошкой и вызывали для этого полицию.

    И вот как-то вечером я опять встречаю Джо Шутника. На этот раз он совсем один, и я не хочу ему мешать, так как вижу, что он сильно взволнован. Но только я собрался пройти мимо, как Джо хватает меня за руку. Я, конечно, останавливаюсь, чтобы поговорить с ним, и прежде всего выражаю соболезнование по поводу гибели брата.

    — Да что там говорить, Фредди всегда был глупым щенком, — отвечает Джо. — Роза пригласила его к себе в Бруклин, она хотела, чтобы Фредди убедил меня дать ей развод. Бедняга был привязан к Розе и хотел помирить нас, а вместо этого угодил в мешок. Его поймали, когда он возвращался от Розы. Я, конечно, не утверждаю, что она обо всем знала, — добавляет Джо, — но все равно это ее вина. Роза приносит несчастья.

    Джо смеется, но меня пугает его смех, мне кажется, смерть брата сильно подействовала на него. Но тут Джо говорит:

    — Послушай, я собираюсь сыграть отличную шутку с Фрэнки Свирепым.

    — Нет, Джо, — отвечаю я, — лучше с ним не связывайся. Всем известно, что юмора у него не больше, чем у барана.

    — Э-э, нет, — возражает Джо, — ведь хватило же у него юмора увести у меня Розу. Я слышал, он от нее без ума. Я все-таки сыграю шутку — прибуду к Фрэнки в мешке сам.

    От этих слов мне действительно становится смешно, и Джо тоже смеется. Я-то смеюсь над самой мыслью, что кто-то сам полезет в мешок, тем более Джо, но мне, конечно, и в голову не приходит, что Джо собирается выполнить то, о чем говорит.

    — Послушай, — продолжает Джо, — один мой старый приятель из Сент-Луиса делает основную работу с мешками для Фрэнки Свирепого. Зовут его Роупс Макгонигл. Он был возмущен, когда узнал, что Фредди — мой брат, и теперь хочет помочь мне подшутить над Фрэнком.

    — Вчера вечером Фрэнки вызвал к себе Роупса и намекнул, что был бы весьма признателен, если бы тот посадил меня в мешок и доставил ему домой. Мне кажется, он узнал от Розы о том, что ей передал мой брат. В отношении развода я тверд, она скорее вывернется наизнанку, чем получит его от меня… Короче говоря, Роупс мне все рассказал, и я послал его обратно к Фрэнки. Завтра вечером я буду в Бруклине, и Роупсу не составит большого труда запихнуть меня в мешок. Вот об этом он и скажет Фрэнки Свирепому, — закончил Джо.

    — По-моему, нет ничего приятного в том, чтобы попасть в мешке к Фрэнки Свирепому, — возразил я. — Ведь тогда твоя песенка спета, и мне непонятно, где же здесь шутка.

    — Ну как же! — восклицает Джо. — Шутка в том, что я не буду спать в мешке и в руках у меня будет пара револьверов. Представь рожу этого Фрэнки, когда я выскочу из мешка.

    Действительно, можно себе представить изумление Фрэнки Свирепого при появлении из мешка Джо с двумя пистолетами.

    — Кстати, — говорит Джо, — Роупс Макгонигл будет там же на случай, если Фрэнки окажется не один.

    И Джо уходит, а я все еще смеюсь, представляя, как Джо выскочит из мешка и начнет палить как сумасшедший.

    С тех пор я не встречался с Джо, но мне рассказали, чем кончилась вся эта история.

    Получив от Роупса мешок, Фрэнки Свирепый сам отнес его в подвал. Там он достал револьвер и всадил шесть пуль в мешок, не открывая его.

    Говорят, у Фрэнки был крайне изумленный вид, когда в подвал ворвалась полиция и обвинила его в преднамеренном убийстве.

    Как выяснилось, Фрэнки Свирепый, узнав от Роупса о плане Джо, решил разрядить в мешок револьвер. Естественно, Роупс известил об этом Джо, и тот пустил в ход свое исключительное чувство юмора.

    В мешке, доставленном Фрэнки Свирепому, находился, конечно же, не Джо, а связанная Роза.

    Джеймс Ризонер
    НОЧНАЯ СМЕНА

    Совершенно СЕКРЕТНО № 6/133 от 06/2000

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Все ночные смены одинаковы. Уж я-то знаю, что чувствует человек в эти темные, тягучие часы. Скуку и страх, вот что. Скучно бывает потому, что в ночную смену никогда ничего не происходит. А страшно — потому что так и ждешь какой-нибудь пакости. Все ночные магазинчики тоже одинаковы и похожи на коробки, набитые нехитрой снедью в пакетиках и «товарами первой необходимости» навроде молока или хлеба. Цены тут — ого-го, но где еще затариться едой после полуночи?

    Крошечный магазинчик «Покупка на ходу» был далеко не первым моим местом работы. Став вдовцом, я принялся мотаться по стране, поскольку не видел смысла сидеть сиднем. В ночных лавочках всегда нужна рабочая сила, а мне опыта не занимать, так что найти место — пара пустяков. Обычно меня ставят в ночную смену. Ну, да это тоже пустяк. Зато днем я могу делать что хочу.

    Независимо от местонахождения ночного магазина, покупатели в нем всегда одинаковые. До полуночи заглядывают подростки, берут коку. Студенты приходят за пивом и сушеным картофелем, молодые супруги забегают купить молока или пачку подгузников. Иногда забредает забулдыга в надежде разжиться пивком после полуночи. Некоторые, если им отказываешь, начинают качать права.

    А порой заходят парни навроде того, который был сегодня вечером. Вот тогда-то и становится страшно. Он был тощий, рябой и небритый, с нелепыми круглыми бегающими глазками. Руки он держал в карманах потрепанной ветровки. Я тотчас понял, что это за субчик.

    Человеку с моим стажем грабеж не в диковинку. В большинстве лавчонок заведено правило: если грабят, не рыпайся и смотри в оба. Исполняй все требования налетчика. Бытует мнение, что так оно безопаснее.

    Я смотрел на парня и чувствовал, как у меня сводит брюхо, потеют ладони и колотится сердце. Похоже, я нарвался.

    Парень взял пакетик сушеной картошки и подошел к кассе, по-прежнему держа другую руку в кармане. В этот миг открылась дверь, и в магазин вошли двое мужчин с маленьким мальчиком. Они сразу же направились к стеллажу, где стоял лимонад. Парень в ветровке смерил их тяжелым взглядом и бросил на прилавок двадцать шесть центов. Я выбил чек. Парень толкнул дверь, вышел на улицу, и я, наконец, перевел дух.

    А вскоре приехали Джордж и Эдди на своей патрульной колымаге. Они каждую ночь заглядывают ко мне выпить кофе.

    — Привет, ребята, — сказал я. — Вам бы объявиться чуток пораньше.

    Джордж налил себе из бачка стаканчик кофе и спросил:

    — А что стряслось, Фрэнк?

    — Может, у страха глаза велики, но, сдается мне, тот парень хотел почистить кассу. Да только вошли покупатели, и он передумал.

    — Он угрожал тебе пистолетом?

    — Нет, пистолета я не видел, но нутром почуял неладное. Возможно, просто перетрусил.

    — Нутро никогда не подводит, — рассудил Эдди. — Как он выглядел?

    — Тощий, килограммов шестьдесят — семьдесят, ростом под метр восемьдесят, белобрысый, лет тридцати, в джинсах и бурой ветровке.

    Эдди занес эти сведения в книжечку, а Джордж спросил меня:

    — Ты видел, на чем он приехал?

    — Он пришел на своих двоих. Может, оставил машину в темном месте.

    — Ладно, будем поглядывать. Вероятно, он уже не вернется. Во всяком случае, сегодня.

    Вскоре после их отъезда начался наплыв покупателей, и мне было недосуг размышлять о том парне. До трех часов ночи работы было невпроворот, а потом торговля опять замерла. Теперь она оживится только в начале пятого, когда ко мне потянется рабочий люд.

    Парень вернулся без двадцати четыре. Уже минут десять мимо магазина не проезжала ни одна машина, и я знал, что на этот раз его никто не спугнет. Я кивнул парню и постарался сделать вид, будто мне вовсе не страшно.

    — Пачку «кэмел», — бросил парень. Я положил сигареты на прилавок. — Пивом уже не торгуешь?

    — Боюсь, поздновато, — ответил я, чувствуя, что начинаю потеть. Мой форменный красно-белый халат уже сделался влажным. — Выпивка продается только до полуночи. Во все дни, кроме субботы.

    Парень немного покачался на пятках. У него были желтые зубы и оспины на щеках. Он злорадно ухмыльнулся и произнес тоном, которого я не забуду до конца моих дней:

    — Ладно, тогда больше ничего не надо.

    Я принялся щелкать кнопками. Когда кассовый ящик открылся, парень приказал:

    — Выходи оттуда. У меня в кармане пукалка.

    Я понимал, что веду себя как дурак, но все же спросил:

    — Это ограбление?

    — Правильно мыслишь, придурок. А теперь выходи, и поживее!

    Я проглотил подкативший к горлу комок и приступил к исполнению указаний грабителя — обошел вокруг микроволновки и машины, которая делает воздушную кукурузу. Они на миг заслонили меня от налетчика, и, кажется, он не видел, как я сунул руку под полу халата и нащупал кобуру.

    Когда я вышел из-за прилавка, мой пистолет был нацелен точнехонько в лоб этого парня. В его глазах мелькнуло удивление, тотчас сменившееся испугом.

    Должно быть, точно такие же чувства отразились на лице моей жены Бекки, когда она вошла в крошечный ночной магазин за тридевять земель отсюда и спугнула оказавшегося там грабителя. Он сумел унести ноги, а женщина, составлявшая смысл моей жизни, истекла кровью на грязном кафельном полу.

    Я спустил курок, и испуганная мина на его физиономии взорвалась. Разумеется, он не успел пустить в ход свой пистолет. Да и был ли у него пистолет?

    Я оставил пушку на прилавке, вышел на улицу и позвонил в полицию. Набирая номер, я прикидывал, куда бы теперь податься. Едва ли кто-то удивится, если после такого приключения я уволюсь с работы.

    Значит, будет новый город, новое имя, новая служба. Найти место — пара пустяков. Ночные магазинчики все как один, а опыта мне не занимать.

    Александр Рогов
    ЭКСТРЕННЫЙ ВЫЗОВ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 7/134 от 07/2000
    Совершенно СЕКРЕТНО № 8/135 от 08/2000

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Лучи фар выхватили из темноты два женских силуэта. Женщины возбужденно махали руками, указывая, куда ехать, потом суетливо побежали перед «скорой» во двор, поминутно оглядываясь, желая убедиться, что мы никуда не исчезли.

    — Уйди из-под колес, чума! — бормотнул сквозь зубы Степаныч, поворачивая руль.

    В полутемном каменном мешке, образованном тремя шестиэтажными домами я разглядел очертания старых деревьев в глубине двора, крышу детской беседки, легковой автомобиль. Возле автомобиля копошился народ. Видимо, местные жильцы — одеты в большинстве по-домашнему, некоторые даже в тапочках. Все они, как по команде, махали нам руками, будто сомневались в нашей способности соображать. Когда мы подъехали ближе, люди расступились, и мы увидели распростертое на земле тело.

    Рядом с телом стояли на коленях две женщины. Одна, постарше, в темном шелковом халате заламывала руки и пронзительно кричала. Лицо ее было искажено гримасой отчаяния. Вторая, лет двадцати пяти, с русыми прямыми волосами и бледным, плоским лицом, как мне показалось, быстрыми сосредоточенными движениями ощупывала лежащего, словно пыталась найти скрытые повреждения. Когда ее осветили лучи фар, она отвернулась и медленно поднялась с колен. На ней были выцветшие джинсы в обтяжку и простенькая куртка цвета хаки.

    Степаныч остановил машину, и я выпрыгнул из кабины. Следом за мной выскочила моя помощница Инна — девушка весьма привлекательная и не менее серьезная. Наши с ней беседы неизменно заходят в тупик, едва я пытаюсь вывести их из границ чистого знания. Иногда мне кажется, что она создана для служения медицине, но для чего Бог снабдил ее густыми волосами цвета спелой ржи, носиком идеальной формы, пухлыми розовыми губами и чуточку тяжеловатыми, но все-таки восхитительными ногами?! Для меня это — самая важная тайна природы, и все мои мысли порой сосредоточены на ее разгадке.

    Правда, мне постоянно мешают. То и дело возникают обстоятельства, которые отнимают массу сил и времени. Сейчас таким обстоятельством явилось огнестрельное ранение во дворе на Электрозаводской улице. И хотя мы люди мирные и в чем-то даже скромные, отдуваться за чужие шалости с оружием придется сейчас именно нашей бригаде.

    Она была уже в полном составе — из салона с носилками выскочили мужественные санитары, студенты мединститута Вадик и Славик.

    Сверкая во тьме белизной халатов, мы вступили в круг возбужденных жильцов.

    — Так! Немедленно всем отойти! — объявил я суровым голосом. — Не перекрывать кислород! Кто может сказать, что случилось?

    — Я скажу, я! — затараторила какая-то женщина, выскакивая в полосу света. — Я живу на первом этаже — окно открыто. Слышу — шум, будто дерется кто-то. Я выглянула. Но плохо видно было. Мужчина вроде побежал — сюда, к машине. А тут — выстрел! Но негромко так, как будто шампанское открыли… Он упал, а эти за ним побежали. А тут муж велел окно закрыть, и я сразу Казариным позвонила, потому что это их машина… Я думала, может, угнать хотят, а это он сам и оказался… А «скорую» уже Казарина вызывала…

    Я присел около лежащего на земле, нащупал сонную артерию. Пульс безбожно частил. Из глотки вырывался неприятный свистящий звук. Человек был без сознания.

