Оглавление

  • Часть I
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  •   Глава 9
  •   Глава 10
  •   Глава 11
  •   Глава 12
  •   Глава 13
  •   Глава 14
  •   Глава 15
  •   Глава 16
  •   Глава 17
  •   Глава 18
  •   Глава 19
  •   Глава 20
  •   Глава 21
  •   Глава 22
  •   Глава 23
  • Часть II
  •   Глава 24
  •   Глава 25
  •   Глава 26
  •   Глава 27
  •   Глава 28
  •   Глава 29
  •   Глава 30
  •   Глава 31
  •   Глава 32
  •   Глава 33
  •   Глава 34
  •   Глава 35
  •   Глава 36
  •   Глава 37
  •   Глава 38
  •   Глава 39
  •   Глава 40
  •   Глава 41
  •   Глава 42
  •   Глава 43
  •   Глава 44
  • Часть III
  •   Глава 45
  •   Глава 46
  •   Глава 47
  •   Глава 48
  •   Глава 49
  •   Глава 50
  •   Глава 51
  •   Глава 52
  •   Глава 53
  •   Глава 54
  •   Глава 55
  •   Глава 56
  •   Глава 57
  •   Глава 58
  •   Глава 59
  •   Глава 60
  •   Глава 61
  •   Глава 62
  •   Глава 63
  •   Глава 64
  •   Глава 65
  •   Глава 66
  •   Глава 67
  •   Глава 68
  •   Глава 69
  •   Глава 70
  •   Глава 71
  •   Глава 72
  •   Глава 73
  •   Глава 74
  •   Глава 75
  •   Глава 76
  •   Глава 77
  •   Глава 78
  •   Глава 79
  • Часть IV
  •   Глава 80
  •   Глава 81
  •   Глава 82
  •   Глава 83
  •   Глава 84
  •   Глава 85
  •   Глава 86
  •   Глава 87
  •   Глава 88
  •   Глава 89
  •   Глава 90
  •   Глава 91
  •   Глава 92
  •   Глава 93
  •   Глава 94
  • Часть V
  •   ЭПИЛОГ
  •     1. Неделю спустя
  •     2. Месяц спустя
  •     3. Два месяца спустя
  • Слова благодарности и история написания книги

    Прожорливое время (fb2)


    Э. Дж. Хартли
    «Прожорливое время»

    Посвящается Биллу, Джиму и всем учителям, коллегам и студентам, сформировавшим мою любовь к Шекспиру

    Посвящается моим жене и сыну, а также памяти Иры Ярмоленко (1988–2008): «Надеюсь, что, когда ты возродишься вновь, родишься ты снежинкой…»

    Что любовь? Не за горами, Не за лесом и полями, Здесь она — лови! Если медлишь — проиграешь. Поцелуй мой потеряешь: Не теряй, лови!
    У. Шекспир. Двенадцатая ночь (Перевод А. Кронеберга)

    Часть I

    Коль и вода с землей, гранит и медь Подвержены все смерти неизбежной, Как в битве с нею сможет уцелеть Твоя краса, цветок бессильный, нежный? Дыхание медовое весны Как выдержит разящих дней осаду, Когда и сталь и скалы сметены Злым Временем, не знающим пощады? Тревожно мне! Как Красоты алмаз От Времени упрятать покушенья? Кто бег его удержит хоть на час Иль воспретит сокровищ расхищенье? Никто! Но я лишь чудом сохранил Твой образ в черноте моих чернил.
    У. Шекспир. Сонет 65 (Перевод А. Финкеля)

    Глава 1

    Томас Найт застыл, положив одну руку на кофейник, а другую протянув к крану над мойкой. На улице все еще царила темнота, и свет на кухне должен был показывать лишь зеленую бахрому тиса во дворе, но там возникло что-то еще. У самого окна. Томас не мог сказать точно, то ли мелькнуло отражение в кофеварке, то ли он и вправду заметил краем глаза, но понял, что там появилось нечто странное, такое, чего не должно быть.

    Он постоял неподвижно секунды три-четыре, словно ожидая, не придет ли неизвестность в движение, сознавая, что ничего не произойдет. Ему придется обернуться и посмотреть. Пока что это было лишь впечатление от красок, которых не должно было быть там, бледный овал, тронутый желтым и красным, резкий на фоне темноты двора позади. Но когда он на него посмотрит, тот приобретет форму и содержание. Томас не хотел на него глядеть.

    Он обернулся очень медленно. Пусть неожиданности для него не было, но сама суть увиденного едва не заставила Найта вскрикнуть. К стеклу прижималось женское лицо.

    Глаза неизвестной были широко раскрыты, пристально смотрели на Томаса, но он не махнул рукой, прогоняя ее прочь, не пригрозил вызвать полицию. Они оказались слишком неподвижными и отсутствующими, не видели его.

    Томас предположил, что женщина стояла у окна, однако в ее позе сквозила какая-то неуклюжесть, и на стекле остался легкий подтек — чего? Пота? Косметики? Женщина совершенно не двигалась, и Найт неохотно сделал маленький шаг к окну, в глубине души надеясь, что фигура окажется манекеном, добытым в магазине и поставленным здесь кем-то из его самых бойких учеников в ознаменование окончания учебного года.

    Но женщина была настоящая. Томас сделал еще два осторожных шага.

    Отражение в стекле было черным повсюду, за исключением лица, прижатого к окну, освещенного светом на кухне, поэтому казалось, что оно парило в подвешенном состоянии, словно воздушный шарик. Найт прикинул, что женщине где-то под шестьдесят. Ее бледная кожа, только-только тронутая старческими пятнами, выглядела ухоженной. На ней была умело наложенная косметика, губы чуть краснее естественного цвета, что ей шло, а зубы сверкали невероятной белизной. Но внимание Томаса привлекли в первую очередь глаза женщины. Широко раскрытые, они застыли с выражением, которое можно было принять за удивление.

    Или за ужас.

    Один глаз был мутно-грязного зеленого цвета, другой — неприятно-фиолетовый.

    Поставив кофейник, Томас снял с настенного телефонного аппарата трубку, по-прежнему не отрывая взгляда от неподвижного лица, прижатого к стеклу, но не стал набирать номер. Сначала нужно выйти на улицу и убедиться наверняка.

    На кухне было два окна, одно выходило на юг, на задний двор, другое, у которого стояла женщина, смотрело на восток. Томас вышел в предрассветную прохладу, кутаясь в махровый халат, и зашлепал босиком по холодной дорожке. От фасада дома женщину не было видно, и только когда Найт обошел вокруг темного пятна тиса, растущего в углу, и свернул на узкую дорожку между домом и густой живой изгородью на соседнем участке, он ее разглядел. Нельзя сказать, что женщина стояла. Она оказалась выше ростом, чем предполагал Томас, и сейчас буквально висела на одной из усыпанных золотыми блестками аукуб, растущих вдоль погруженной в тень стены. Единственным источником света было резкое и плоское сияние окна кухни, придававшее лицу женщины неестественную яркость при взгляде из помещения. Но на улице свет лишь чуть окрашивал зеленью и золотом края аукубы. Был виден лишь силуэт головы, остальное тело терялось в темноте.

    Томас медленно приблизился к ней, ожидая увидеть какое-нибудь движение, все, что угодно, что перевело бы нелепую фантасмагорию утра в нечто более прозаическое. По-прежнему оставалась вероятность того, что это просто какая-то помешанная старуха, которая выбрала его дом по причинам, известным ей одной, и сейчас она уйдет, бормоча себе под нос что-то нечленораздельное.

    — Прошу прощения, — сказал Томас.

    Женщина ничего не ответила, даже не пошевелилась. Он положил руку ей на плечо и тут все понял. Почувствовав липкую холодную влагу на плече пожилой дамы, погруженном в тень, он отпрянул назад.

    Слишком поздно. От его прикосновения женщина сместилась. Упав на землю, она перекатилась на живот. Свет с кухни выхватил жуткую вмятину у нее на затылке и кровь, пропитавшую одежду на спине, подобно плащу.

    Глава 2

    Томас уже опоздал на работу на два часа, но полиция все еще была здесь. Он рассказал во всех подробностях о своей зловещей утренней находке, однако не мог сообщить ничего существенного. Нет, он никогда раньше не видел эту женщину. Она лежит сейчас не там, где Найт ее обнаружил. Дама упала, когда он к ней прикоснулся. Томас сожалеет о том, что оставил свои следы на месте преступления, но он не знал, что женщина мертва…

    Найт повторил это дважды, сначала полицейскому в форме, который отнесся к нему как к недоумку, умышленно мешающему расследованию, затем женщине-следователю в штатском по фамилии Полински, показавшейся ему излишне деятельной. Он заключил, что полиция понятия не имеет, кто эта мертвая женщина.

    — Ни сумочки, ни кредитных карточек, ни документов, — сказала Полински. — Характер раны позволяет предположить разбойное нападение.

    — Характер раны? — спросил Томас, пугаясь собственного любопытства, но в то же время стараясь показать, что он не имеет никакого отношения к случившемуся.

    Найт был крупным широкоплечим мужчиной шести футов трех дюймов роста. Человек, не знающий его близко, мог предположить, что он обладает грубой физической силой. От Томаса не укрылось, что полицейские украдкой окидывают его оценивающими взглядами, хотя он и подозревал, что некоторые из них уже знают, кто он такой.

    — Похоже, женщину ударили сзади обломком кирпича. Мы обнаружили его в зарослях и уже отправили в лабораторию.

    Томас пристыженно промолчал.

    Его продержали еще сорок пять минут и наконец сказали, что он может идти. Вернувшись за своими вещами, Найт обнаружил, что у него трясутся руки. Он взглянул на себя в зеркало. Его лицо было мертвенно-бледным. Ощутив внезапный приступ тошноты, Томас бросился в ванную, но когда добежал туда, все стихло. Он посидел минут пять на краю ванны, затем выпил залпом стакан ледяной воды и почувствовал, что ему стало лучше.

    Найт оделся, чтобы идти на работу, ощущая тишину дома теперь, когда все ушли. Он поймал себя на том, как же странно завязывать галстук в середине дня. Ему захотелось позвонить в Японию своей жене Куми, просто чтобы услышать ее голос, пока окружающий мир не станет хоть чуточку нормальнее. Неважно, что она скажет. Достаточно было уже одного того, что они снова разговаривали друг с другом.

    Скрипящие ходики в прихожей пробили одиннадцать. Томас еще раз почистил зубы, провел ладонью по покрытому щетиной подбородку и решил побриться. Он сам не мог сказать почему, но ему казалось важным отправиться в школу, имея собранный и профессиональный вид, что никак не вязалось с его внутренним состоянием.

    «Быть может, если все остальные решат, что это самый обычный день, то так оно и будет», — подумал Найт.

    Но день не был обычным, и не только из-за трупа за окном. В утреннем хаосе Томас начисто забыл о том, что уроки отменены, школа закрыта в связи с церемонией, посвященной памяти Уильямса. Он вспомнил об этом только тогда, когда свернул на пустую стоянку перед Ивенстоунской средней школой.

    Выругавшись, Томас развернулся и поехал в методистскую церковь Хемингуэя в Чикаго, где Бен Уильямс когда-то работал добровольцем на раздаче бесплатного супа беднякам. Служба уже закончилась, и люди группками выходили из церкви. Найт сидел в машине и слушал радио. Он увидел много знакомых ребят, в том числе тех, кто окончил школу лет пять-шесть назад, в основном чернокожих. Неужели прошло уже столько времени с тех пор, как Уильямс больше не учился у него? В это трудно поверить, но так бывает всегда. Томасу исполнилось тридцать восемь, он преподавал в этой школе уже больше десяти лет. Бену Уильямсу было двадцать три — толковый, вдумчивый паренек, пользующийся уважением окружающих, подающий местной бейсбольной команды «Уайлдкитс». Он пошел служить в Национальную гвардию только потому, что это помогало оплачивать обучение в колледже. После командировки в Ирак парень собирался стать учителем, как Томас. Неделю назад пришло сообщение, что Уильямс убит. Подробностей Найт не знал.

    Томас преподавал английский язык и литературу в классе, где учился Уильямс. Он забыл, что они проходили в том году. «Юлия Цезаря»? Как только всплыло это название, Найт вспомнил, что так оно и было. Уильямс деятельно занимался постановкой нескольких сцен из пьесы. Воспоминания нахлынули так мощно, что Томас не поверил, как он смог запамятовать постановку, а также обаятельного паренька, бывшего душой всего этого. Уильямс играл Марка Антония. Найт смутно припомнил, что ребята поставили сцену убийства и ее последствия, может быть, даже дошли до прощальных речей. В памяти у него отчетливо запечатлелось только то, как Бен Уильямс обращался к одноклассникам, игравшим римских граждан:

    Друзья, сограждане, внемлите мне. Не восхвалять я Цезаря пришел, А хоронить. Ведь зло переживает Людей, добро же погребают с ними. Пусть с Цезарем так будет. Честный Брут Сказал, что Цезарь был властолюбив. Коль это правда, это тяжкий грех, За это Цезарь тяжко поплатился. Здесь с разрешенья Брута и других,— А Брут ведь благородный человек, И те, другие, тоже благородны,— Над прахом Цезаря я речь держу.[1]

    Томас был удивлен тем, как хорошо он помнил эти строки, но почти забыл мальчишку, благодаря которому они врезались ему в память.

    Двадцать три года. Если бы Найт просто прочитал об этом в газете, не знал бы Уильямса, то прощальная служба вызвала бы гневную тираду об ужасах войны, но сейчас он не испытывал гнева. Было только чувство утраты, бренности бытия. Томас начал было оформлять мысли о растраченном впустую потенциале Уильямса, но тотчас же отбросил их, как штампы. Он хотел ощутить более прочную связь со своим бывшим учеником, но не мог ухватиться ни за что, кроме того монолога из «Цезаря», чтобы сделать образ мальчишки осязаемым. Найт думал об Уильямсе, но чувствовал непосильную тяжесть собственных тридцати восьми лет. В двадцать три года он преподавал в Японии, еще не поступил в аспирантуру, но уже познакомился с Куми, больше того, влюбился в нее. Двадцать три.

    «Странно, что такая значительная часть того, чем ты являешься, складывается так рано», — подумал Томас.

    Он вспомнил все: запах в своей квартире в Японии, ощущение от велосипеда, на котором катался каждый день, восторженное предчувствие встреч с Куми. Это было очень давно, но Томас прочувствовал все так остро, что улыбнулся, словно по-прежнему жил в том времени, его не выгнали из школы, он не разошелся с женой и не обнаружил труп за окном своей кухни. Найт посмотрел на свои руки, лежащие на рулевом колесе. Они были большими, сильными. Но кожа на них стала грубее, чем была когда-то, не такой гладкой. Оглянувшись на церковь, Томас прикинул, не похожа ли смерть бывшего ученика на утрату собственного ребенка.

    «Поразительно, как много всего ты о себе сочиняешь», — подумал он, а вслух произнес:

    — Такова природа зверя.

    «А кто у нас „зверь“?»

    Наверное, жизнь.

    Томас сидел, мысленно прокручивая все, что смог накопать в памяти о Бене Уильямсе, и смотрел на ребят, которые рассаживались по машинам и желтым школьным автобусам, в то время как бывшие одноклассники Бена Уильямса трепали друг друга по плечу, пожимали руки и давали слово держать связь.

    Глава 3

    К вечеру утренний кошмар уже казался ему чем-то бесконечно далеким, и Томас, возвратившись домой, ничуть не удивился, никого там не застав. Единственным свидетельством расследования было обилие желтой ленты, предназначенной не пускать зевак туда, где лежал труп, и полицейская машина в конце квартала. Двое копов в форме ходили из дома в дом. Томас уже почти забыл о случившемся, задвинул все на задворки сознания и старался ни о чем не вспоминать. Но вот он вернулся, и все снова стало реальностью. Проходя по дорожке к входной двери, Найт ощутил, как к нему возвращается былая тошнота.

    Войдя в дом, он выпил стакан воды, снял трубку, набрал шестнадцатизначный номер и стал ждать.

    — Привет, Том, — сказала Куми.

    — Ты больше не говоришь «моси-моси», — улыбнулся он.

    — Только не тебе. Ты единственный, кто звонит в такой поздний час.

    — Как Токио? — спросил Найт, чувствуя, как звуки голоса Куми спускают натянутую у него внутри пружину подобно горячей ванне.

    — Знаешь, как обычно. Государственный департамент хочет привлечь меня к решению вопросов интеллектуальной собственности с Китаем, а я в этом ровным счетом ничего не смыслю.

    — Начальство понимает, что ты владеешь японским языком, а не китайским?

    — Да.

    — В таком случае почему именно ты?

    — Понятия не имею. Считается, что я умею общаться с людьми.

    — Господи, да начальство тебя совсем не знает.

    — Никто не знает меня так, как ты, Том, — сказала Куми, как всегда насмешливая. — По крайней мере, некоторые мои стороны видишь только ты.

    — Хотелось бы надеяться.

    — Я имела в виду совсем другое. У тебя образ мышления…

    — Студента-первокурсника?

    — Пожалуй, — согласилась Куми. — Ты не староват для этого?

    — Возможно. Но иногда мне кажется, что по-настоящему я знал тебя только тогда, когда мне было двадцать.

    Ему покаталось, что он услышал, как Куми вздохнула Несколько лет они были в ссоре, причем яростной, а теперь, по крайней мере, снова разговаривали друг с другом. Быть может, между ними сохранялось нечто большее, но говорить об этом со всей уверенностью было трудно. Все это время они оставались мужем и женой хотя бы формально.

    — Как твои занятия? — спросил Томас.

    Куми решила, что, поскольку ей придется пожить в Японии, можно будет заодно и прикоснуться к культурному наследию. Она записалась на курсы по трем предметам: карате, традиционная японская кухня и икебана. Именно искусство расставлять цветы отправилось к черту первым.

    — Эти женщины сводили меня с ума, — объяснила тогда Куми. — Все должно быть именно так. Сделать это можно только одним способом. Они втыкают в горшок две бамбуковые палочки и цветок камелии, а ведут себя при этом так, словно обезвреживают боеголовку тактической ядерной ракеты. Они смотрели на меня и говорили: «Это неправильно». Неужели? Речь шла о расстановке цветов! Я вынуждена была бросить все, пока никого не убила.

    Этот разговор велся две недели назад.

    — Не знаю, как долго еще продержится карате, — сказала Куми сейчас. — Тренеры говорят, что я слишком агрессивная и не могу сосредоточиться.

    Томас фыркнул.

    — Смейся-смейся, учитель английского языка, — обиделась Куми. — Вот я вернусь и надаю тебе по шее.

    — Когда? — тотчас же спросил Найт.

    — Когда научусь закручивать суши. Это у меня получается лучше. Дзен-буддизм гораздо понятнее, когда ты готовишь булочки с рисом и водорослями, не получая при этом ногой по голове. Сам прикинь.

    — Послушай, у меня кое-что случилось, и мне нужно поговорить с тобой.

    Он рассказал о мертвой женщине. Куми задавала правильные вопросы до тех пор, пока у него не закончились ответы, после чего наступила тишина. Тогда Томас рассказал о поминальной службе по Бену Уильямсу.

    — Что-то не припомню, чтобы ты упоминал о нем, — заметила Куми.

    Это было сказано без критики, но Томас ощетинился:

    — Ты со мной тогда не разговаривала, забыла?

    — Нужны двое, чтобы… Не знаю, — сказала она. — Кажется, в пословице говорится про танго.

    — Верно, — вынужден был признать Томас.

    — Извини, Том, но я не смогу приехать в Штаты прямо сейчас.

    — Понимаю, — произнес Найт, радуясь тому, что Куми хотя бы задумалась над такой возможностью. — Я сам не могу сказать, что подействовало на меня сильнее, убийство или поминальная служба. Бедняге Бену было столько же лет, сколько мне, когда мы с тобой познакомились.

    — Вот как?

    — Тут уж задумаешься, правда? — сказал он, и гулкая пустота этой фразы заставила его добавить что-нибудь еще: — Я имел в виду, тут начинаешь понимать, как у тебя мало времени, как нужно стараться…

    — Жить сегодняшним днем?

    — Да, что-то в таком духе.

    — Том, у тебя все в порядке?

    — Да. Извини. Просто на меня, наверное… накатила меланхолия. Мне тридцать восемь лет, Куми, понимаешь? Тридцать восемь. Значит, я уже прошел половину пути.

    — Какого именно?

    — Жизненного, — сказал он. — Я имею в виду, если взять в расчет среднюю продолжительность жизни. Больше половины, если со мной что-то случится…

    — Да, очень жизнерадостная тема, — заметила Куми.

    — Извини.

    — Я сожалею, что меня нет рядом, Том, но прежде ты не хотел, чтобы я вернулась.

    — Не совсем верно, — поправил ее Томас. — Хотел, но сам этого не понимал.

    Куми рассмеялась, и он поспешил развить свое преимущество:

    — Итак, о каком сроке идет речь? Полгода? Год?

    — Том, не знаю, — сказала Куми, и в ее голосе снова прозвучала осторожность, нежелание связываться с ним. — Сейчас я не могу об этом думать. Проект, которым я занимаюсь, начинает приносить какие-то ощутимые результаты. Я жалуюсь насчет своей работы, но это частица меня. Между нами, чаще всего я выполняю ее совсем неплохо и люблю. Дай я разберусь со всем, и тогда мы поговорим. Обещаю.

    — Через неделю?

    — Две. Может быть, три.

    — Хорошо.

    — Вот и отлично, — сказала Куми, рассмеялась и сделала короткий шумный выдох, выпустивший напряжение у нее из груди.

    Звук оказался настолько знакомым, что Томас буквально увидел его и понял, что он означает. Это было облегчение, радостное и благодарное, и Найт почувствовал, что Куми задолго до его звонка собиралась с духом, чтобы сказать ему, что пока не приедет, еще не готова даже обсуждать это.

    — Хорошо, — повторил он, гадая, когда в следующий раз увидит ее и почему все эти телефонные разговоры заставляют его чувствовать себя участником телевизионного шоу, досрочно выбывшим из борьбы, уносящим домой утешительный приз, который у него уже есть или никогда не был ему нужен. — Я просто хочу, чтобы ты приехала.

    — Постараюсь, — сказала Куми. — Обещаю.

    Глава 4

    Когда зазвонил телефон, Томас возился в заваленной книгами кладовке, которую он в шутку именовал своей библиотекой. Весь год Найт, словно одержимый, читан романы. Даже после нескольких часов проверки тетрадей он уютно устраивался в уголке со стаканчиком чего-нибудь крепкого и книгой и сидел до тех пор, пока у него не начинали слипаться глаза. Томас медленно переворачивал страницы, мысленно взвешивал каждую фразу, независимо от того, насколько примитивным был жанр, и всегда дочитывал книгу до конца, какой бы плохой она ни была, даже если на это уходили недели. По его прикидкам, каждая третья оказывалась лишь пустой тратой времени. Как правило, он предсказывал это после первых нескольких страниц — точно так же Найт после первого абзаца определял, какую оценку поставит за сочинение своему ученику, — но не мог ее бросить. Кладя на пол стопку девственно новых книг в мягкой обложке, Томас подумал, что этим своим недостатком он втайне гордится.

    — Как у вас дела, мистер Найт? — спросил незнакомый голос.

    — Замечательно, — осторожно произнес Томас. — Кто это?

    — Дэвид Эсколм. Наверное, вы меня забыли.

    — Вовсе нет, Дэвид, — скачал Томас, поймав себя на том, что вплоть до этого звонка он действительно не вспоминал об этом человеке.

    Дэвид Эсколм учился у него, но когда? Лет десять назад? Что-то в этом роде. Определенно, до Бена Уильямса. В отличие от парня, убитого в Ираке, Эсколм был некрасивым прыщавым подростком, совершенно неспортивным, не имеющим друзей. Он чуточку чересчур заботился о своем же собственном благе. Они с Томасом говорили о музыке, о том, что называлось альтернативным роком, и о его различных предвестниках, от гранжа до более старых, причудливых групп вроде «XTC», которые трудно отнести к какому-либо направлению. Именно Эсколм познакомил Найта с некоторыми из этих групп и подарил альбом «XTC», когда окончил школу. Томас до сих пор время от времени прокручивал его.

    Словно прочитав его мысли, Эсколм спросил:

    — Вы по-прежнему слушаете музыку?

    — Иногда, — признался Найт. — Если честно, я несколько отошел от этого. До сих пор ставлю то, что слушал, еще когда вы у меня учились.

    — И читаете Шерлока Холмса? Это ведь вы познакомили меня с ним, помните?

    Томас не помнил. Он уже несколько лет не брал в руки Конан Дойла.

    Эсколм не стал дожидаться его ответа и процитировал, неумело подражая британскому акценту:

    — «Вы видите, но не замечаете!» Потрясающая вещь. Вы смотрели телевизионную постановку с Джереми Бреттом? Фантастика!

    — Да, снято неплохо, — согласился Томас.

    Для него явилось огромной неожиданностью услышать голос Эсколма после стольких лет. Тут было что-то странное. За торопливыми объяснениями этого типа относительно того, как он решил разыскать своего бывшего школьного учителя английского языка, за дружеской болтовней о годах, прошедших со времени последней встречи, стояло что-то расчетливое. Казалось, Эсколм проговаривает заранее подготовленный текст, не со скучающей отрешенностью специалиста по телефонному маркетингу, а с деланой небрежностью, словно актер, который старается выдать за экспромт то, что заучено наизусть.

    — Вы знати Бена Уильямса? — спросил Томас.

    — Нет, — ответил Эсколм. — Прочитал о нем на прошлой неделе. Поминальная служба была сегодня, так?

    — Да.

    — Круто ему досталось.

    Это неуместное замечание вывело Томаса из себя, он решил поскорее завершить разговор и поинтересовался:

    — Дэвид, вы хотели поговорить со мной о чем-то определенном?

    — Что ж, это самое смешное. — Голос, доходивший, судя по всему, по сотовому телефону, был проникнут весельем, как будто речь действительно шла о чем-то смешном, но только Томас в это не поверил. — На самом деле я просто не знал, к кому еще обратиться. Понимаю, прошло много лет. Мы потеряли друг друга из виду, но я хочу знать: кто еще из моих знакомых читает Шекспира?

    Томас нахмурился и переспросил:

    — Шекспира?

    — Да, — подтвердил Эсколм. — Мне нужна кое-какая помощь по этой теме.

    Он чуть ли не хихикнул над явной абсурдностью своей просьбы, и у Найта мелькнула мысль, не разыгрывают ли с ним какую-нибудь шутку. Быть может, их там целая группа, только что с поминальной службы, сгрудились вокруг телефона и стараются не взорваться от смеха, разыгрывая своего бывшего учителя…

    — Несомненно, Дэвид, среди ваших знакомых есть и другие, кто также читает Шекспира, — заметил Томас.

    — Возможно, — согласился Эсколм, даже не пытаясь увиливать. — Но вы ведь писали по нему докторскую диссертацию, правильно? Я этого не забыл. Вот почему вы были таким хорошим учителем.

    Томас усмехнулся этой непоследовательности.

    — Я ее так и не закончил. Все это было давным-давно. Почему бы вам не переговорить с кем-нибудь с кафедры английского языка?.. Я запамятовал, что вы окончили.

    — Бостонский университет! — ответил Эсколм, на мгновение искренний в своем удивлении. — Вы же сами помогали мне в него поступить, помните?

    — Конечно, — пробормотал Томас.

    Бостонский университет, его альма-матер, откуда он в конце концов сбежал, чтобы преподавать в средней школе, дома, в Чикаго, стараясь отгородиться от причитаний своих преподавателей о растраченном таланте, как поступил и со своим трещавшим по всем швам браком.

    «Все это было так давно…»

    Почва под его браком перестала колебаться. На какое-то время. Мысленно вернувшись к разговору с Куми, Томас рассеянно подумал, когда же они снова увидятся.

    — Так или иначе, но я не очень-то подружился там хоть с кем-то, — говорил тем временем Эсколм.

    — А как насчет Рэндолла Дагенхарта? — спросил Найт. — Он по-прежнему работает в университете?