    — Он жив? Доктор, он жив? Что же вы молчите?! — истерически закричали над моим ухом.

    Я поморщился и оглянулся.

    — Вадим, Славик — быстро в машину! Только осторожно — возможно повреждение позвоночника. Инна, жене — успокаивающее!

    Мы положили мужчину на носилки. Санитары, крякнув, подхватили их и помчались к автомобилю. Жильцы расступились. Передо мной на секунду мелькнуло лицо девушки в джинсах — она как сомнамбула двинулась следом за носилками.

    Я забрался в салон. Жена Казарина с остановившимися глазами уже сидела в кресле сопровождающего, вцепившись в край операционного стола, на котором лежал ее муж.

    Лицо раненого синело, из горла вырывался надсадный сип. Явные симптомы удушья, хотя повреждений шеи я не заметил. Над правым ухом мужчины тянулся сочащийся темной кровью желобок — след, оставленный прошедшей по касательной пулей.

    Мы вскрыли трахею и вставили дыхательную трубку, подключили кислород.

    — Инна, — скомандовал я, вводя в ротовую полость Казарина ларингоскоп. — Готовь систему — лазикс, преднизолон…

    В просвете ларингоскопа я увидел предмет, послуживший причиной удушья. Мне удалось сразу же извлечь его. С виду он был похож на таблетку из черной пластмассы.

    Я поднял глаза: Инна фиксировала на локтевом сгибе раненого иглу, Славик следил за манометром, а с бокового сиденья на меня внимательнейшим образом смотрела девушка с плоским, неприятным лицом.

    — Вы кто? — резко спросил я.

    — Родственница, — невнятно пробормотала девушка, отводя глаза.

    Что-то настораживало в ее поведении, в ее сутулой, по-походному одетой фигуре. Она сама казалась здесь инородным телом.

    — Вон из машины! — коротко сказал я, машинально опуская черную таблетку в карман халата.

    Некрасивое лицо девушки приобрело угрюмое и настырное выражение. Она, кажется, собиралась что-то возразить, но в этот момент темноту озарили тревожные синие сполохи — во двор влетела дежурная милицейская машина. Мне не было до нее никакого дела, но на секунду я отвлекся — девушка исчезла. Я тут же забыл о ней и дал команду в кабину:

    — Жми, Степаныч!

    Степаныч включил маячок и сирену, и мы помчались. Я велел Вадиму, сидящему в кабине, сообщить по рации, чтобы готовили операционную. Инна подняла на меня свои изумительные ореховые глаза и чрезвычайно серьезно спросила:

    — Довезем?

    Наш пациент дышал, но по-прежнему находился в коме. По его бледному с запавшими щеками лицу трудно было определить, сколько ему лет. Вообще трудно было понять что-либо, кроме того, что дела его исключительно плохи. Хотя пуля прошла по касательной, она, видимо, вызвала ушиб мозга и внутричерепное кровотечение. Вдобавок эта странная асфиксия.

    Я нащупал в кармане пластмассовый цилиндрик. Как в дыхательных путях Казарина могла оказаться эта штуковина? Выходит, он держал ее во рту, а в момент ранения непроизвольно вдохнул. Может быть, какая-то таблетка? Нужно будет спросить жену Казарина, принимал ли муж какие-то необычные лекарства.

    В больнице нас уже ждали. В считанные секунды неподвижное тело Казарина было перемещено на каталку, и его повезли в операционную. Нейрохирург Тяжлов, громадный, кажущийся неповоротливым в своем бледно-зеленом одеянии, сумрачно выслушал мои краткие пояснения и мельком взглянул на инородное тело.

    — Что в лоб, что по лбу! — философски заметил он и ушел в операционную.

    Жена Казарина сидела в коридоре отделения, сцепив руки на колене и неотрывно глядя в одну точку на белой стене. Она оказалась довольно привлекательной особой, хотя и заметно осунулась после обрушившегося на нее несчастья. Правда, лицо ее все-таки портила привычная маска высокомерия, которая вообще характерна для посетителей нашей больницы. У нас не бывает «простых» пациентов. И нашу «скорую» не вызовешь по «03». Если Казарина набирала наш номер телефона, значит, у нее имеются причины смотреть на мир несколько свысока. Это может быть престижная должность, или мешок с золотом, или какие-то тесные связи с людьми о-очень высокого полета.

    Но сейчас меня не интересовал уровень чужого благополучия. Меня разбирало любопытство по поводу черной таблетки. И я напрямик спросил о ней убитую горем женщину, представив дело так, будто без ответа на этот вопрос невозможно дальнейшее лечение.

    Казарина взглянула на пластмассовый кружочек с полным равнодушием.

    — Мой муж не принимал лекарства, — глухо ответила она. — Он был очень здоровым человеком. Энергичным. Три раза в неделю посещал тренажерный зал. Голыми руками с ним было не справиться. Поэтому они застрелили его.

    — Почему вы говорите — был? — возмутился я.

    — А вы думаете, что он выберется? — с сомнением спросила женщина, устремляя на меня полный тоски взгляд.

    — Всегда есть надежда, — осторожно заметил я, пряча неизвестный предмет в карман пиджака. — А кто это — они? Ему кто-то угрожал?

    — Последние месяцы он был сам не свой. Все время на нервах. Ничем со мной не делился. Но я знаю, что у него масса врагов. В свое время он должен был занять место первого заместителя директора своей фирмы, но его подсидели, и с тех пор у него не было ни минуты покоя… — Женщина замолчала и, опустив голову, быстро вытерла глаза тыльной стороной кисти. — Если у вас больше нет вопросов, оставьте меня… Мне тяжело говорить!

    Я ретировался. Вскоре диспетчер отправил нашу бригаду на вызов, потом еще на один… Под утро мы полтора часа выводили из кардиогенного шока отставного генерала внутренних войск, и я начисто забыл о Казарине.

    Отдежурив на «скорой», приступил к работе в своем реанимационном отделении, где опять занимался с несчастным генералом. В конце рабочего дня я увидел в коридоре Тяжлова и вспомнил о ночном вызове.

    — Иван Николаич! Минуточку! А где же прооперированный? Неужели минуя реанимацию?..

    — Казарин? — хмуро уточнил Тяжлов. — Он, брат, все миновал… Готовь теперь объяснительную… Его дамочка наверняка постарается из нас все соки выжать!

    А на дворе вовсю сияло майское солнце. Кудрявая тень вековых дубов лежала на зеленом шелковом газоне. Территорию больницы, больше похожую на романтический парк, со всех сторон окружал высокий каменный забор. Вдоль асфальтовой дорожки, ведущей к воротам, благоухали кусты персидской сирени. Однако оставаться в этом великолепии не хотелось ни минуты, и я, не задерживаясь, пошел к проходной.

    Охранники придирчиво осмотрели мой пропуск и с большой неохотой выпустили. На входе у нас сидят дюжие ребята из охранного агентства «Гепард». Стригутся под полубокс, носят пятнистую униформу и воображают, что за их спиной — граница. У них в задней комнатке имеются даже автоматы, только они стараются этого не афишировать.

    Вырвавшись из рук наших церберов, я направился к станции метро. Первым желанием было отправиться домой и завалиться спать, презрев все соблазны майского дня. Но потом моя подлая натура подбросила как бы нечаянную мысль. Мысль была окрашена в трогательно-сентиментальные цвета и пахла сиренью. Может быть, потому, что увиделись мы впервые именно в мае.

    Марина работала криминалистом, вместе со следственной группой раскручивала уголовные дела. На одном деле, связанном с вывозом цветных металлов, она и погорела. В самом прямом смысле. В один из прекрасных майских дней села в машину, чтобы отвезти в прокуратуру материалы по делу. Автомобиль взорвался. Марина чудом осталась жива, но получила ожоги рук и шеи. Я работал тогда на обычной «скорой» и отвозил ее в больницу.

    Потом навещал ее, приносил фрукты и цветы. Меня поразили ее глаза. В них была какая-то необыкновенная глубина и ожидание чуда. Вместо чуда появился я.

    Какое-то время мы встречались, но Марина так и не смогла оправиться от потрясения. Она потеряла интерес к практической работе и устроилась преподавателем в Высшую школу милиции.

    Мы встречались все реже, а встречи делались все холоднее и, если можно так сказать, официальнее. Это было невыносимо для нас обоих, и мы предпочли расстаться.

    Однако время от времени я ловил себя на мысли, что мечтаю о том, чтобы в моей жизни появился любой, самый незамысловатый повод для новой встречи с Мариной. И вот сегодня такой повод, кажется, появился. Кто же, как не криминалист-профессионал, поможет мне разгадать секрет черной пластмассовой штучки, которую некоторые граждане носят во рту, когда у них неприятности на службе!

    В школу МВД меня дальше порога не пустили. Дежурный поинтересовался, по какому вопросу я разыскиваю Антипову Марину Петровну. «По личному», — еле сдерживаясь, ответил я. Он посмотрел на меня с таким сомнением, будто я в ближайшие пятнадцать лет не мог рассчитывать на личную жизнь. Однако куда-то позвонил, и не прошло тридцати минут, как появилась Марина.

    Она была в легком свитере с воротником, подпиравшим подбородок, и с рукавами до запястий. Увидев меня, Марина округлила глаза:

    — Какими судьбами?

    Я протянул ей букет сирени, который купил на остановке, и сказал, что соскучился. Она негромко рассмеялась и махнула рукой:

    — У меня сейчас лекция, куда я с такой охапкой!

    Это было не совсем то, на что я рассчитывал, но делать было нечего. Я достал из кармана кусочек пластмассы и протянул его Марине.

    — Можешь определить, что это за хреновина? Я не уверен, но кажется именно из-за нее ухлопали человека.

    Она покачала цилиндрик на ладони:

    — Ладно, попытаюсь. Чего не сделаешь для старого друга! Позвони денька через два.

    И, ничего больше не сказав, ушла.

    А я, оставшись один, странным образом мгновенно потерял всякий интерес к пластмассовой таблетке, и вся эта суета вокруг нее показалась полной глупостью. Гораздо больше меня терзала теперь неудовлетворенность от нашей встречи с Мариной. Я был недоволен собой и чувствовал себя дураком. В таком состоянии духа и приехал домой.

    Поднявшись на седьмой этаж, отпер дверь своей холостяцкой квартиры и первым делом направился к холодильнику. Хотелось есть. Но не успел я распахнуть дверцу, как раздался звонок в дверь. Чертыхнувшись, пошел открывать.

    На пороге стоял невысокий худощавый человек в сером костюме и черной рубашке без галстука. У него были усталые недоверчивые глаза и жесткие складки у рта.

    — Вы — Ладыгин Владимир Сергеевич? — поинтересовался он.

    Я кивнул, пытаясь вспомнить, видел ли я когда-нибудь этого человека.

    — Следователь прокуратуры Рыбин, — коротко представился он, — приезжаю к вам уже второй раз. Можно войти?

    Я пожал плечами:

    — Пожалуйста!

    Он вошел и быстрым взглядом окинул мое жилище.

    — Однокомнатная? Так-так… Владимир Сергеевич, вы вчера увозили на «скорой» некоего Казарина?

    Я кивнул.

    — Что-нибудь можете о нем сказать?

    Мне ничего не оставалось, как опять пожать плечами.

    — Да, пожалуй, ничего. Я могу сказать что-то о его ранении, состоянии… а о нем самом? Жена его толковала о каких-то неприятностях. Спросите у нее…

    Рыбин пронзительно посмотрел на меня и спокойно сказал:

    — Я обязательно последовал бы вашему совету, но, к сожалению, Казарина Галина Николаевна сегодня утром исчезла.

    * * *

    Галина Николаевна Казарина выслушала сообщение нейрохирурга без слез. Она потеряла способность четко мыслить, и все чувства ее притупились. Как сквозь сон до нее доносились слова врача — о костных осколках, о базиллярной артерии, о нарастающей гематоме…

    А Тяжлов, недовольный собой, говорил нарочито строго, обстоятельно, обильно пересыпая речь медицинскими терминами, пока наконец не сообразил, что старается впустую.

    Казарина еще некоторое время смотрела на хирурга, будто ожидая продолжения, а потом произнесла бесцветным голосом:

    — Я хочу уйти. Кто-нибудь может проводить меня?

    Тяжлов, спохватившись, сказал поспешно:

    — Да-да, разумеется! Пойдемте со мной!

    Галина Николаевна послушно двинулась за ним. Хирург открыл дверь в кабинет старшей сестры:

    — Наталья Ивановна, прошу вас, проводите женщину до проходной и вызовите такси!

    Возле Казариной тотчас выросла внушительная фигура старшей сестры, затянутая в хрустящий белый халат.

    — Пойдемте, милочка! — довольно бесцеремонно произнесла Наталья Ивановна. — Вы ведь супруга того мужчины с огнестрельным ранением? Дети есть? Нет? Что ж, хоть в этом вам повезло… Недавно привозили одного предпринимателя — с проникающим черепно-мозговым, жена осталась с тремя детьми…

    Развлекая Галину Николаевну подобными рассуждениями, старшая сестра довела ее до проходной и вызвала такси по телефону охраны.