    — Кажется, да, — чересчур поспешно подтвердил Эсколм. — Дагенхарт у нас преподавал, но это был общий курс. Мои работы он не проверял. Так что я в конце концов проводил больше времени на театральном факультете. Но вам я, конечно же, доверяю.

    В его голосе снова прозвучала нервозность. Томасу это не понравилось.

    — Спасибо, но… — начал было он.

    — Я говорю совершенно серьезно, — перебил его Эсколм. — Это очень важно.

    После чего он вставил кое-какие автобиографические сведения, доказывая свою правоту. Рассказ о том, что Дэвид защитил диссертацию по английской литературе, затем работал в маленьком, но разборчивом агентстве, откуда его пригласили в издательскую компанию, крупнейшую в стране, удивил Томаса только тем, что в очередной раз, как это всегда бывает в подобных разговорах, дал понять, сколько же времени утекло незаметно. Томас ничего не понимал в издательском мире, но слышал о литературном агентстве «Вернон Фредерикс», пусть даже только о его киноотделении, сотрудников которого регулярно благодарили на церемониях вручения премии «Оскар».

    — Не понимаю, какое это отношение имеет к Шекспиру, — сказал Томас. — Да и ко мне, если честно.

    — Мистер Найт, уверяю, ни с чем подобным вам еще не доводилось сталкиваться. Честное слово. Я хочу, чтобы это были вы.

    Томас помолчал, потом спросил:

    — Что вы от меня хотите?

    — Мне надо показать вам кое-что. Я остановился в гостинице «Дрейк». Номер триста четыре.

    Найту вдруг стало не по себе, причем так, что не передать словами. У него возникло желание сказать, что он провел жуткий, изматывающий день, разбираясь с последствиями того, что утром обнаружил труп, прислоненный к окну его кухни, но от одной только мысли о том, что придется рассказывать об этом, ему захотелось поскорее все забыть.

    Чуть помедлив, Томас просто спросил:

    — Когда?

    Глава 5

    Положив трубку, Найт сразу же вошел в Интернет и набрал в поисковой системе «Эсколм. Литературное агентство „Вернон Фредерикс“». Он и сам не мог сказать, что ожидал найти, быть может, статью в «Чикаго трибьюн» о местном пареньке, который выбился в люди. Но Томас обнаружил профессионально выполненную страничку. Холодные голубые и серые тона окружали такую же качественную похвальбу о литературных наградах, завоеванных талантливым неназванным сотрудником, и длинный перечень ссылок. Внизу были указаны отделения ЛАВФ: Нью-Йорк, Лондон, Лос-Анджелес, Токио и Нэшвилл. В Чикаго такового не было. Выбрав нью-йоркское, Томас открыл список сотрудников.

    Дэвид Эсколм нашелся в нижней трети.

    Там была и фотография. Паренька, который когда-то учился у Томаса, еще можно было узнать, хотя и с большим трудом. Прыщи исчезли, неуклюжие очки в стиле восьмидесятых сменились на изящную черную оправу с продолговатыми линзами, а сам мальчишка превратился в мужчину, уверенно улыбающегося в объектив. В элегантном костюме Эсколм смотрелся совершенно естественно. Он давно забыл обо всех юношеских проблемах и без страха глядел в будущее. Это было лицо делового человека.

    «Ничего удивительного тут нет, — напомнил себе Томас. — Давай посмотрим, сможешь ли ты удержаться от чтения этому человеку своих нудных лекций о состоянии искусства в Америке, хорошо?»

    Найт глуповато улыбнулся, при этом его взгляд упал на окно кухни. Вечерний свет быстро угасал, и окно превратилось в дыру, ведущую в сгущающуюся ночь, стало рамой, из которой вырезали холст. Какое-то мгновение Томас видел лицо мертвой женщины так же отчетливо, как если бы она по-прежнему стояла там, устремив на него немигающий взгляд. Один глаз зеленый, другой фиолетовый.

    Поспешно отвернувшись от окна, он взглянул на часы. До встречи с Эсколмом у него еще оставалось время на неторопливую пробежку по сумеречным улицам Ивенстоуна. Все, что угодно, только чтобы выбросить из головы это лицо.

    Телефон снова ожил, и Томас схватил трубку после первого звонка.

    — Алло?

    — Мистер Найт, это лейтенант Полински. Мы разговаривали сегодня утром. У вас есть минутка?

    — Конечно.

    — Мы все еще пытаемся установить личность жертвы. Я снова должна спросить, вы точно ее не знаете?

    — Я в этом уверен. Такое лицо я не забыл бы. — Да уж, эти глаза!.. — А что?

    — Мусорный бак стоит у двери кухни?

    — Да.

    — Когда его забирают?

    — В среду утром, со стороны улицы.

    — Наши эксперты, осматривая место преступления, обнаружили клочок бумаги, желтую памятку, в кустах, в нескольких ярдах от трупа. Конечно, это может быть просто мусор, и все же маловероятно, что листок пролежал на земле почти неделю, особенно если учесть, что в выходные шел дождь.

    — Что на нем написано?

    — Только ваше имя и адрес, нацарапанные карандашом. Вы сами недавно ничего такого не выбрасывали?

    — Нет. Я и так знаю, где живу.

    — Верно, — согласилась Полински. — Я так и думала. Как только мы установим, кто это, постараемся сравнить почерк, но пока предполагаем, что записка принадлежала убитой.

    — Смысл в том…

    — Да, что она шла именно к вам. Вы точно ее не знаете?

    Томас молчал, уставившись невидящим взором в стену, и следователю пришлось повторить вопрос.

    — Я ее точно не знаю.

    Только положив трубку, он задумался, так ли это на самом деле.

    Глава 6

    Не было ничего удивительного в том, что Эсколм остановился в «Дрейке». Томас доехал на метро по «красной» линии до Чикаго и прошел пешком до начала «Великолепной мили», квартала дорогих и роскошных зданий. Сама гостиница — неброская элегантность снаружи и застеленная красными коврами роскошь внутри — неизменно напоминала Томасу какой-нибудь хороший старый английский театр, построенный еще Генри Ирвингом,[2] где можно наткнуться на молодого Джона Гилгуда,[3] выскочившего в антракте из служебного входа сделать пару затяжек. В отличие от большинства небоскребов из стекла и стали, здесь не царил тошнотворный порядок. Престиж «Дрейка» заключался в определенной позолоченной обшарпанности, говорившей о почтенном — по меркам Чикаго — возрасте. Томасу это нравилось, но сейчас он почувствовал себя здесь чужаком.

    Он быстро прошел под потолком с лепниной и массивными бронзовыми люстрами, обходя огромные кашпо с цветами, расставленные на манер дотов, и наконец обнаружил стойку администратора, где назвал номер Эсколма так, словно попросил политического убежища. Негр в форме указал на бронзовые двери лифта, обрамленные пальмами в горшках.

    На Томасе были потертые джинсы и фланелевая рубашка под кожаной курткой. Он поймал на себе скептический взгляд дамы в костюме от Шанель и посмотрел на нее с таким вызовом, что она поспешно принялась шарить у себя в сумочке.

    Эта агрессия была напускной. В подобных местах Томасу всегда хотелось заправить рубашку и выпрямиться. Он словно пытался — тщетно, разумеется — сойти за своего или произвести на кого-то впечатление, что еще хуже. Найт раздраженно подумал, что Эсколм настоял на том, чтобы встретиться именно здесь, как будто хотел утереть бывшему учителю нос своим успехом, и тотчас же одернул себя.

    Этот Дэвид был неплохим парнем. Пусть странным, возможно, немного невротическим, но в нем не было ни заносчивости, ни злобы.

    Двери кабины открылись, Томас вышел, осмотрелся по сторонам и прошел по коридору к номеру 304. Дверь была сделана из дорогого массивного дерева, скорее всего тика. Такая хороша для особняка, но никак не для гостиничного номера. К ней оказался прицеплен такой же массивный бронзовый молоток.

    Найт постучал и стал ждать.

    Ответа не последовало, и он постучал снова.

    Вдруг дверь распахнулась, и Томас после десятилетнего перерыва снова увидел Эсколма.

    Их встреча получилась странной. Распахнув дверь настежь, Дэвид какое-то время молча таращился на гостя, затем повернулся к нему спиной и, бормоча что-то себе под нос, быстро вернулся в комнату. Дверь оставалась открытой. Пройдя внутрь, Томас смущенно остановился, глядя на то, как хозяин номера рассеянно перебирает книги, лежавшие на столе, после чего с яростным криком смахнул их на пол. Все то, что он слышал в голосе Дэвида Эсколма по телефону, усилилось в разы.

    Казалось, литературный агент забыл о своем посетителе. Он возбужденно расхаживал по комнате, непрерывно шевеля губами, время от времени останавливался и тер виски обеими руками — картина бесконечного отчаяния. На нем было, вероятно, то, что считалось у него рабочей одеждой, но он снял пиджак, галстук и расстегнул несколько пуговиц на мятой рубашке. Комната, куда попал Томас, являлась зеркальным отражением своего обитателя. Все изящное и утонченное словно опрокинул ураган. Пол устилали книги и бумаги, кофейный столик был опрокинут, а ваза с тюльпанами, прежде стоявшая на нем, валялась разбитая на ковре. На полу лежала знакомая коробка с компакт-диском: «ХТС», альбом «Английское поселение».

    — Дэвид, что случилось? — спросил Томас.

    Эсколм обернулся, словно вспомнив, что он не один, издал глухой смешок и снова принялся расхаживать из стороны в сторону, пробираясь между вытащенными ящиками с одеждой и бутылками с шампанским, которых было не меньше полудюжины, разбросанных на полу подобно гаубичным снарядам.

    — Извините, — сказал Томас. — Кажется, я пришел не вовремя, поэтому ухожу. Быть может, вы как-нибудь позвоните мне…

    — Нет! — закричал Эсколм. — Не уходите!

    Пустота в его взгляде внезапно исчезла, он снова стал серьезным и полным отчаяния.

    — Похоже, вы заняты, — продолжал Томас. — Я могу вернуться…

    — Нет, — повторил Дэвид, быстро подходя к нему и хватая за руку с такой силой, что у Томаса побелели костяшки пальцев. — Ради бога, извините. Я… сам не свой. Но вы нужны мне здесь. Пожалуйста, садитесь.

    Фраза «сам не свой» и то обстоятельство, что все те стулья, которые не были опрокинуты, были завалены книгами и бумагами, вызвали у Томаса сомнение.

    Перевернув кожаное кресло, Эсколм смахнул на пол какие-то бумаги, указал на него и снова предложил:

    — Пожалуйста, садитесь.

    Медленно, не отрывая от него взгляда, Томас сел и осторожно произнес:

    — Быть может, вам лучше последовать моему примеру.

    Эсколм лихорадочно затряс головой, словно основательно обдумывая предложение, затем с хрустом наступил на осколок вазы и устроился напротив Найта.

    — Дэвид, что здесь происходит?

    Молодой литературный агент долго сидел совершенно неподвижно, затем, к ужасу Томаса, снова закрыл лицо ладонями, качнулся вперед и испустил долгое сдавленное всхлипывание. Потом он убрал руки, однако у него на лице оставалась гримаса горя, рот растянулся в пародию улыбки, глаза были зажмурены, по щекам текли слезы.

    — Я потерял, — выдохнул Эсколм.

    — Что? — едва слышным шепотом спросил Томас, по-прежнему чувствуя себя напряженно и неуютно.

    Дэвид наконец поднял на него взгляд, словно собираясь с духом, чтобы произнести эти слова:

    — «Плодотворные усилия любви».

    — Что?

    — «Плодотворные усилия любви», — повторил Эсколм. — Пьесу Шекспира.

    Найт, совершенно оглушенный, какое-то время молча смотрел него, потом сказал:

    — Но ее же никогда не существовало. Если она и была написана, то до нас не дошла. Пропала.

    — Вы не правы, — возразил Дэвид. — Я держал ее в своих руках всего каких-нибудь несколько часов назад, и вот теперь ее нет.

    Глава 7

    — О чем вы говорите? — спросил Томас.

    Его напряжение внезапно испарилось. Он чувствовал странную расслабленность, словно все это было шуткой или недопониманием.

    — «Плодотворные усилия любви»? Такой пьесы просто нет.

    — Есть, — сказал Эсколм. — Была. Я держал ее в руках.

    — Дэвид, такой пьесы нет и никогда не было, — мягко повторил Томас.

    — Она существовала, — упрямо повторил литературный агент, успокаиваясь по мере того, как неистовое отчаяние переходило в усталость. — Есть и сейчас. Я держал ее в своих руках, вот здесь, — сказал он, снова закрывая глаза.

    Силы покинули его, и он обмяк в кресле.

    — Как пьеса могла попасть к вам в руки? — спросил Томас, стараясь не пустить в свой голос сомнение, защитить этого человека от заблуждения.

    — Она у меня была. — Эсколм вздохнул. — Но теперь ее нет.

    Это становилось навязчивым заклинанием, поэтому Томас попробовал зайти с другой стороны и поинтересовался:

    — Где вы ее нашли?

    — Я ее не находил, а одолжил у одного клиента, — сказал Эсколм.

    Томас так медленно сделал выдох, что получился свист. Одно дело — потерять то, что Эсколм принимал за утерянную пьесу Шекспира, и совершенно другое — лишиться того, что доверил ему клиент, считающий, будто владеет неизвестной пьесой Шекспира. Разумеется, это не так, ничего подобного просто не может быть. Но если кто-то считал иначе, хотя бы утверждал это, а затем передал пьесу на хранение своему литературному агенту!.. Неудивительно, что Эсколм на грани срыва. Это может его уничтожить.

    — Хорошо, — начал Томас. — Когда вы держали пьесу в руках в последний раз?

    Он будто помогал Куми искать ключи от машины.

    — Поселившись в гостинице, я положил ее в сейф, а час назад достал, чтобы показать вам, — ответил Дэвид и сверкнул глазами на Томаса, словно это была его вина.

    Найт отмахнулся от подобного обвинения и поинтересовался:

    — Вы держали пьесу в номере?

    — Да, — подтвердил Эсколм. — Она была вот здесь. — Он хлопнул ладонью по кровати. — В черном чемоданчике. Я принял душ, переоделся. Не могу точно сказать, когда исчезла рукопись. Я обратил на это внимание только… — Дэвид взглянул на часы как человек, не имеющий понятия, что сейчас на дворе, ночь или день. — Лишь двадцать минут назад. Но, судя по всему, она пропала, пока я был в ванной.

    Томас угрюмо окинул взглядом свидетельства разгрома. Это было делом рук отчаявшегося Эсколма, а не грабителя. Речь шла не о методичных поисках человека, который не помнит, что куда положил, а о хаосе последней надежды. Раскрытый чемоданчик валялся на кровати, выплеснув содержимое на полосатое покрывало. Если литературный агент говорил правду, то кто-то точно рассчитал момент своего появления и знал, что и где искать. Все остальные вещи в номере, в том числе бутылки шампанского, были разбросаны уже самим Эсколмом, которого охватила паника.

    — Больше ничего не пропало? — спросил Томас.

    Дэвид уставился на него и неожиданно язвительно поинтересовался:

    — Вы хотите знать, не валялись ли у меня тут какие-либо другие бесценные предметы? К примеру, неизвестный натюрморт Ван Гога или давно утерянная мраморная статуэтка Микеланджело?..

    — Значит, нет, — оборвал его Найт.

    — Именно так, — подтвердил Эсколм и снова поник.

    — В таком случае мы должны обратиться в полицию, — сказал Томас.

    — Нет. Ни за что! С таким же успехом можно позвонить в редакцию «Трибьюн». Со мной все будет кончено.

    — Тогда владельцу.

    — Снова нет, — произнес Эсколм раздельно, словно делая очередное предупреждение чрезвычайно надоедливому ребенку. — По той же самой причине.

    — Кто знал о том, что рукопись у вас?

    — Никто. Только мой клиент.

    — А кто?..

    — Я не могу вам это открыть, — сказал Дэвид.

    Томас презрительно фыркнул и заявил:

    — Может быть, мне лучше уйти?

    — Нет, — поспешно произнес Эсколм. — Не уходите. Просто я не могу вам это сказать.

    Найт взглянул на часы и предположил:

    — Об этом, конечно же, должны знать у вас в агентстве, так?

    — Нет. Сотрудники ЛАВФ имеют полную свободу. Никто не стоит за плечом, потому что мы хорошо знаем свое дело. — Он хищно усмехнулся, но его глаза оставались пустыми. — Я ни перед кем не отчитываюсь.

    — Извините, Дэвид, — сказал Томас. — Не думаю, что смогу вам помочь. Я не понимаю, почему вы обратились ко мне.

    Чтобы чем-то занять себя, он подобрал с пола бутылку шампанского и поставил ее на ночной столик. Она была полная, фольга плотно обматывала пробку, закрепленную проволокой. Спасаясь от пристального взгляда Эсколма, Томас изучил этикетку. Шампанское было французским и называлось «Сент-Эвремон реймсское». Томас о таком никогда не слышал. Он рискнул посмотреть на Дэвида.

    Вызывающий гнев литературного агента рассыпался, и, словно картинка на неисправном телевизоре, появился образ дрожащего школьника. Эсколм казался растерянным, раненым и одиноким.

    — Совсем как рассказ про Шерлока Холмса, правда? — тихо произнес он. — Запертые комнаты и пропавшие документы. «Морской договор». Помните?

    — Смутно, — признался Томас.

    Эта ссылка его чем-то встревожила, что проявилось у него на лице.

    — Вы должны мне помочь, — вдруг сказал Эсколм с мольбой в голосе.

    — Я не знаю, как это сделать.

    Это была правда, хотя на самом деле главным оказалось то, что он сам не мог сказать точно, хочет ли помогать. Такая вот ситуация ему не нравилась, и он с облегчением ухватился за возможность выпутаться из нее совершенно честно, на основании своего бесспорного неведения.

    — Ей-богу не знаю, что надо делать, — продолжал Томас. — Я сообщил бы о случившемся вашему клиенту или в полицию, но понимаю, почему вы этого не хотите.

    — Точно.

    — Сожалею, но мне пора идти. Если я еще чем-нибудь смогу вам помочь, звоните.

    Эсколм словно оцепенел. Его глаза остекленели, он кивнул, но ничего не сказал.

    — Вам плохо? — встревожился Томас. — Я хочу сказать, если нужно, чтобы я остался…

    — Даниэлла Блэкстоун, — произнес Дэвид.

    Найт задумался. Это имя что-то затронуло в его памяти, но очень смутно.

    — Она ваша клиентка?

    — Да, из пары Блэкстоун и Черч.

    Не удержавшись, Томас присвистнул.

    — Вы напрасно восхищаетесь, — заметил Эсколм. — Я не смог опубликовать ничего из того, что написала эта женщина. Она не настолько хороший автор.

    — Значит, ей невероятно везет. — Найт усмехнулся. — Не проходит недели, чтобы Блэкстоун и Черч не числились в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс».

    Эта пара писала детективные романы, действие которых происходило в Англии. Главным героем был полицейский следователь, попутно член палаты лордов, распутывающий дела со сверхъестественным душком. Томас прочитал пару книжек и нашел их неправдоподобными, но невероятно увлекательными.

    — Но ведь это Блэкстоун и Черч, так? — парировал Эсколм. — Не только Блэкстоун. Эта женщина не смогла бы написать приличную книгу, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Больше десяти лет она камнем висела на шее у Эльсбет Черч. Последнюю вещь в так называемом соавторстве они написали два года назад, а потом объявили, что в обозримом будущем каждая будет работать отдельно. С тех самых пор Блэкстоун не удалось опубликовать ни строчки. Если учесть, какой бред сейчас издается, это должно о чем-то говорить.

    — Так почему же вы взялись ее представлять? — спросил Томас.

    — Вы хотите сказать, что все остальные мои авторы ждут, когда им назвонят из комитета по Нобелевским премиям? — спросил агент, снова становясь язвительным. — Потому что, разойдясь с Черч, Даниэлла рассталась и со своим литературным агентом, а издатель великолепно скрывал, как мало в этом содружестве представляет собой собственно Блэкстоун. Вот мы за нее и ухватились. Разумеется, потребовалось всего десять минут, точнее, страниц, чтобы понять, что она мертвый балласт, и еще примерно столько же времени, чтобы ее бывший издатель предал это широкой огласке, продвигая будущие сольные работы Эльсбет Черч. Так что целых восемь месяцев я безуспешно продвигал бред, написанный Блэкстоун, стараясь найти какого-нибудь «негра», который согласился бы писать за нее, но все безуспешно. Вдруг она появляется в Нью-Йорке с пьесой, написанной, подумать только, от руки.

    Томас удивленно уставился на него. Тут что-то было не так.

    — От руки?

    — Нет, не рукой Шекспира, — успокоил его литературный агент. — Ее собственной. Сначала она заявила, что написала пьесу как ответ Шекспиру, и спросила, можно ли получить на нее авторское право. Я понял, что дамочка врет, после того как прочитал первые десять строчек. Эта женщина скорее слетала бы на Луну, чем смогла бы их сочинить. Я ей позвонил и все высказал. Она обиделась, но через неделю перезвонила сама и призналась, что не писала этого, а лишь скопировала. Оригинал принадлежит перу Шекспира, и никто не знает о его существовании. Не смогу ли я придумать, как ей получить какие-нибудь авторские права, чтобы до конца дней своих больше не нужно было писать ни одной чертовой строчки? Я объяснил, что если автор пьесы действительно Шекспир, то пьеса является общественной собственностью, и ни у кого нет на нее никаких прав, если не считать ценности самой рукописи. «В таком случае мы должны ограничить круг тех, кто ее увидит, — сказала Блэкстоун. — Я могу получить права не на саму пьесу, но на издание ее. Надо бы позаботиться о том, чтобы все шло именно так». Я ей сказал, что сначала нужно очень тихо установить, что это действительно то, о чем она говорит. Блэкстоун попросила меня заняться этим и принесла страницы, переписанные ее рукой. Она не решилась даже снять с оригинала ксерокопию, опасаясь, как бы кто-нибудь не увидел. Отдать мне оригинал она категорически отказалась, так что у меня есть только копия. Значит, любые исследования ограничиваются самим текстом, а не составом чернил, возрастом бумаги и тому подобным.

    — Кажется, я ничего не понимаю, — сказал Томас. — Пропала лишь копия, написанная рукой Блэкстоун, но она же не представляет абсолютно никакой ценности, разве не так? А оригинал по-прежнему остается у этой женщины. Так в чем же проблема?

    — Да в том, что никто не должен об этом знать! — воскликнул Эсколм. — Если где-то будет бродить другая копия, то Блэкстоун никак не сможет сохранить содержимое пьесы в тайне. Дальше, не успеешь глазом моргнуть, как все это будет выложено в Интернет, станет общественной собственностью, и никто не заработает ни цента.

    — Едва ли здесь речь может идти о больших деньгах, — начал Томас. — Определенно…

    — Вы шутите? — не дал ему договорить Эсколм, повышая голос, а потом мышцы его лица напряглись и застыли. — Год назад на аукционе издание ин-кварто «Гамлета» ушло за двадцать миллионов долларов, а ведь это пьеса, известная вдоль и поперек, дошедшая до нас во многих экземплярах нескольких ранних изданий. Вы можете представить себе, сколько будет стоить единственная сохранившаяся копия утерянной пьесы Шекспира? Я не могу. Но тут дело даже не в стоимости самой рукописи. Авторские права считаются общественной собственностью, но владелец единственной копии будет грести деньги лопатой. Издатели и киношники начнут выстраиваться к нему в очередь, только чтобы взглянуть на нее одним глазком.

    — Понимаю… — начал было Томас.

    — Ничего вы не понимаете, — снова перебил его Эсколм, и в его возбуждении прозвучала злость. — Абсолютно!.. Это же будет открытие века в области искусства. Оно попадет на первые полосы газет всего мира. Да, всего мира, — повторил он. — Потому что Шекспир — величина глобальная, краеугольный камень культуры и образования всей планеты. Неважно, если пьеса окажется посредственной или даже откровенно плохой. Плевать, оригинал ли это, написанный рукой самого Шекспира, или копия, которую сделал карандашом какой-то подросток. Новая пьеса гения!.. Если все сойдутся в том, что это действительно так, то никто не станет спорить. Меньше чем через год будет снят фильм с участием всех, о ком вы только когда-либо слышали, а от объемов продаж книг Дэну Брауну и Дж. К. Роулинг захочется плакать. Речь идет о миллиардах долларов, мистер Найт. Целых миллиардах! Эта пачка бумаги — не просто книга, а целая индустрия.

    Какой бы скептицизм ни испытывал Томас в отношении достоверности самой пропавшей рукописи, он вынужден был признать, что Эсколм прав. Если пьеса действительно принадлежит перу Шекспира, то станет золотой жилой далеко не только для одних литературоведов. Но он по-прежнему не понимал, чем должен был помочь Дэвиду и почему тот вообще обратился к нему.

    — Дело не в том, кто владеет оригиналом, — закончил Эсколм. — Он тоже будет стоить денег, но это не идет ни в какое сравнение с тем, сколько заработает тот, кто первым напечатает пьесу. Вот что главное. Такова суть проблемы. Пусть у Даниэллы Блэкстоун где-нибудь в сейфе хранится великолепное издание ин-кварто эпохи Возрождения, которое можно продать за кругленькую сумму, однако настоящие деньги даст первое современное издание и все то, что из него вытечет. Получить контроль над этим делом она может только в том случае, если никто не увидит пьесу иначе как в издании, авторские права на которое будут у нее. Теперь вы понимаете, мистер Найт? Контроль был в наших руках, и мы его потеряли. Точнее, я. Вместе с ним ушли такие деньги, о которых вы не смели даже и мечтать.

    Томас долго молчал. Весь этот разговор о деньгах его утомил, но даже если Эсколм был прав, это не снимало вопрос, не выходивший у Найта из головы еще после телефонного разговора.

    — Почему вы обратились ко мне? — настойчиво поинтересовался он. — Я никак не могу взять в толк, почему нахожусь здесь.

    — Я хотел, чтобы вы прочитали рукопись, — объяснил Эсколм. — Сказали, что вы о ней думаете. Подлинный ли это текст.

    — Я преподаю английский в средней школе! — воскликнул Томас. — Вам нужны эксперты. Академики. Те, кто пропускает выбор слов и варианты текстов через компьютер и определяет, кто что написал. Это же целая отрасль исследований, в которой я ничего не смыслю. Даже если бы рукопись сейчас лежала перед вами, я все равно ничем не смог бы вам помочь. Я ведь даже так и не дописал диссертацию, Дэвид! — сказал он, вставая и думая о том, что все это чересчур затянулось. — Извините. День сегодня выдался очень странный. Был рад снова увидеться с вами, Дэвид, но я не тот, кто вам нужен.

    Глава 8

    Найт вернулся в дом 1247 по Сикамор-стрит на самой окраине Ивенстоуна с визитной карточкой Эсколма в кармане, озадаченный, усталый, переживая неудачу, что, как он сам понимал, не поддавалось никакому объяснению. В конце концов, не Томас потерял рукопись, и никто в здравом уме не может ждать от него существенной помощи в ее возвращении.

    Если она действительно существовала.

    В этом была еще одна причина морального опустошения Найта. Как и любой учитель, он гордился успехами своего бывшего ученика, несмотря на то что Эсколм носил их так, как павлин таскает свой хвост. Однако если Дэвид лишь мошенник или, того хуже, жертва таковых, то все эти успехи ничего не стоили.

    Альтернатива — если Эсколм говорил правду — была ничуть не лучше. Допустим, он на самом деле нашел утерянную пьесу Шекспира, но вся слава, которой он мог бы добиться, будет сметена начисто тем обстоятельством, что Дэвид снова ее потерял. По жестокой иронии судьбы в тот самый момент, когда агент-павлин снова появился в жизни Томаса, ему грубо повыдергали перья. Найт не мог решить, как было бы лучше: больше не встречаться с Эсколмом или же, предполагая, что все это настоящее, получить приглашение на доверительную беседу и понаблюдать из партера за тем, как жизнь его бывшего ученика сливается в сточную канаву.