    — Эта женщина подождет у вас машину! — заявила Наталья Ивановна стриженым ребятам. — Поможете ей сесть. И будьте повежливее. — И, напоследок сказав Казариной: «Мужайтесь!» — ушла в корпус.

    Казарина чувствовала себя неуютно — больничный забор, стриженые затылки, запахи сирени, странным образом смешанные с невыветривающимся больничным запахом, раздражали ее. Поколебавшись, она толкнула дверь пропускного пункта и вышла на улицу.

    Утреннее солнце едва позолотило крыши домов. Ветерок пробегал время от времени по пустой улице, едва тревожа листву.

    Галине Николаевне стало зябко и неловко от того, что стоит посреди улицы в халате. Беспомощно оглянувшись, она вдруг увидела неизвестно откуда взявшуюся «Волгу» грязно-серого цвета с тонированными стеклами. Водитель открыл правую дверцу и, перегнувшись через сиденье, любезно спросил:

    — Вас куда-нибудь отвезти, женщина?

    Казарина с облегчением шагнула к машине.

    — Только вам придется подождать у дома, — предупредила она. — У меня нет с собой денег.

    — Ничего страшного, — успокоил водитель, запуская мотор. — Куда едем?

    — Электрозаводская.

    Водитель кивнул. Он был довольно молод, одет в бежевую замшевую куртку и линялые джинсы, на круглой голове видавшая виды кожаная кепка. В манере управлять автомобилем чувствовалась едва сдерживаемая, бьющая через край энергия.

    На углу «Волга» внезапно затормозила.

    — Подсадим товарища, — деловито сказал водитель.

    В окне мелькнула долговязая фигура в темном костюме — Галина Николаевна не успела ее как следует рассмотреть. Мужчина открыл дверцу и быстро сел на заднее сиденье. «Волга» тронулась. Казарина безотчетно отметила, что новый пассажир почему-то не удосужился поинтересоваться, куда они едут, но тут же забыла об этом, занятая своими мыслями.

    Однако, когда машина, проехав по Малой Бронной, проскочила Садовое кольцо и устремилась по улице Красина, все дальше увозя Галину Николаевну от ее дома, она встревожилась.

    — Мы не туда едем!

    — Туда-туда! — почти ласково промурлыкал водитель, усмехаясь пухлыми губами.

    Казарина оглянулась. Сзади сидели двое! Рядом с мужчиной в темном костюме оказалась невзрачная девушка в затрапезной студенческой куртке — видимо, она пряталась на заднем сиденье с самого начала. В ту же секунду Казарина почувствовала, как сильные пальцы охватывают ее горло. От резкого, дурманящего запаха перехватило дыхание — на лицо Галине Николаевне легла тряпка, пропитанная эфиром…

    Честно говоря, слова следователя в первый момент не произвели на меня особого впечатления.

    — И вы полагаете, — довольно легкомысленно заметил я, — что я причастен к исчезновению гражданки Казариной?

    Рыбин неодобрительно покосился на меня, а потом поискал глазами, где бы присесть. С этим у меня была напряженка — по стульям разбросана одежда на все сезоны, стол захламлен книгами и пластинками, в самом центре спортинвентарь — гантели, боксерские перчатки, на телевизоре ружье для подводной охоты. Добавьте к этому раскладной диван со смятой постелью, и безобразная картинка холостяцкого быта предстанет перед вами во всей полноте.

    Я поспешно освободил для следователя стул. Он присел у стола и с интересом поворошил груду книг, сваленных как попало. Одну из них — «Биохимические сдвиги периферической крови при остром инфаркте миокарда» — даже зачем-то полистал и со вздохом заметил:

    — Да-а, сложная у вас работа… — Потом кивнул на ружье: — Увлекаетесь?

    — Было дело. В студенческие годы мотались с ребятами на море.

    — А я больше волейболом интересовался, — живо откликнулся Рыбин. — Первый разряд имел. Ну и, конечно, самбо…

    — Может быть, кофейку? — предложил я.

    Рыбин с сомнением покосился на кухонную дверь и, очевидно, представив, какой бардак должен там твориться, вежливо отказался.

    — Давайте сразу к делу, — предложил он. — К исчезновению Казариной вы, полагаю, вряд ли причастны, поскольку с утра находились в отделении и никуда не отлучались… Казарина покинула больницу около шести часов утра. Медсестра проводила ее до проходной и заказала такси. Охранники утверждают, что Казарина вскоре вышла на улицу и села в подошедшую «Волгу». Было ли это такси — мнения разделились. Один утверждает, что «Волга» была желтого цвета с шашечками, другой настаивает на сером цвете без шашечек. Обычное дело. Суть не в этом. Домой Казарина так и не вернулась. Хотя кто-то там ночью побывал — в квартире все перевернуто… Мы опросили соседей, осмотрели место происшествия — зацепок почти никаких. Поэтому нам важно, что вы можете сообщить. Любая мелочь. Что-нибудь необычное, что вы заметили, услышали…

    Я медленно развязал галстук и стянул его с шеи. Негласные правила нашей больницы предписывают неукоснительное ношение галстука всеми сотрудниками мужского пола. В жаркое время года это становится настоящим испытанием на прочность и очень дисциплинирует. Но японские ученые всерьез утверждают, что ношение галстука ухудшает кровоснабжение головного мозга и мешает человеку соображать. Сейчас я очень это чувствовал — в голове царил полный сумбур.

    До сих пор не могу понять, почему я решил умолчать о своей находке. Какой-то чертик внутри подзуживал меня и намекал на возможные неприятности. Я сбивчиво заговорил о касательном огнестрельном ранении, коме четвертой стадии… Рыбин перебил меня:

    — С заключением судмедэксперта мы ознакомимся позже. Меня интересует, как бы это сказать… сопутствующий антураж. Что вы увидели на месте происшествия? Может быть, какие-то слова раненого, произнесенные в бреду…

    — В его состоянии люди не произносят слов, — ответил я. — А на месте происшествия… Ну, что? Было темновато. Соседи, жена… Вот! Когда мы погрузили больного, вместе с нами в машину села девушка, назвавшаяся родственницей. Но мне показалось, что она врет, и я выгнал ее. Да, она еще суетилась около Казарина, когда он лежал там, во дворе.

    — Не могли бы вы описать внешность этой девушки? — деловито спросил следователь.

    — Ну-у, в какой-то степени… — неуверенно сказал я. — Понимаете, у нее была не та внешность, которая бросается в глаза. Невзрачное лицо, неухоженные волосы, куртка — вроде тех, что носили стройотрядовцы, старые джинсы… Она похожа на студентку, у которой куча «хвостов» и несчастная любовь в придачу.

    — А вы поэт, — чуть улыбнувшись тонкими губами, заметил Рыбин. — Если бы вы ее увидели, смогли бы узнать?

    — Пожалуй. Хотя… Если, допустим, она поменяет одежду… Трудно сказать.

    — Ну, хорошо, — кивнул Рыбин. — Как я понимаю, больше вы ее не видели? Тогда расскажите, о чем вы беседовали с Казариной.

    И опять зловредный чертенок предостерегающе цыкнул на меня. Я нахмурился и собрался с мыслями.

    — Она говорила, что мужа будто бы подсидели по службе. Он очень нервничал последние месяцы и трижды в неделю посещал тренажерный зал. То есть боролся за место под солнцем изо всех сил. Казарина, как мне показалось, не очень высокого мнения о коллегах мужа. Предполагает, что они его и подстрелили.

    — Вот как? — удивился Рыбин. — Владимир Сергеевич, нельзя ли обеспечить какую-нибудь полезную площадь? Мне надо накорябать протокол…

    — Ради Бога, — спохватился я и сбросил часть книг со стола на диван.

    Следователь со странным одобрением следил за моими решительными действиями.

    — Вы холостяк, Владимир Сергеевич? — спросил он и с завистью добавил: — Наверное, чертовски удобно быть холостяком. Не нужно никому объяснять, почему ты снял в комнате носки и когда собираешься вынести мусор… — Видимо, ему это приходилось делать довольно часто. — Итак, больше вы ничего не вспомнили? Тогда я пишу: мною, следователем Мосгорпрокуратуры… Ну и далее по тексту… Вы потом прочитаете и, если не возникнет никаких возражений, подпишете: «С моих слов записано верно…»

    Он принялся писать размашистым и неудобочитаемым почерком, бросив через плечо:

    — Сдается мне, бытовухой здесь не обойдется. Погибший числился вторым замом генерального директора фирмы «ИнтерМЭТ», сотрудничавшей с оборонными НИИ, а это уже прерогатива ФСБ… Я это к тому, что лично вас, скорее всего, больше беспокоить не буду. Если только сердечко прихватит, — пошутил он. — Вызову вас тогда на «скорой»…

    — Вряд ли вы это сделаете, — вежливо заметил я. — Вызов нашей «скорой» стоит приличных денег. И телефон у нас не «03». Наш телефон широко известен, но, знаете, в довольно узких кругах…

    — Вот оно что! — поднял брови Рыбин. — Ну что ж, будем тогда жить, как в песне: «Если смерти, то мгновенной…» Прошу ознакомиться и подписаться!

    Я наскоро пробежал протокол и поставил свою закорючку. Мне хотелось поскорее остаться одному. Следователь с удовлетворением поднес бумагу к глазам и, убедившись в ее полной законченности, спрятал в тонкую кожаную папку. Затем он поднялся, еще раз окинул завистливым взглядом беспорядок, царивший в квартире, и подал мне руку. Несмотря на то что вид у моего гостя был не слишком внушительным, рукопожатие его оказалось крепким — занятия волейболом не прошли даром.

    Перед тем как уйти, Рыбин с любопытством бросил взгляд на окно, за которым виднелся шпиль сталинской «высотки», и спросил:

    — Давно обосновались на Смоленской?

    — Два года, — ответил я. — Обмен с доплатой. Друзья помогли.

    — М-да, а я, знаете, в Орехово-Борисове осел. У вас райончик поинтереснее, верно? Седьмой этаж, конечно, но…

    Он еще раз пожал мне руку, и мы расстались.

    Оставшись один, я решил поскорее разобраться с процессом приготовления пищи. В холодильнике еще имелось некоторое количество продуктов, способных в любую минуту выручить одинокого голодного мужчину в расцвете лет, — яйца, колбаса, банка шпрот и упаковка земляничного экологически чистого йогурта.

    Я поставил на плиту тяжелую сковородку и, сбрасывая на ходу пиджак, вернулся в комнату. Брюки, рубашка отправились вслед за пиджаком. Оставшись в одних трусах, я прошлепал в ванную.

    Прежде чем включить душ, критически осмотрел свое отражение в зеркале. Несмотря на бессонную ночь, отражение выглядело не так уж плохо. Темноватые круги под глазами были почти не заметны, а сами глаза смотрели строго и ясно, как у постового с плаката ГИББД. Кожа на лице уже покрылась легким майским загаром. Щеки требовали вмешательства бритвы, и, хотя теперь в моде мужественные, плохо выбритые подбородки, мне придется скоблить свою физиономию, потому что наше руководство чрезвычайно ортодоксально в вопросах моды.

    Пока я любовался на себя, полоскался под душем, сковородка раскалилась чуть ли не докрасна и приняла на себя содержимое холодильника с отчаянным воплем и шипом. Яичница была готова в одну минуту. Я управился с ней за пять. Та же участь постигла шпроты и экологически чистый йогурт. Холодильник был пуст, и вставал вопрос о новом его пополнении. И заняться этим нужно было немедленно. Кстати, мне хотелось на свежем воздухе обстоятельно обдумать сложившуюся ситуацию.

    Быстро облачившись в застиранные джинсы и белую майку, я натянул на ноги разношенные кроссовки, взял пакет, деньги и вышел из квартиры.

    Глазок лифта светился. С дребезжанием поднималась кабина, и я машинально гадал, на каком этаже она остановится. Но лифт ровно гудел, пока не добрался до седьмого этажа. Я отступил на шаг, чтобы не мешать выходящим. Дверцы лифта дрогнули и разъехались. На площадку шагнул мужчина довольно внушительного роста и телосложения. Я не считаю себя маленьким со своими восьмьюдесятью килограммами веса, но этот тип возвышался надо мной сантиметров на пять-шесть и весил килограммов на десять больше. На нем был дорогой двубортный костюм песочного цвета, застегнутый на все пуговицы, ворот безукоризненно белой сорочки перехватывал галстук темно-бордового оттенка, на сверкающих коричневых штиблетах не было ни единого пятнышка. Узковатое лицо, властно сжатый рот и серые внимательные глаза, смотревшие жестко, но без выражения агрессии. Он был похож на хорошо вышколенного солдата в гражданской одежде.

    Мужчина оценивающе посмотрел на меня и, что-то сообразив, предупредительно, но настойчиво осведомился:

    — Простите, вы не Ладыгин Владимир Сергеевич?

    Похоже, у меня сегодня был приемный день. Какой-то неприятный, сосущий холодок появился где-то под ложечкой, но сразу пропал.

    — Вы угадали, — ответил я. — А с кем имею честь?

    — Моя фамилия Тупиков, — сказал переодетый солдат. — У меня к вам убедительная просьба: пройти со мной до автомобиля. С вами хочет поговорить один человек. Думаю, вас это не очень затруднит — разговор весьма важный.

    — Мне, конечно, не трудно, — несколько растерянно заметил я. — Но весь вопрос в том, что это за человек и что это за автомобиль. Надеюсь, не «черный ворон»?