    Томаса встревожила ссылка на «Морской договор». Эсколм был прав. Этот рассказ про Шерлока Холмса очень напоминал случившееся с ним. Из запертой комнаты исчез важный документ, подозрение пало на того, кому было поручено следить за его сохранностью. Холмс принял сторону подозреваемого, доказал невиновность этого человека и нашел документ.

    Все очень аккуратно.

    Вот почему Найта обеспокоила ссылка Дэвида на рассказ Конан Дойла. Это обстоятельство слишком уж красиво делало его пострадавшим. Но вдруг это уловка? Вечер выдался таким странным не только из-за рассказа о пропавшей пьесе. Томасу казалось, что он вошел в зрительный зал в середине спектакля, что перевернутый вверх дном номер в гостинице — не более чем декорации. Что там говорил Эсколм про увлечение театром во время учебы в университете? Возможно ли, что отчаяние и паника — лишь игра, и если да, то какова ее цель?

    «Все же ты только представь себе, каково обнаружить утерянную пьесу Шекспира!» — подумал Томас.

    Эта мысль опьяняла, какой бы невозможной ни казалась. Ну да, находка принесет большие деньги при любом разрешении юридической стороны вопроса об авторском праве, но подумать только — открыть белому свету такое сокровище, поделиться им со всем миром!..

    Томас Найт, учитель-недоучка, делает величайшее открытие в истории изучения творчества Шекспира…

    Разве это не что-то? Томас обмусоливал эту мысль, наливая стакан, который позволял себе каждый вечер. Вторым он злоупотреблял крайне редко, однако сегодня был как раз тот случай.

    «Полагаю, можно делать исключение для тех дней, которые начинаются с трупа за окном кухни», — подумал Найт.

    Начиная с завтрашнего дня он погрязнет в болоте выпускных работ своего класса, так что свободного времени у него не будет до самых выходных, нравится это ему или нет.

    Это была первая неделя июня, и ребята уже чувствовали запах летних каникул, приправленный ароматами барбекю на берегу огромного озера, солнцезащитного крема и праздничных фейерверков. Надо будет только преодолеть крепостную стену контрольных и экзаменов, и они окажутся на свободе. Томас еще не до конца забыл эти запахи и то бесконечное пространство прекрасных дней, свободных от школы, о котором они возвещали, помнил полосу препятствий конца учебного года, подобную реке Стикс, которую нужно переплыть, чтобы добраться до полей Элизиума на противоположном берегу.

    Сейчас лето почти не приносило изменений в его ежедневный распорядок, разве только давало ему больше времени на чтение. Томас надеялся увидеть Куми, но сомневался в том, что она сможет позволить себе прилететь в Штаты. Даже если он сам выберется к ней, то жена, скорее всего, будет полностью поглощена работой. Найт отпил глоток виски, наслаждаясь ароматом торфа, дыма и резковатым привкусом водорослей, затем взял стакан и отправился на крыльцо задней двери, где можно было сидеть и слушать ночь.

    Дворик был крошечный, квадрат непокорного газона, ограниченный древними кустами роз, росших уже тогда, когда Томас здесь поселился, отгороженный от соседей бирючиной и остролистом. Тут было тихо и спокойно. Найт сидел на шатком крыльце со стаканом в руке и слушал крик совы, обосновавшейся на вязе в дальнем конце дворика, его главной достопримечательности. Здесь, в зеленой прохладной тени, ему казалось, что город остался за тысячу миль. Томас подозревал, что он ждет этих моментов с таким же нетерпением, как его ученики мечтают о лете.

    «Господи! — подумал он. — Какой день…»

    Невозможно было поверить, что все это — мертвая женщина, поминальная служба, Эсколм и его немыслимые утверждения — произошло в течение последних двадцати четырех часов. Даже меньше, если точнее. Такое казалось жутким, нереальным.

    «Настанет день, самый обычный, приедет Куми, мы будем сидеть в тишине и наблюдать за совой. Затем в субботу утром отправимся в город и позавтракаем в кафе „У Лулы“. Куми, как всегда, закажет яичницу с сыром, мы побеседуем о книгах, которые читаем, после чего отправимся гулять вдоль берега озера…»

    Томас не обращал внимания на звук до тех пор, пока до него не дошло, что он слышал его по крайней мере трижды. Это было слабое, краткое позвякивание, вроде крохотного колокольчика. Найт прислушался, и звук раздался снова.

    «У соседа звонит музыкальный флюгер?»

    Только если он установил его совсем недавно, к тому же ночь была безветренная.

    Томас постарался сосредоточиться и определить, откуда исходит звук. Перезвон прозвучал опять, и Найт понял сразу две вещи. Звук доносился из прохода между живой изгородью и домом. Это были шаги, хотя учитель английского не мог взять в толк, почему они сопровождаются странным позвякиванием.

    Томас очень медленно поставил стакан. Звук прекратился. Найт тихо встал и прислушался.

    Ничего.

    Он напрягся, затаил дыхание, склонил голову набок и вслушался в тишину.

    По-прежнему ничего.

    Тут звук раздался снова, на этот раз приглушенный, но так же близко. Если это были шаги, значит, тот, кто крался вдоль дома, ступал очень осторожно. Быть может, он знал, что хозяин сидит на крыльце.

    Ближайший телефон находился на кухне. Томас оглянулся вокруг. На крыльце не было ничего, кроме старого кресла-качалки и обшарпанного деревянного стола, который он уже давно собирался выбросить, да все никак не доходили руки. Больше всего походил на оружие стакан с виски.

    «Да, лучше не придумаешь. Потому что убийца, возвратившийся на место преступления, выскочит из кустов, размахивая рюмкой для коньяка…

    Заткнись и слушай».

    Пронзительный металлический звон прозвучал опять, на этот раз настолько близко, что Томас различил другие обертона, сопровождавшие его: шелест ткани, едва уловимый скрип обувной кожи, малейший намек на дыхание.

    Звуки приближались.

    Если забежать на кухню, можно будет воспользоваться телефоном или схватить нож. Не отрывая взгляда от темного треугольника зелени, где всего в пятнадцати ярдах начинался проход вдоль дома, Томас медленно сделал шаг вбок к двери на кухню. Затем еще один.

    Он проверил дверь. Она была не заперта, но решетка закрыта, чтобы не пускать в дом ночных насекомых. Найт шагнул к ней, затем снова устремил взгляд на проход. Лампа освещала только крыльцо. Тот, кто пробирался вдоль дома, мог выйти во двор, оставаясь практически невидимым. Томас уставился на тень за изгородью, большое черное пятно высотой примерно с человека, не уверенный в том, было ли оно там прежде. Он поймал себя на том, что мысленно перебирает растения, посаженные вдоль изгороди, пытаясь вспомнить, нет ли среди них такого большого, чтобы отбросить подобную тень.

    Новый звук. На этот раз не металлический звон, а хруст гравия под подошвой.

    Томас сделал еще один шаг к кухне. Телефон его больше не устраивал. Вызванная по нему помощь подоспеет слишком поздно. Найту нужно было оружие. Нащупав левой ладонью решетку, он стал искать ручку. Она ходила туго, потому как требовала смазки еще несколько недель назад. Томас нажал на нее, по-прежнему глядя на темное пятно за изгородью. Сначала ручка не шевелилась, затем повернулась с громким щелчком, дверь вздрогнула и со скрипом распахнулась.

    Томас вздрогнул от этого шума. Во дворе внезапно наступила абсолютная тишина, затем снова раздалось позвякивание, на этот раз более громкое и отчетливое, за ним последовало другое, третье.

    Неизвестный, кем бы он ни был, уносил ноги.

    Отпустив дверную ручку, Томас спрыгнул с крыльца, двумя большими шагами добрался до прохода и побежал.

    Если во дворе было просто темно, то в проходе, загороженном домом и укутанном разросшимся кустарником, царил практически непроницаемый мрак. Его собственные гулкие шаги заглушили все остальные звуки, которые мог издавать неизвестный, и Томас, переполненный нервным возбуждением и злостью, не смог осмыслить то, что произошло дальше. Он услышал еще одно слабое металлическое позвякивание, затем слишком поздно осознал, что человек в темноте остановился и обернулся, готовый его встретить.

    Наскочив с разбега на неизвестного, Томас основательно получил кулаком в подбородок. Он так и не увидел атаки, на которую набежал с такой силой, что голова отлетела назад, а ночная темень словно озарилась белой вспышкой молнии. Для того чтобы остановить такого крупного мужчину, как Найт, требуется хороший удар, но этот как раз был таким. Отлетев к стене, Томас постарался сохранить равновесие, но крепко схлопотал ногой в живот. Сквозь шок и боль он услышал тихий звон металла на ботинке, попавшем в цель, после чего осел на землю, стараясь сделать вдох, мысленно крича от ужаса, поскольку воздух упрямо не шел в грудь. С пустыми легкими Найт повалился, не замечая ничего, кроме отчаянной агонии своего тела.

    Глава 9

    Вероятно, он лишь несколько секунд пролежал без дыхания на бетонной дорожке, но этого времени хватило, чтобы нападавший скрылся, не переходя на бег. Томас слышал удаляющиеся позвякивающие шаги и ощущал лишь немую злость на себя самого за собственную бестолковость. Позднее он испытал облегчение, что убийца — если это действительно был он — не вернулся и не сделал с ним то, что сотворил с той женщиной. В конце концов, Найт ничем не смог бы ему помешать.

    Он позвонил куда следует и, когда приехал полицейский в форме, рассказал ему о случившемся. Говорить было особенно не о чем, и единственная существенная подробность — что у нападавшего на обуви были колокольчики — не произвела на копа никакого впечатления.

    — Когда человек в стрессе, ему кажется, что он слышит самые разные странные звуки, — сказал тот. — Особенно если он выпил.

    — Но вы это отметьте, хорошо? — попросил Томас.

    — Колокольчики… на… обуви, — записал полицейский. — Вы довольны?

    — Конечно, — сказал Найт, сознавая, что от этой подробности не будет никакого толка.

    Томас понимал, что у полиции и без него работы хватает, но его все равно переполняло отчаяние и, если быть честным, страх. По всей вероятности, нападавший имел какое-то отношение к мертвой женщине с разными глазами. Если так, кто поручится, что он не вернется?

    Томас постарался заснуть, но постоянно просыпался, убежденный в том, что ему что-то слышится. В пять утра, измученный и выжатый, он отказался от дальнейших попыток, принял душ, почитал и в шесть с небольшим отправился в магазин на Грин-Бей-роуд. Было еще очень тихо, что ему нравилось. Томас любил покупать продукты, но крайней мере тогда, когда знал расположение товара в магазине, а здесь дело обстояло именно так. У него было два способа совершать покупки, и он обычно последовательно прибегал к ним в каждое посещение магазина. Первый заключался в том, чтобы быстро, по-деловому наполнить тележку тем, что не нужно искать и выбирать, — молоком, соком, яйцами, хлебом и так далее. Покончив с этим, Томас расслаблялся и переходил к приятной части — изучению мяса и овощей, мысленному составлению меню и рецептов ужинов на ближайшие несколько дней. Холодильник и морозилка у него были не такие большие, как ему хотелось бы, поэтому процесс требовал не только воображения, но и самодисциплины.

    Томас любил поесть, хотя и не стал тем, что некоторые называют рабом желудка, кстати, не только потому, что терпеть не мог это выражение. У него, как ему нравилось думать, был эклектический вкус. Он мог по достоинству оценить и гамбургер из ресторана быстрого обслуживания, хотя на ужин с большей радостью съел бы свиную лопатку, зажаренную в духовке, пирожки с тыквой, печеные артишоки с грибами и салом в ресторане «Авек» на Рэндольф-стрит в Чикаго. Томас был не гурман, а просто энтузиаст.

    Он выбрал несколько початков кукурузы. Похоже, с поставками дела были плохи, но Найт не мог сказать, из-за засухи или наводнения. В последнее время и то и другое случалось достаточно часто. Он взял свиное филе, предлагаемое по специальной цене, решив пожарить его с розмарином и тмином из собственного сада, и подобрал подходящее пиво. В винах Томас разбирался плохо и не мог позволить себе развивать эрудицию в этом отношении. Вот в пиве он знал толк. Найт взял цыплят, бобы и сырокопченую колбасу, а затем отправился выбирать фрукты. Больше всего ему приглянулись персики и нектарины. Он взял по несколько штук, добавил к ним зеленый салат, помидоры, кедровые орешки и бутылку экстранатурального оливкового масла. Как что-то может быть экстранатуральным? На этом Томас наконец остановился. Самым главным было даже не наполнение сумок продуктами. Ему удалось хоть в какой-то степени восстановить ощущение нормальности.

    Домой Томас вернулся к семи часам и только закончил разгружать машину, как увидел в окне гостиной мигающие синие огни. Он уже был на полпути к входной двери, когда раздался звонок. Хотя он и заметил подъезжающую к дому полицейскую машину, этот звук заставил его вздрогнуть.

    Открыв дверь, Найт увидел на пороге женщину в форме, которая стояла к нему спиной и рассеянно оглядывала улицу. Она обернулась, бледная и неулыбчивая. Лейтенант Полински. У нее было длинное овальное лицо, широкий рот с тонкими губами и непокорная копна черных волос. Ей было лет тридцать с небольшим, но глаза и телосложение подошли бы пожилой женщине.

    — Доброе утро, мистер Найт, — сказала Полински. — Я могу заглянуть на минутку?

    — Конечно.

    — Похоже, у вас выдался бурный вечер. Как вы себя чувствуете?

    — Все в порядке.

    — Расскажите о том, что случилось.

    Томас изложил всю историю, хотя говорить особенно было нечего.

    Когда он закончил, следователь только кивнула и произнесла серьезным голосом:

    — Вы поступили не слишком благоразумно, бросившись за ним в погоню, тем более если вам показалось, что это убийца.

    — Знаю, — согласился Томас. — Просто я… Кто-то рыскал у меня во дворе. Не знаю, я вышел из себя.

    — Все же вы поступили безрассудно.

    — Да, такой уж я, — усмехнулся Томас. — Само безрассудство.

    — Это не игра, мистер Найт, — Полински пристально посмотрела на него. — Речь идет о расследовании убийства, и вы могли впутаться в очень серьезные неприятности. Такие, после которых больше не просыпаются. Вы понимаете, что я хочу сказать? Давайте попробуем впредь быть чуточку более осторожным и благоразумным, хорошо?

    — Ладно, — согласился Томас.

    Полински еще раз смерила его взглядом, убежденная в том, что он ничего не понял, затем пожала плечами и сообщила:

    — Наши сотрудники обходят соседние дома и проверяют, может быть, кто-нибудь что-то видел. Они начали еще вчера.

    — Да, — пробормотал Томас, не зная, как к этому отнестись. — Верно. Боюсь, сам я больше ничего не вспомнил. Но после вчерашнего вечера я рад, что полицейские где-то рядом.

    — Вы по-прежнему уверены, что не знаете убитую женщину?

    — Да.

    — Хорошо, — сказала Полински.

    Она показалась Томасу необычайно настороженной. У него мелькнула мысль, почему с ним беседует следователь, ведущий дело, в то время как опрос соседей доверен простым полицейским с улицы.

    — Имя Даниэллы Блэкстоун говорит вам что-нибудь?

    — Писательница? Это она и есть убитая женщина? — Томас ошеломленно уставился на нее.

    — Совершенно верно, — подтвердила Полински, спокойно выдержав его взгляд. — Вы ее знали?

    Какое-то мгновение Томас не знал, что сказать, потом все же ответил:

    — Только по книгам.

    Глава 10

    Найт понял, что это не тот ответ, который от него ждала следователь. Ему на какое-то время удалось убедить себя в том, что эти слова честны, пусть и в очень ограниченном смысле, но он сознавал, что на самом деле выдал отговорку. Казалось, Полински что-то заподозрила в его колебаниях. Она ушла, но Томас не сомневался в том, что офицер полиции вернется. Неслучайно Даниэлла Блэкстоун умерла рядом с его домом, особенно если у нее в кармане лежал адрес, а литературным агентом оказался бывший ученик Найта.

    То, что было странным и пугающим в том смысле, в каком страшат кошмарные сны, пока человек не очнется, внезапно стало значительно мрачнее, гораздо тревожнее. То, что прежде казалось серией загадочных, но не связанных между собой событий — мертвая женщина, безумная одержимость Эсколма, ночной гость во дворе, — теперь с жуткой очевидностью становилось частями одного целого.

    Его подставил Эсколм. Только так. Именно он дал этой женщине его имя. Она хотела обратиться к кому-нибудь вне круга официальных шекспироведов, к тому, кто не станет отнимать у нее право собственности, чтобы тем самым заработать себе имя в научном мире, и Дэвид направил ее к нему, Томасу. В результате она была убита на пороге его дома, а Эсколм скрыл то, что ему было известно о ее смерти, и то, что он уже впутал Найта в это дело. Возможно, и кое-что еще, кое-что похуже.

    «Совсем как рассказ про Шерлока Холмса, правда? — сказал тогда Эсколм. — Запертые комнаты и пропавшие документы. „Морской договор“».

    — «Морской договор», твою мать, — пробормотал Томас.

    Все оказалось обманом. Надо было выяснить, с какой целью это делалось.

    Томас позвонил в «Дрейк».

    — Соедините меня с номером постояльца. Его зовут Дэвид Эсколм.

    — Сэр, будьте добры, зачитайте по буквам.

    Раздраженно проделав это, Найт стал дожидаться гудков телефона в номере, но вместо этого снова услышал голос оператора:

    — Сожалею, но у нас в гостинице не зарегистрирован человек с таким именем.

    Раздражение возросло, теперь приправленное чем-то наподобие беспокойства.

    Положив трубку, Томас заставил себя оторвать взгляд от часов.

    Тут что-то было не так. Поставив на стол кружку с кофе, Найт быстро пересек комнату и вышел на улицу.

    Полински и других полицейских нигде не замечалось. Работа на месте преступления, начавшаяся рано утром, уже завершилась. Часть тротуара по-прежнему отгораживала желтая лента, но теперь там никого не было. Выудив из кармана визитную карточку Полински, Томас вернулся в дом.

    На звонок следователь не ответила. Томас не воспользовался предложением автоответчика обратиться к другому сотруднику.

    Вместо этого он дождался, когда включится запись, и сказал:

    — Это Томас Найт из дома двенадцать сорок семь по Сикамор. Мы с вами говорили сегодня утром. Я хочу кое-что добавить относительно убийства Блэкстоун. Скорее всего, это несущественно, но, пожалуйста, перезвоните мне.

    Продиктовав свой номер, Томас положил трубку.

    Он понимал, что идет на попятный. Найт делал это не потому, что не хотел быть причастным, что для него оказалось бы неудобным попасть под следствие. Томас даже представить себе не мог, что он сам или один из его бывших учеников мог оказаться виновным — пусть и косвенно — в смерти женщины.

    Затем Найт позвонил в пять разных компаний, занимающихся установкой охранной сигнализации, и поинтересовался ценами. У него никогда прежде не было ничего подобного, он просто не видел в этом необходимости. Внезапно ему захотелось установить сигнализацию у себя дома, причем как можно быстрее.

    Глава 11

    Томас самую чуточку опоздал в школу, и ученики уже начали беспокоиться. Он постарался сделать все возможное, чтобы совладать со своими мыслями, привлечь внимание класса, но никак не мог сосредоточиться и поймал себя на том, что то и дело обращается к той самой книге для учителя, которую обычно довольно напыщенно называл противоядием к учению. «Итак, теперь, когда мы сами составили ответы, давайте сверимся с противоядием к учению…» В конце первого урока Томас извинился за свою рассеянность и пообещал ученикам на следующий день снова быть самим собой. Те закивали с серьезным видом, многозначительно переглядываясь.

    «Они знают, что ты говорил с полицией. Может быть, им даже известно, почему так случилось».

    Временами Томас жалел, что нет государственного экзамена, который проверял бы способность ребят проникнуть в самое сердце загадок и тайн школы. Его ученики получили бы на нем только самые высокие оценки.

    В обеденный перерыв Найт проверил ящик речевой почты. Там было три сообщения. Два от компаний по установке охранных сигнализаций с вопросами об устройстве дома и о том, подготовлено ли жилье к работе. Томас не знал, что подразумевается под этим словом, но перезвонил и сказал, что дом, наверное, не подготовлен. Ему ответили, что это увеличивает стоимость работ. Найт заявил, что ничего не имеет против, и договорился о том, чтобы представители обеих компаний приехали к нему в выходные.

    Третье сообщение было от Полински с просьбой перезвонить. Томас так и сделал, и на этот раз следователь ответила после первого же гудка.

    — Это Найт, — сказал он.

    — У вас есть для меня какая-то информация? — деловым тоном поинтересовалась Полински.

    — На самом деле я не уверен. Все совершенно недоказуемо. Скорее, речь идет просто о странном совпадении…

    — Говорите, — остановила его Полински.

    Томас рассказал все: о звонке Эсколма, о встрече в «Дрейке», о панике своего бывшего ученика из-за потери пьесы Шекспира и его утверждении о том, что она принадлежала писательнице, которая была убита рядом с домом Найта. Когда он закончил, в трубке наступило молчание, и Томас стал ждать, что его вежливо поблагодарят и тактично пошлют к черту.

    — Эсколм? Вы можете прочитать фамилию по буквам?

    Томас сделал, как ею просили, и последовала новая пауза.

    — Утерянная пьеса Шекспира? — наконец спросила Полински. — На ваш взгляд, это вероятно?

    — Пожалуй, нет. Нет, — сказал Томас. — Но я в этом мало смыслю.

    — Похоже, этот Эсколм думает иначе, — заметила следователь. — Что-нибудь еще?

    — Кажется, это все.

    — Буду держать с вами связь, — сказала Полински, заканчивая разговор.

    В учительской Томас раскрыл «Трибьюн» и начат рассеянно листать газету, ища что-нибудь про убийство. Вдруг его взгляд упал на одно слово в заголовке маменькой статьи из раздела «Жизнь».

    Шекспир.

    Тревога вспыхнула, но тотчас же погасла, как только Томас прочитал заметку. Это не имело никакого отношения к кошмарным событиям последних дней. Просто как раз сейчас в Чикаго проходила международная конференция, посвященная творчеству Шекспира. Восемьсот с лишним литературоведов со всего мира съехались сюда, чтобы выступать с докладами и обсуждать их. Томас слабо улыбнулся. Сам он бывал на подобной конференции, когда учился в университете. Она проходила в Бостоне. Найт нашел ее впечатляющей, пугающей и абсурдной.

    Разумеется, глупо было думать, что конференция каким-то образом связана с только что случившимися событиями. Она была запланирована за многие месяцы, даже годы до них. Томас выпал из этого мира больше десяти лет назад, точнее, вообще не был его частью с тех самых пор, как забросил свою докторскую диссертацию, когда она была готова лишь на четверть. Однако, будучи преподавателем английского языка и литературы, он не мог полностью расстаться с Шекспиром, хотя порой ему каталось, что это великий писатель не хочет покидать его. Теперь конференция вернулась в город, где он жил, и Томас не мог удержаться от мысли, что это не случайно. Какая-то связь должна была быть.

    Оторвавшись от газеты, Найт нахмурился, принимая решение. Он уйдет из школы сразу же после окончания занятий и направится на конференцию. Томас снова заглянул в газету, чтобы узнать, где проходят заседания, и у него перехватило дыхание.

    Гостиница «Дрейк».

    Естественно…

    Глава 12

    Томас приехал в гостиницу, так и не получив никаких известий ни от полиции, ни от Эсколма, однако после обеда он почти не думал об этом. Его будоражила мысль присутствовать на конференции, посвященной творчеству Шекспира. Несомненно, там будут люди, которых он знает если не в лицо, то по имени, хотя первое также нельзя было полностью снимать со счетов. Приехали динозавры, по-прежнему корпящие над науками, которые все остальные забросили еще лет тридцать назад, молодые выскочки, говорящие на непонятном жаргоне, бардопоклонники[4] — как правило, актеры-неудачники — и те, кто бездумно ими восторгается. Что самое главное, он снова окунется в прежнюю энергию, в увлекательные ученые диспуты, в восторг новых открытий, но также в мелочные придирки и хвастовство, в высокомерие и педантичность, в выводящую из себя политкорректность, граничащую с фанатизмом, и в агрессивный карьеризм стервятников, готовых наброситься на того, кто скажет какую-нибудь немыслимую глупость. Это будет все равно что заглянуть на собственные похороны.

    «И порадоваться тому, что ты уже умер», — мрачно усмехнувшись, подумал Томас.

    Быть может, и так, если это означает расставание с научным миром.

    На этот раз в «Дрейке» царила другая атмосфера. Найт понятия не имел, что надеется здесь найти, но вошел уверенно, как свой человек. Один вестибюль был отдан под выставку книг, в другом происходила регистрация участников. Томас направился во второй зал.

    Два десятка ученых выстроились в очереди к трем столикам, разбитым по алфавиту. Зарегистрированным участникам выдавались программы и бирки с фамилиями. Для того чтобы свободно проходить на заседания, Томасу нужно было получить то или другое. Подойдя к ближайшему столику, он притворился, будто изучает буквы «Р — Я», словно сомневаясь, под какой окажется его фамилия, при этом как бы случайно положив руку на незаполненную пластиковую бирку. Накрыв ее ладонью, Найт направился прямиком в ближайший туалет.

    Закрывшись в кабинке, он написал свою фамилию на листе из тетради, вставил его в пластиковую обложку, после чего деловито вернулся в зал регистрации, подошел к столику «А — И» и с виноватым видом протиснулся мимо очереди.

    — Извините, — обратился Томас к замученной студентке, сидевшей за столиком. — Кажется, я потерял свою программу. Не возражаете?..

    — Берите, — сказала девушка, кивая на стопку коричневых брошюр.

    Томас удалился, довольный собой, листая программу и выбирая заседание, которое можно будет посетить сегодня вечером.

    — Найт? Томас Найт?

    Он быстро обернулся. В нескольких шагах от него стоял мужчина лет шестидесяти с лишним, с лицом ищейки и большими влажными глазами. Через плечо у него висела сумка с переносным компьютером. Он был одет по профессорской моде, в лилово-розовый твидовый костюм, который пятьдесят лет назад, вероятно, считался обязательным. В проницательном взгляде крупного мужчины с плечами защитника американского футбола и посеребренными сединой волосами сквозило что-то похожее на недоверие. Томас сразу же припомнил этого человека.

    — Здравствуйте, профессор Дагенхарт, — сказал он, подавляя панику по поводу того, что его так быстро узнали, но радуясь тому, что это сделал Дагенхарт. — Как поживаете?

    — Замечательно. — Пожилой ученый улыбнулся, однако с его лица не сходило недоумение. — А вы как? Никак не мог подумать, что снова встречу вас здесь, — сказал он, крепко пожимая Томасу руку.

    «Под „здесь“ он имел в виду не Чикаго и не гостиницу, а конференцию по изучению творчества Шекспира», — догадался Найт.

    Местонахождение не имело значения. Мероприятие будет в общем и целом приблизительно одним и тем же, независимо от того, в каком городе оно проводится. Большинство участников не увидят ничего, помимо стен гостиницы.

    — Мой родной город, — робко произнес Томас. — Решил посмотреть, что к чему.

    Он поймал себя на том, что вернулся к школьному жаргону, стал говорить совсем как его ученики.

    — Значит, вы не выступаете с докладом? — спросил Дагенхарт.

    — Господи, что вы, — искренне ответил Томас, о чем сразу же пожалел. — Просто хочу посмотреть, что нынче горяченького в шекспироведении.

    Дагенхарт улыбнулся, услышав эту фразу, но как-то сухо, насмешливо, поэтому Найт поспешил заполнить паузу и спросил:

    — Господин профессор, а вы?

    — Нет, я не выступаю с докладом, если вы это имели в виду, — ответил Дагенхарт. — Я принимаю участие в работе семинара по вопросам пола в ранних комедиях.

    — Замечательно, — сказал Томас, кивая так, словно ничего более увлекательного нельзя было придумать, стараясь подобрать какую-нибудь умную реплику, произвести впечатление, как будто он опять был студентом.

    — А вы по-прежнему преподаете в школе? — спросил Дагенхарт все с той же слегка недоуменной улыбкой, словно Томас заявил, что он верхолаз или укротитель львов.

    — Расплачиваюсь за свои грехи, — усмехнулся Найт.

    — И никаких мыслей закончить докторскую?

    — Господи, никаких, — чересчур горячо выпалил Томас. — Я хочу сказать, мне нравится преподавать в школе, кажется…

    — Что вы делаете мир чуточку лучше? — насмешливо спросил Дагенхарт.

    — В общем, да, — согласился Томас, стараясь не допустить в свой голос обиду. — Хотя бы самую малость. Сами понимаете.

    — Что ж, наверное, кто-то должен находиться в передовых окопах, — сказал Дагенхарт. — Вы для этого подходите лучше многих. Однако я ума не приложу, как вы с этим миритесь.

    — С чем?

    — С ленью. С узаконенной посредственностью. Со всеми этими чертовыми тестами, доказывающими то, что всем нам и так прекрасно известно: никто ничему не учится и никому нет до этого никакого дела.

    — Нет, — возразил Томас. — Все не так плохо. Я хочу сказать, что работаю в хорошей школе. Если любить свой предмет и учеников…

    Какая-то женщина тронула Дагенхарта за плечо, и он обернулся. Ей тоже было за шестьдесят, высокая, с налетом царственности в осанке. Каким-то образом этой даме удалось вообще не заметить Томаса.

    — Мы уже идем, — произнесла она скучающим тоном, с сильным британским акцентом.

    — Да, — опомнился Дагенхарт. — Я вас догоню. — Спохватившись, он сказал: — Это Том Найт. Мой бывший студент. Теперь преподает в средней школе.

    — Вот как? Неужели? — заявила «императрица». — Как это благородно с вашей стороны.

    Томас кивнул, улыбнулся и прочел имя на бирке, приколотой на лацкане. Катрина Баркер.

    У него отвисла нижняя челюсть.

    — Мисс Баркер, — пробормотал он. — Я в восторге от вашей книги. Честное слово… замечательная.

    — Вы имеете в виду мою последнюю работу? — спросила женщина.

    — Вероятно, нет, — признался Томас. — Ту, которая посвящена городской комедии.

    — Боже!.. — Она небрежно махнула рукой. — Это все было в прошлой жизни. Я уже давно не занимаюсь данной темой, но рада, что книга вам понравилась.

    — На мой взгляд, она просто прекрасная. Ваш анализ религии в творчестве Джонсона и Миддлтона…[5]

    Взглянув на часы, Дагенхарт снова обратил свои влажные проницательные глаза на Томаса и заявил:

    — Что ж, рад был снова увидеться с вами, Найт. Всего хорошего.

    Баркер изобразила сочувствующую улыбку, и ее взгляд наполнился добротой. Томас развел руками и покачал головой, показывая, что он все понимает. Эта важная персона занята, в то время как он сам…

    Баркер направилась следом за Дагенхартом. Они пересекли вестибюль и прошли через двустворчатые двери в конференц-зал. Томас остался стоять один, листая программу, словно знал, что делает, имел полное право находиться здесь.

    У него хватило достоинства не сесть рядом с Дагенхартом, хотя он постоянно бросал в его сторону взгляды, словно ожидая, что тот обернется и улыбнется, предложит посидеть в баре, вспоминая былое. Однако прошлого не вернешь, и Томас, слушая доклады, все больше укреплялся в мысли, что научный мир забыл про него и ушел далеко вперед. Не он отверг академическую науку за ее изощренную мелочность и ограниченность, а она оттолкнула его.

    Томас жалел о том, что не смог сказать ничего умного Катрине Баркер, которая, на его взгляд, была по-настоящему талантлива. Она относилась к тем ученым, чьи работы преображают взгляды на пьесу и контекст, в котором это творение родилось. Ему хотелось броситься покупать ее последнюю книгу, просто чтобы можно было вернуться и поговорить о ней, но он понимал, что не сделает ничего подобного.

    Сессия была пленарной, поэтому конференц-зал оказался заполнен. Всем троим докладчикам, двум мужчинам и одной женщине, было лет под сорок, внешне они напоминали могущественных управляющих какой-нибудь корпорации с Западного побережья. Томас мало понимал из того, о чем они говорили. Время от времени он улавливал блеск поворотных точек, причем сам лексикон редко ставил его в тупик, так что он не мог списать все на сложный теоретический жаргон. Найт просто не понимал, о чем идет речь. Сам Шекспир редко упоминался в докладах — пара ссылок на «Короля Лира» в одном, несколько строк из «Двенадцатой ночи» в другом, — словно подразумевалось, что пьесы читали все. Вместо этого доминировали исторические подробности о каких-то никому не известных людях и событиях, точнее, условиях. Слушатели воспринимали все это как имеющее самое непосредственное отношение к теме конференции. Они восторженно рукоплескали, а когда секретарь объявил, что теперь можно задавать вопросы, стали с умным видом кивать друг другу и перешептываться.

    — Все это очень хорошо, — сказал молодой парень в черном, вскакивая с места. — Но при условии, что пьесы были написаны Уильямом Шекспиром, человеком низкого происхождения, малообразованным, не совершавшим дальних путешествий и не бывавшим при дворе…

    В зале раздались громкие стопы, многие стали выразительно закатывать глаза.

    — Должен вам напомнить, что это конференция, посвященная творчеству Шекспира, — вмешался секретарь. — Этим именем мы называем человека из Стратфорда-на-Эйвоне…

    Раздались громкие аплодисменты и одобрительные крики. Парень в черном продолжал что-то бормотать, ссылаясь на графа Оксфордского и настаивая на том, что сын стратфордского перчаточника не мог творить поэзию, наполненную такой утонченностью и знанием мира…

    Томас поспешно бежал из зала.

    Покинуть конференцию вообще означало бы признать свое поражение или, что хуже, неудачу в более крупных масштабах, но Найт не желал слоняться в кулуарах в надежде пристать к какой-нибудь группе умных людей, знающих друг друга на протяжении многих лет и воспринимающих конференции как возможность снова встретиться. Он направился в бар. По крайней мере, со стаканом в руке Томас будет производить впечатление человека, у которого есть какое-то занятие.

    «Золотой петух» был обит темным деревом, в зале стояли красные кожаные кресла. Томасу захотелось выпить джин с мартини, но затем он решил не расходовать то, что обычно откладывал на ужин, и заказал пива. Не успел он отхлебнуть два глотка, как поднял взгляд, уверенный в том, что на него пристально смотрят. У главного входа стояла Полински. Она застыла совершенно неподвижно, глядя на Томаса так, словно уже давно была здесь, изучая его. У нее на лице Найт увидел что-то похожее на скептицизм, даже на неприязнь, и его рука, поднятая было в приветливом жесте, остановилась на полдороге.

    Поколебавшись еще мгновение, Полински неторопливо приблизилась к Томасу, не отрывая от него взгляда, и сказала:

    — Добрый вечер, мистер Найт. Что привело вас сюда?

    — Конференция, посвященная творчеству Шекспира, — ответил Томас, похлопав по программе, лежащей на столике рядом с кружкой пива. — Это как раз то, чем я когда-то занимался. Вот и решил заглянуть — посмотреть, может быть, встречу старых знакомых.

    — Например, Дэвида Эсколма? — Полински по-прежнему стояла рядом со столиком.

    — Он сегодня утром выписался из гостиницы, — сказал Томас. — Разве я вам не говорил?

    — Нет.

    — Значит, вы пришли сюда, чтобы встретиться с ним? Сожалею. Я бы избавил вас от хлопот.

    — Ничего страшного.

    Она по-прежнему сосредоточенно, задумчиво смотрела на него. Томас пододвинул ей стул, Полински медленно уселась напротив, как-то странно, неестественно двигаясь, словно обращалась с чем-то дорогим и хрупким. Она положила руки на стол. У нее были большие руки с грубой кожей и неухоженными ногтями.

    — Значит, вы занимались творчеством Шекспира в Бостонском университете, — сказала Полински.

    Томас начал было кивать, затем спохватился и констатировал очевидное:

    — Вы навели обо мне справки.

    — Скажем так, за многие годы вы оставили за собой обширный след.

    Это замечание могло быть шутливым, однако глаза офицера полиции говорили обратное.

    — Человек должен высказывать то, что у него на уме, — сказал Томас и отпил глоток пива.

    В свое время у него имелась привычка выплескивать все, что он думал о городе и системе образования, любому, кто был готов его слушать, особенно журналистам. В основном эти речи оказывались очень нелицеприятными, нередко подпитываемыми разочарованием и чувством неудачи. В конце концов после одного подобного заявления Томас лишился работы. Почти на целый год.

    — В прошлом году вы попали в газеты не за высказывание того, что у вас на уме, — заметила Полински.

    — То был другой случай, — согласился Томас.

    Странные события, произошедшие на Филиппинах в прошлую Пасху, попали на первые полосы. Газеты рассказали не все, но история о том, что обнаружил Найт, распутывая обстоятельства смерти своего брата, привлекла большое внимание. В школе Томас наотрез отказался обсуждать причудливое сочетание вооруженных фанатиков и древней археологии, которое привело его из Италии в Японию, и кровавые события на берегу того филиппинского островка, где умер его брат и где все наконец завершилось, но город запомнил своего героя. Едва ли можно было ожидать обратного, после того как Томас побывал в самой гуще таких сенсационных событий.

    По иронии судьбы эти самые приключения круто перевернули его жизнь. Без них он ни за что не смог бы вернуться на прежнее место работы, не восстановил бы отношения с Куми. Утрату брата помогло пережить то, что эта смерть повлекла за собой столько положительных последствий.

    Выдержав пристальный взгляд Полински, Томас пожал плечами и сказал:

    — Если вы полагаете, что я охотник за известностью, стремящийся любым способом пережить прошлогодние пятнадцать минут славы, то ошибаетесь. Вам известно, что в прошлом году мне пришлось через многое пройти. Да, все это действительно было таким страшным, безумным, как изобразили в газетах. Но я вам говорю, что не искал ничего подобного и уж определенно не отклика бульварной прессы. Если бы можно было променять все это на жизнь моего брата и друга, я сделал бы это без колебаний.

    Выслушав его, Полински кивнула, отступая, однако ее сдержанность осталась.

    — Расскажите мне про Эсколма, — попросила она.

    — Учился он хорошо, — начал Томас. — Окончил школу уже много лет назад. Светлая голова. Трудолюбивый. В социальном плане несколько… неуклюжий. Его никак нельзя было назвать всеобщим любимцем. Со спортом не дружил. Лицо прыщавое. Но, как я уже говорил, парень усваивал все на лету. Получил отличный аттестат. Я написал ему хорошую рекомендацию. Он обратился в несколько престижных колледжей и поступил в Бостонский университет на факультет английской литературы. Дэвид прислал мне одно или два письма. Обычные тексты «спасибо за то, что вдохновили меня», какие я получаю время от времени, затем… больше ничего. У меня не было никаких вестей от него лет восемь, до тех пор, пока он не позвонил мне вчера и не сказал, что хочет со мной встретиться.

    — Эсколм называл вам свой адрес?

    — Домашний — нет, но он дал мне свои рабочие координаты.

    Достав бумажник, Томас вытащил визитную карточку ЛАВФ. Полински мельком взглянула на нее, но не взяла. Она по-прежнему держалась настороженно, словно испытывала Найта.

    — Значит, Эсколм утверждает, что у него была утерянная пьеса Уильяма Шекспира, которую он получил от Даниэллы Блэкстоун?

    — Да, «Плодотворные усилия любви».

    — Вы ему поверили?

    — Даже не знаю, что сказать, — признался Томас. — Эсколм говорил, что они с Блэкстоун собирались опубликовать эту пьесу и получить авторские права на единственное современное издание. Вообще-то они действительны в течение ограниченного времени, кажется, в Соединенных Штатах это семьдесят лет после смерти автора. Потом произведение становится общественной собственностью. Тогда авторские права можно оформить только на какое-то определенное издание. Даже если бы у Шекспира в настоящее время были потомки, каковых у него нет, они больше не получали бы ни гроша за его пьесы.

    — Выходит, Блэкстоун хотела издать пьесу, не допустив утечки оригинала? — спросила Полински. — Такое возможно?

    — Понятия не имею. Кажется, писателям иногда удается сохранить в тайне свои работы до самого выхода их в свет. Однако в данном случае ценность книги определялась бы тем, действительно ли ее написал Шекспир. Блэкстоун нужно было получить подтверждения экспертов, но для этого ей пришлось бы обратиться к ученым, и любой из них мог допустить утечку информации. Как только оригинальная рукопись увидит белый свет, скажем, будет ксерокопирована или окажется выложена в Интернете, сама пьеса станет общественной собственностью и изданию, подготовленному Блэкстоун, придется конкурировать с другими. Я так думаю. Эсколм не упоминал о том, что эта дама хоть что-то смыслит в творчестве Шекспира, следовательно, можно предположить, что ее публикация должна была стать лишь базовой. Если бы настоящие шекспироведы смогли бы подготовить свои издания, ее книга потеряла бы всякую ценность. Поэтому все нужно было сохранить в тайне.

    — А как насчет независимой экспертизы? — спросила Полински. — Нельзя же ведь просто сказать, что эту вещь написал Шекспир, так?

    — Допустим, издатель считал возможным искренне сделать подобное заявление. Не думаю, что ему грозили бы какие-либо неприятности, если бы впоследствии выяснилось, что он ошибся. На мой взгляд, Блэкстоун и Эсколм намеревались быстро издать пьесу как принадлежащую перу Шекспира. Пусть ученые ломают копья, споря о ее подлинности, а они тем временем гребли бы деньги с продаж. Если только с вопиющей очевидностью не было ясно, что пьеса не принадлежит перу Шекспира, парочка успела бы заработать приличную сумму, прежде чем все закончится. Но пока оставались бы сомнения в достоверности, они разрабатывали бы эту золотоносную жилу. Если бы в поддержку подлинности высказалось достаточное количество именитых ученых, деньги текли бы рекой, по крайней мере до тех пор, пока не появились бы другие, более качественные издания, на что, вероятно, потребовались бы годы.

    — Для учителя средней школы вы весьма неплохо разбираетесь в таких вопросах.

    — В основном я узнал все это от Эсколма, так что вы можете сами спросить его при встрече.

    — Хорошо, — сказала Полински, и легкий язвительный скептицизм снова проявился в выражении ее вытянутого лица и тонкогубого, широкого рта.

    — В чем дело? — спросил Томас. — Вы уже говорили с ним?

    — Нет, — ответила следователь. — Больше того, мы понятия не имеем, где он.

    — Вы звонили в литературное агентство «Вернон Фредерикс»? — спросил Томас, кивая на визитную карточку.

    — Да, — подтвердила Полински, наконец улыбнувшись как-то мрачно, без всякого веселья, а ее глаза остались жесткими и немигающими.

    — И?..

    — Тут-то и начинается самое любопытное.

    — То есть? — нахмурился Томас.

    У него начинало складываться впечатление, что с ним обращаются как с игрушкой.

    — Там никогда не слышали об Эсколме.

    — Что?

    — Он там не работает и никогда не числился. Никто по имени Дэвид Эсколм не регистрировался в этой гостинице. Никогда. Так что теперь вы видите, почему все это так любопытно, — снова улыбнулась она.

    Глава 13

    У него возникло такое ощущение, будто он вошел в комнату и обнаружил, что стоит на потолке.

    — Нет, — повторил в третий раз Томас, — Эсколм. Повторяю по буквам: Э-С-К-О-Л-М. Имя Дэвид. Вчера вечером он жил у вас в триста четвертом номере.

    — Сожалею, сэр, — ответила администратор. — Такого человека у нас не было. В архиве нет никого с такой фамилией.

    — Но я приходил к нему, — настаивал Томас.

    — Он не был зарегистрирован в этом номере.

    — Однако, когда сегодня утром я звонил вам, мне сказали, что он выписался.

    — Если вам действительно так ответили, то наша сотрудница допустила ошибку, — сказала администратор, оглядываясь на Полински. — Подозреваю, на самом деле она сказала, что такой человек у нас не зарегистрирован, а вы предположили, что он выписался. Мы очень внимательно следим за тем, чтобы не разглашать информацию личного характера о наших постояльцах.

    Томас понимал, что эта женщина, скорее всего, права, но не хотел сдаваться.

    — Хорошо, — сказал он, отходя от стойки и глядя через плечо на Полински. — Идемте со мной.

    Следователь молча прошла за ним к лифту. Она ничего не скачала, когда они поднялись на третий этаж, вышли из кабины и прошли по коридору к номеру 304. Томас громко постучат в дверь.

    Тотчас же внутри послышались звуки, и Томас торжествующе обернулся к Полински, убежденный в том, что сейчас будет доказана его правота.

    Этого не произошло. Дверь медленно приоткрылась, и в коридор с опаской выглянула женщина лет семидесяти.

    — Мне нужен Дэвид Эсколм, — повелительным тоном произнес Томас.

    — Кто? — сквозь щель спросила испуганная женщина.

    Томас понимал, что виной тому его резкость, но ничего не мог с собой поделать и рявкнул:

    — Дэвид Эсколм. Среднего роста, двадцать пять лет…

    Женщина покачала головой.

    — Когда вы поселились в этот номер? — попробовал зайти с другой стороны Найт.

    — Сегодня утром, — ответила дама.

    — Достаточно, — сказала Полински. — Мы приносим извинения за то, что побеспокоили вас, мэм.

    Взяв Томаса за руку, она повела его по коридору. Тот раздраженно стряхнул ее ладонь, но женщина уже закрывала дверь.

    В лифте Найт кипел, почувствовав на себе взгляд Полински, обернулся к ней и бросил:

    — Вы полагаете, я все это придумал? Каким же сумасшедшим нужно быть, чтобы сочинить такую историю? Эсколм был здесь. Черт побери! В этом самом номере. Я могу описать картины на стенах, цвет занавесок, все, что угодно, чтобы доказать, что приходил сюда вчера вечером.

    — Вы прекрасно понимаете, что все эти подробности ровным счетом ничего не докажут, — сказала Полински. — Вы могли побывать в этом номере когда угодно.

    — Зачем мне все это придумывать? — гневно спросил Томас, когда двери открылись. — Очевидно, в том, что связано с Блэкстоун, это с меня подозрений не снимает. Наоборот, только усиливает. Ведь я сам рассказал вам про Эсколма, не забыли?

    Они стояли в кабине, уставившись друг на друга, пока не заметили женщину в собольем боа и коридорного с чемоданом у нее за спиной. Оба вышли из лифта.

    — Идемте сюда, — сказал Томас, решительно направляясь к столику администратора.

    Полински последовала за ним, держась на расстоянии двух шагов.

    Найт постучал по экрану компьютера и спросил:

    — Эта штука подключена к Интернету?

    — Разумеется, — ответила администратор, снова оглянувшись на Полински.

    — Можно, я только?.. — начал Томас, заходя за столик и усаживаясь в кресло.

    Женщины переглянулись, но ему было все равно. Набрав в поисковой системе ЛАВФ, он открыл главную страницу литературного агентства.

    — Вот, смотрите, — сказал Найт. — Проверьте нью-йоркское отделение.

    — Что? — спросила Полински, заглядывая ему через плечо.

    — Список агентов… — начал Томас.

    Но ничего подобного там не было. Он поспешно открыл странички других отделений, но нигде не увидел то, что искал.

    — Его имя находилось вот здесь, — растерянно пробормотал он. — У Эсколма была отдельная страничка.

    На Томаса снова нахлынуло ощущение хождения по потолку. Люстра там, где должен быть стол, все двери перевернуты вверх ногами. Это был какой-то бред.

    — Можно воспользоваться вашим телефоном? — спросила Полински.

    — Делайте, что хотите, — ответила администратор, наблюдавшая за происходящим, как за увлекательным шоу.

    Томас ввел в поисковую систему фамилию своего ученика и торжествующе воскликнул:

    — Вот! Дэвид Эсколм, литературное агентство «Вернон Фредерикс».

    Он перешел на ссылку.

    Компьютер замялся, затем загрузил страницу. Найту сразу же стало очевидно, что это совсем не то, что он смотрел вчера. Сперва ему показалось, что это прогноз погоды, затем он сообразил, что метеорологическая карта просто является фоном. Ключевая информация была выведена внизу.

    «Страница свободна. Если вы хотите приобрести домен с этим именем…»

    Тем временем Полински, державшаяся рядом, диктовала по телефону фамилию Эсколма, выслушала ответ и сказала:

    — Значит, в вашей компании не принято выкладывать для всеобщего обозрения какие-либо сведения о своих сотрудниках? Такой порядок не менялся в последние несколько дней? — Снова пауза, затем следователь кивнула и заявила: — Нет, все в порядке. Спасибо. — Она положила трубку.

    — Это же какое-то безумие, — пробормотал Томас. — Страница была вот здесь…

    — Взгляните на адрес, — укачала Полински. — Он не принадлежит к официальному сайту ЛАВФ. Если здесь находилась страница Эсколма, значит, кто-то просто скопировал стиль агентства, поместил на нее ссылки со своей страницы и разместил ее в Сети через другого провайдера. Но это еще не все. Мы проверили адрес Эсколма в Нью-Йорке.

    — И?..

    — Похоже, он переехал. Не указав куда.

    Томас почувствовал, что его обошли со всех сторон. Это привело его в ярость.

    — Когда вы собирались мне об этом сказать?

    — Вообще не собиралась. — Полински пожала плечами. — Потому что я следователь, а вы…

    — А я нет, — закончил за нее Томас. — Что дальше?

    — Я еще поговорю с администратором наедине, выясню, кто был зарегистрирован в триста четвертом номере.

    — Значит, я должен уйти.

    — Думаю, я свяжусь с вами в самое ближайшее время, — заверила его Полински.

    — Вы намекаете, что я не должен уезжать из города?

    — Было бы очень неплохо, если бы с вами можно было связаться в любой момент, когда этого потребуют интересы следствия.

    — Разумеется. — Томас усмехнулся. — А теперь, если не возражаете, я пойду допью свое пиво.

    Но он не направился прямиком в бар. Найт подошел к доске объявлений конференции, схватил с соседнего столика желтовато-зеленое приглашение на генеральную репетицию какой-то неизвестной пьесы Миддлтона и написал на обороте: «Дэвиду Эсколму. На тот случай, если Вы торчите здесь, выдавая себя за шекспироведа. По поводу П. У. Л. и всего остального. Больше не звоните мне. Никогда. Т. Н.».

    Двумя яростными линиями Томас подчеркнул слово «никогда», выдернул из доски кнопку и пригвоздил ею записку с такой силой, что треснула пластмассовая головка. Грузная женщина, изучавшая объявления, с опаской взглянула на Найта и поспешно удалилась.

    Томас угрюмо насупился и направился назад в «Золотой петух».

    Глава 14

    — Где мое пиво? — потребовал Томас у изумленного бармена. — Я сидел здесь. Мне пришлось отлучиться на минутку и…

    — Прошу прощения, сэр. Я его просто вылил. Подумал, что вы ушли.

    — Так вот, я вернулся, — сказал Томас. — Меня мучит жажда. Я работаю учителем в школе, из чего следует, что мне не по средствам позволить себе отпить всего два глотка из кружки пива стоимостью шесть долларов, после чего вылить все остальное!

    Он продолжал кипятиться, сознавая, что вымещает свое зло на ни в чем не повинном бармене, отчего ему становилось только хуже.

    — Позвольте, я принесу вам новую кружку, — предложил тот. — Если не ошибаюсь, это было «Гус айлендс», верно?

    — «Хонкерс», — раздраженно поправил его Томас.

    — Сам я предпочитаю «Уитмайзер», — примирительно заметил бармен.

    — Может быть, попробую как-нибудь в следующий раз.

    — Оно довольно забористое.

    — Как и я, — пробурчал Найт.

    — Да, я уже вижу, — усмехнулся бармен.

    — Извините, — сказал Томас. — День выдался тяжелый.

    — Кому сейчас легко? — отозвался бармен, пододвигая ему кружку свежего пива. — Угощайтесь.

    — Ваше здоровье. — Отпив глоток, Найт подержал пиво во рту, наслаждаясь его вкусом. — Хорошее пиво. Кстати, а в шампанском вы разбираетесь?

    — Так, немного. Однако выбор у нас ограниченный. Вас интересует что-то определенное?

    — Вы когда-нибудь слышали о такой марке: «Сент-Эвремон реймсское»?

    — Реймс — это город во Франции, если точнее, в провинции Шампань, — заметил бармен, радуясь возможности проявить свою эрудицию. — Знаете, что французы запрещают называть шампанским все то, что произведено не в этой провинции? Если вино сделано в Калифорнии, то это лишь игристое.

    — А что насчет этого «Сент-Эвремона»?

    — Вероятно, это какая-то марка вроде «Моэ» или «Крюга», понимаете? Но я о такой никогда не слышал. Быть может, оно предназначается исключительно для внутреннего рынка, как «Мерсье».

    — Спасибо, — поблагодарил Томас, удивленный обширными познаниями бармена.

    — Теперь мы помирились?

    — В тот самый момент, как вы принесли мне новую кружку, — улыбнулся Томас.

    — Ни в коем случае нельзя отнимать у шекспироведа его пиво, — раздался голос слева от него.

    Томас обернулся. Это была хрупкая женщина в деловом брючном костюме. Прямые каштановые волосы забраны назад, в обезоруживающий девчачий хвостик, но глаза холодные и взрослые. Лет тридцать с небольшим, но ребяческая улыбка делала ее лет на десять моложе. Она была привлекательна. Ее лицо показалось Найту знакомым.

    — На самом деле я здесь посторонний, — сказал он.

    — Кажется, вы упоминали, что работаете в школе.

    — Да, в средней, — уточнил Томас.

    — Вот как. Я сказала бы что-нибудь лестное насчет вашего присутствия на конференции, но это прозвучало бы снисходительно, так?

    — Возможно, — согласился Томас. — Если честно, я не принимаю участия в работе конференции.

    — Бирка на лацкане вашего пиджака говорит об обратном, Томас, — улыбнулась женщина.

    — Да, — запоздало сообразил он. — Я просто решил заглянуть послушать.

    — И как, услышали какие-нибудь интересные доклады? — спросила женщина и тотчас же спохватилась: — Подождите. Не отвечайте. Вы вышли из зала как раз тогда, когда слушатели задавали вопросы по поводу моего доклада, так что не будьте чересчур искренним.

    Томас улыбнулся, узнавая ее, и признался:

    — Если честно, это было выше моего понимания. Но не сомневаюсь, тема очень интересная.

    — Какой же во всем этом толк?

    — Ну как же, интересная тема…

    — Чепуха, — хитро усмехнулась женщина. — Мы становимся все умнее, говорим все более проницательные вещи. Если кто-то нас не понимает, значит, он не умный, не проницательный и вообще не наш человек. В чем-то это похоже на сказку «Новый наряд короля».

    — Помню, — сказал Томас и добавил: — Я закончил лингвистический факультет.

    — Вы изучали Шекспира? Где?

    — В Бостонском университете.

    — У кого вы занимались?

    — У Дагенхарта.

    — Господи, неужели?! — не скрывая своей радости, воскликнула женщина. — Рэнди Дагенхарт! Он сейчас здесь, знаете?

    — Да, мы с ним встретились.

    — В свое время он повсюду наводил ужас на девственно невинных студенток.

    — Насколько я помню, этот круг людей очень узок.

    — Верно, — согласилась женщина и пристально посмотрела на Томаса, словно завершая его тестирование. — Меня зовут Джулия Макбрайд. Джули для своих друзей или того, что подразумевается под этим в научном мире.

    — Томас Найт, — представился он, пожимая ей руку.

    — Рада с вами познакомиться, Томас, — сказала Джулия, приветственно поднимая стакан из нержавеющей стали с коктейлем кремового цвета. — Напрасно я насмехаюсь над Рэндоллом. В конце концов, ему многое пришлось пережить.

    — Я ничего не знал…

    — Обычные дела. Неудачный брак, точнее, расстроившийся. Вот Рэндолл, к сожалению, и стал кобелем. На какое-то время.

    — А потом?