    Молодой человек деликатно улыбнулся — при этом глаза его сделались еще холоднее — и сказал:

    — Разумеется, нет.

    Мы вошли в лифт, и, пока спускались, Тупиков неотрывно и безо всякого напряжения наблюдал некую точку на стене кабины — на лице его не дрогнул ни один мускул. Завидной выдержки человек.

    На улице ожидал «сааб» цвета морской волны. Тупиков распахнул передо мной заднюю дверцу. Человек на заднем сиденье приветственно мне улыбнулся, и я, пожав плечами, сел в машину.

    Человек протянул мне руку и представился Артемом Николаевичем.

    — Ты, Володя, пока погуляй, — мягко сказал он Тупикову и зачем-то объяснил мне: — Он ваш тезка…

    Чем-то Артем Николаевич неуловимо походил на моего тезку — такое же суховатое, твердо очерченное лицо, короткая стрижка и строгие серые глаза. Но, видимо, солдатское звание он уже давно перерос и мог позволить себе некоторую вольность как в одежде, так и в манере держать себя.

    — Простите, Владимир Сергеевич, что отрываю вас от дел, — сказал он. — Но это не мой каприз. Того требует государственный интерес. Не буду от вас скрывать, что я работаю в Службе безопасности президента.

    Видимо, у меня в этот момент был чересчур глупый вид, потому что Артем Николаевич невольно улыбнулся. Но тут же стер улыбку с лица и объяснил:

    — Все очень просто. Вчера вечером один мой старый друг назначил мне встречу. Он должен был передать мне материалы, имеющие большое значение… А может быть, и не имеющие. Сейчас трудно об этом судить, потому что материалы пропали. Мой друг имел неосторожность договариваться о встрече по сотовому телефону… Фамилия его — Казарин. Мы уже беседовали с вашими коллегами по работе, созванивались с прокуратурой. Размотали, так сказать, цепочку… И, знаете, Владимир Сергеевич, какое впечатление сложилось лично у меня?

    — Какое? — послушно спросил я.

    — У меня сложилось впечатление, — значительно сказал Артем Николаевич, — что материалы, нас интересующие, могли попасть в ваши руки.

    Его холодные глаза требовательно уставились на меня. Я начал кое-что понимать. Вместе с пониманием пришел страх. Страх настоящий, берущий за глотку. Но боялся я не за себя, а за Марину, которую втянул в непонятную, но, похоже, серьезную историю. Теперь логика событий требовала, чтобы я продолжал строить из себя дурака, пока не выведу из-под удара Марину.

    — Не понимаю вас, — настороженно сказал я. — Какие материалы?

    Артем Николаевич скептически пожевал губами.

    — Владимир Сергеевич, вы не являетесь владельцем акций «ИнтерМЭТ»? Нет? Впрочем, я так и думал… Не понимаю, что вас тогда удерживает. Скажите, вы извлекли из гортани Казарина инородное тело?

    По лицу его скользнула усмешка, и чертик внутри меня заметался как ошпаренный. Я постарался ответить как можно спокойнее:

    — Да. У него была дыхательная асфиксия.

    — И куда вы дели это инородное тело? — быстро спросил Артем Николаевич.

    — Ну-у… Не помню. Выбросил, должно быть, — небрежно ответил я.

    Артем Николаевич насмешливо посмотрел на меня.

    — Вы ничего не путаете, Владимир Сергеевич? Мне казалось, что врачи более аккуратны в таких вопросах. Я наслышан, что в больницах даже существуют эдакие музеи инородных тел — пуговицы, иголки, монеты…

    — Бывает, — нехотя сказал я. — Но у меня нет страсти к коллекционированию.

    — И все-таки, — настойчиво повторил Артем Николаевич. — Припомните, что вы сделали с этим предметом. Кстати, как он выглядел?

    Скучным голосом я описал, как он выглядел, стараясь изо всех сил продемонстрировать свое полное равнодушие. Артем Николаевич покивал головой и доверительно положил руку на мое колено.

    — Владимир Сергеевич, я очень прошу вспомнить, куда вы дели этот предмет. И постараться найти его. Почему-то я уверен, что это вам удастся. У меня и в мыслях нет угрожать вам, но, подчеркиваю, дело очень серьезное, не терпящее легкомыслия… Как только получите положительный результат — свяжитесь со мной вот по этому телефону. — Он протянул мне маленький картонный квадратик. — Если же дело по какой-то причине затянется, то… мне придется самому вас разыскивать, а это, сами понимаете, не в моих и не в ваших интересах.

    Я кивнул. Сказать мне было нечего.

    — Вот и отлично, — похвалил Артем Николаевич. — Наш разговор, разумеется, остается между нами, вы меня понимаете? — Лицо его приобрело доброжелательное, почти приятельское выражение. Он кивнул на пакет в моих руках и спросил: — Вижу, вы собирались за покупками. Может быть, вас подвезти?

    — Нет, спасибо, — вежливо пробормотал я. — Мне недалеко. До свидания.

    — Всего хорошего, Владимир Сергеевич, — произнес Артем Николаевич.

    Я открыл дверцу машины и выбрался наружу. Запах улицы показался мне в этот момент сладким, как нектар. Тупиков коротко кивнул и быстро нырнул на переднее сиденье — он, оказывается, был здесь стрелок-водитель.

    «Сааб» мягко заурчал и, обдав меня ядовитым выхлопом, набрал скорость, рванул по Смоленской, свернул к бульвару и исчез.

    Я вытер вспотевший лоб и пошел к ближайшему телефону. Нужно было предупредить Марину.

    Джек Ричи
    ГРОССМЕЙСТЕРЫ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 9/136 от 09/2000

    Перевод с английского: Дмитрий Павленко

    Рисунок: Игорь Гончарук

    — В конце концов, я гражданин этой страны и плачу налоги! — прорычал я. — И требую, чтобы вы восстановили все в прежнем виде!

    — Не волнуйтесь, мистер Уоррен, — с усмешкой кивнул сержант Литтлер. — Восстановим. Независимо от того, найдем мы что-нибудь или нет.

    Под словом «что-нибудь» он подразумевал труп моей жены, который полиция искала уже два часа.

    — Тяжко вам придется! — буркнул я. — Только гляньте, во что вы превратили мой участок! Ваши люди перерыли весь сад! И газон перед домом! А теперь и отбойный молоток в подвал потащили!

    Однако Литтлер, с комфортом расположившийся у меня на кухне, лишь снисходительно хмыкнул:

    — Территория Соединенных Штатов составляет три миллиона двадцать шесть тысяч семьсот восемьдесят девять квадратных миль.

    Судя по его тону, он заучил эту цифру наизусть как раз для подобных случаев.

    — Считая Гавайи и Аляску? — ядовито спросил я.

    Сержант небрежно махнул рукой:

    — Думаю, их можно исключить. Сюда входят горы и равнины, города и пустыни, реки с озерами… И тем не менее факт остается фактом: по статистике, женоубийцы чаще всего прячут труп в непосредственной близости от своего дома.

    «Еще бы, — подумал я. — Самое надежное место. Закопай ее, к примеру, в лесу, и на нее рано или поздно наверняка наткнется какой-нибудь бойскаут. Да, со статистикой не поспоришь».

    — А каковы размеры вашего участка? — с гадкой улыбочкой поинтересовался Литтлер.

    — Шестьдесят на сто пятьдесят футов. Вы хоть понимаете, сколько мне пришлось вкалывать, чтобы в саду был нормальный перегной? Ваши люди срыли весь почвенный слой, и теперь повсюду глина!

    — Мистер Уоррен, боюсь, скоро у вас будет куда более серьезный повод для беспокойства, чем состояние вашего сада.

    Я посмотрел в окно. Стараниями бригады рабочих под предводительством детектива Чилтона задний двор постепенно превращался в окопы.

    Проследив за моим взглядом, Литтлер кивнул:

    — Поверьте, мы ребята дотошные. Перекопаем сад, возьмем на анализ пепел из камина…

    — У нас масляный обогреватель, — перебил я. — Послушайте, я не убивал свою жену и не имею ни малейшего понятия, где она.

    — А как вы объясните ее отсутствие?

    — Никак. Собрала ночью вещички — и поминай как звали. Вы заметили, что большая часть ее одежды исчезла?

    — Откуда мне знать, какой у нее был гардероб? — Литтлер покосился на фото Эмили и едва заметно поморщился. — Мистер Уоррен, только честно: почему вы на ней женились?

    — Естественно, по любви!

    Если бы вы хоть раз видели мою жену, то сразу бы поняли, почему сержант мне не поверил.

    — Насколько мне известно, она была застрахована на сто тысяч. В вашу пользу.

    — Ну и что с того? — Страховка, конечно, тоже сыграла свою роль, но от Эмили я избавился главным образом потому, что больше не мог выносить ее бесконечное брюзжание.

    Впрочем, делая ей предложение, я тоже, прямо скажем, не сгорал от страсти. Вы спросите, на кой черт я вообще в это ввязался? Сам не знаю. Наверное, поддался общему заблуждению — дескать, когда мужчине уже под сорок, с холостяцкой жизнью пора завязывать. Мы работали в одной фирме: я — старшим бухгалтером, Эмили — машинисткой. Скромная, даже застенчивая, она совершенно не умела одеваться, не могла связать и двух слов, а ее интеллектуальные запросы ограничивались чтением женских журналов, да и то лишь от случая к случаю. Короче, идеальная жена для человека, относящегося к браку как к взаимовыгодной сделке.

    Каково же было мое удивление, когда это тихое, забитое существо, почувствовав себя законной супругой, буквально за полгода превратилось в отъявленную стерву — крикливую и вечно всем недовольную. Никакого чувства благодарности!

    — Как вы ладили между собой? — прищурился Литтлер.

    С трудом, подумал я, но вслух сказал:

    — У нас бывали ссоры. Как и в любой другой семье.

    — А вот ваши соседи говорят, что вы скандалили чуть ли не каждый вечер.

    Соседи — это Фред и Вильма Триберы. Причем единственные, поскольку наш дом стоит на углу, а участок Моррисов слишком далеко, чтобы отвратный визг Эмили доносился еще и до них. Впрочем, как знать? Чем больше она набирала вес, тем луженее становилась ее глотка.

    — Последний раз вашу жену видели в пятницу вечером около половины седьмого.

    Да, она вернулась из магазина с мороженым цыпленком, которого оставалось только разогреть в духовке. Поскольку этим ее познания в кулинарии исчерпывались, завтрак и ужин я готовил себе сам, а обедал на работе, в кафетерии.

    — Лично я в последний раз видел Эмили, когда ложился спать. А утром обнаружил, что ее нет. — В подвале загрохотал отбойный молоток, и я поспешно захлопнул дверь. — Кстати, если не секрет, кто ваш свидетель?

    — Миссис Трибер.

    Что Вильма, что моя Эмили — никакой разницы. Обе — жирные тетки с темпераментом амазонок и куриными мозгами. А вот Фред, грустный коротышка со слезящимися то ли от природы, то ли от жизни с такой мегерой глазками, мужик неплохой. К тому же он вполне сносно играет в шахматы и уважает меня за твердость характера, которой у него нет и в помине.

    — Той же ночью, — продолжал Литтлер, — мистер Трибер услышал душераздирающий крик, донесшийся из вашего дома.

    — Душераздирающий?

    — Он описал его именно так.

    — М-да? Надо полагать, Вильма тоже его слышала?

    — Нет, она спала. Но он проснулся.

    — А Моррисов этот «душераздирающий» крик случайно не разбудил?

    — Нет. Они тоже спали, а кроме того, их дом довольно далеко от вашего. — Литтлер достал кисет и трубку. — Трибер хотел разбудить жену, но не решился: дама, что и говорить, с характером. Однако сам заснуть так и не смог. И часа в два ночи услышал странные звуки. Подойдя к окну, он увидел, что вы копаете яму в саду. Тут уж он не выдержал и разбудил жену, так что у нас есть целых два свидетеля.

    — Ах, так вот кто вам на меня настучал?!

    — Да. Зачем вам понадобилась такая большая коробка?

    — Другой не нашлось. В любом случае по размерам она на гроб не тянет.

    — Эта мысль не оставляла миссис Трибер всю субботу. А когда вы сказали, что ваша жена «ненадолго уехала», решила, что вы… расчленили ее и закопали.

    — И что же вы нашли вместо Эмили?

    — Дохлую кошку, — смущенно пробормотал Литтлер.

    — Понятно, — кивнул я. — Стало быть, меня подозревают в убийстве лишь на основании того, что я закопал дохлую кошку в собственном саду.

    — Мистер Уоррен, сначала вы вообще отрицали, что закапывали что-либо.

    — Кто бы мог подумать, что какая-то кошка…

    — А когда мы ее нашли, вы заявили, что она умерла по естественным причинам.

    — А разве нет?

    — Это была кошка вашей жены. Кто-то свернул ей шею. Это же видно невооруженным глазом!

    — Знаете, у меня нет привычки разглядывать дохлых кошек.

    — Я полагаю, что, расправившись с женой, вы затем убили и кошку, — проворчал Литтлер, попыхивая трубкой. — Скорее всего, она напоминала вам о жене. А может быть, кошка видела, как вы закапываете труп, и впоследствии могла навести нас…

    — Сержант, вам самому-то не смешно?

    От возмущения он аж покраснел:

    — Ничуть! Известны случаи, когда животное начинало рыть землю в том месте, где был похоронен его хозяин. Насчет собак это точно. А чем кошки хуже?

    Я рассуждал точно так же. Действительно, чем?