    — Точно не могу сказать. Его жена заболела. Что-то серьезное. Кажется, инфаркт. Рэндоллу пришлось за ней ухаживать, а она, судя по всему, вряд ли была склонна к благодарности. В общем… Завтра он выступает на заседании, посвященном ранним комедиям, — заметила Джулия. — Вы придете?

    Томас пожал плечами. Так далеко вперед он еще не загадывал.

    — Считается, что его доклад станет лишь рекламой семинара, который Рэндолл на следующей неделе проведет в Стратфордском институте, — сказала Джулия. — Там состоится, если так можно выразиться, мини-конференция по творчеству Шекспира, поскольку собственно МШК назначена на следующий год, так что правила будут другими.

    — МШК?..

    — Прошу прощения. Международная шекспировская конференция. Собирается раз в два года. Участие только по приглашению. По слухам, если кто-то дважды пропустит ее без чертовски уважительной причины, его вычеркивают из списка. Но тут будет совсем другое. Масштабы меньше. Работа не столь интенсивная. Только представьте себе, допускают даже аспирантов. Завербовали всех критиков старой школы. Я сама использую конференцию как предлог съездить в Великобританию и сходить в театр, но на заседаниях, вероятно, буду появляться редко. Не мой уровень. Нам там хотя бы не придется иметь дело с оксфордианцами.

    — С кем?

    — С безумцами, утверждающими, что пьесы написал граф Оксфордский, а Шекспир — по причинам, не поддающимся человеческому рассудку, — взял себе деньги и славу. Разумеется, чушь собачья. Эти психи боятся Стратфорда, как черт ладана. — Повернувшись к бармену, Джулия подняла стакан. — Повторите, пожалуйста.

    — Что вы пьете?

    — Это называется «шоколадный поцелуй», — игриво улыбнулась она. — Вы уже жалеете о том, что спросили, ведь так? Если хотите, можете попробовать.

    Томас поймал себя на том, что заливается краской.

    — Все в порядке. Что вам известно о «Плодотворных усилиях любви»?

    Похоже, его вопрос застал Джулию врасплох, но, возможно, она просто резко сменила тему.

    — Да почти ничего. До нас эта пьеса не дошла.

    — Но она существовала?

    — Возможно. Подробностей я не помню. А что?

    — Если бы пьеса обнаружилась, была найдена хотя бы копия оригинала… поднялся бы большой шум, верно?

    Выражение лица Джулии изменилось. На этот раз недоумение казалось Найту куда более глубоким, но теперь к нему примешивалось кое-что еще, что-то вроде тревоги или осторожности.

    — Я не чудик, — поспешил заверить ее Томас. — Мне просто любопытно.

    — Странная тема для любопытства, — заметила Джулия, к которой вернулась прежняя игривость. — Но вы правы. Полагаю, шум действительно поднялся бы знатный. А что?

    — Как я уже сказал, мне просто любопытно.

    Бармен принес коктейль, и Джулия отпила глоток. Томас уловил аромат шоколада. Взгляд женщины был устремлен поверх его плеча. Проследив за ним, Найт увидел высокого деловитого молодого парня, нерешительно застывшего в дверях.

    — Вы его знаете? — спросил Томас.

    — Мой аспирант. Позвольте вас познакомить.

    — Право, мне пора идти, — сказал Найт, вставая.

    — Хотя бы допейте свое пиво. — Джулия улыбнулась.

    — Не буду с этим спорить.

    Сев на место, он отхлебнул глоток «Хонкерса». Когда Томас поставил кружку на стойку, парень уже стоял рядом. Только сейчас Найт разглядел, что на самом деле тому лет двадцать пять. Он уже начал лысеть и носил козлиную бородку, какие любят только аспиранты и игроки в бейсбол.

    — Томас, это Чад Эверетт, — сказала Джулия. — Он пишет у меня докторскую.

    Кивнув, Томас пожал парню руку. Взгляд Чада был настороженный, опасливый.

    — Вы тоже аспирант? — спросил он.

    — Пытаюсь наверстать упущенное, — сказал Найт. — Минуло уже десять лет, а передо мной по-прежнему чистый лист.

    Джулия рассмеялась, но Чад — нет. Он продолжал стоять.

    — Не хотите присоединиться к нам? — предложил Томас. — Я уже ухожу…

    — Нет, — резко ответил Чад. — Мне нужно подготовиться к докладу.

    — Чад выступает завтра, — объяснила Джулия. — Для него это первая конференция.

    Чад быстро оглянулся на нее, обиженный, словно она сказала, что он мочится в кровать.

    — Мне нужно проверить кое-что из того, о чем говорили сегодня, — сказал аспирант, старательно не глядя на Томаса.

    — Ладно, Чад, — с напускной строгостью произнесла Джулия. — Пододвигай стул. Я правильно полагаю, что текст доклада у тебя с собой?

    — Ну… если честно, да, — угрюмо подтвердил тот, раскрывая сумку древнего вида.

    — Как это кстати, — заметила Джулия. — Томас, сожалею, но мы сейчас будем говорить о делах.

    — Намек убираться восвояси, — улыбнулся Найт, допивая пиво.

    — Быть может, мы еще как-нибудь встретимся, — сказала Джулия и бросила на него откровенный, задорный взгляд.

    Томас вспыхнул, словно подросток, поднялся и заявил:

    — Может быть. Всего хорошего, Чад, — спохватившись, добавил он, но аспирант даже не посмотрел на него.

    По дороге к выходу Томас вспомнил свое послание, наполненное обидой и оставленное Эсколму на доске объявлений. Наверное, все дело было в пиве или в разговоре с Джулией, но он чувствовал себя великодушным. Эсколм, конечно же, никак не предполагал, что Даниэлла Блэкстоун умрет на пороге его дома. Найт не мог винить парня в том, что тот не стал афишировать, как неумышленно втянул своего бывшего учителя в самую гущу событий.

    Томас быстро пересек притихшее фойе, подошел к доске объявлений и поискал взглядом желтовато-зеленый листок, которого там уже не было. Его сняли — Эсколм или кто-то другой.

    «Какое тебе до этого дело?» — подумал Томас.

    Глава 15

    Было четыре с небольшим утра. Найт точно не мог сказать, почему проснулся, но, памятуя о том, как устал, тотчас же перевернулся на другой бок, устраиваясь поудобнее. Затем он решил, что хочет в туалет. Мочевой пузырь не показался ему чересчур полным, но Томас понимал, что теперь, когда он об этом подумал, ему уже просто так не заснуть. Встав с кровати, он, едва продирая глаза, зашлепал в туалет. Найт уже почти дошел туда, как вдруг остановился на верхней площадке лестницы, просто застыл на месте.

    Сначала Томасу показалось, что он услышал какой-то звук, потом он сообразил, что это было что-то иное. Все дело в воздухе. Найт почувствовал легчайшее дуновение сквозняка, проникающего снизу лестницы, которое принесло характерный аромат цветков табака, растущего у входной двери. Томас стоял неподвижно, вслушиваясь, лихорадочно размышляя.

    В доме кто-то есть.

    Какое-то мгновение Томас мог думать только об этом. В любой другой день он решил бы, что лучший способ напугать какого-нибудь обыкновенного вора — это поднять громкий шум. Но только не сегодня. Если внизу кто-то находился, то это был не простой грабитель, забравшийся за стереокомплексом или телевизором.

    Ситуация сложилась совсем не так. Гораздо хуже.

    Томас шумно прошел в ванную, распахнул дверь, шагнул внутрь и открыл кран холодной воды. Затем он закрыл дверь намеренно громко, так, что стук далеко разнесся в тишине. Под звуки текущей воды, заполнившие дом, Найт осторожно направился назад в спальню, к телефону, стараясь не скрипеть половицами.

    Дом был старый, доски рассохлись, но Томас прожил здесь достаточно долго и знал все скрипучие места. Он добрался до спальни, не издав ни звука, и уже подходил к телефону, как услышал стон дерева под нагрузкой.

    «Лестница, — подумал Найт. — Этот тип поднимается наверх».

    У Томаса не было оружия, но он подозревал, что тот, кто так уверенно поднимается по лестнице, может его иметь. Томас взялся за трубку, сознавая, что незваный гость его неминуемо услышит и убьет. Никакая полиция не успеет прийти на помощь.

    «Надо было раньше думать об охранной сигнализации», — мысленно обругал себя Найт.

    У него было одно преимущество: шум текущей воды. Он быстро обвел взглядом комнату, ища то, что можно было бы использовать в качестве оружия. Ночная лампа выглядела слишком громоздкой и в то же время хрупкой. Томас взглянул на брошенную одежду и кипы книг. Ничего. Тут послышался скрип верхней ступеньки. Кто-то стоял у раскрытой двери ванной, напротив спальни. Шум воды заглушит шаги Найта, но лестница перекрыта, а другого пути вниз нет.

    Томас схватил за противоположные углы стеганое одеяло, широко раскинул руки и шагнул на лестницу.

    У двери в ванную спиной к Томасу стоял человек с пистолетом в руке. Его голова показалась учителю английского непропорционально большой, но прежде чем эта мысль оформилась в его сознании, он прыгнул вперед, набрасывая развернутое одеяло на голову неизвестного типа.

    Тот успел обернуться и удивленно вскрикнул, но Найт уже накинул на него одеяло и что есть силы обхватил руками, заглушая звуки.

    Громко треснул пистолетный выстрел, из одеяла вырвалось облачко перьев. Пуля разнесла вдребезги окно в прихожей, и у Томаса зазвенело в ушах. Он непроизвольно отпрянул подальше от оружия.

    «Только не убегай!» — пронзительно крикнуло его сознание.

    Если его атака захлебнется, с ним будет все кончено.

    Найт стиснул своего противника в объятиях, не давая тому высвободиться, прикинул, где находится его голова, и как мог резко шарахнул лбом по этому месту. Одеяло смягчило удар, но Томас все равно наткнулся на что-то твердое, неправильной формы, как будто на голове у незваного гостя был шлем. Найт отшатнулся назад и получил удар локтем в ребра. Пистолет снова развернулся к нему, и пока Томас безуспешно пытался остановить руку, сжимающую оружие, один за другим раздались два выстрела. В замкнутом пространстве, совсем близко, они прогремели не хуже грохота артиллерийского орудия, и один этот звук едва не отбросил Томаса назад. Но он не был задет, и это оказалось главным.

    «Пули прошли мимо, но я теряю силы».

    Томас был крупным мужчиной в неплохой физической форме, но убийца превосходил его. Еще несколько секунд, и Найт уже не сможет помешать пистолету прицелиться ему в лицо. Томас собрал всю оставшуюся энергию, сосредоточил ее в груди, сжал тугую пружину мышц спины и плеч, затем с громким криком ринулся вперед, неудержимый, словно бульдозер с реактивным двигателем. При этом он отпустил руку, сжимающую пистолет, поскольку у него не было другого выхода, однако убийца не смог направить оружие на него. Инерция сбила преступника с ног, увлекла вниз по лестнице.

    Неизвестный тип тяжело рухнул на ступени, освобождаясь от одеяла, при этом пистолет ударился о балясину перил, вывалился из сжатых пальцев, пролетел вниз и упал на деревянный пол прихожей. Томас начал торопливо спускаться. Окно гостиной отбрасывало бледный прямоугольник отсвета фонаря с улицы на то место, где упал неизвестный, и Томас наконец понял, почему голова незнакомца показалась ему бесформенной. У убийцы был прибор ночного видения: что-то вроде полевого бинокля, скрепленного ремнями.

    Это открытие встревожило Найта, замедлило его движения. Если до того у него и оставались какие-то сомнения, то теперь стало очевидно, что это не бродяга с улицы, ищущий, чем бы расплатиться за очередную дозу наркотиков. Все связано между собой: Блэкстоун, Эсколм, неизвестный в саду. Томас не представлял себе, что происходит, однако этот тип имел ко всему самое непосредственное отношение, и это было плохо.

    Еще нападавший мог видеть в темноте. Значит, через секунду-другую он найдет упавший пистолет…

    Правая рука Найта метнулась к стене и нащупала выключатель. Он включил верхний свет в прихожей, и незваный гость отпрянул назад. Теперь они, по крайней мере, были в равных условиях. Томас увидел, куда упал пистолет, и прикинул, что у него приблизительно столько же шансов добраться до оружия первым, как и у того типа, который принес его в дом. Но сначала ему нужно перебраться через тело, распростертое на лестнице.

    Найт сбежал вниз, напоминая разъяренного носорога, но преступник спокойно, не трогаясь с места, дожидался его. Только когда останавливаться было уже поздно, Томас увидел у него в руке блеснувшую сталь: боевой нож, профессиональный на вид, извлеченный бог весть откуда. Убийца полоснул лезвием, и Найт почувствовал, как оно прочертило у него на руке длинную полосу. Боль обожгла так, словно сталь была раскаленной, и Томас отпрянул назад. Он по-прежнему находился на две ступени выше противника, и инстинкт подсказал ему нанести удар ногой изо всех сил.

    Босая ступня попала убийце в висок и опрокинула его. Не обращая внимания на кровь, струящуюся по руке, Найт бросился на распростертого врага.

    Тот сделал выпал ножом. Томас отшатнулся и тотчас же пожалел о своем безрассудстве. Лезвие полоснуло воздух, и Томас неуклюже упал на бок, уворачиваясь от него. Меньше чем через секунду он вскочил на ноги, лихорадочно озираясь в поисках пистолета.

    Оружие лежало под кушеткой у камина в гостиной. В два прыжка Томас добрался туда, схватил ствол, развернулся и направил его на открытую дверь прихожей.

    И снова наступила темнота. Незнакомец выключил свет. Найт сидел на корточках, направив пистолет на дверной проем, и ждал.

    Какое-то время ничего не происходило, затем в дверь метнулось черное пятно. Томас успел разглядеть другое оружие, маленький револьвер. Тут черный глаз извергнул ослепительную бело-желтую вспышку и ревущий звук. В ответ Найт дважды вслепую нажал на спусковой крючок. Только теперь до него дошло, что он ранен.

    Глава 16

    Сначала пришел шок, затем боль. Оба ощущения удивили Томаса своей интенсивностью. Пуля попала в правое плечо. Найт не мог сказать, прошла ли она навылет, но ему показалось, что ключица раздроблена. Он привалился к стене, рассеянно гадая — какой же это абсурд! — останутся ли на краске подтеки от крови. Томас не собирался умирать, конечно, если убийца не вернется, чтобы его прикончить. Только не сегодня. Какие бы повреждения ни нанесла пуля, не было ни хлещущей крови, ни нехватки воздуха, а это означало, что жизненно важные органы не задеты. Пришла только боль.

    «Что ж, это хорошо, — подумал Найт. — Лишь бушующая, обжигающая, кричащая боль. Можно сказать, мне повезло. Гип-гип-ура…»

    Нужно добраться до средств связи. Единственным аппаратом внизу был радиотелефон на кухне, всего в нескольких ярдах, но Томасу совсем не понравилась мысль ползти обратно в темную прихожую. Он понятия не имел, где убийца и в каком состоянии тот находится. Найт выстрелил дважды. Пистолет был большой и тяжелый, калибра девять миллиметров. Томас прикинул, что если хотя бы одна пуля попала в нападавшего, то тот убит или умирает.

    «Затаился и ждет, когда ты приползешь, чтобы тебя прикончить».

    Найт прислушался, но не разобрал ничего, кроме собственного дыхания. Не стало ли ему труднее дышать? Сделав глубокий вдох, Томас ощутил резкую боль, не в плече, куда попала пуля, а ниже, ближе к середине груди. Он сделал еще один вдох, и боль вернулась. Дыхание давалось с трудом, словно он пытался втягивать воздух через соломинку.

    «Наверное, это шок», — подумал Найт.

    Его руки и лицо были холодными и липкими. Он вспотел сильнее, чем этого заслуживала схватка. Но больше всего Томаса беспокоило дыхание. Оно стало частым и неглубоким, и каждый новый глоток воздуха давался все с большим трудом. Кроме того, Томас поймал себя на том, что расслабляется, несмотря на боль, все его тело тяжелеет, увлекаемое куда-то теплым, черным течением.

    «Спать, — подумал он. — Вот все, что мне нужно. Отдохнуть».

    Его веки задрожали, затем сомкнулись.

    Томас сделал над собой усилие, чтобы остаться в сознании. Открыв глаза, он глубоко вздохнул, и ему показалось, что у него в груди что-то разорвалось. Найт не получал достаточно воздуха. Он сделал еще один жадный глоток, но теперь было уже очевидно, что его легкие не раскрывались должным образом.

    Что-то случилось. Радость по поводу того, что все ограничилось одной болью, оказалась преждевременной. Пуля задела что-то внутри. Легкие наполнялись кровью. Томас подумал, что умрет, если не доберется до телефона в ближайшие пару минут. Быть может, он не выживет даже в том случае, если доберется.

    Глава 17

    Томас повалился на бок, затем перекатился на колени. Осторожно, стараясь не обращать внимания на боль в плече, он пополз к двери, продолжая сжимать в руке пистолет. Найт понятия не имел, сколько патронов осталось в обойме, и не знал, как это проверить, но все равно не расставался с оружием. Томас хотел сразиться с преступником, если тот оставался здесь, хотя и сознавал, что шансов одержать верх у него не будет никаких. Лучше бы тот подонок погиб или скрылся. Найт с трудом передвигался и не был уверен в том, что у него вообще хватит сил поднять пистолет и прицелиться. Его правая рука повисла безжизненной плетью, поэтому Томас переложил пистолет в левую. Он отдавал себе отчет в том, что даже с оружием в правой руке стрелок из него был никудышный. Теперь, когда ствол в левой, получится только еще хуже. Он мысленно позавидовал тем бейсболистам, которые запросто перехватывают биту из одной руки в другую…

    «Вот так-то оно лучше, — сказал себе Томас. — Думай о бейсболе. Не зацикливайся на боли, на собственных легких. Представь себе, что ты на стадионе…»

    Теперь он уже не столько дышал, сколько задыхался, с трудом делая слабые, хриплые вдохи и выдохи, отзывавшиеся пронзительной болью в груди. Ему становилось только хуже. Добравшись до двери, Найт выглянул в темную прихожую, выставив перед собой пистолет, как будто от него мог быть какой-то толк.

    Нападавшего типа нигде не было видно.

    Это хорошо. Плохо то, что до кухни нужно было проползти еще пять ярдов и затем как минимум столько же до телефона, висящего на стене. Томас с трудом мог двигаться. Ему ни за что не удастся встать и снять трубку.

    «Лучшие игроки на поле. Настрой боевой, надежда еще остается».

    Томас подумал о Куми и о том возрождении отношений, которое началось у них год назад. После стольких лет разлуки они наконец предприняли еще одну попытку, и эта хрупкая истина была лучшим, что случилось с ним за последние десять лет. Найт снова пополз вперед. Боль усилилась. Он решил, что не доберется до телефона.

    С огромным трудом Томас преодолел ярд, затем еще один. Когда он добрался до двери, силы покинули его, и он тяжело рухнул там, где деревянные доски встречались с холодными каменными плитами кухонного пола. Его охватила дрожь, он почувствовал непреодолимое желание остаться на месте, заснуть, избавиться от происходящего как от тяжкого похмелья, проснуться уже здоровым, полным сил.

    «Просто полежи, — подумал он. — Выдохни. Тебе не помешает немного поспать».

    Томас снова поднялся на четвереньки, словно выполняя сотое отжимание. Плечо отозвалось пронзительной болью, рука подогнулась, но ему удалось удержать равновесие. Свет с улицы почти не проникал в окно, то самое, за которым он увидел мертвое лицо Даниэллы Блэкстоун, умолявшей впустить ее в дом, но Найту показалось, что кожа у него на руках начинает синеть.

    «Плохи твои дела», — подумал он.

    До телефона все еще оставалась тысяча миль, он парил где-то вдалеке, вне досягаемости. На глаза Томаса навернулись слезы, но он не мог сказать, какими страданиями это вызвано, физическими или эмоциональными. Преодолев еще пару футов, он свалился перед холодильником и перекатился на спину, всасывая воздух, чувствуя, как все вокруг плывет.

    «Еще немного, совсем чуть-чуть», — подумал Томас.

    Бесчувственность накатила, охватывая его крепкими объятиями. Найт отбился от нее, напрягая сознание, словно распугивая воронье, прищурился и уставился на стенку холодильника.

    Там стояла швабра, старомодная штуковина с длинной ручкой и щеткой на конце, в точности такая же, какая когда-то была у его родителей.

    Томас потянулся к ней, сначала мысленно, затем левой рукой. Он не смог ее достать, и ему пришлось сместиться, дюйм за дюймом, приподнимая спину вверх и вправо, подобно издыхающей гремучей змее. Найт опять протянул руку, но до швабры все еще оставалось несколько дюймов.

    «Теперь уже совсем немного».

    Изогнувшись, он снова протянул руку, и на этот раз растопыренные пальцы ухватились за грубую щетину. Швабра упала прямо на него. Ручка ударилась о плиты пола с таким же грохотом, какой издает пробка, выстрелившая из бутылки шампанского.

    «Я еще жив».

    Обхватив рукоятку швабры безжизненной правой рукой, Томас левой поднял щетку по стене. Он с силой толкнул ее, ткнул вверх, словно копье. Ничего не случилось, Найт попробовал еще раз. Снова ничего. Он с криком опять пихнул швабру к потолку.

    На этот раз послышался грохот телефона, упавшего на пол. Пошарив левой рукой, Томас схватил трубку и нажал кнопку вызова. Собрав остатки сил, он сосредоточился и принялся вслепую тыкать клавиши, беззвучно шевеля губами: «Девять… один… один…»

    Прижав трубку к уху, Томас зажмурился и стал слушать.

    В ответ на чей-то голос он выдавил:

    — Сикамор, двенадцать сорок семь, — после чего провалился в забытье.

    Глава 18

    — Мне очень неприятно говорить о том, что я вас предупреждала, — сказала Полински, одобрительно оглядывая больничную палату.

    — Нет, не предупреждали, — возразил Томас.

    Его грудь была перетянута бинтами, поэтому говорить было трудно.

    — Вы правы, не предупреждала, — пожала плечами следователь. — Это был Эсколм?

    Покачав головой, Найт ощутил острую боль в плече и сказал:

    — Нет.

    — Вы уверены? — спросила Полински. — Вы говорили, что на нападавшем был прибор ночного видения.

    — Полагаю, ко мне приходил не он, — уступил Томас и осторожно оторвал голову от подушки. — Я не думаю, что на меня набросился Эсколм. Сначала было темно, затем…

    Он вздрогнул от нахлынувших воспоминаний. Полински понимающе кивнула, сжимая тонкие губы.

    — Тот самый человек, который уже нападал на вас на улице?

    — Трудно сказать, — ответил Томас. — Я так не думаю, но это только предположение.

    — Основанное на чем?

    — На обуви. Тот тип, что приходил прошлой ночью, был в ботинках, которые позвякивали при ходьбе. У этого на ногах оказалось нечто другое.

    — Он мог переобуться.

    — Да, но эти два нападения выглядели совершенно по-разному. Первый негодяй пришел в звенящих ботинках и убежал, как только услышал меня. Ладно, попытался удрать. Я прыгнул на него, и он начистил мне физиономию. Второй прокрался бесшумно, в шпионском снаряжении, с пистолетом. Это другой человек. Если тот же, то он пожаловал с совершенно иной целью.

    — Белый?

    — Думаю, да.

    — Можете описать рост, телосложение?

    Томас начал было качать головой, но спохватился, пока боль не нанесла удар, и пробормотал:

    — Извините. Пожалуй, среднее. Не массивный, фигура, вероятно, атлетическая, рост футов шесть или чуть меньше, но точно не могу сказать. Немного ниже меня, но как минимум такой же сильный.

    Томас находился в больнице Ивенстоуна уже два дня. В течение первого из них он был без сознания. Ему сделали операцию и извлекли осколки пули тридцать восьмого калибра, которая раздробила ключицу, после чего ушла в глубь тела. Из легких откачали кровь с помощью катетера, все еще торчавшего в груди, и заменили ее коктейлем из капельницы. На ножевую рану на руке наложили швы и забинтовали. В реанимационном отделении Томас находился под постоянной охраной, как если бы ему по-прежнему что-то угрожало. Или же он был подозреваемым. Найт не мог сказать, какое предположение ближе к истине.

    — Теперь-то вы мне наконец верите? — спросил он Полински. — Насчет Эсколма, «Дрейка», пьесы Шекспира?

    Следователь улыбнулась, у нее чуть задрожал уголок губ.

    — Знаете, есть такая популярная песенка «Двое из трех — это неплохо»?

    — Нет, не знаю, — сказал Томас. — Которые двое?

    — Скажем так, я еще нескоро начну цитировать Шекспира в материалах следствия, — отозвалась Полински, увидела, как Найт усмехнулся, склонила голову набок и спросила: — Вы полагаете, этот человек искал именно ее? Утерянную пьесу?

    — Это единственное, чем можно связать пару нападений на один и тот же дом за две ночи подряд. Я просто не понимаю, почему у кого-то сложилось мнение, что пьеса у меня. Если только эти люди не думают, что Дэвид передал ее мне, после чего инсценировал ограбление.

    — Эсколм придумал многое другое, — сказала Полински. — Но если это не он разгуливал по вашему дому в очках ночного видения со своим личным арсеналом, то все равно привлек внимание тех, кто не слишком обрадуется, узнав, что эта бесценная книга…

    — Пьеса, — поправил Томас.

    — Пьеса опять потерялась или, что более вероятно, вообще никогда не существовала.

    Найт вздохнул и спросил:

    — Когда я смогу вернуться домой?

    — Это не по моей части. Но, полагаю, вас собираются продержать здесь еще как минимум пару дней.

    — Вы не могли бы связаться с директором моей школы? Я должен проверить экзаменационные работы…

    — Ваш класс уже передали другому учителю, — сообщила Полински.

    — Да мне нетрудно проверить…

    — Расслабьтесь, — остановила его следователь. — Вы разыграли у себя в гостиной сценку из жизни Дикого Запада и получили пулю. Даже такой трудоголик, как вы, должен понимать, что это достаточные основания для небольшого отдыха.

    — И до каких пор мне расслабляться?

    — До осени, — улыбнулась Полински.

    — До осени? — взревел Томас.

    Забыв про перебинтованное плечо, он уселся в кровати, и эти слова перешли в сдавленный стон.

    — Семестр уже почти закончился, — пожала плечами Полински.

    — Это же моя работа, черт побери! — не унимался Томас. — Я занимался с этими ребятами целый год…

    — Придется смириться, — сказала следователь, вставая. — К выпускным экзаменам их подготовит другой учитель.

    Разумеется, она была права, но правда все равно причиняла острую боль, и Найт упал на подушку, продолжая ворчать. Он гадал, как отнесутся ученики к его отсутствию. Они любили Томаса, во всяком случае многие из них. Отчасти это объяснялось тем, что он получил определенную известность. Новое ранение только подкрепит ее еще больше. Но главным было то, что он любил свой предмет так, что временами это чувство передавалась и ученикам. Но Найт не мог сказать, свидетельствует ли это о том, что он хорошо делает свое дело. В конце концов, восторг по поводу развития сюжета в романе Диккенса или фразы в пьесе Шекспира не имеет никакого отношения к тому, как его подопечные сдадут выпускные экзамены.

    «Меня зовут Томас Найт, — представлялся он на самом первом занятии. — Я люблю книги».

    Это замышлялось как шутка, пародия на собрания общества трезвости и программу по излечению от алкоголизма, состоящую из двенадцати пунктов. Томас надеялся, что к концу учебного года хотя бы кто-нибудь из учеников заразится его энтузиазмом. Ему хотелось наивно верить в то, что он делает мир чуточку лучше.

    Ученики через директора прислали ему открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления, но Томас не мог сказать, скучают ли они по нему. Он с удивлением поймал себя на том, что хочет этого.

    «Это сентиментальность и тщеславие», — подумал Найт.

    — Хочу, чтобы вы это знали, — нарушила молчание Полински. — Мы наблюдаем за вашим домом со дня нападения.

    — И что?

    — Ничего. Приезжали сотрудники двух компаний по установке охранной сигнализации, осмотрели дом, подготовили предварительные оценки. Все документы вы найдете, когда вернетесь домой. Все же ставить сигнализацию сейчас… чем-то похоже на захлопывание ворот конюшни, после того как лошадь…

    — Пристрелили, да? — закончил за нее Томас. — Точно.

    Полински рассмеялась.

    — А вы… будете продолжать наблюдать за моим домом, когда я вернусь? — спросил Найт, стараясь делать вид, будто ему все равно.

    — Да, по крайней мере несколько дней.

    Томас кивнул. Полински развернулась, собираясь уходить.

    — Я его зацепил? — спросил он. — Нападавшего?.. Я дважды выстрелил в него.

    Полински как-то странно посмотрела на него и спросила:

    — Вам этого хотелось бы?

    Этот вопрос, серьезное выражение ее лица заставили Томаса промолчать.

    Полински покачала головой и заявила:

    — Когда вы вернетесь домой, вас будет ждать кое-какая работа. Мы извлекли из стены две пули калибра девять миллиметров.

    — Замечательно.

    — Кстати, оружия там не оказалось, — добавила она.

    — Что?

    — Вы сказали, что было два пистолета. Из одного вас ранили, из другого вы обновили оформление стен в прихожей. Мы осмотрели все, но ничего не нашли.

    — Он должен был лежать там, где я его оставил, когда пополз на кухню. Я могу показать вам это место…

    — Его там не было, — сказала Полински, снова становясь серьезной. — Мы предположили, что нападавший вернулся за ним, вероятно до приезда «скорой помощи».

    — Пока я лежал на кухне без сознания?

    — Похоже на то.

    Эта мысль почему-то встревожила Томаса. Убийца посчитал его мертвым? Если нет, то почему он сохранил ему жизнь?

    — До свидания, Томас, — сказала Полински. — Постарайтесь больше не попадать в беду.

    Найт окинул взглядом больничную палату и пробормотал:

    — Без шансов.

    Глава 19

    После ухода Полински Томас лежат минут пятнадцать, погруженный в размышления. Он забыл рассказать следователю о записке, оставленной для Эсколма. Теперь Найт уже жалел о том, что ее написал. Это был сиюминутный каприз, следствие того, что он посчитал себя обманутым, обведенным вокруг пальца. Самым смешным оказалось то, что стрельба не только еще раз подчеркнула, в какие неприятности втянул Томаса Эсколм. Она также доказывала, что если только бывший ученик не злодей, каковым его считает Полински, то парню — а Найт по-прежнему воспринимал его именно так, — скорее всего, угрожает серьезная опасность. Допустим, убийце Блэкстоун до сих пор было неизвестно имя Эсколма. Весьма вероятно, что обиженная записка Томаса все изменила.

    Превозмогая боль, Найт дотянулся до телефона и, сделав несколько звонков, в конце концов связался с администратором «Дрейка». Назвавшись вымышленным именем, он сказал, что работает в полицейском управлении Ивенстоуна и просто уточняет кое-какую информацию.

    — Давайте, — сказала администратор.

    — Я не могу разобрать собственные записи, — начал Томас. — Мисс Даниэлла Блэкстоун останавливалась в триста четвертом или триста седьмом номере?

    — В триста четвертом. Так и не выписалась из него. До тех пор, пока — ну, сами понимаете, не выписалась.

    — Спасибо, — поблагодарил ее Томас. — Я так и думал. — Он уже собирался положить трубку, как вдруг его осенила еще одна мысль. — Вы не могли бы соединить меня с номером Рэндолла Дагенхарта?

    Последовала пауза, затем администратор сообщила:

    — Мистер Дагенхарт уже выписался из гостиницы.

    — А как насчет мисс Джулии… — Он запнулся, вспоминая фамилию. — Макбрайд?

    — Подождите.

    После трех гудков в трубке послышался женский голос. Он был каким-то запыхавшимся, и Томас сначала его не узнал.

    — Это Томас Найт, — начал он. — Мы познакомились в баре «Дрейка».

    — Ах да, ученый, приходящий в себя. — Тон Джулии тотчас же стал спокойным. — Помню. Вы меня поражаете.

    — Это еще чем же?

    — Я не думала, что вела себя настолько откровенно, чтобы спровоцировать ваш звонок.

    Томас поймал себя на том, что заливается краской, и пробормотал:

    — Да, верно. Я просто подумал, можно ли задать вам один вопрос.

    — Вас интересует не то, какое вино я буду пить на ужин, — заметила Джулия, радуясь его смущению. — Хорошо. Что у вас на уме, мистер Найт?

    — Эта утерянная пьеса Шекспира, — начал Томас, стараясь принять такое положение, чтобы говорить было не особенно больно. — «Плодотворные усилия любви». Вы сказали, что ее находка вызвала бы много шума, но не уточнили, считаете ли это вероятным.

    — То, что пьеса существовала, или то, что ее обнаружили?

    — То и другое.

    — Это возможно.

    — Но нам ведь даже неизвестно, была ли она написана.

    — Это спорный вопрос, — сказала Джулия, отбрасывая игривость и переходя на профессиональный тон. — Практически несомненно, что пьеса существовала.

    — Однако ее ведь нет в сборнике ин-фолио, который вышел в свет в тысяча шестьсот двадцать третьем.

    Это издание ин-фолио, то есть в полный лист, стало первым «собранием сочинений» Шекспира, изданным через семь лет после его смерти членами театральной труппы, для которой он работал. Оно содержало тридцать шесть пьес, и половина из них до того момента не печаталась.

    — Да, в первом ин-фолио ее не было, — подтвердила Макбрайд. — Кстати, как и «Перикла», хотя он уже несколько раз выходил до этого ин-кварто.

    Ин-кварто, издания в четверть листа, были дешевыми книгами всего с одной пьесой.

    — «Плодотворные усилия любви» не выходили ин-кварто, верно? — спросил Томас.

    — Тут-то и кроется самая загвоздка, — сказала Джулия. — Вы что-нибудь слышали о Фрэнсисе Мересе?

    Томас уже собирался сказать, что нет, но тут у него в памяти что-то шевельнулось.

    — Список, — сказал он. — Мерес составил список известных драматургов и объяснил, чем они прославились, верно?

    — В тысяча пятьсот девяносто восьмом он написал книгу «Palladis Tamia», которую сам называл сокровищем ума, — подтвердила шекспировед. — Нудное перечисление взглядов самого Мереса на искусство, поэзию и все остальное. Именно этот год по большому счету был зенитом творчества Шекспира. Мерес перечисляет шесть его комедий, тем самым косвенно подтверждая даты их создания. Это «Комедия ошибок», «Два веронца», «Сон в летнюю ночь», «Венецианский купец», «Бесплодные усилия любви» и…

    — «Плодотворные усилия любви», — закончил за нее Томас, приподнимаясь на левом локте и тотчас же морщась от боли. — Но… у некоторых пьес ведь есть разные названия, так? Взять хотя бы «Двенадцатую ночь», которая также называется «Как вам угодно». Так что, возможно, Мерес просто использовал второе название для какой-то другой пьесы Шекспира, написанной до этого года, которой нет в списке. Вдруг это произведение нам хорошо известно?

    — Например, «Укрощение строптивой»? — спросила Джулия. — Отвратительное предположение, мистер Найт. Такое мог сделать только мужчина. Вы меня удивляете.

    — Что вы хотите сказать?

    — «Строптивая» должна была быть в списке. Определенно, она написана до тысяча пятьсот девяносто восьмого года, однако Мерес ее не упоминает. Некоторые специалисты полагают, что «Строптивая» и есть «Плодотворные усилия любви». «Бесплодные усилия любви» говорят о том, как смерть и политика отнимают у людей их романтические завоевания. «Укрощение строптивой» учит, как заставить жену покориться.

    — Ну, тут я не совсем согласен…

    — Эта комедия рассказывает о том, как завоевать женщину, сломив ее дух, — весело перебила его Джулия. — Если это и есть «Плодотворные усилия любви», то все мы в опасности. Впрочем, ваши научные познания устарели, мистер Найт.

    Томас, не подозревавший, что хоть что-то из сказанного им до сих пор может попадать под определение «научные познания», молча ждал.

    — В тысяча девятьсот пятьдесят третьем году в переплете одной книги был обнаружен фрагмент рукописи. Как оказалось, это была часть описи книжного магазина в Эксетере. В ней перечислялись книги, проданные в промежуток между девятым и семнадцатым августа тысяча шестьсот третьего. Там были и «Укрощение строптивой жены», и «Плодотворные усилия любви». Конечно, можно придираться к расхождению между «строптивой женой» и просто «строптивой», но, на мой взгляд, совершенно очевидно, что «Плодотворные усилия любви» — это совсем другая пьеса. Что гораздо важнее, мистер Найт, она была издана.

    — Так как же эта вещь была утеряна?

    — Вероятно, пропали и еще какие-то пьесы, — сказала Джулия. — Комедия «Два благородных родственника» также не была включена в первое издание ин-фолио. К тому времени Шекспира уже не было в живых, а театр «Глобус» сгорел дотла. Кто может сказать, сколько еще рукописей не дошли до нас?

    — Но мы ведь говорим не о рукописи, — возразил Томас. — Вы же сами сказали, что пьеса была опубликована ин-кварто, то есть в сотнях экземпляров. Как она могла пропасть?

    — Известно ли вам, сколько экземпляров первого ин-кварто «Тита Андроника» дожили до нашего времени? — спросила Макбрайд. — Один. Тогда пьесы были грошовыми книгами. Они не принадлежали к высокому искусству, не считались даже поэзией. Нам известна по крайней мере еще одна, написанная Шекспиром, — «Карденио», которая не дошла до нас, хотя рукопись, возможно, существовала до тысяча восемьсот восьмого года, когда сгорела библиотека театра «Ковент-Гарден». В начале семнадцатого века Шекспир не был той литературной иконой, каковой является сейчас. Просто драматург, причем популист, писавший развлекательные пьесы для театра. Это получалось у него хорошо, он заработал своим творчеством кучу денег, но можно ли говорить, что современники считали его величайшим писателем всех веков, мастером, каждый клочок бумаги, вышедший из-под пера которого нужно хранить как священную реликвию? Едва ли.

    — В таком случае как эта пьеса вообще могла уцелеть? — спросил Томас, меняя подход.

    — А вот тут, мистер Найт, вы ставите меня в тупик, — ответила Джулия, и ее тон снова стал заигрывающим.

    Томас явственно представил себе, как она возлежит на подушках с шоколадным коктейлем в руке.

    Глава 20

    Найт провел еще два дня на больничной койке, переключая телевизор с одного канала на другой и периодически ругаясь по поводу глупости увиденного до тех пор, пока боль в плече не заставляла его откинуться назад и умолкнуть. Наконец он объявил, что возвращается домой. Лечащий врач, гнусавый мужчина средних лет с ястребиным носом и проницательными глазами, сказал, что он предпочел бы подержать его еще пару суток, но если Томас покинет заведение прямо сейчас, то это его не убьет.

    — Очень хорошо, — обрадовался Найт. — Есть предел объемов дневного телевизионного эфира, которые может вынести человек.

    — Вы могли бы что-нибудь почитать, — усмехнулся врач. — Знаете, кое-кто по-прежнему любит книги.

    — Мои многочисленные друзья и благожелатели не принесли мне ни одной, — сказал Томас.

    Помимо полицейских его посетил еще только один человек, Питер-бельчонок, директор школы, который заглянул в палату, стесняясь букета цветов и большой открытки, подписанной учениками. Друзей у Томаса было не много, но стоило учесть, где он побывал чуть больше года назад, а также выпивку, потерю работы и другие, еще более мрачные моменты. Поэтому Найт решил, что дела обстоят не так уж и плохо. Прочитав написанные на открытке фамилии, Томас улыбнулся.

    За день до того он позвонил Куми, просто чтобы услышать ее голос, и по причинам, которые сам не мог четко определить, не сказал ей ни слова о случившемся.

    «Не хочу ее напрасно беспокоить», — решил Найт.

    Он снова попал в «Чикаго трибьюн». Такое было неизбежно, учитывая его былую славу, но Куми этого не увидит. Больше никому не пришло в голову ей позвонить. Для полиции Томас по-прежнему был разведен и не имел близких родственников.

    По телефону Куми говорила о своем непрекращающемся стремлении избегать чрезмерной агрессивности на уроках карате и сдерживаться в работе.

    — У меня такое ощущение, будто я застряла посредине, — сказала она. — Во всем. Я не японка, но и не истинная американка. Здесь никто не знает, как со мной быть. Я по-прежнему хожу на цыпочках вокруг церемониальных протоколов, которые не до конца понимаю. Порой мне кажется, что я работаю в космическом скафандре или в водолазном шлеме, что было бы совсем неплохо, если бы мои занятия были связаны с космосом или с погружениями под воду. Я немного освоилась, но все равно остаюсь чужой.

    Томас улыбнулся. Ему стало легче, когда он услышат ее голос.

    — Так приезжай сюда, — сказал он. — Возьми отпуск. Попроси, чтобы тебя перевели в Штаты.

    — Дай сначала научиться готовить суши, — отозвалась Куми, имея в виду кулинарные курсы. — Я до сих пор боюсь угощать кого бы то ни было сырой рыбой. Вот одолею хотя бы один рецепт, тогда посмотрим.

    — Надеюсь, это произойдет скоро.

    Положив левую руку на правое плечо, Найт принялся растирать его, прогоняя боль, которая никак не проходила.

    «Почему ты ей не говоришь? — гадал Томас. — Возьми и просто скажи: „Послушай. Куми, я очень сожалею насчет суши и всего остального, но ранен“…»

    Но он этого не сказал. Найт не лгал, но изворачивался и после окончания разговора снова спросил себя, почему ничего не объяснил Куми.

    «Если бы ты ей сказал, а она не приехала бы, то это показало бы, что жена еще не готова ради тебя бросить работу, как бы ни жаловалась на нее, подтвердило бы, что Куми тебя не любит», — решил Томас.

    Иногда небольшая неопределенность предпочтительнее твердой уверенности.

    Найт подумал о Джулии Макбрайд, привлекательной ученой, занимающейся Шекспиром, которая также числилась в списке тех, кому он не рассказал про перестрелку у себя дома. Томас ничего ей не говорил, но ему хотелось, и это его беспокоило.

    «Тут держись поосторожнее», — напомнил он себе.

    Когда неизвестный тип выстрелил в Найта, на том был халат, который пришлось разрезать, чтобы добраться до раны, поэтому у Томаса не оказалось ничего из одежды, кроме трусов. Он попросил Питера-бельчонка захватить из дома джинсы и рубашку. Эта просьба, похоже, смертельно напугала директора школы и поставила его в тупик. На следующий день он принес вещи, которые Найт не надевал уже несколько лет, вероятно достав их из самого дальнего угла гардероба.

    Скрыв свое разочарование, Томас поблагодарил его, но начал возражать, когда Питер повторил то, что говорила Полински:

    — Нет, ваш класс передали другому учителю. Отдыхайте. Наслаждайтесь летом.

    После нескольких дней, проведенных на больничной койке, Найт пришел в бешенство от одной только мысли о том, что ему нечем будет заниматься, даже выписавшись из больницы. Однако когда Питер-бельчонок ушел, Томас минут десять просто лежал, разглядывая старую одежду, висящую на спинке кровати. Чтобы хоть как-то развеяться, он включил телевизор и, попрыгав по канатам, наконец наткнулся на повторный показ «Западного крыла».[6] Найт все еще смотрел телевизор, рассеянно подумывая о том, чтобы встать, когда дверь отворилась и в палату вошла женщина. Она была в строгом сером брючном костюме. Ее прическа совсем не походила на то, что Томас видел в прошлый раз, но размашистую поступь жирафа нельзя было спутать ни с чем. Подойдя к кровати, дама подбоченилась, с высоты своего роста глядя на Найта так, словно он только что грубо подрезал ее на дороге.

    — Ты бываешь счастлив только тогда, когда в тебя стреляют, так? — спросила Дебора Миллер.

    Глава 21

    — Привет, Дебора, — сказал Томас. — Каким ветром тебя сюда занесло?

    — Приехала в Чикаго на совещание. Решила проведать тебя. Поболтать, понимаешь? Думала, мы попьем пива и вспомним наше близкое знакомство со смертью. Но ты, похоже, жить не можешь без этого, так? В школе мне сказали, что ты здесь.

    — Тебя не обманули.

    — Если бы речь шла о ком-то другом, то я решила бы, что виной всему нападение хулиганов. Кто угодно мог стать случайным свидетелем ограбления, — продолжая хмуриться, сказала Дебора. — Но поскольку это Томас Найт, я рассудила, что ты совал свой нос куда не следует.

    Томас рассказал ей все, отчасти потому, что она была не из тех, кто вежливо относится к попыткам уклониться от ответа, в основном же по другой причине. Их отношения, такие, какими они сложились, с самого начала были окружены интригой, заговором и убийцами. Он уже полгода не разговаривал с ней, но сейчас они будто продолжили беседу прямо с того места, где остановились.

    Дебора была куратором музея в Атланте. Томас познакомился с ней в Италии, и обоюдное увлечение археологией ввергло их в самую пучину одного очень неприятного дела об убийстве, связанного со смертью брата Томаса и другими странными и значительными событиями. Вернувшись в Штаты, Дебора задействовала свои связи в ФБР и тем самым спасла ему жизнь. Найт был уверен в этом.

    — Значит, утерянная пьеса Шекспира? — спросила Дебора, когда он закончил. — Именно поэтому в тебе наделали дыр?

    Усевшись, она вытянула ноги и скрестила щиколотки. Своим присутствием эта дама наполнила палату, придав креслу вид детской мебели.

    Томас кивнул и сказал:

    — Одна дыра. Единственная пуля.

    — Потому что кто-то хочет получить пьесу или же сохранить все это в тайне? — поинтересовалась Дебора, не удостоив его замечания даже кивком, и Найт в ответ пожал плечами. — Быть может, в пьесе есть какие-то тайные сведения об авторе, — усмехнулась Миллер. — По-моему, я читала что-то подобное в колледже. Речь шла о том, действительно ли Шекспир написал все эти пьесы, или же их создал кто-то другой. Кажется, это называется вопросом авторства, верно?

    — Именно так, — подтвердил Томас.

    Он помнил все весьма смутно, однако ему никогда не приходилось встречать ученого, который относился бы к этой проблеме серьезно, поэтому Найт особенно над ней не задумывался.

    — Я показала эту книгу своему преподавателю английской литературы, — продолжала Дебора, улыбаясь собственной наивности. — Наверное, хотела похвалиться, втянуть его в серьезную дискуссию. Но он оказался очень мудрым.

    — Что ответил тот преподаватель?

    — Скажем так, он ни словом не обмолвился о моей излишней доверчивости. Но теперь я абсолютно уверена в том, что пьесы Шекспира написал парень из Стратфорда по фамилии Шекспир. Только представь себе.

    Томас рассмеялся.

    На экране Мартин Шин в роли президента Бартлетта устраивал пресс-конференцию.

    — Хороший эпизод, — заметила Дебора, кивая на телевизор.

    — Всегда приятно найти что-нибудь грамотное в этом идиотском ящике, — согласился Найт.

    — По-моему, человеку, который года не может прожить без того, чтобы не получить пулю, следует поосторожнее обращаться с такими словами, как «идиот».

    — Возможно. Так что это за совещание, на которое ты приехала?

    — Ради чего устраиваются совещания? — спросила Дебора. — Ради денег. Экономика дрогнула, а когда с финансами туго, вся высокая культура, которую считают роскошью, получает удар в челюсть. Наш музей, как и все прочие в стране, бьется изо всех сил. Мы собираемся образовать что-то вроде консорциума с несколькими другими музеями, чтобы делиться ресурсами. Ведущая роль принадлежит Археологическому музею в Шарлотте, штат Северная Каролина, но мы собрались здесь, чтобы обсудить вопросы снабжения и план дальнейших работ. На нейтральной территории.

    — Случайно, не в «Дрейке»?

    — В «Дрейке»?

    — Это гостиница.

    — Ах, — усмехнулась Дебора. — Нет. Ничего такого значительного. Завтра я возвращаюсь в Атланту, затем лихорадочные приготовления к поездке в Мексику.

    — Очень мило.

    — Хотелось бы, чтобы было так, — согласилась Дебора. — Но это работа. Однако в поле, собственно раскопки, а не встречи с хлыщами в дорогих костюмах, которые собираются оптимизировать доходы, наполнив наш музей электронными динозаврами.

    «Все та же самая добрая старая Дебора», — подумал Томас.

    — Куми здесь? — спросила она.

    Найт вздрогнул и ответил:

    — Нет, по-прежнему в Токио. А что?

    — Ну, как же, ты ранен и все такое.

    — Ты же знаешь, как она занята, — уклонился от прямого ответа Томас. — Кстати, меня сегодня уже выписывают…

    — Ты ей ничего не сказал.

    Это был не вопрос, поэтому Найт отвел взгляд, затем просто подтвердил:

    — Нет.

    Покачав головой, Дебора подобрала колени и пробормотала:

    — Не понимаю я вас.

    — Ты даже не встречалась с ней! — воскликнул Томас.

    — Да как я могла с ней увидеться? — выпалила в ответ Дебора. — Вы никогда не бываете на одном и том же континенте, разумеется, кроме тех случаев, когда вам приходится бегать от снайперов. Меня удивляет, что Куми не лежит на соседней койке.

    — Я не хочу впутывать ее во все это, — сказал Томас, не желая обсуждать этот вопрос.

    — Ты ее защищаешь, — холодно усмехнулась Дебора. — Из того, что я о ней слышала, мне стало ясно, что она в этом не нуждается.

    — Возможно, — вынужден был признать Найт. — Просто… все очень сложно.

    Он уже рассказывал Деборе о своем неудавшемся браке, о выкидыше, разбившем семью, о попытке пожить раздельно, переросшей в годы изоляции друг от друга, о проникнутых горечью междугородных телефонных звонках, которые в конце концов прекратились, и о годах молчания. Дебора из первых рук знала о событиях прошлой весны, частично залечивших рану, но как можно исправить десятилетие взаимного недоверия и отчуждения, если вместе вы провели всего несколько дней? Дебора была права. Они с Куми практически всегда находились на разных континентах.

    — Мы просто еще не дошли до этого, — сказал Томас. — Полагаю, мы идем в ту сторону, но по-прежнему во многом остаемся чужими друг для друга. Нам нужно немало времени, чтобы к этому привыкнуть. Изменить такое положение вещей трудно. Я не хочу, чтобы Куми беспокоилась… Зависела от меня, — добавил он, найдя подходящее слово. — Мы еще не готовы для этого.

    — Только не затягивайте слишком долго. Жизнь коротка. Ты, как никто другой, должен это понимать.

    Глава 22

    Через полчаса Дебора ушла, пообещав не пропадать. Томас побросал свои скудные пожитки в сумку и пнул ее ногой, когда она упала с кровати. Плечо у него по-прежнему было перетянуто бинтами, хотя и не так туго, и каждое движение причиняло боль. Найт уже заканчивал подписывать бумаги о выписке, когда медсестра со строгим лицом принесла ему большой конверт из плотной бумаги.

    — Это пришло вам сегодня, — обиженным тоном сказала она. — Оставили в регистратуре.

    Имя Томаса было тщательно выведено печатными буквами. Внутри был другой конверт, поменьше, и письмо, написанное от руки.

    «Я очень сожалею, мистер Найт, — начиналось оно. — Ничего этого не должно было произойти».

    Письмо было большое, но взгляд Томаса отыскал подпись в самом низу второй страницы: «Дэвид Эсколм». У него в груди вставшей на дыбы лошадью поднялась ярость. Ему захотелось порвать письмо или скомкать его и швырнуть в противоположный угол. Но он вздохнул и продолжил читать.

    Услышав о там, что Блэкстоун ищет литературного агента, я сделал все возможное, чтобы ее заполучить. Я не имел имени, работал на дому, но, как выяснилось, именно это ей и было нужно. Она оказалась ужасной писательницей, но я рассчитывал, что одной ее фамилии будет достаточно, чтобы книги продавались. Я надеялся, что Блэкстоун вытащит меня из ямы. Раскатал губу.

    Затем она явилась ко мне с этим бредом насчет Шекспира, заявила, что у нее есть утерянная пьеса. Она хочет быстро ее издать, чтобы заработать много денег, вот почему она не стала обращаться в крупное агентство. Тогда пьесу увидело бы слишком много народа. Блэкстоун непрерывно болтала о договорах с кино и коллекционных изданиях, рассуждала, что сама станет звездой. Я подумал, что писательница спятила, но затем увидел, что она принесла, и сменил точку зрения. Это была настоящая вещь. Клянусь. Блэкстоун намеревалась показать пьесу кому-нибудь такому, кто заслуживает доверия, и я перечислил ей всех, кого знал. К именитым ученым она отнеслась с недоверием, испугавшись, что они могут прикарманить пьесу, и остановила свой выбор на Вас. Извините.

    Затем Блэкстоун исчезла. Я рассудил, что она решила оставить меня за бортом, считал, будто она передо мной в долгу. Я предположил, что пьеса должна быть у нее в номере, потому что она повсюду таскала с собой весь этот хлам: целые коробки с книгами, компакт-дисками и прочим мусором. Я был уверен, что с Вами Блэкстоун не говорила, и решил, что Вы скажете мне, что думаете о рукописи. Я хочу сказать, мы ведь с Вами в каком-то смысле друзья, правда? Я подумал, что с Вами можно проконсультироваться без опаски. Понимаю, это выглядит очень мерзко, и сожалею, что все так произошло. Интернет-страничку ЛАВФ я подделал, чтобы Вы прониклись ко мне доверием.

    В общем, рукописи в номере не оказалось. Когда Вы пришли, я сломался, затем узнал о том, что Даниэлла убита, и все пошло к черту. Клянусь, я к этому непричастен. Я не бойскаут, но и не убийца.

    Итак, теперь я скрываюсь, и не только от полиции. Из всего этого я смогу выпутаться только в том случае, если кто-нибудь добудет эту чертову пьесу. Мне известно о том, что Вы в прошлом году совершили в Италии и Японии, о той заварушке на Филиппинах, о перестрелке на берегу, когда Вы пытались выяснить, что случилось с Вашим братом. Я читал обо всем и знаю, что Вы сможете мне помочь. Пожалуйста, мистер Найт. Эта задача достойна самого Шерлока Холмса. Если она принесет какие-нибудь деньги, пришлите мне гонорар первооткрывателя, а все прочее оставьте себе.

    Я сожалею о том, что втянул Вас в это, но теперь Вы единственный, к кому могу обратиться. Встретимся в Уголке поэтов в 4 часа дня в четверг, 12 июня.

    Где?

    Единственный Уголок поэтов, о котором когда-либо слышал Томас, находился в Вестминстерском аббатстве в Лондоне. Найт уставился в пустоту, затем вскрыл второй конверт. В нем был билет туда и обратно на самолет до лондонского аэропорта Гатвик и пять тысяч долларов наличными.

    — Да ты издеваешься, — пробормотал он, разозлился, стиснул зубы и перечитал письмо.

    Эсколм солгал ему, подставил его. По милости этого субъекта Томасу под окна подбросили труп, а затем чуть не убили в собственном доме. Теперь Найт должен собрать все это воедино и не позволить кому-то сломать шею своему бывшему ученику? Пусть Эсколм и не думает об этом.

    Затем Томас вспомнил записку, оставленную на доске объявлений конференции в «Дрейке», и решил, что, пожалуй, поступил правильно. Он больше не хотел иметь никаких дел с Дэвидом Эсколмом. Пусть этот тип ему на глаза не попадается. Если остаток своих дней он проведет за решеткой, Томас будет только рад. Эсколм давно не мальчик, Найт вот уже десять лет не в ответе за него.

    Зазвонил телефон, и Томас ответил на вызов.

    — Это Полински, — сказала следователь. — Вы по-прежнему намереваетесь выписаться сегодня?

    — В настоящий момент я как раз направляюсь к выходу.

    — Хорошо. Вы не могли бы приехать на берег озера в конце Черч-стрит?

    — Мы устроим пикник в честь моей выписки из больницы?

    — Нет, — сказала Полински. — Я хочу вам кое-что показать. — Ее голос прозвучал по-деловому, четко.