    Литтлер с явным удовольствием прислушался к грохоту отбойного молотка.

    — Когда нам сообщают о пропаже человека, мы рассылаем «летучки» по всей стране и ждем. Как правило, через неделю-другую у пропавшего кончаются деньги, и он возвращается.

    — Ну так что же вам мешало немного подождать? Я уверен, что через несколько дней Эмили вернется. Она взяла с собой сто долларов, а самой ей и гроша ломаного не заработать.

    Сержант отрицательно мотнул головой:

    — Когда пропадает женщина, а ее муж той же ночью начинает что-то закапывать в саду, мы не можем позволить себе ждать.

    Я тоже не мог. В конце концов, нельзя же труп Эмили хранить вечно. Пришлось разыграть перед Триберами этот дурацкий спектакль с похоронами кошки.

    — И поэтому вы сразу взялись за лопаты?! Предупреждаю, вы мне ответите за каждый камешек, травинку, кирпич, если они не будут возвращены на свое место!

    Литтлер невозмутимо пожал плечами:

    — К тому же на ковре в гостиной обнаружены следы крови.

    — Это моя кровь. — Я помахал у него перед носом забинтованным пальцем. — Случайно разбил стакан и порезался.

    — Вы сделали это нарочно, чтобы оправдать наличие пятна.

    Он был прав, хотя пятно мне понадобилось лишь на тот случай, если свидетельских показаний окажется недостаточно, чтобы начать полномасштабный обыск.

    * * *

    Тут я заметил Трибера: облокотившись на ограду, он с любопытством наблюдал за рабочими, продолжавшими свою разрушительную деятельность. Я встал.

    — Пойду скажу пару ласковых этому вруну!

    Спотыкаясь о кучи вывороченного дерна и перепрыгивая через траншеи, мы с Литтлером подошли к Триберу.

    — И это называется — добрый сосед?! — злобно прошипел я.

    Тот нервно сглотнул:

    — Альберт, поверьте, лично я вас ни в чем не подозреваю, но вы же знаете, какое воображение у Вильмы.

    — Про шахматы с этой минуты можете забыть! — Я повернулся к Литтлеру. — С чего вы взяли, что я закопал жену именно на участке?

    Сержант вынул трубку изо рта.

    — В пятницу, около половины шестого, вы ездили на бензоколонку на Мюррей-стрит — менять масло в моторе. Механик записал в квитанции показания спидометра и время окончания работы. После этого вы проехали лишь одну восьмую мили. Это точное расстояние от бензоколонки до вашего гаража. Другими словами, оттуда вы отправились прямиком домой. По субботам вы не работаете. Сегодня воскресенье. Значит, с пятницы ваша машина не тронулась с места.

    Все, как я и рассчитывал! Если бы полиция сама не додумалась проверить мой «бьюик», я бы нашел способ подкинуть им эту идею.

    — А вам не приходило в голову, что я мог ее закопать где-нибудь на соседском пустыре?

    — Ближайший пустырь находится в четырех кварталах от вашего дома. Вряд ли вы бы потащили труп по главной улице. Слишком рискованно, даже ночью.

    Трибер осторожно откашлялся:

    — Простите, Альберт, но раз уж они разорили вашу клумбу, может, дадите парочку отростков?

    Окинув его испепеляющим взглядом, я повернулся на каблуках и направился в дом.

    * * *

    По мере того как солнце клонилось к закату, самоуверенность Литтлера таяла на глазах. К половине седьмого отбойный молоток в подвале смолк, и на кухне появился перепачканный глиной детектив Чилтон. Вид у него был измученный и голодный.

    — Ничего! Абсолютно ничего.

    Литтлер стиснул зубами мундштук трубки.

    — Вы уверены? Искали везде?

    — Все прочесали, — прохрипел Чилтон. — Если бы там был труп, мы бы его уже давно нашли.

    Литтлер сверкнул на меня глазами:

    — Но я же знаю, что вы убили свою жену! Нюхом чую!

    Хотя в данном случае чутье его не подводило, мне всегда было жалко людей, которые слепо полагаются на инстинкт.

    — Сегодня на ужин у меня печенка с луком, — весело сообщил я ему. — Надеюсь, вы со мной закончили?

    В комнату торопливо вошел детектив Смит:

    — Сержант, я тут побеседовал с его соседом, Трибером…

    — Ну и?! — нетерпеливо выдохнул Литтлер.

    — Оказывается, у мистера Уоррена есть летний коттедж на озере.

    Я чуть не уронил пакет с печенкой. Какой же идиот этот Трибер! Вечно болтает, когда его не просят!

    — Ага! — радостно воскликнул Литтлер. — Что я говорил?! Они всегда прячут свои жертвы поблизости! Против статистики не попрешь!

    — Не сметь! — взорвался я. — Я потратил на обустройство дачи две тысячи и не позволю вашим вандалам все изгадить еще и там!

    Литтлер рассмеялся:

    — Чилтон, распорядитесь насчет прожекторов и скажите людям, чтобы перебирались… э-э… — Он повернулся ко мне: — Где находится ваше гнездышко?

    — Вы прекрасно знаете, что меня там не было! Вы же проверили показания спидометра!

    — Вы могли перекрутить его назад. Адрес?!

    — Так я вам и сказал!

    — Что, горячо? Или вы как раз сегодня собирались туда наведаться, откопать ее и перезахоронить где-нибудь в другом месте?

    — Чушь! Согласно конституции Соединенных Штатов, я имею полное право хранить молчание.

    Литтлер насмешливо фыркнул, взялся за телефон и через полчаса знал точный адрес моего коттеджа.

    — Слушайте, вы! — рявкнул я, когда он положил трубку. — Имейте в виду, я этого так не оставлю! Я… я дойду до мэра!

    Литтлер, довольно потирая руки, подмигнул мне.

    — Чилтон, позаботьтесь, чтобы завтра здесь навели порядок.

    — Каждый цветок, каждую травинку, или я подам на полицию в суд! И на вас лично! До конца жизни со мной не расплатитесь!

    Вскоре они ушли, но мое настроение было испорчено настолько, что его не смогла исправить даже печенка с луком.

    * * *

    Ровно в полночь в дверь черного хода тихо постучали. Я открыл. На пороге с понурым видом стоял Трибер.

    — Альберт, старина, я…

    — Какого черта ты сказал им про коттедж?!

    — Извини. Случайно вырвалось.

    — Они же там камня на камне не оставят. И это после стольких трудов… Ну да ладно, после драки кулаками не машут. Вильма спит?

    Фред кивнул.

    — Из пушки не разбудишь.

    Я надел пальто, и мы спустились к нему в подвал. Труп Эмили был на месте — в леднике, накрытый куском старого брезента.

    Мы перетащили ее в мой подвал, выглядевший как поле боя после массированного артобстрела, и, опустив в самую глубокую «воронку», забросали комьями глины.

    — Ты уверен, что они ее не найдут? — обеспокоенно спросил Фред.

    — На все сто. Здесь-то они уже искали.

    Мы вернулись на кухню.

    — Господи, неужели мне ждать целый год? — с тоской спросил Фред.

    — Ничего не поделаешь. Зато когда ты пристукнешь свою Вильму, она спокойно полежит у меня, пока страсти не улягутся. Ко мне полиция больше не сунется, но, боюсь, твоему участку не поздоровится. Со статистикой не поспоришь.

    — Черт бы побрал эту статистику! Какой от нее толк, если… Но как же еще долго ждать! — Фред вздохнул. — Что ж, в конце концов, мы подбросили монетку, и ты выиграл. Все по-честному. — Он помолчал. — Альберт, а ты это серьезно?

    — Насчет чего?

    — Да насчет шахмат. Ты сказал, что больше не будешь со мной играть. Неужели это правда?

    Когда я представил, во что к утру превратится моя дача, у меня появилось сильное желание ответить утвердительно. Но он стоял передо мной такой расстроенный, маленький и жалкий…

    — Ну что ты! Конечно, нет.

    Фред просиял:

    — Тогда я сбегаю за доской?

    Чак Брайт
    ПРОКЛЯТИЕ СИНГХА

    Совершенно СЕКРЕТНО № 10/137 от 10/2000

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Время от времени мать подкидывала Биллу Бирнбауму деньжат, и он покупал книги. Сегодня, как бывало каждый вторник, Билл направился в книжный магазин Сингха, зная, что застанет его за прилавком. Сингх будет сидеть в позе алебастрового будды за тяжелой конторкой и пыхать сигарой. Он был настолько толст, что, однажды втиснув свои громадные телеса меж подлокотниками кресла, больше уже двигаться не мог. В таком положении Сингх изрядно смахивал на вздувшийся труп утопленника, извлеченный из затянутого тиной пруда.

    Мысленно рисуя этот живописный образ, Билл хихикнул, но тотчас одернул себя: негоже предаваться мелодраматичным настроениям. Он медленно шел по улице и внимательно смотрел под ноги, чтобы, не дай Бог, не оступиться. Заметив у обочины английскую булавку, парень поднял ее (добрый знак) и, произнеся магическое заклинание на счастье, прикрепил к лацкану пиджака. Потом оглянулся, проверяя, не обратил ли кто внимания на его странное поведение, и продолжал мысленную беседу с самим собой. Ох, как же он ненавидит Сингха. И тот, судя по всему, отвечает ему взаимностью.

    — Он всегда насмехается надо мной! — произнес Билл, да так громко, что проходившие мимо девчонки остановились и фыркнули.

    Ну и пусть! Сегодня его занимают более важные вопросы. А главное, предстоит столкновение. Да-да, столкновение. Спитой чай утром так и показал: в ближайшие сутки ожидается столкновение, которое может быть чревато опасностью. Чаинки никогда не обманывают. А в чем ему подали чай? В хрупкой фарфоровой чашке с маленькой трещиной, сквозь которую сочился черный напиток, образуя на скатерти причудливое пятно. Вот и говори после такого о совпадениях!

    Подойдя к потемневшей от грязи стеклянной двери магазина, Билл растерянно остановился. Столкновение? Несомненно, с Сингхом. С кем еще? Он почувствовал желание развернуться и опрометью броситься домой, в свою двухкомнатную квартиру на тринадцатом этаже старого, но прочного дома. Избежать столкновения… Это было бы разумное решение. Но, если он не войдет в магазин, Сингх поймет почему и вскоре растрезвонит об этом на весь свет. Он непременно произнесет свое любимое присловье: «Билл опять сбрендил. Решил больше не ходить сюда». И все будут покатываться со смеху.

    Допустить такое Билл не мог. Он решительно открыл дверь, в которой призрачными бликами отражался город, и заглянул в окутанный полумраком магазин. До закрытия оставалось всего несколько минут. Сингх, разумеется, восседал за конторкой у двери с сигарой в зубах и заунывно объяснял что-то покупательнице, неизменно приходившей по вторникам. Время от времени он пускал сизые клубы дыма в нос пуделю персикового окраса, которого мисс Флаэрти (так звали даму) держала на руках, и тогда собачонка чихала. Берет на голове пуделя с каждым чихом сползал все ниже, вызывая ухмылку на физиономии довольного собой Сингха. Оглянувшись на скрип двери и увидев Билла, Сингх осклабился пуще прежнего и обнажил громадные желтые зубы. Отступать поздно. Глубоко вздохнув, Билл вошел в магазин под противный звон дверного колокольчика.

    * * *

    — Добрый вечер, Билл, — злорадно молвил Сингх, бросая на парня косой взгляд.

    Билл поспешно направился в угол, где стояли его любимые книги.

    — Малость опоздали, а? — продолжал Сингх. — Я уж думал, вы сегодня не объявитесь.

    — И зря думали, — ответил Билл, довольный тем, что дал Сингху достойный отпор. И откуда ему известно, что Билл сегодня подумывал не приходить сюда? В этом человеке есть что-то зловещее.

    Билл шагнул к столу, на который обычно складывали его «старых друзей» — подержанные книги. Сингх презрительно называл их «писания о загробном мире и прочее чтиво». Чтиво! Еще чего! Если это все, на что способен Сингх, такое столкновение вполне устраивает Билла: победа за ним. Оставаясь наедине с милыми сердцу книгами о сверхъестественных явлениях и спиритизме, он всегда испытывал душевный подъем. Их кожаные переплеты попахивали тленом, и у Билла кружилась голова при мысли о том, что эти тома уже принадлежали кому-то. «Священные откровения» Дэвиса соседствовали с трактатами доктора Кейна о духах. Тут же лежала классика — «Живой призрак» Майерса. Билл хорошо знал эту работу. Но вот он увидел книгу, которой прежде в магазине не было. Во всяком случае, в прошлый вторник. Взяв ее в руки, парень прочел: «Правила распознавания волшебных колоколов по их звону». Автор — доктор Фрэнсис Хееринг. Вот это совпадение! Книга доктора Хееринга стала предметом ожесточенного спора на вчерашнем заседании общества «Глаз души». В ней описываются церковные колокола с особым тембром звучания, которые веками созывали паству на службу. Они также обладают способностью отпугивать ведьм и отвращать черную смерть — чуму, в былые времена косившую население целых стран. Все, кто читал эту книгу, восторженно отзывались о ней.

    Билл раскрыл том. На титульном листе было начертано: «Сейлемская приходская библиотека, Сейлем, Массачусетс». Потрясенный, Билл начал бережно переворачивать пожелтевшие страницы, с трепетом всматриваясь в блеклый серый шрифт таинственной книги. Вдруг из нее выпал потертый, засаленный конверт со странными разводами. На оборотной стороне красовалась бурая сургучная печать с пентаграммой.