    Томас ощутил холодный озноб и спросил:

    — Что-то?

    — Похоже, мы нашли Дэвида Эсколма.

    Глава 23

    — Его обнаружила парочка, пришедшая сюда, чтобы встретить рассвет, — сказала Полински.

    По мнению экспертов, тело пробыло в воде около шести часов, и смерть наступила незадолго до этого. Эсколм был убит выстрелом в сердце с близкого расстояния из пистолета, скорее всего, тридцать восьмого калибра.

    — Из того же самого? — спросил Томас.

    — Пока что говорить об этом еще слишком рано, — сказала Полински. — Но я не удивлюсь.

    Томас нахмурился. Всего час назад он встретил бы Эсколма залпом оскорблений, быть может чем-то покрепче, если бы вышел из себя. Этот человек воспользовался им, выставил его на посмешище, бросил под пули как в переносном, так и в прямом смысле. Но теперь, глядя на тело, наполовину прикрытое брезентом, на бледное мальчишеское лицо, мокрое и сморщенное, Найт видел только то, что связывало его с Дэвидом. В конце концов, Эсколм был еще ребенком, пусть и наломавшим дров. Он поступил глупо, мерзко — у Томаса в памяти всплыло слово из письма, — но не заслужил подобной участи. Ярость Найта уплыла прочь по водам озера, и ему стало беспричинно стыдно, как будто он желал именно этого.

    «Была еще записка, с фамилией и упоминанием П. У. Л. На свете нет шекспироведа, который сразу не догадался бы, что стоит за этими тремя буквами…»

    Томас устремил взор на воду. Левую руку он засунул в карман, правая висела на перевязи, чтобы рана не открылась вновь. Внезапно он почувствовал себя бесконечно усталым.

    — Есть вероятность того, что это ранение он нанес себе сам? — спросила Полински мужчину, которого Томас принял за коронера или судебно-медицинского эксперта.

    Тот с сомнением покачал головой.

    — Это не самоубийство, — уверенно заявил Томас. — Эсколм не собирался ничего заканчивать. Он был в самой середине дела.

    — Откуда вам это известно? — спросила Полински.

    Томас чувствовал в кармане конверт с билетом на самолет, но не стал его доставать.

    — Просто интуиция, — сказам он. — Я могу быть свободен?

    — Да.

    — Я еще буду вам нужен? Имею в виду, я должен оставаться в городе? Мне бы хотелось куда-нибудь уехать.

    Полински задумалась, прищурившись, и поинтересовалась:

    — Куда, например?

    — Не знаю, — Томас пожал плечами, стараясь не смотреть ей в глаза. — Просто мне нужно… уехать. Я буду поддерживать с вами связь.

    — Вы не подозреваемый, — равнодушно заметила Полински. — В момент смерти Эсколма вы находились в больнице, под наблюдением. — Она вздохнула. — Да, можете уезжать. Просто позаботьтесь о том, чтобы я могла с вами связаться.

    Кивнув, Томас устало побрел по берегу, затем остановился, обернулся и окликнул:

    — Полински!..

    Она обернулась, прикрывая ладонью глаза от блеска воды.

    — Вам известно что-нибудь о том, где побывала Блэкстоун, прежде чем приехать сюда?

    — Есть какая-либо причина, почему я должна вам это говорить? — спросила следователь.

    — Нет, — признался Томас. — Просто пытаюсь помочь.

    — Мистер Найт, отнеситесь ко всему проще. Отдохните.

    Найт кивнул, но прежде чем он отвернулся, Полински, похоже, передумала и спросила:

    — Вам ведь известно, что Блэкстоун англичанка, так?

    — Да, я это знаю.

    — Судя по паспорту, сюда она прилетела из Парижа.

    — Вот как, — пробормотал Томас, вспоминая бутылки шампанского в номере, в котором, как ему тогда казалось, жил Эсколм.

    — Вам это о чем-нибудь говорит?

    — Пока что ни о чем.

    Возможно, предположение, что в будущем этот факт приобретет какой-то смысл, что он не собирается расставаться с этим делом, было ошибкой. Томас поймал на себе пристальный взгляд Полински. Она открыла было рот, собираясь что-то сказать, но Найт сделал вид, будто ничего не заметил, помахал рукой и, развернувшись, направился по берегу. Он решительно шагал прочь, не обращая внимания на боль в перебинтованном плече, сжимая левой рукой билет на самолет, лежащий в кармане.

    Часть II

    Когда я вижу, что былая слава Превращена в руины и гробы, Что в прах повергнут замок величавый И даже камни — Времени рабы; Когда я вижу, как седое море Над царством суши в битве верх берет, А суша, с морем неустанно споря, Его расход заносит в свой приход; Когда я вижу государств крушенье — То рушатся, то возникают вновь, — Тогда я думаю: придет мгновенье, И Время умертвит мою любовь. Страшна та мысль, и плачу от нее: Ах, как непрочно счастие мое!
    У. Шекспир. Сонет 64 (Перевод А. Финкеля)

    Глава 24

    Вестминстерское аббатство ошеломило Томаса. Дело было не в масштабах, хотя огромный сводчатый неф кишел туристами, и даже, прямо говоря, не в почтенном возрасте. Просто здесь повсюду, куда ни кинь взгляд, чувствовалась история. Собор подавлял своим величием.

    В этом самом здании короновались все английские монархи начиная с 1066 года, с Вильгельма Завоевателя. На самом деле ядро постройки было еще более старым — бенедиктинское аббатство X века, для которого король Эдуард Исповедник, впоследствии причисленный к лику святых, возвел великолепную церковь. Останки Эдуарда по-прежнему покоились здесь, как и тела бесчисленных прочих монархов, например Елизаветы I и Якова I, гигантов эпохи Шекспира. Все это и многое другое Томас узнал из путеводителя, однако от обилия информации и истории стены аббатства словно начинали давить. Посетители, обладающие хотя бы толикой чувствительности к подобным вещам, ощущали себя стройными колоннами, на которых покоятся многие тонны каменных сводов. Для простого человека это было слишком много.

    Казалось, здесь каждый квадратный дюйм увековечивал какого-нибудь давно умершего государственного деятеля или королевскую особу, поэтому даже гробницы таких колоссов, как Ричард II и Генрих V, которые были известны Томасу практически исключительно как образы, созданные Шекспиром, вызвали у него не более чем слабый шок. Глубина древности, ее вес превосходили все то, с чем когда-либо доводилось сталкиваться Найту. Здесь были похоронены ученые Исаак Ньютон и Чарльз Дарвин, композитор Гендель, актеры Дэвид Гаррик, Генри Ирвинг и Лоренс Оливье, писатели Афра Бен и Бен Джонсон, премьер-министр Уильям Питт, инженер Томас Телфорд… Список можно было продолжать до бесконечности.

    Томас прогулялся по капелле Генриха VII, где покоились Елизавета, ее сводная сестра-католичка Мария по прозвищу Кровавая, Яков, сменивший ее на троне, и его мать, Мария Стюарт, королева Шотландии, которую Елизавета обезглавила по обвинению в государственной измене. Он шел медленно. Все еще давали знать о себе раны, полученные во время стычки у него дома, рука по-прежнему висела на перевязи. Зато при таком неспешном передвижении все вокруг запечатлевал ось в сознании куда полнее. Покинув капеллу, Томас оказался перед древним троном Эдуарда I, который участвовал во всех церемониях коронации начиная с 1309 года, а сейчас был обезображен надписями и вырезанными инициалами, отчего производил впечатление школьной парты, забытой где-то в кладовке.

    Томас долго смотрел на трон, чувствуя столкновение выдающегося и омерзительно-обыденного. Как можно относиться к такому почитаемому предмету с подобным небрежным презрением? Впрочем, можно ли сохранить подобающее чувство благоговейного почтения в месте, которое из кожи лезло вон, чтобы превзойти все прочие памятники чем-то еще более величественным, еще более пропитанным древним легендарным прошлым?

    Аббатство являлось миниатюрным отражением всего города. Каждый уголок Лондона был представлен здесь бесчисленными слоями истории, и от этого начинала кружиться голова. Наверное, здесь можно было найти всю страну, каждый квадратный фут нес на себе наложенные друг на друга следы ног королей и писателей, воинов, политиков, художников и всевозможных героев, от саксонцев, римлян и викингов, через Средневековье и эпоху Возрождения до более современных эпопей, таких как Вторая мировая война. В этой самой точке или рядом с ней в свое время стояли все те, кто жил в Лондоне на протяжении тысячи лет. Королевы, принцы, вельможи, священники, сначала католические, затем пришедшие им на смену англиканские, купцы, нищие, проститутки. Все они хотели найти Бога или историю, и многие из них были такими же туристами, как и Томас. Король Георг II. Оливер Кромвель. Уинстон Черчилль. Джек Потрошитель. Практически наверняка.

    И Шекспир.

    Томас нахмурился.

    Дэвид Эсколм намеревался встретиться с ним именно здесь, точнее, в Уголке поэтов, но его застрелили и бросили в серые воды озера Мичиган. В Уголке поэтов были погребены литературные светила, начиная от Чекера и Спенсера до Чарльза Диккенса и Томаса Харди, и теснились памятники тем, кто был похоронен в других местах. В их числе было и скульптурное изображение холеного Шекспира, установленное в XVIII веке на восточной стене. Томас смотрел на него, гадая уже в который раз, что, во имя всего святого, он сам здесь делает.

    Эсколма нет в живых, так что мысль прийти на условленную встречу выглядела по меньшей мере сентиментально-бессмысленной. На борту самолета, летящего через Атлантику, Томас заигрывал с мыслью о том, что вместо Дэвида придет кто-то другой. Этот человек в духе фильмов про Индиану Джонса проведет его в потайные подвалы аббатства, где их ждет великое открытие, но все это были пустые фантазии. Найт пришел сюда как самый обыкновенный турист, и никто его не встретил, не объяснил, что он должен сделать или увидеть. Если Эсколм собирался ему что-то показать, то сам он ни за что в одиночку этого не обнаружит, но, похоже, бывший ученик выбрал это место просто потому, что оно было удобным. К тому же от него веяло искусством и серьезностью. Подходящее место для того, чтобы обсудить судьбу утраченной и, скорее всего, мифической рукописи Шекспира.

    Все это Томас уже давно понял, поэтому вопрос о том, что он здесь делает, был совершенно реальным. Найт не поддерживал связь с Эсколмом почти десять лет, и когда бывший ученик снова вернулся в его жизнь, он тащил за собой сеть лжи, призванную опутать Томаса. Не его вина, что парня в конечном счете убили. Томас постоянно напоминал себе, что он ничего не должен Эсколму.

    Однако Найт был здесь.

    Томас чувствовал себя связанным с Дэвидом Эсколмом, сначала в жизни, да и теперь, в смерти. В конце концов, он нацарапал резкую, ребяческую записку, оставленную у всех на виду. Возможно, именно эти каракули сообщили убийце имя Эсколма… Так что Томас и его ученик действительно были связаны друг с другом, и к старой потребности допытываться до корней всего добавилось что-то твердое и леденящее, что-то помимо ярости, стремления узнать истину и чувства справедливости. Теперь в первую очередь это было чувство ответственности.

    «Прежде чем ты проникнешься чересчур возвышенными мыслями относительно этого дела, перестань притворяться, будто не думаешь о том, как было бы здорово обнаружить давно утерянную пьесу Шекспира».

    Но разве можно об этом не размышлять? Шекспир неразрывно вплетен в жизнь Найта. В свое время его творчество, по сути, было единственным устремлением Томаса как профессионального литературоведа. Найти неизвестную до сих пор пьесу — событие чрезвычайное. Наверное, Эсколма интересовали деньги, но для Найта ценность находки заключалась бы в словах. Это открытие сделало бы его героем своей эпохи. Он заходил бы на конференции, посвященные творчеству Шекспира, и ученые, те самые, которые говорили, что он не принадлежит к числу избранных, аплодировали бы ему стоя, улыбались бы…

    «Ты показал бы, что в конечном счете ничуть не хуже их?» — язвительно поинтересовался голос в голове у Томаса.

    Найт чуть усмехнулся и пробормотал:

    — Ладно, да, у меня остались кое-какие нерешенные вопросы с научным миром.

    Все это было очень хорошо, но, стоя здесь, в этом великом святилище и мавзолее, Томас понятия не имел, с чего начинать. Он смотрел на мраморную скульптуру Шекспира, который неестественно опирался на кипу книг, но глядел перед собой, пальцем самодовольно указывая на строки из «Бури»:

    Все башни гордые, дворцы, палаты, Торжественные храмы, шар земной Со всем, что есть на нем, все испарится, Как бестелесные комедианты, даже Следа не оставляя.[7]

    Разумеется, «шар земной» обозначал не просто землю, но театр «Глобус», на сцене которого впервые были произнесены эти строчки. Впрочем, скульптура, конечно же, изображала Шекспира поэтом-мыслителем со своими книгами, а не человеком сцены, хотя поза фигуры была, наверное, подчеркнуто театральной.

    — Естественно, похоронен он не здесь, — произнес голос за плечом у Томаса.

    Обернувшись, он увидел позади мужчину в черной сутане, служителя аббатства. У него было восково-бледное открытое лицо, не по моде длинные волосы закруглялись волнами, ниспадая на плечи, очки в стальной оправе, мягкий, вежливый голос. Он долго смотрел на перевязанную руку Найта, затем перевел взгляд на его лицо.

    — Да, — произнес Томас. — Шекспир ведь был похоронен в Стратфорде, верно?

    — В церкви Святой Троицы, — подтвердил служитель. — Этот памятник был воздвигнут в тысяча семьсот сороковом году.

    — Это все объясняет, — сказал Томас.

    — Да, тут Шекспир представлен щеголем, вы не находите? — заметил служитель, оглядывая скульптуру. — Вы здесь ищете что-то конкретное? Я не мог не заметить, что вы бродите из стороны в сторону. Конечно, мне приходится видеть много подобного, и это лучше, чем альтернатива.

    — Какая?

    — Теперь аббатство входит в перечень мест тура по следам книги «Код Да Винчи», — вздохнул служитель.

    — Вот как? — удивился Томас.

    — Увы, это так. В книге есть одна сцена, действие которой происходит у гробницы Исаака Ньютона. В своем роде ложная улика.

    — Сознательно уводящая в сторону?

    — Знаете, точно я не могу сказать, — ответил сбитый с толку служитель. — Разумеется, вымысел должен быть привлекательным, но есть некая точка, за которой попытка выдать фантазию за реальный факт выходит за рамки заботы о коммерческом успехе и становится просто… — Он умолк, подыскивая подходящее слово.

    — Обманом? — подсказал Томас.

    Служитель многозначительно улыбнулся и добавил:

    — Знаете, аббатство хотели использовать для съемок фильма.

    — И как?

    — Могли ли мы позволить снимать в христианской церкви фильм о том, почему наша вера является ложью? — подняв одну бровь, спросил служитель. — Поразительно, но нет, не могли. Кажется, съемки проходили в соборе Линкольна. Одному богу известно, о чем думал тамошний епископ. Надеюсь, что он о чем-то размышлял, хотя, по-моему, решающим фактором стали сто тысяч фунтов, пожертвованные в реставрационный фонд собора. В этом есть своя ирония, вы не находите? Возможно, кто-то решит, что починка крыши за счет кино — это уже слишком, но такова жизнь в двадцать первом веке. Если вам интересно, у нас есть брошюры с перечислением неточностей в книге. На мой взгляд, обсуждать богословские ошибки бессмысленно, но факты можно было бы привести точно. Как вы думаете?

    — Наверное, — улыбнулся Томас.

    — Все же книга чертовски увлекательная, а я сам никогда не был большим поклонником католической литургии, — продолжал служитель, снова сверкая мальчишеской улыбкой.

    — Я искал некоего Дэвида Эсколма, — повинуясь внезапному порыву, сказал Томас.

    Служитель наморщил лоб и спросил, доставая из сутаны потрепанный указатель:

    — Он здесь похоронен?

    — Нет, — ответил Найт, обрадованный его готовностью помочь. — Я должен был с ним здесь встретиться, но… кажется, он хотел мне что-то здесь показать.

    Служитель скользнул взглядом по полированным каменным плитам пола, на каждой из которых были высечены фамилия и эпитафия, отзывавшиеся в сознании Томаса отдаленным колокольным звоном: лорд Альфред Теннисон, Джордж Элиот, Джерард Мэнли Хопкинс, Дилан Томас, Льюис Кэрролл, автор «Алисы в Стране чудес»…

    — Здесь погребен Бен Джонсон, друг и коллега Шекспира, — сказал служитель. — Ему выделили всего восемнадцать квадратных дюймов, поэтому его пришлось закопать стоя. Как-никак, он ведь убил собрата-актера. Плита тут, но на самом деле Джонсон похоронен в северном крыле нефа…

    Томас рассеянно кивал, но мысли его были в другом месте, и служитель это почувствовал.

    — Извините, — сказал Найт. — Как американец, я нахожу все это несколько…

    — Недемократичным?

    — Нет, впечатляющим, — улыбнулся Найт.

    — Да, полагаю, это чувство испытывают многие, независимо от того, откуда они приехали. У нас есть и мемориальные камни в честь многих американцев. Франклин Рузвельт, Мартин Лютер Кинг Младший, Генри Джеймс, Томас Элиот, хотя последнего мы считаем принадлежащим короне. — Служитель снова улыбнулся.

    — А иностранцы здесь похоронены?

    — В Уголке поэтов? Нет. Боюсь, это памятник сугубо британский. По-моему, тут погребен всего один чужеземец, француз.

    — Писатель?

    — Да, хотя, полагаю, более точным определением было бы «литератор». Похоже, известен он, по крайней мере у нас в стране, благодаря тому, с кем был знаком. Шарль де Сен-Дени, опальный вельможа при дворе Людовика Четырнадцатого. Кажется, друг Мольера. Подождите, он где-то здесь. — Подняв голову, служитель осмотрелся по сторонам, нашел то, что искал, и подвел Томаса к мемориальной плите. — Ага, вот оно.

    Найт поднял взгляд скорее из вежливости, а не из любопытства и увидел белую мраморную доску со щитом и горящими факелами. Текст был на латыни, четкие буквы провозглашали, что покойного звали Каролюс де Сен-Дени.

    — Разумеется, Каролюс — это Шарль, — объяснил служитель и выжидательно посмотрел на Томаса. — Боюсь, это не то, что вы искали.

    — Вы были очень любезны, — пробормотал Томас. — Мне самому хотелось бы знать, что я ищу.

    — Быть может, вам нужно что-то менее историческое и более духовное? — предположил служитель.

    — Что вы имеете в виду?

    — Я уже говорил, что вы показались мне потерявшимся, но не уверен, что это то самое состояние, которое можно исправить с помощью плана и путеводителя. — Тут Найт опустил взгляд в пол, а служитель продолжил: — Извините. Я не хотел быть назойливым.

    — Ничего страшного, — успокоил его Томас. — Мне просто нужно кое-что найти. Для одного старого друга.

    По взгляду служителя чувствовалось, что он понимает — это просто отговорка. Однако он кивнул и улыбнулся, пусть с оттенком печали. Найт проникся к нему признательностью за то, что он больше ничего не сказал.

    Эсколм не зря хотел встретиться с Томасом именно здесь. Он желал что-то ему показать. Здание было просто огромным. Возможно, даже вероятно, Найт упустил что-то такое, что должен был найти, однако его гораздо больше беспокоила мысль о том, что он это видел, но не понял. Томас принял решение обязательно вернуться сюда еще раз, однако сначала ему было нужно получить ответы на другие вопросы.

    Глава 25

    Заголовки бульварной прессы были недельной давности, но прошедшее время нисколько не приглушило их пронзительные крики. «Британская писательница зверски убита в Соединенных Штатах», — кричала «Сан». «Талант погиб от руки убийцы», — вторила ей «Дейли мейл». «Писательница, автор детективных романов, сама становится жертвой преступления», — причитал журнал «Пипл». Тон статей был сенсационно-слезливым, хотя журналисты так и не смогли раздобыть обязательных в подобных случаях скорбящих родственников. Через пару дней единственным выжатым чувством оставалась ярость поклонников Даниэллы Блэкстоун, огорченных тем, что их кумир больше не напишет ни строчки. Томасу также показалось, что в британской прессе прослеживались антиамериканские настроения. Между строк буквально читалось, что если бы писательница не пересекла Атлантику, трагедии не произошло бы.

    Томас изучал газетные публикации на компьютере в Британской библиотеке, искал любую информацию о ходе расследования. Конечно, можно было позвонить Полински и попытаться узнать что-нибудь у нее, но пока что Найт предпочитал не говорить ей о своем отъезде из страны. В чикагских газетах после первых материалов об убийстве больше почти ничего не было, однако английские журналисты представили гибель писательницы как событие общенациональной важности, по крайней мере, попытались это сделать. Но никакой источник, пожелавший остаться неизвестным, не поспешил разгласить тайны личной жизни Даниэллы. Ее муж погиб в автомобильной катастрофе десять лет назад, у свежей могилы не было убитых горем детей, а Эльсбет Черч, соавтор Блэкстоун на протяжении многих лет, отказалась от каких-либо комментариев. Через несколько дней сенсация выдохлась, и в отсутствие новых откровений о ходе следствия или о самой жертве газетам пришлось искать новую тему. Похоже, сейчас внимание нации было взбудоражено исчезновением десятилетней девочки, проводившей каникулы в Испании. Именно это событие в настоящий момент возбуждало то, что, насколько понимал Томас, называлось общественным интересом. У него мурашки побежали по спине.

    В конечном счете он узнал о Даниэлле Блэкстоун два факта, которые не были ему известны до сих пор. Первый был связан с семьей писательницы, точнее, с отсутствием таковой. Родители умерли, муж тоже давно погиб, а детей у нее не было. Точнее сказать, единственная дочь в возрасте шестнадцати лет погибла, как писали газеты, во время страшного пожара. В одной статье это обстоятельство использовалось для того, чтобы создать трагический и в то же время слегка вампирический образ Блэкстоун. Зловещая фигура — одни только глаза чего стоили! — склонная ко всему зловещему, как это проявлялось в ее книгах, всю свою жизнь прожившая под сенью смерти, которая в конце концов забрала ее к себе.

    Вторым фактом была фотография величественного особняка XVIII века с вымощенной щебнем дорожкой, ведущей к крыльцу через обширный зеленый луг. Именно здесь жила писательница. Дом находился в Кенильуорте, неподалеку от Уорика. Точный адрес не был указан, но говорилось, что он стоял совсем рядом с замком. Томас решил, что этого должно быть достаточно.

    Он проехал на подземке — так в Англии называют метро — от станции «Кингс-Кросс» до Юстона, оттуда поездом мимо селений и полей Уорикшира до Ковентри, а уже дальше на автобусе до Кенильуорта. Вся дорога заняла меньше двух часов. Если бы Томас не стал выходить из автобуса, то доехал бы до Уорика, а затем до Стратфорда. Случайно ли Блэкстоун поселилась поблизости от родины Шекспира? Возможно, но если пьеса «Плодотворные усилия любви» действительно существовала, то был определенный смысл в том, что ее обнаружили именно здесь. Автор оставил рукопись кому-то из местных жителей, она долго передавалась по наследству из поколения в поколение, затем о ней забыли…

    Никто не вспоминал о пьесе четыреста с лишним лет, несмотря на то что весь этот район превратился в один огромный виртуальный памятник Шекспиру? Да, поверить в это труднее, чем в то, что рукопись в конце концов была обнаружена именно здесь.

    Нахмурившись, Томас смотрел в окно автобуса. Он даже не сообщил Куми о том, что отправляется в Англию. С берега озера, где Полински показала ему труп Дэвида Эсколма, Найт поехал прямиком в аэропорт О’Хейр, завернув к себе домой, только чтобы захватить сумку с одеждой и туалетными принадлежностями и запастись в аптеке выписанными болеутоляющими лекарствами, словно ему предстояла неотложная миссия. Теперь он находился в противоположном конце земного шара. Его тело, покрытое ссадинами и ушибами, ныло так, что ему никак не удавалось устроиться удобно в кресле автобуса. Поэтому, кстати, перелет через Атлантику стал для Найта сущим кошмаром. Сейчас вокруг него простирались места, одновременно знакомые и чужие. В Японии абсолютная непривычность окружающей обстановки проявлялась всегда. Здесь же все казалось лишь чуть незнакомым — голоса и язык, машины, поля, взрослые мужчины в футболках с эмблемами клубов. Как будто вселенная совсем немного сместилась со своей оси и действительность слегка исказилась.

    — Дружище, ты выходишь?

    Автобус остановился.

    Шагнув в проход, Томас рассеянно посмотрел на водителя. Можно было бы остаться в автобусе, доехать до какого-нибудь места, откуда можно будет вернуться на поезде в Лондон и первым же рейсом вылететь обратно в Штаты.

    — Поживее, — поторопил его водитель. — Ты задерживаешь рейс.

    Он говорил как актер, играющий роль Дика Ван Дайка в «Мэри Поппинс», но его речь вместо комической получалась резкой, враждебной.

    Кивнув, Томас подхватил вещи левой рукой и неуклюже выбрался из автобуса, сознавая, что водитель недоволен его медлительностью. С пневматическим шипением за спиной Найта закрылась дверь, и автобус тронулся с остановки, ворча двигателем. Проезжая мимо Томаса, водитель бросил на него мрачный взгляд, и Томасу вспомнилась присказка о рыбе, вынутой из воды, но только в буквальном смысле. Он давился тем самым воздухом, которым дышали все остальные вокруг.

    Если в самое ближайшее время Томас не найдет хоть какой-нибудь смысл в своем приезде сюда, то ему надо будет поскорее возвращаться домой. Иначе он упадет, трепыхаясь, на тротуар, который англичане называют мостовой, жадно глотая ртом воздух.

    Глава 26

    Томас поселился в маленькой частной гостинице «Таверна у замка», которая стояла прямо на подъездной дороге, ведущей к самой знаменитой достопримечательности Кенильуорта. Заведение размещалось в большом кирпичном здании, которое, вероятно, когда-то служило складом или казармой при самом замке, хотя, по прикидкам Найта, его возраст не превышал двухсот лет. Весь багаж Томаса состоял из спортивной сумки, набитой одеждой, пакета с туалетными принадлежностями и пары книг, поэтому он разобрал свои вещи меньше чем за две минуты.

    В фойе лежали рекламные брошюры и проспекты с описанием местных достопримечательностей. Прихватив те из них, где имелась карта окрестностей, Томас вышел на улицу. Серое небо было затянуто низкими облаками, приглушавшими зелень деревьев. Найт направился по дороге, ведущей к замку, стараясь понять, чем именно английский пейзаж так разительно отличается от всего того, что ему приходилось видеть в Штатах. Поля были маленькие, неправильной формы, совершенно непохожие на засеянные кукурузой просторы Среднего Запада, окруженные оградами и живыми изгородями так же, как, вероятно, это было и триста лет назад. Вдоль дороги тянулись деревья непонятного вида, на которых сидели вороны и сороки. Вокруг не было ни души.

    Стоянка оказалась пустой, если не считать микроавтобуса Общества английского культурного наследия и простенького велосипеда, прикованного к деревянной ограде. Томас долго изучал карты в рекламных брошюрах, пока наконец не сориентировался на местности. Затем он купил билет и путеводитель в киоске, заполненном открытками и пластмассовыми рыцарями в доспехах, и вошел в замок по широкой дорожке и узкому мосту. Под ним протекал ручеек, но беглое знакомство с путеводителем сообщило Найту, что когда-то здесь был солидный ров. Низины вокруг замка, на которых сейчас паслись унылые коровы, в прошлом были скрыты под водой, так что крепость на возвышенности оставалась укрепленным островом.

    Оторвавшись от путеводителя, Томас прошел внутрь между двумя полуразрушенными башнями, за которыми поднимался собственно замок, романтические развалины стен с пустыми глазницами окон и обвалившимися башнями, сложенными из одного и того же тепло-рыжего с розовым песчаника. Замок возводился порывами, на протяжении нескольких столетий, начиная с середины XII века. Он неоднократно подвергался осаде в ходе давно забытых средневековых междоусобиц и наконец был целенаправленно разрушен во время гражданской войны по приказу парламента, опасавшегося, что цитадель может стать оплотом роялистов. По сравнению с лондонским Тауэром или замком, который Томас видел по дороге в Уорик, здесь были лишь останки далекого прошлого, загадочного и мрачного, насквозь пропитанного Шекспиром.