    Будто застигнутый врасплох шкодливый мальчишка, Билл воровато сунул конверт обратно в книгу и резко повернулся к Сингху и мисс Флаэрти. Те были поглощены беседой и ничего не заметили.

    — Я хочу купить эту книгу, — севшим голосом объявил Билл.

    — Несите ее сюда! — гаркнул Сингх. — Я не намерен бросаться на ваш зов. Вы не в ресторане, и я не официант.

    Пока Сингх и мисс Флаэрти от души смеялись этой шуточке, Билл быстро расплатился и покинул магазин под веселый звон дверного колокольчика.

    * * *

    Вернувшись домой, он запер дверь на все замки, закрыл окна и задернул шторы. Билл любил темноту, она давала ему ощущение полной безопасности. Он сел за стол, зажег лампу и несколько минут молча смотрел на книгу, будто медитируя. Затем, словно в трансе, достал черную свечу, запалил ее и с трепетом водрузил рядом с книгой, завороженный отблесками пламени на переплете. Вдруг невнятный внутренний голос повелел: «Достань конверт». Билл резко обернулся, ожидая увидеть кого-то или что-то, потом улыбнулся и сказал:

    — Разумеется, достану.

    Вытащив его из книги, он еще раз пристально изучил печать. Несомненно, пентаграмма, и очень старая. Билл ковырнул ее ногтем, сургуч треснул и посыпался. Целостность печати была нарушена. Билл охнул при мысли о том, что может произойти, если он вскроет письмо. Последствия совершенно непредсказуемы. Но как еще узнать его содержание? Не каждый же день из книг выпадают загадочные письмена, запечатанные сургучом. Тем более из книг, изданных в Сейлеме. У кого еще есть такая? Билл начал опасливо вскрывать конверт, почти уверенный, что оттуда вот-вот выскочат усохшие духи и, вихрем пронесясь над его головой, начнут свои нестройные сатанинские песнопения. Возможно, в клубах серого дыма появятся вестники самого Люцифера на раздвоенных копытах.

    Билл хихикнул от удовольствия, предвкушая невероятное, и без дальнейших колебаний вскрыл письмо.

    Ничего не случилось. Ровным счетом ничего. Разочарованный, Билл сунул палец в конверт и тотчас вскочил как ужаленный, громко вопя от боли. Не веря своим глазам, он уставился на палец, с которого на стол упали несколько капель крови. Конверт-западня! Потрясающе! Это уже что-то! Билл осторожно отогнул клапан конверта. Так и есть: бритвенное лезвие. Интересно, как долго оно защищало содержимое конверта от чужих рук?

    Помимо лезвия, в конверте оказались три листа тончайшей бумаги, сложенных вдвое. Девственно чистых. Билл внимательно осмотрел все странички — ничего. Но зачем класть в конверт лезвие и ставить сургучную печать с пентаграммой, если в нем ничего нет?

    Поправив очки, взял лупу, пододвинулся поближе к лампе и начал внимательно изучать листы. Ага! Довольно скоро он обнаружил на первой странице четыре едва различимых слова: от фитиля к бумаге. Что сие означает? Билл даже захлопал глазами от растерянности. Надеясь на помощь ниспосланного Богом или любого другого вдохновения, он несколько раз произнес эти слова вслух: «От фитиля к бумаге». Он посмотрел на свечу, потом опять на лист. Ну конечно же! Тайнопись! Как в детских играх: слова пишутся лимонным соком, и строки на листе остаются невидимыми, но проступают будто по мановению волшебной палочки, стоит только поднести лист к огню.

    Билл поднял бумагу над язычком пламени, от нетерпения у него дрожали руки. Но сколько ни водил он листом над огнем, ничего, кроме пятен копоти, на нем не появилось.

    Билл перевернул лист. И вдруг на нем начали возникать какие-то значки. Чье-то имя? Да. И дата. Мэтью Молл, 1689.

    Билл оторопел и едва не сжег лист. Немного опомнившись, принялся размышлять вслух. Сейлем. Массачусетс. Через три года после обозначенной на письме даты начнутся печально знаменитые суды над колдуньями. За ворожбу и якшание с нечистой силой будут сожжены девятнадцать человек. Но кто такой Мэтью Молл? Почему его имя смутно знакомо? Билл взял свечу, подошел к окну и снова погрузился в раздумья. Потом чуть отодвинул штору и стал смотреть вниз, на почти безлюдную улицу. Это зрелище всегда завораживало его…

    Мэтью Молл? Один из членов общества «Глаз души»? Нет. Кто же? Ага, Билл недавно читал о человеке с таким именем. Он направился к конторке, на которой всегда лежал раскрытый справочник странных и необычных событий «Консорциум дьябулум». И совсем не удивился, отыскав там следующее:

    «Мэтью Молл (? — 1692). „Мы еще напьемся вашей крови!“ — вот последние слова, произнесенные обвиненным в колдовстве Мэтью Моллом во время его казни в деревне Сейлем в 1692 году. Он родился в бедной пуританской семье. Через его усадьбу протекал ручей, единственный источник питьевой воды. Гилберт Пинчен, богатый купец, желавший завладеть наделом Молла, устроил травлю Мэтью, подведя его под суд за колдовство, богохульство и ритуальное убийство невинных младенцев. После его казни Пинчен получил землю Молла, возвел громадный дворец и устроил пышное новоселье. Но прибывшие на празднество гости нашли в спальне его бездыханное тело. Он умер от кровоизлияния в мозг. Тут жители Сейлема вспомнили предсмертное проклятие Молла, и их охватил ужас».

    Билл содрогнулся, но продолжал читать:

    «По бытующему в Новой Англии преданию, Мэтью Молл занимался черной магией и, возможно, был колдуном. За много лет до своей казни он записал в виде криптограмм и магических формул многие страшные тайны, которыми владели люди, занимавшиеся той же деятельностью. В письменах его содержатся заклинания, помогающие обрести богатство, отомстить злейшим врагам, а также формула волшебного порошка, дающего людям способность подниматься в воздух и летать. По преданию, эти тайные письмена были вложены в конверт, сделанный из кожи одной из жертв сатанинских обрядов Молла. Не существует никаких исторических данных и документов, подтверждающих или опровергающих эти сведения о Мэтью Молле, но слухи все ходят…»

    Кто сказал, что нет свидетельств и документов? Билл подошел к столу и долго рассматривал вытащенные из конверта листы, потом вздохнул. Предстояла серьезная работа.

    Он запалил еще одну свечу и приступил к делу. Надо было расшифровать тайнописные заклинания Молла. Билл просидел несколько часов не разгибая спины, время от времени он слышал заунывные причитания Мэтью Молла, взывавшего к нему сквозь толщу веков: «Бра-а-атец! Бра-а-а-атец!»

    Билл поднял голову, лишь когда часы пробили три. Вскоре он закончил расшифровку первой страницы, на которой были три таинственные криптограммы и короткая надпись:

    «Найдя мистические знаки на портале, обретешь большое богатство».

    Теперь он знал, что делать. Билл снял со стены церемониальный кинжал, поставил к двери стул, взобрался на него и принялся вырезать на притолоке замысловатые значки, то и дело сверяясь с листом бумаги, который держал перед собой. Пробило четыре часа утра.

    Водворив кинжал на стену и отодвинув от двери стул, Билл сел и принялся ждать. Но обещанное не исполнилось: ни золотые слитки, ни биржевые ценные бумаги не посыпались с потолка. Не произошло ровным счетом ничего. Разочарованию Билла не было предела. Скрипнув зубами, он взялся за второй лист пергамента.

    — Не все сразу, — успокаивал он себя, поднося лист к пламени четвертой по счету свечи. Вскоре догорела и она, пришлось запалить пятую. Но в конце концов усилия увенчались успехом: появилось изображение «дурного глаза», а под ним — заклинание, способное причинить вред врагам. О существовании «дурного глаза» Билл знал давно и не раз читал его описания в книгах. Черный неподвижный зрачок оказался точь-в-точь таким же, какие находили в гробницах фараонов. Такой же знак до сих пор красуется на рыбацких фелюгах в Средиземном море, охраняя рыбаков от предательских банок и рифов. Именно боязнь дурного глаза вынудила сейлемских судей отдать приказ вводить колдунов и ведьм в зал заседаний спиной вперед и с завязанными глазами, чтобы избежать порчи.

    И вот символ здесь, у Билла. Можно предать проклятию всех врагов. Следуя указаниям, Билл должен был кровью написать их имена рядом с изображением и трижды повторить заклинание. Это даст ему власть над ними. Врагов хватало, поэтому Билл обрадовался, увидев, что возле рисунка вдоволь свободного места.

    Но с кого начать? Кто первым должен почувствовать силу проклятия? Кто причинял Биллу больше неприятностей? Одно из имен просилось на лист особенно настырно. Билл выжал из порезанного пальца несколько капелек крови, вывел рядом с символом «Сингх» и принялся долдонить заклинание.

    Завершив ритуал, он приступил к работе над третьим листом. На его расшифровку ушло около двух часов, а итогом трудов стали всего четыре слова:

    «Порошок дает способность летать».

    Билл недоуменно потряс головой. Порошок? Какой порошок? Он сжал кулаки. При чем тут порошок? Билл уже предвкушал радость полета, и вдруг все пошло насмарку из-за какого-то неведомого порошка!

    А если предположить, что два первых заклинания оказали действие и что… Вдруг он увидел на полу возле двери конверт. Что происходит? Билл протер глаза и посмотрел на стол. Первый конверт лежал на месте. Что же это, еще один? По спине побежали мурашки. Билл вскочил, рванулся к двери, схватил конверт и быстро вскрыл. Стопка сотенных купюр… Солнце уже давно взошло, и его лучи, особенно яркие в полумраке комнаты, падали на притолоку и вырезанную на ней надпись:

    «Обретешь большое богатство».

    Началось! Билл пустился было в пляс, но тотчас спохватился. Сингх! Проклятие!

    Он сунул конверт в карман, подбежал к телефону и набрал номер книжного магазина. В среду он закрыт, но хозяин обычно снимает трубку. Как-то будет сейчас? Если с ним ничего не случилось… Три гудка, четыре…

    — Магазин Сингха, — ответил незнакомый голос.

    — Мистер Сингх? — Билл не верил своим ушам.

    — Я. В чем дело? Что вам нужно?

    — О, вы там… — Обманутый в своих ожиданиях, Билл испытал глубокое разочарование.

    — Конечно, здесь. Где еще мне быть? Это вы, Билл Бирнбаум?

    — Да, мистер Сингх.

    — И зачем вы меня беспокоите?

    — Я… хм! Я просто хотел спросить, все ли в порядке. У вас очень странный голос.

    — В порядке? — истошно завопил Сингх. — Я влез на стремянку, чтобы достать с верхней полки книгу, а чертова стремянка вдруг рассыпалась подо мной. Я упал, сломал руку, вывихнул ногу и потянул поясницу. В порядке! Погодите-ка! Откуда вам известно…

    Но Билл уже повесил трубку, закрыл глаза и произнес:

    — Спасибо тебе, братец Мэтью Молл.

    Но где порошок? Тот, который дает способность летать? Ну конечно, во втором конверте. Билл сунул руку в карман и достал конверт с долларами. На самом дне лежал крошечный пакетик с мелким белым порошком.

    Вот он! Итак, сначала — доллары, потом — увечья Сингха, а теперь и порошок для полета. Нервы были на пределе, и Билл едва не просыпал порошок на пол, пытаясь растворить его в стакане с водой. Осушив стакан двумя большими глотками, он сел на стул и принялся ждать…

    Прошло несколько минут. Билл чувствовал, что тело немеет и сильно содрогается, как будто по нему пропускают электрический ток. Во рту пересохло, губы запеклись, и Билл облизал их. Порошок начинал действовать. Билл попытался сосредоточиться на листах.

    «Порошок дает способность летать».

    Поначалу слова плясали перед глазами, потом исчезли, уступив место ярким разноцветным вспышкам. Что-то происходило. Никогда прежде Билл не испытывал подобных ощущений. Вскоре он почувствовал необычайную легкость, руки сами по себе поднимались вверх. Билл попытался покачать одурманенной головой, встать со стула и подойти к окну. Комната поплыла перед глазами, пот тек градом. Билл расстегнул ворот рубахи.

    — Порошок дает способность летать! — заорал он, распахивая окно и влезая на подоконник. Билл покачнулся, сделал шаг влево, потом вправо и снова гаркнул: — Летать!

    Потеряв равновесие и едва не сверзившись вниз, Билл ухватился одной рукой за раму, а другой погрозил собравшейся на улице толпе, которая в ужасе наблюдала за ним.

    — Летать! — крикнул Билл и прыгнул из окна.

    * * *

    Мистер Сингх выключил телевизор после выпуска местных новостей. Он был вполне доволен. Билл Бирнбаум, страдавший серьезным расстройством психики, выпрыгнул из окна своей квартиры на тринадцатом этаже. Самоубийство в состоянии наркотического опьянения, никаких сомнений быть не может. Сингх радостно потер руки. С одним делом покончено. Теперь надо подумать, как заставить мисс Флаэрти прикончить своего мерзкого пуделя…

    Роберт Блок
    ХОББИ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 11/138 от 11/2000

    Перевод с английского: Марианна Савелова

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Около десяти вечера я вышел из отеля. На улице было еще жарко, и меня мучила жажда. Но о том, чтобы получить выпивку в отеле, не могло быть и речи — расположенный в холле бар напоминал сумасшедший дом. В Кливленде проходил съезд любителей боулинга, и этот отель не был обойден их вниманием, как и все остальные.

    Я шел по Эвклид-авеню, постепенно приходя к выводу, что город буквально кишит игроками в боулинг. Все забегаловки по пути моего следования были набиты крепкими мужиками в рубашках с короткими рукавами, с пластиковыми карточками участников съезда, и у каждого с собой была сумка классической круглой формы, где лежали мячи.

    Просто смешно, как эти любители боулинга любят выпить. Царапни любого — и вместо крови выступит алкоголь.

    Толпа шумела и веселилась так, что раскаты грома с вершин гор тонули в криках и хохоте.

    Свернув с Эвклид-авеню, я побрел в поисках укромного местечка. Моя собственная сумка для боулинга казалась все тяжелее. Вообще-то я намеревался положить ее в ячейку камеры хранения до прихода поезда, но уж очень хотелось выпить.

    Наконец я нашел подходящее заведение — неуютное, с тусклым освещением, зато пустое. Бармен в полном одиночестве слушал репортаж игры в бейсбол около радиоприемника в дальнем конце стойки.

    Я сел на крайний к выходу стул, сумку поставил на соседний и обратился к бармену:

    — Принесите пива, и лучше бутылку, чтобы я потом вас не отрывал.

    Я хотел показаться вежливым, но, прежде чем бармен вернулся к любимому занятию, вошел еще один клиент.

    — Двойное виски, и не трудись разбавлять.

    Я посмотрел на него.

    Грузный, лет пятидесяти, глубокие морщины прорезали высокий лысый лоб. Поверх рубашки пиджак и, разумеется, в руке неизменная круглая сумка, черная, очень похожая на мою. Пока я его разглядывал, посетитель поставил сумку рядом с моим стулом и взял стакан с виски, принесенный барменом.

    Запрокинув голову, так, что заходил кадык, залпом опрокинул в себя содержимое и протянул бармену пустой стакан.

    — Повтори. И сделай потише радио, приятель.

    Он вытащил пачку мятых банкнот.

    Мгновение бармен колебался. Но при виде брошенных на стойку денег пожал плечами и убавил громкость до предела. Я знал его мысли. Если бы он заказал пива, я бы послал его подальше. Но парень покупает виски.

    Вторая порция виски исчезла вслед за первой.

    — Плесни-ка еще.

    Бармен налил, взял деньги, прозвонил в кассе и вернулся к радио. Склонив голову, пытался разобрать голос комментатора.

    Я смотрел, как исчезает в глотке соседа третья двойная порция. Вскоре шея незнакомца побагровела. Шесть унций виски за две минуты сделали свое дело. И развязали язык.

    — Проклятые игры, — пробормотал здоровяк, — не могу понять, как можно слушать этот бред. — Он вытер рукой пот со лба и подмигнул мне: — Они считают, что ничего на свете не существует, кроме бейсбола. Куча ненормальных идиотов все лето напролет орет и психует. Потом приходит осень, и начинается футбол. Господи, что они в нем находят?

    — У каждого свое хобби.

    — Согласен. Но что это за хобби, скажите мне! Ну какому идиоту нравится смотреть, как кучка горилл дерется, чтобы схватить некое подобие мяча. И вот что я вам скажу — на самом деле им наплевать, кто выиграет. Большинство ходят совсем не за этим. Вы бывали на игре, приятель?

    — Ну, время от времени.

    — Тогда вам понятно, о чем я говорю. Вы слышали, как они вопят? Вот зачем они ходят — поорать. А что они кричат? «Судью на мыло!», «Убить судью!»…

    Быстро допив пиво, я стал слезать со стула. Здоровяк постучал по стойке.

    — Выпейте, приятель. За мой счет.

    Я покачал головой:

    — Извините, мне надо успеть на двенадцатичасовой поезд.

    Он посмотрел на часы:

    — Еще масса времени.

    Я открыл было рот, чтобы запротестовать, но бармен уже открыл новую бутылку и наливал виски. А незнакомец продолжал:

    — Футбол всего хуже. Парня там могут сломать. Но толпе этого и надо. И, приятель, когда они начинают жаждать крови, становится просто противно.

    — Я не знаю. В конце концов, это самый безобидный способ выпустить пар, всю накопившуюся агрессию.

    — Это действительно снимает напряжение, только не уверен в безобидности способа. Возьмите бокс или рестлинг. Это вы называете спортом? Это вы называете хобби? Людям нравится смотреть, когда кого-то калечат. Только они в этом не признаются. А охота и рыбная ловля? То же самое. Берете ружье и стреляете в невинное, глупое животное. Или режете живого червяка, и ваш крючок вырывает рыбе…

    — Постойте-ка… Почему вы думаете, что все люди такие садисты?

    Он заморгал на меня.

    — Не надо громких слов. Вы знаете, что это правда. У всех рано или поздно появляется это желание. Спортивные игры не удовлетворяют до конца. И поэтому люди идут воевать. Находится объяснение для убийств массовых. Гибнут миллионы.

    Ницше думал, что он является философом. На самом деле им был этот пожиратель двойного виски.

    — И какое же решение? — Я старался говорить без сарказма. — Или вы считаете, что надо отменить наказания за убийство?

    — Может быть, — лысый задумчиво разглядывал пустой стакан, — зависит от того, кого убить. Например, бродягу, или потаскуху, или пьянь… Того, у кого нет ни кола, ни двора, ни семьи. Кого и искать не будут.

    — А вы могли бы? — Я внимательно посмотрел на него.

    Он отвел взгляд. И, прежде чем ответить, взглянул на свою сумку.

    — Не надо меня ловить на слове, приятель. — Он криво усмехнулся. — Я не убийца. Просто вдруг подумал о том парне, который убивал… В этом городе лет двадцать тому назад.

    — Вы его знали?

    — Конечно, нет. Его никто не знал. Он всегда уходил. Его звали Маньяк из Кливленда. За четыре года тринадцать жертв. Полиция сошла с ума, пытаясь его схватить. Предполагали, что он появляется в городе на уик-энды. Находит бродягу и заманивает выпивкой. Среди жертв были и женщины. А потом в ход пускал нож. Резал со смыслом… Ему нравилось резать. Отрезать им…

    Я встал и взял свою сумку.

    Незнакомец расхохотался:

    — Да не пугайся так, приятель. Это было в тридцать восьмом. Потом была война, может, он пошел воевать, вступил в коммандос и продолжал делать то же, что и раньше. Только теперь его считали героем, а не убийцей, понятно? По крайней мере, он не притворялся. Был не из тех дрожащих трусов…

    — Эй, полегче. Не надо входить в раж. Это ваша теория, не моя.

    Он понизил голос:

    — Теория? Может быть. Но сегодня я влетел в такое, что потрясло бы тебя, приятель. Как ты думаешь, почему я глушу сейчас одну за другой?

    — Все фанаты боулинга пьют. Но если вы так относитесь к спорту, почему занимаетесь боулингом?

    Лысый наклонился в мою сторону.

    — А кто сказал, что я занимаюсь боулингом? — тихо пробормотал он.

    Я открыл было рот, но вдруг услышал вой полицейской сирены.

    Бармен поднял голову от радио:

    — Кажется, едут в нашу сторону.

    Незнакомец был уже на ногах и двинулся к двери. Я догнал его.

    — Вы забыли сумку.

    — Спасибо, приятель.

    Он вышел. Но не пошел по улице, а скользнул в темный переулок и исчез. Я стоял в дверях, вой сирены становился оглушающим. Подъехала патрульная машина. Из нее вылез сержант и, глядя себе под ноги, направился в сторону бара. Подошел, поднял голову и увидел меня.

    — Не заметили высокого лысого мужчину с сумкой?

    — Он вышел отсюда пару минут назад.

    — Куда он пошел?

    Я показал на темный переулок. Сержант что-то сказал шоферу, машина тронулась, а он вернулся и втолкнул меня обратно в бар.

    — Расскажите-ка мне все.

    — А в чем дело?

    — Убийство. В отеле, где живут участники съезда любителей боулинга. Портье видел, как мужчина выходил из номера час назад. И решил, что это воришка, потому что он воспользовался черной лестницей.

    — Воришка?

    — Жулик. Знаете, сколько их в отеле сейчас крутится. Комнаты часто не закрывают, он незаметно проникает, крадет что под руку попало. Но портье хорошо рассмотрел его и рассказал детективу при отеле. Узнав, из какого номера выходил этот тип, детектив развеселился. Дело в том, что там поселилась одна дамочка… ну, из этих, она делала свой бизнес, завлекая любителей боулинга на короткие рандеву. Вот детектив и решил, что человек был ее клиентом. Но немного погодя одна из горничных заметила, что дверь в номер приоткрыта, и заглянула внутрь. И нашла эту дамочку на кровати. Ее зарезали, но как зарезали!

    Я перевел дыхание:

    — Человек, который только что отсюда выбежал… Он рассказывал о кливлендском маньяке. Я думал, он просто треплется спьяну…

    — Это ваша сумка? — Сержант указал на стул.

    Я кивнул.

    — Откройте ее, — приказал он.

    На это потребовалось некоторое время, потому что у меня дрожали руки.

    Сержант заглянул внутрь и вздохнул:

    — Все в порядке. Мужчина тоже был с сумкой?

    Я опять кивнул.

    — Значит, он тот, кого мы ищем. Описание портье сходится с описанием газетчика на углу, тот видел, как человек с сумкой шел сюда… И еще, его сумка. Она оставила след. Взгляните на пол… Теперь ясно, что в сумке у него был не мяч?

    Комната вдруг закружилась перед моими глазами, и я сел на стул.

    Вбежал патрульный. Лицо у него было серо-зеленого цвета.

    — Взяли преступника? — спросил сержант.

    — То, что от него осталось. Он перелез через стену в конце тупика и, не заметив товарного, спрыгнул прямо на пути.

    — Насмерть?

    Патрульный кивнул.

    — Там сейчас лейтенант. И перевозка. Но его придется буквально соскребать с путей. Пока на месте ничего не найдено, что помогло бы его опознать.

    Сержант тихо выругался.

    — Что ж, может быть, он просто обыкновенный вор.

    — Хэнсон несет сюда его сумку, ее при ударе отбросило в сторону.

    В дверях появился патрульный Хэнсон. Сержант взял у него сумку и поставил на стул.

    — Такая у него была?

    — Да, — ответил я и отвернулся — не хотел смотреть, как сержант открывает сумку. Не хотел видеть их лица. Но все равно услышал испуганные возгласы.

    Я хотел уйти, но меня не отпустили: полицейские должны были снять показания.

    Пришлось рассказать им все: и об отношении преступника к болельщикам, к убийствам, и об его теории, что выбирать в жертвы надо бродяг, проституток и пьяниц, потому что их не станут искать.

    — Звучит странно? Правда? Но я думал, он просто спьяну болтает.

    Сержант взглянул на сумку, потом на меня.

    — Нет, он говорил серьезно. Вероятно, такая у него была навязчивая идея. Он уехал из города двадцать лет назад, когда стало горячо и полиция вплотную обложила его. Может быть, отправился на войну в Европу и там оставался с оккупационными войсками до конца. Потом его потянуло в этот город на старые дела.

    — Почему? — спросил я.

    — Кто знает? Может быть, это было его хобби. Игра, которую он себе придумал. Ему нужны были трофеи. Вообразите, какие надо иметь нервы, чтобы такое совершить в отеле, где полно народу. Взять с собой сумку для боулинга, чтобы унести потом в ней голову на сувенир?

    Сержант заметил выражение моего лица и положил руку мне на плечо.

    — Извините. Я знаю, как вы себя чувствуете, ведь вы только что подверглись риску… Он был, вероятно, самым умным убийцей-психопатом, когда-либо жившим на свете. Так что считайте, вам повезло.

    Кивнув, я направился к двери. Я все еще успевал на ночной поезд. И вполне был согласен с сержантом относительно самого умного убийцы. И относительно своего везения.

    Я имею в виду, что в последний момент, перед тем как этот идиот выбежал из бара, я отдал ему ту сумку, которая протекала.

    И мне дико повезло, что он так и не заметил, как я поменял сумки.

    Джоан Хесс
    КРУТОЙ ТЕРРИ

    Совершенно СЕКРЕТНО № 12/139 от 12/2000

    Перевод с английского: Автор перевода не указан

    Рисунок: Игорь Гончарук

    Барт Белликоз понимал, что время на исходе. Вдали уже был слышен истошный вой сирен неумолимо приближавшихся полицейских машин, и они вот-вот окружат его со всех сторон, словно рой разъяренных шершней. Он отступил назад, а затем с разбегу бросил свое плотное, мускулистое тело на хлипкую фанерную дверь. Издав долгий, протяжный скрип, напоминавший пронзительный стон смертельно раненного зверя, она поддалась, и Белликоз влетел в квартиру.

    Его клиент лежал на ковре. Барту хватило лишь беглого взгляда на застывшее в гримасе лицо, чтобы понять, что парень мертв, и эта мысль прочертила в его душе длинную рваную рану, сочащуюся…

    — Терри, дорогой, тебе еще долго? Я проголодалась, и если столик не заказать сейчас, то потом будет уже поздно.

    — Я же просил не мешать! Господи, пойми ты наконец, что рукопись надо сдать завтра в девять. Редактор и так места себе не находит. А когда ты врываешься сюда каждые пять минут, я не могу сосредоточиться.

    — Извини. Просто мне скучно. Хочешь, я тебе шею помассирую? Вдруг работаться будет лучше?

    — Нет, не будет. Я сейчас на последней главе, и мне надо закончить ее сегодня. Слушай, займись пока чем-нибудь, ладно?

    — Ладно. Буду паинькой и посижу в гостиной. Одна-одинешенька.

    — Огромное тебе спасибо. И закрой дверь, хорошо?

    …кровью. Впрочем, любому, кто когда-нибудь видел свежий труп, было бы ясно…

    — Прости, что отвлекаю, но как насчет того, чтобы заказать столик на более позднее время? Вдруг ты и впрямь закончишь сегодня?

    — Если ты от меня не отстанешь, я никогда не закончу. Когда ты напросилась ко мне в гости, я тебе сразу сказал, что мне нужна абсолютная тишина, иначе я не смогу сосредоточиться.

    — Вообще-то я говорю очень тихо, мой дорогой Мастер Крутого Детектива.

    — Пока ты торчишь у меня перед носом и болтаешь не закрывая рта, я вынужден смотреть на тебя, а не на пишущую машинку. Звони и заказывай свой столик. Где тебе заблагорассудится, хоть в Африке. Мне все равно.

    — Что ж, вполне возможно, я так и сделаю.

    …было ясно… было бы ясно, что это убийство. Барт понял это, стоило ему лишь посмотреть… стоило ему только бросить хмурый взгляд… взглянуть… Когда Барт увидел нож, под углом торчавший в мускулистой загорелой груди…

    — Дорогой, тебя к телефону.

    — Меня нет дома. Спроси, кто это, я завтра перезвоню.

    Так, нож, нож… вид которого сразу пробудил у него подозрения. И не зря! С усилием сосредоточившись, Барт тут же вспомнил, что где-то видел точно такой же…

    — Это твой редактор. По-моему, он окончательно…

    — Скажи ему, что меня нет, и закрой за собой дверь.

    — Но я уже сказала, что ты дома и работаешь над романом как зверь. Он говорит, что ты ему позарез нужен прямо сейчас.

    — Ч-ч-черт! Иду!

    …раньше. Извини, Барт. Вернусь через минуту. Не забудь только, где ты видел этот ножичек, ага?

    — Терри, старина, как идут дела?!

    — Дела шли отлично, пока ты не позвонил и не оторвал меня от работы. Ирвин, ты хоть понимаешь, что каждый раз, когда меня отвлекают, я теряю сюжетную линию?

    — Да-да, извини, дружище. Просто я хотел напомнить, что завтра мы сдаем рукопись в набор — неважно, с последней главой или без. Хотя, согласись, без последней главы книга будет выглядеть довольно странно — с несколькими пустыми страницами в конце. Ты обещал мне роман. Мы заплатили тебе щедрый аванс, а потом терпеливо ждали, когда же ты наконец соизволишь разродиться новым Бартом Белликозом. А ты нас подвел, и даже не один, а целых два раза! Учти, твоя новая вещь уже в каталоге. Я держал типографию сколько мог, но завтра крайний срок.

    — Вместо того чтобы работать у себя в кабинете над последней главой, я стою на кухне и болтаю с тобой. Пока, Ирвин, буду у тебя завтра в девять.

    — Надеюсь, вместе с Белликозом?

    — В данный момент Белликоз стоит над трупом и надеется до завтра расследовать это убийство.

    — Ага! Значит, концовка у тебя уже есть?

    — Да, есть. Завтра в девять, о’кей? Отметим кофе с пончиками.

    — Я возьму целую дюжину. Хотя бы затем, чтобы точно знать, что ты появишься.

    — Все, Ирвин, я кладу трубку. Когда в следующий раз тебе нечем будет заняться, позвони бывшей жене.

    Так, нож. Который он уже где-то видел. Отлично.

    Нет, какой еще нож?! Что за бред?! К черту нож!

    Барт уставился в пулевой отверстие у парня во лбу. Оно зияло словно третий глаз, незрячий третий глаз, который словно бездонный колодец…

    — Ты поговорил?

    — Нет, мы решили заняться сексом по телефону! Что тебе еще от меня нужно?!

    — Я хотела тебя перехватить, прежде чем ты снова засядешь за работу. Ты какую кухню предпочитаешь — китайскую или японскую? По-моему, японская ничего, только давай не будем заказывать ни кальмаров, ни медуз — они такие скользкие и противные, что меня от них…

    — Мне плевать. И вообще, хватит меня дергать каждые три минуты!

    — Я задала простой вопрос, а ты вопишь так, будто тебя кастрируют. Прошлой ночью ты вел себя по-другому. Тогда ты против моей компании не возражал.

    …бездонный колодец, набитый осклизлыми медузами и кальмарами… Фу ты, черт! Завтра последний срок. Последний срок. Послеееееее…

    Размер раны указывал на то, что пуля, поразившая жертву, выпущена из мелкокалиберного оружия, и Барту стало ясно, что пора наконец-то как следует пораскинуть мозгами. Х-м-м, а не могла ли в этом быть замешана та дама в лиловом, что вчера приходила к нему в контору, — та самая, что рыдала и умоляла отыскать ее пропавшую…

    — Ну что там у тебя такое, черт возьми?!

    — Не обращай внимания, дорогой, я сейчас все уберу. В конце концов, мне все равно больше нечем заняться.

    — Что уберешь?

    — Не волнуйся. Ничего особенного.

    — Что значит — ничего особенного?! Грохот был такой, как от ядерного взрыва!

    — Можно подумать, ты был в Хиросиме. Работай себе спокойно и прекрати на меня орать, будто я твоя домработница. Сказала, уберу — значит, уберу.

    — Это было окно?

    — Работай, работай.

    — Или телевизор? Мой новенький телевизор, за который выплачивать еще три года?

    — Нет. Своим криком ты мешаешь мне убираться. По-моему, завтра у тебя последний срок…

    …дочь? Барт окинул взглядом комнату, выглядевшую так, будто несколько минут назад там взорвалась атомная бомба. Оконное стекло было покрыто густой паутиной трещин, а телевизор — новенький 137-канальный телевизор со сверхплоским кинескопом, модернизированным пультом, видеомагнитофоном и квадрофоническим компакт-диск-плейером, — превратился в дымящуюся мешанину из оплавленных проводов и искореженных микросхем, хотя за него оставалось выплатить еще тридцать пять ежемесячных взносов!!!

    Однако Барт напомнил себе, что время не ждет, и склонился над трупом. Тело было еще теплым, а из угла рта, растянутого в некоем подобии удивленной улыбки, сбегала струйка крови… Значит, жертва была знакома с убийцей, решил Барт, нашаривая в кармане пачку…

    — Где мои сигареты?

    — Что?

    — Ты что, прокралась ко мне в кабинет и взяла сигареты? Неприкосновенную пачку из нижнего левого ящика стола?

    — Ну… да. Мои кончились.

    — У меня тоже. Давай ее сюда.

    — Я ее выкурила еще днем. По телевизору показывали классную старую комедию о дебютантке, которая влюбилась в приятеля своей сестры…

    — Я прекрасно проживу и без этой дурацкой комедии. А без сигарет — нет! Раз они кончились, сходи в кафе напротив и купи новую пачку. Ты же знаешь, я не могу работать без курева.

    — Вот еще! Уже поздно, а я не хочу, чтобы меня ограбили только потому, что ты не догадался запастись сигаретами. Я всегда говорила, что ты живешь в жутком районе. Давно бы переехал. Если тебе так приспичило, сходи сам.

    Барт понял, что на перекур нет времени. Какой уж тут перекур, когда полиция несется к тебе словно стая голодных шакалов, готовых разорвать первого встречного на мелкие кусочки?! Поэтому он, невзирая на легкое чувство паники, с которым можно было совладать только с помощью сигареты — этой длинной, глубокой, смачной, вкусной затяжки углекислого газа, щедро сдобренного никотином, — вновь повернулся к трупу, отлично сознавая, что улика, оставленная коварным убийцей, позволит ему раскрыть это на редкость запутанное дело.

    Ключ к разгадке преступления маячил у него буквально перед глазами. Он уже почти видел его, почти мог до него дотронуться, почти чуял его — этот едкий аромат тлеющего…

    — Я чую дым. Что у тебя там горит?

    — Ничего, милый, тебе показалось.

    — Не надо пудрить мне мозги! Это дым. Причем табачный!

    — Господи, подумаешь, большое дело! Оставалась в пачке одна штучка…

    — В той самой, которую ты увела из моего кабинета? Мы ведь об этой пачке говорим, не так ли? Поверить не могу: ты не только стащила ее из моего стола, но еще и наврала, что она пустая, а сама выкурила последнюю сигарету!

    — Смотри не заплачь! Детский сад какой-то, ей-богу! Я тут тихо, как мышка, сижу на диване, лишь бы ему не мешать, а он ноет словно младенец, у которого отняли конфетку. Или сделали клизму!

    — Сперва ты украла мой неприкосновенный запас, потом…

    — Что ты ко мне прицепился со своими сигаретами?! И вообще, насколько я понимаю, завтра утром тебе сдавать работу!

    …табака. «Проклятье! — изнемогая от отчаяния, подумал Барт. — Если я сию же минуту не найду ключ к разгадке, дело — табак!» Ключ к разгадке, этот чертов ключ к разгадке…

    Его зоркий взгляд заметался по разгромленной комнате и… Вот она, улика!!! Скомканный клочок бумаги, притаившийся на полу возле распростертого тела, был точно такого же, желтого цвета, что и почтовая квитанция, найденная им в ночном клубе. Это объясняло все. Да! Да!!! Эта ничтожная зацепка неоспоримо указывала на даму в лиловом, у которой пропала дочь, и на того таинственного незнакомца в ермолке, что преследовал Барта дни и ночи напролет, пока он вел это нелегкое, а порой и смертельно опасное дело. Он почувствовал себя так, будто солнце взошло над горизонтом после долгих недель бесконечной, беспросветной и промозглой полярной зимы.

    И когда целая свора полицейских, с топотом ворвавшаяся в комнату, нацелила револьверы прямо ему в сердце, Барт лишь холодно усмехнулся. Он знал, что теперь может объяснить…

    — Терри, я заказала столик в тайском ресторанчике, о котором все только и говорят. Если мы хотим вовремя попасть, то нам скоро выходить.

    — К черту тайский ресторанчик!

    Подняв с залитого кровью пола клочок бумаги, Барт развернул его и, небрежно помахав им, протянул…

    — У них всегда полно народу, но мне повезло — туристы из Огайо, что сделали заказ, напились в баре, начали скандалить, и их забрали в полицию.

    — Пошли твои туристы знаешь куда?!

    Барт сказал пошли твои гребаные туристы в… так давай Барт ты знаешь кто это сделал и кто этот хмырь в ермолке и откуда там клочок желтой бумаги ну давай же барт белликоз не забудь ты должен помнить ты же помнил все еще минуту назад и это было в кайф барт это было просто классно круто и клево и вообще потрясный сюжетный ход и сейчас бы все шло как по маслу если бы не эта чертова…

    — Терри, что за странные звуки? У тебя все в порядке?

    — Не волнуйся, я на кухне. Мне кое-что понадобилось в ящике с инструментами. Как найду, сразу загляну к тебе. А пока будь умницей, сделай нам по коктейлю.

    * * *

    Барт Белликоз легкой походкой вышел из полицейского участка, старательно пряча довольную улыбку, наползавшую на его лицо всякий раз, стоило ему вспомнить обомлевшие физиономии детективов, которым он преподнес разгадку преступления буквально на блюдечке с голубой каемочкой. Разинув от изумления рты и ловя каждое его слово, они слушали полный драматизма рассказ о том, как его клиент — лживый и неверный муж, регулярно изменявший жене со стриптизершами, — с помощью шантажа начал грязно домогаться скромную красавицу, служившую почтовым курьером и тайком от начальства подрабатывавшую официанткой в ночном клубе «Тысяча и одна ночь», за что и поплатился — открыв дверь, чтобы расписаться на желтом бланке в получении заказного письма, он схлопотал пулю в лоб. Теперь его гроб и дело были закрыты.

    Завтра — новое дело и новая возможность обставить полицию и утереть ей нос. Но в настоящий момент Барт праздновал победу. И если вы хотите, чтобы самая запутанная головоломка была разгадана точно в срок, — обращайтесь к Барту Белликозу. Этот парень не подведет!

    Конец.

    Урррааааа!

    * * *

    — Терри! Господи, без четверти три! Имей совесть! Мне утром звонить в типографию и опять им что-то врать, а ты…

    — Спокойно, старик! По дороге на работу можешь забежать за пончиками. Барт Белликоз снова на коне!

    — У тебя все готово?! Полностью?! Бог ты мой, я из-за тебя аж вспотел во сне. Честно, даже пижама к спине прилипла! То у тебя сюжет не вырисовывается, то нет вдохновения… просто не верится.

    — Готов признать, что кое-какие сложности были. Я никак не мог разобраться с этим чертовым трупом на полу в гостиной. Я его не чувствовал, понимаешь? Не мог до него дотронуться, почуять запах крови, увидеть выражение страха и удивления у него на лице…

    — Но все-таки что-то придумал, так ведь?

    — Подружка помогла.

    — Рад за тебя. Слушай, у меня тут припасена бутылочка шотландского виски двенадцатилетней выдержки, которую я хранил на свадьбу сына. А он решил в священники податься. Так что бери такси и приезжай,