    Томас присел на исцарапанном надписями каменном основании каких-то давно обрушившихся ворот, пытаясь сориентироваться, и со страниц путеводителя сорвались слова, звенящие отголосками фактов, которые он когда-то знал. В свое время замок принадлежал королю Джону, а затем Эдуардам, Первому и Второму. Последнего вынудили отречься в этом самом месте, после чего зверски убили, что увековечил современник Шекспира Кристофер Марло. Древние стены снова и снова вызывали в памяти Томаса великого писателя. Главное здание было перестроено Джоном Гонтом, герцогом Ланкастерским, чей трезвый голос вещал о надвигающемся крахе в исторической хронике «Король Ричард II» Шекспира. Возможно, Джеффри Чосер читал вслух у камина в главном зале отрывки из своих «Кентерберийских рассказов»…

    Томас приехал из города, где любой камень, возраст которого составлял больше полутора столетий, считался буквально доисторическим. Неудивительно, что здесь ему было не по себе.

    В путеводителе говорилось, что этот самый замок был частью владений, куда Генри Болингброк, сын Гонта, вернулся из ссылки во Францию в последний год XIV века. После возвращения он стал первым королем из династии Ланкастеров и главным героем самых известных исторических пьес Шекспира. В них сын Генриха, молодой принц Генри, буянит в таверне Истчипа вместе с Фальстафом. С победы над Готспером начинается возмужание данного персонажа. В конце концов его коронуют как Генриха V, которого Шекспир называл — Томас так и не мог для себя решить, в насмешку или нет, — зеркалом всех христианских королей. Всего в какой-то сотне ярдов слева от того места, где сейчас находился Найт, Генрих получил оскорбительную «сокровищ бочку», то бишь мячи для тенниса, которые прислал ему дофин Франции, считающий, что они куда более подобают его молодости, чем французская корона, к которой он стремился.

    Томас был в восторге. Он всегда полагал, что данный эпизод являлся выдумкой Шекспира, и сейчас его поразило то, что все произошло на самом деле, на этом самом месте. Оскорбление, нанесенное очень кстати, укрепило Генриха в решимости отправиться в поход на Францию, что привело к невероятным блестящим победам. Сначала при Гарфлере: «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом…», затем к еще более невероятной, при Азенкуре: «горстка счастливцев, братьев…»[8]

    Томас смотрел на пустынные руины из песчаника и ощущал их тяжесть как частицу собственного прошлого.

    Самая сохранившаяся часть замка была возведена Робертом Дадли, графом Лестерским, влиятельным фаворитом Елизаветы в первый период ее правления. Ходили пересуды о том, что королева выйдет за него замуж, вот только загадочная смерть жены Роберта — бедняжка упала с лестницы и сломала себе шею — породила такие скандальные предположения, что мудрая в политических делах Елизавета поспешила пойти на попятную. Дадли трижды принимал королеву именно здесь. Празднества по случаю одного из визитов вполне мог наблюдать в 1575 году мальчишка Шекспир. Пышные торжества были вполне определенно нацелены на то, чтобы убедить королеву выйти замуж за хозяина замка. Вероятно, терпение Елизаветы лопнуло. Увлечение сменилось раздражением. Королева больше ни разу не возвращалась в Кенильуорт и, разумеется, так и не вышла замуж.

    Кое-кто полагал, что в «Сне в летнюю ночь» отражены воспоминания об этих красочных развлечениях. Взять хотя бы замечание Оберона насчет Купидона, выстрелившего излука в «царящую на Западе весталку». Стрела пролетела мимо «царственной жрицы»[9] и упала на цветок, соком которого нужно смазать веки спящего, после чего тот влюбится в первое живое существо, которое увидит.

    «Надо было привести сюда Куми», — подумал Томас. Ей пришлись бы по душе возраст и покой этих мест, понравились бы так же, как ему самому. Они бродили бы среди развалин, как говорили писатели XIX века, в дружеском молчании. Наверное, именно в такие минуты муж и жена были самыми счастливыми. Дело не в том, что они не любили разговаривать, спорить, даже схватываться друг с другом. Но иногда супруги просто отключались, получая удовлетворение только оттого, что находились рядом, делили не совсем одинаковые, но схожие мысли, чувства, объединенные общим восприятием и ощущением постоянной близости. Они могли читать у огня, каждый свое, или разливать по бутылкам домашнее вино, которое получалось у Томаса все время разным, или готовить спагетти с анчоусами, слушая радио. Они двигались, занимались своими делами, но при этом вели себя как единый организм, время от времени встречались взглядами и понимающе улыбались. Это было лучше всего. Так случалось в прошлом, и вот сейчас, в последние двенадцать месяцев, после многих лет леденящего молчания и яростных перепалок, они снова начали находить эти мгновения и улыбки. Томас попытался представить себе, как они с Куми снова стоят на кухне у него дома, но не смог отделаться от всплывшего в памяти мертвого лица Даниэллы Блэкстоун, прижатого к окну.

    Найт медленно дрейфовал среди развалин, раздавленный ассоциациями, которые были связаны с этим местом, упоенный ими, отвлекаясь только на галок, которые кричали, усевшись на высокие стены. Он дошел до западной оконечности замка, откуда открывался вид на окрестности. Там, за полями, на месте которых когда-то разливалось рукотворное море, где Генрих V построил летний домик и сад, стояло одинокое здание. Не идущее ни в какое сравнение размерами и возрастом с замком, оно тем не менее обладало собственным тихим викторианским достоинством, и Томас без труда узнал его по фотографиям в бульварной прессе. Это был дом покойной Даниэллы Блэкстоун.

    Найт прошел вдоль стен до того места, где в окружении строительных лесов находились развалины квадратной башни, разрушенной почти до самого основания. Протиснувшись между лесами, он спустился по насыпи на тропинку, обходящую вокруг стен, и прошел по ней к не обозначенной на картах дороге, ведущей на запад, к дому. Идя по ней, Томас то и дело оглядывался, чувствуя, что его тянет к оставшимся позади руинам так, как будто он уже бывал здесь давным-давно и оставил частицу себя.

    Найт думал о том, что Даниэлла Блэкстоун умерла на пороге его дома. Теперь он шел к ней. Ему хотелось надеяться — может же такое случиться! — что он покинет ее обиталище, унося с собой еще один элемент загадки.

    Глава 27

    Дом оказался впечатляющим. Вероятно, когда-то это была ферма, но лет сто назад здание облагородили, добавили к нему пристройки. Крыша устремлялась вверх острым коньком, а посередине красовалось что-то вроде квадратной башенки. Дожидаясь, пока ему откроют входную дверь, Томас изучал темно-синий «ягуар» с желтыми номерными знаками, стоящий на вымощенной щебнем площадке перед крыльцом. Наверное, эта машина принадлежала Даииэлле.

    Наконец дверь приоткрылась, и на пороге показался мужчина.

    — Привет, — жизнерадостно поздоровался Томас. — Я Томас Найт.

    Мужчина в дверях — слуга или адвокат? — подождал продолжения, а когда его не последовало, сказал:

    — Извините?..

    Он говорил отрывисто, едва шевеля губами, не отрывая взгляда от перевязи, на которой по-прежнему висела рука Томаса.

    — Томас Найт. Журналист…

    Дверь начала закрываться.

    — Нет, не из газеты, — поспешно добавил Томас. — Я пишу статью о мисс Блэкстоун для литературного журнала «Увлекательная книга».

    Страж на пороге застыл, затем покачал головой.

    — Похоже, ее агент не предупредил о моем приезде, — пробормотал Найт, как будто до него только сейчас дошло, с какой проблемой он столкнулся.

    — Боюсь, нет. В настоящий момент я являюсь управляющим имением мисс Блэкстоун. Сожалею, но не могу впускать журналистов в дом, пока здесь проводится опись имущества.

    — Да, понимаю, я пришел не в самое подходящее время, — виновато произнес Томас. — Представляю, как нелегко вам сейчас приходится.

    Дверь, которая начала было снова закрываться, остановилась. Задумавшись на мгновение, управляющий опять перевел взгляд на Томаса. Лет пятидесяти, начинающий лысеть, управляющий был одет в темный костюм, придававший ему сходство со скорбящим участником похоронной процессии XIX века. Серо-голубые глаза были подернуты дымкой, но их взгляд оставался жестким и скептическим.

    — Честное слово, я договорился с агентом мисс Блэкстоун, — не сдавался Томас. — На самом деле это входит в обязательства по контракту. Если хотите, можете позвонить и во всем убедиться. Я подожду.

    — А что вы намеревались здесь делать? — спросил управляющий, едва шевеля челюстью, словно отрабатывая искусство чревовещания.

    — Да просто осмотреть дом. Понимаете, ощутить вкус. Я даже не буду фотографировать, — поспешил заверить Томас. — Среди наших читателей много поклонников мисс Блэкстоун. Она пару раздавала нам интервью. Конечно, я мог бы прийти еще раз, но завтра мне нужно быть в Лондоне, а в конце недели я возвращаюсь в Штаты.

    — Сколько времени вам понадобится? — спросил управляющий, взглянув на часы.

    — Часа будет вполне достаточно, — сказал Томас. — Может быть, и меньше.

    — Мне нужно будет вас сопровождать, но у меня действительно нет времени…

    — Да я и один управлюсь. Так даже было бы лучше. Может быть, мне удастся впитать больше, проникнуться духом дома, понимаете?

    — Вне всякого сомнения, — угрюмо произнес управляющий. Не вызывало сомнений, что ему нет никакого дела до того, что имел в виду этот американец. — Я могу дать вам пятнадцать минут, — скачал он, отступая в сторону. — Давайте побыстрее покончим с этим.

    Томас прошел в дом. Прихожая оказалась просторной, богато отделанной. В ней царил полумрак. В воздухе стоял запах мастики для натирания полов.

    — Личное крыло мисс Блэкстоун состоит из гостиной, салона, обеденного зала, библиотеки внизу и всех помещений наверху. Пожалуйста, ничего не трогайте.

    — Естественно, — заверил его Томас.

    Он никак не мог взять в толк, с кем имеет дело. Возможно, перед ним стоял обыкновенный слуга, хотя было непонятно, почему тот продолжает носить эту маску и после смерти владелицы дома. Быть может, он тоже по-человечески переживал трагическую кончину Даниэллы и прятал свое горе в этих строгих, деловых манерах. Британцы не слишком-то славятся проявлением своих чувств. Быть может, он был любовником писательницы и рассчитывал получить в наследство все поместье…

    — С чего вы хотели бы начать? — спросил управляющий.

    Томас оглянулся, и как раз в этот момент в соседней комнате зазвонил телефон. Управляющий подозрительно посмотрел на гостя, предложил ему подождать здесь и удалился в сторону источника звука.

    Дождавшись, когда управляющий скроется из виду, Найт бесшумно прошел по коридору так быстро, насколько это было возможно.

    Он начал с библиотеки. Этот выбор казался логичным, хотя Томас и не надеялся найти «Плодотворные усилия любви» на полке «Ш», отведенной Шекспиру. Он обнаружил комнату с одним креслом, приставным столиком и книжными шкафами от иола до потолка. Единственное маленькое окно выходило на поля за домом, где паслись коровы. В библиотеке царил полумрак. Промятое кресло выглядело уютным, а восточный ковер, на котором оно стояло, был протерт его ножками до дыр. Кто-то проводил здесь много времени. Учитывая отсутствие другой мебели, этот человек оставался тут в полном одиночестве. Над спинкой кресла свешивалась лампа. Томас включил ее, но даже днем в комнате было темно. Лампа осветила лишь само кресло.

    Книжные шкафы были бы великолепны, если бы в них стояли старинные тома в кожаных переплетах, но они оказались забитыми потрепанными дешевыми книгами в бумажных обложках всех цветов и размеров. Единственными изданиями в твердом переплете, насколько смог определить Томас, были творения самой Блэкстоун, задвинутые в дальний угол у окна, где к ним, судя по всему, никто не прикасался. Вытащив пару книг, Найт рассеянно их перелистал. В библиотеке стояла полная тишина.

    Творения Блэкстоун и Черч представляли собой странные гибриды, сочетающие полицейское расследование, типичное для обыкновенного детектива, с привидениями и вампирами триллера. С точки зрения стилистики они были витиеватыми и напыщенными, многословными и высокопарными в духе Диккенса, но остросюжетными и увлекательными. Выбрав «Кровавую розу», Томас полистал ее. Он хорошо помнил сцену, когда бесстрашный следователь темной туманной ночью столкнулся на кладбище лицом к лицу с убийцей, принадлежность которого к миру живых оставалась под вопросом. Тогда Найт зачитался допоздна, не в силах оторваться. На следующий день он вспоминал об этом с улыбкой, но убийца-призрак еще долго преследовал его в кошмарных снах. Отыскав это место сейчас, Томас почувствовал, как у него волосы на затылке становятся дыбом, и на какое-то время даже забыл о том, что в любую минуту может вернуться управляющий.

    Остальные книги были вариациями на ту же тему. Все они находились по ту или другую сторону грани, разделяющей действительность и сверхъестественное. Вероятно, именно здесь Даниэлла наблюдала за борьбой реального мира и мистики. Никакого Шекспира в библиотеке не было и в помине.

    Томас выглянул в коридор, но не увидел управляющего.

    Остальные комнаты первого этажа в познавательном плане оказались еще более скудными. Все они были строгими и немного вычурными, в викторианском стиле. Обилие темного дуба и кружев, несколько фамильных портретов маслом. Лишь один из них относился к XX веку. Он висел над каменным камином в салоне и изображал молодого мужчину, светловолосого, с усиками, как решил Томас, в духе Эррола Флинна.[10] Военная форма защитного цвета с медными пуговицами, в руке фуражка с кокардой. Грудь перетянута кожаной портупеей с кобурой. Судя по всему, он был офицером. Найт плохо разбирался в таких вещах, чтобы судить наверняка, но по состоянию холста и натянутой позе героя можно было предположить, что речь шла о Первой мировой войне, а не о Второй. Офицер выглядел надменным, самоуверенным, но не было никакой возможности определить, когда был написан портрет — до военной службы, во время или после нее.

    Вернувшись обратно к кухне, Томас услышал, как управляющий время от времени что-то неразборчиво отвечает по телефону. Он попробовал открыть первую попавшуюся ему на глаза дверь. За ней оказалась каменная лестница, ведущая в подвал, где сейчас стояли стеллажи с вином и шампанским — исключительно марки «Сент-Эвремон». У Томаса мелькнула мысль, что в прошлом здесь хранился уголь. Полы были чисто подметены, но в стенах сохранялся въевшийся черный блеск, оставленный грудами топлива. Подняв взгляд, Томас увидел в противоположном конце дверцу. Через щели вдоль косяков там пробивался свет и больше ничего.

    Двигаясь бесшумно, постоянно прислушиваясь, Томас вернулся в прихожую, медленно поднялся по витой лестнице, скользя ладонью по массивным дубовым перилам, за долгие годы отполированным до блеска, так что теперь в них с трудом узнавалось дерево. Он переходил из комнаты в комнату, находя все новую и новую вычурность XIX века, хотя здесь уже было больше уступок современному комфорту. Кровать старинная, с балдахином, но матрац на ней новый. На современном письменном столе в кабинете стоял компьютер новейшей модели, а антикварный письменный стол в углу производил впечатление музейного экспоната и, судя по всему, использовался так же редко. Книг мало, все современные, но опять же никакого Шекспира какой бы то ни было эпохи.

    В конце площадки лестница разворачивалась и вела на третий этаж, в башенку, которую Томас видел с улицы. Он поднялся туда, но массивная дверь оказалась заперта. Пощупав над косяком, Найт нашел старомодный ключ.

    «Очень мило».

    Он вставил ключ в замок, неуклюже попытался повернуть его левой рукой и застыл, услышав за спиной голос:

    — Чем это вы тут занимаетесь?

    На лестничной площадке внизу стоял управляющий, холодно смотря на Томаса.

    — Что там? — как можно небрежнее постарался спросить Найт.

    — Комната мисс Алисы. — Управляющий произнес эти слова так, будто они все объясняли.

    — Можно заглянуть? — спросил Томас.

    «Какой еще мисс Алисы?»

    — Нет. Я же сказал, чтобы вы ждали внизу.

    — Мисс Алиса по-прежнему живет здесь? — продолжал Найт, не обращая внимания на неприкрытую враждебность, сквозившую в голосе управляющего.

    Наверное, у Блэкстоун была, как это называли раньше, компаньонка. В конце концов, муж писательницы давно умер.

    — Мисс Алиса была ее дочерью, — ответил управляющий, и его затуманенные глаза сверкнули так, будто Томас сказал что-то оскорбительное. — Пожалуйста, напомните, в каком журнале вы работаете.

    — Извините, — спохватился Найт. — Я забыл. Мы всегда старались не трогать личную трагедию мисс Блэкстоун.

    — Однако сейчас вы именно этим и занимаетесь. — Последовала пауза. — Ключ, пожалуйста.

    Не двинувшись с места, управляющий протянул руку, и Томасу пришлось спуститься к нему. Он поднял левую руку, выкрутив тело так, что по всему плечу разлилась обжигающая боль.

    Это не укрылось от управляющего, который с интересом склонил голову набок и полюбопытствовал:

    — Побывали на войне, мистер Найт?

    — Наткнулся на дверь.

    — А теперь вам придется выйти вот в эту.

    Зажав ключ в кулаке, управляющий развернулся и быстро спустился по лестнице. Томасу пришлось буквально бежать следом за ним.

    Он прошел на кухню, где под полкой с кастрюлями и сковородами стоял деревянный стол. Здесь было безукоризненно чисто, но, как и в остальном доме, темно и прохладно. Рядом со столом стоял ящик с клеймом «Сент-Эвремон» на крышке. На стене над ним висела доска с ключами. Повесив трофей на место, управляющий обернулся к Найту. Его лицо оставалось непроницаемым, но челюсть как-то напряглась, а глаза стали твердыми.

    — Мисс Блэкстоун любила шампанское, — заметил Томас, кивая на ящик.

    Эта фраза явилась ошибкой.

    — Она любила многие вещи, но в умеренных количествах, — язвительно ответил управляющий.

    Найт не нашелся, что еще сказать.

    — Я вас провожу, — сказал управляющий и добавил у самой двери: — Мистер Найт, запомните еще одно.

    — Да? — Томас обернулся.

    — Будьте любезны, больше не приходите сюда.

    Он провожал Найта немигающим взглядом до тех пор, пока массивная дверь не захлопнулась с громким стуком, который разнесся отголосками по всему дому.

    Глава 28

    Шекспировский институт Университета Бирмингема размещался в Мейсон-Крофте, просторном двухэтажном кирпичном здании на Черч-стрит в Стратфорде, в котором когда-то жила писательница Мэри Корелли. Расположенное в нескольких минутах ходьбы от зданий, больше всего связанных с Шекспиром, — домом, где он родился, другим, который гений купил и прожил там много лет, школой, где учился писатель, и церковью, принявшей его останки, — оно является прекрасным местом для научных исследований творчества великого драматурга и регулярных конференций. Именно сюда съехались Джулия Макбрайд, Рэндолл Дагенхарт и пара десятков других шекспироведов на неделю лекций и семинаров. Вместе с ними в работе конференции принимали участие их коллеги и ученики. Здесь не было жестких ограничений Международного комитета по изучению творчества Шекспира, на заседания которого, как указала Макбрайд, не допускались аспиранты. Томас гадал, ощущают ли профессиональные шекспироведы ауру паломничества, витающую в воздухе, или же, воспитанные в постгуманистических рамках современной литературной критики, они бесчувственны к подобному романтичному мистицизму.

    Найт понимал, что об анонимности, характерной для конференции в Чикаго, здесь нечего и мечтать. Мейсон-Крофт был большим для жилого особняка, но по меркам конференц-центра оказался очень скромным. Все же Томас удивился, обнаружив входную дверь запертой. На стене висел старомодный шнурок от звонка.

    Найт дернул за него, и дверь тотчас же открылась.

    — Чем могу вам помочь?

    Женщина была крупная и суровая, но исключительно за счет силы характера, скорее средних лет, чем пожилая. Она привыкла выкорчевывать на манер сорняков тех, кому здесь было не место. Таких, как Томас.

    — Я ищу зал, где состоится заседание конференции, — сказал он, стараясь изобразить растерянного делегата, а не зеваку с улицы.

    — Вместе с регистрационным удостоверением вам должны были дать план института. Вы ведь зарегистрировались, насколько я понимаю?

    На самом деле женщина не сомневалась в другом. Она твердо знала, что Томас посторонний.

    Найт решил быть искренним и признался:

    — Вообще-то нет. Но сегодня будет заседание, посвященное ранним комедиям, на котором мне очень хотелось бы присутствовать. Выступит Рэндолл Дагенхарт…

    — Сожалею, — распрямив плечи, произнесла женщина отчетливо и терпеливо, но без тени сожаления. — Наш институт закрыт для посторонних.

    — Да, я понимаю, — сказал Томас, заставляя себя проявить терпение. — Но хочу узнать, можно ли зарегистрироваться только на одно заседание, получить что-то вроде разового пропуска.

    — Сожалею, но об этом не может быть и речи. На всех заседаниях зал заполнен до отказа.

    — Я могу заплатить… — начал было он.

    — Не сомневаюсь, — сказала женщина таким тоном, будто предложение денег только подтвердило его непроходимую тупость. — Но дело не в этом.

    — Да, — согласился Томас, чувствуя, как его улыбка становится жесткой. — Я понимаю, что всего один лишний человек потрясет ученых мужей до самого основания. Нам не хочется делиться тайнами литературоведения с этими немытыми…

    — Всего хорошего, — с каменным лицом произнес цербер в женском обличье.

    — Огромное вам спасибо, — скачал Томас. — Приятно сознавать, что знания находятся под такой надежной охраной.

    — Многие знания никуда не ведут, — заметила женщина. — А вы всегда можете отправиться посмотреть на уток.

    «Что вам подошло бы как нельзя лучше», — добавила она одними только глазами.

    — Томас, у вас какие-то проблемы?

    Обернувшись, Найт увидел лучезарную улыбку Джулии Макбрайд.

    — Вы знаете этого джентльмена? — с едва скрываемым изумлением спросила боевая секира.

    — Мы с мистером Найтом давние знакомые, — сказала Джулия. — Вы ничего не имеете против, если он пройдет вместе со мной? Том давно хотел побывать на этом заседании.

    — Вовсе нет, — заверила женщина, однако ее глаза оставались жесткими. — Нужно делиться тайнами литературоведения со всеми… кому это интересно. — Смерив Томаса ледяным взглядом, она удалилась.

    Макбрайд прыснула и сказала:

    — Такова миссис Ковингтон. Она что-то вроде домохозяйки, по совместительству краевед, но сама назначила себя привратником. Эта дама очень почтительно относится к шекспироведам, но с простыми смертными бывает резковата.

    — Я уже заметил, — усмехнулся Томас.

    Его переполняла злость на пожилую женщину и на то, что Джулия Макбрайд пришла к нему на выручку.

    — Спасибо, — спохватившись, поблагодарил он свою спасительницу. — Я действительно очень хотел послушать сегодняшние выступления.

    — Что с вами произошло? — спросила Джулия, кивая на перевязь.

    — Упал. Ничего серьезного.

    — Идемте со мной, — заговорщическим тоном прошептала она, закатывая глаза. — Если вас попытаются выставить вон, то я обеспечу вам убежище под своим стулом.

    Взяв Томаса за левую руку, Джулия чуть ли не бегом потащила его в зрительный зал. Ее кожа оказалась мягкой и теплой.

    Помещение когда-то было уютным и до сих пор сохранило остатки домашнего тепла, но все же больше походило на зал ожидания на вокзале, чем на гостиную. Перед большим камином с резной полкой, выкрашенной в белый цвет, стояла простая кафедра. Слушатели — Томас насчитал двадцать три человека — сидели на тесно составленных стульях. Двух свободных мест рядом не было, и Джулия, разочарованно скривив лицо, устроилась справа, а Найт приткнулся слева, поближе к застекленным дверям в глубине комнаты.

    Он сел между двумя незнакомыми людьми, разрываемый сожалением и облегчением по поводу того, что разлучился с Макбрайд. Оба чувства вызвали у него желание позвонить Куми, которая не знала, что он в Англии и ранен. За годы, прошедшие после расставания, Томас привык к одиночеству, однако с момента примирения — пусть и частичного, он пока сам не мог точно сказать, что это такое, — они разговаривали по телефону по крайней мере раз в неделю, обычно чаще. Найт почувствовал укол вины за то, что так увлекся своими делами, а затем подумал, ждет ли Куми его звонка, пытается ли сама с ним связаться. Если у нее сейчас запарка на работе, она, возможно, и не обратила внимания на его молчание. Эта мысль встревожила Томаса, поэтому он постарался сосредоточиться на том, каким будет предстоящий доклад.

    Скорее всего, связь политики и культуры. Провозглашаемая с торжествующим злорадством констатация того, что мы лучше разбираемся в вопросах полов, рас и классов, чем Шекспир… В этом слышался пугающий шепот правды, что вселяло в Томаса тревогу, смятение и разочарование. Литература лишалась всех своих красок, жизненности, возбуждения и нюансов. В средней школе мысль о том, что литература связана с настоящим, что она обогащает читателя, хотя бы не вызывала откровенного смеха.

    Эти размышления мучили Томаса так же, как это было на конференции в Чикаго, но прежде чем он успел разгладить хмурые складки на лице, началась лекция.

    Оратора представили как Алонсо Петерсона, профессора литературы Стэнфордского университета. Его доклад был озаглавлен так: «„Сломала сила ваших глаз печать“:[11] сексуально-этический идеал и постлаканская тема в комедии „Бесплодные усилия любви“». Он оказался невысоким молодым мужчиной, уверенным в себе, одетым как директор голливудской киностудии — Томас считал, что именно так они выглядели, — в шелковую рубашку с расстегнутым воротником и какие-то навороченные брюки со складками спереди. На ногах у него были похожие на сандалии штиблеты из коричневой кожи, сплошные полоски и ремешки, причем надетые без носков, а в правом ухе красовалась серьга с большим голубым камнем.

    Он говорил легко и свободно, умело поставленным голосом, но понять его было совершенно невозможно.

    — Динамизм либидо, неразрывная часть зеркальной сцены Лакана,[12] представляет проблематическую и в то же время онтологическую структуру человеческого мира…

    Мысленно вздохнув, Томас обвел взглядом людей, присутствующих в зале. Он увидел несколько знакомых лиц, но по фамилиям знал только Макбрайд и Дагенхарта. Здесь были и совсем молодые, несомненно студенты и аспиранты, и, наоборот, очень старые, скорее всего местные жители, возможно в прошлом школьные учителя. По мере того как доклад продолжался, становясь все более непонятным, молодежь с серьезным видом строчила заметки в тетрадях, а старики недоуменно переглядывались, встревоженные, испуганные. Найт испытывал только раздражение. Уже через пару минут он начал украдкой ерзать на стуле, а потом уронил голову на руки.

    Насыщенная аргументами лекция Алонсо Петерсона мучительно подобралась к сорокапятиминутной отметке и завершилась под жидкие рукоплескания. Томас практически ничего не понял из услышанного, хотя вынужден был признать, что риторическая эквилибристика докладчика вполне могла сойти за мудрые рассуждения. Старички определенно были сбиты с толку, но понять, что на самом деле думают слушатели, было очень трудно. Найт снова припомнил сюжет «Нового наряда короля». Тот, кто ткнул бы в оратора пальцем и рассмеялся, только сам выставил бы себя на всеобщее посмешище как полный профан, показал бы, что ничего не смыслит в высоких материях.

    Томас мысленно усмехнулся. Он слишком хорошо помнил конференцию в «Дрейке». Найт хотел бы думать о своем бегстве из аспирантуры, от «башен из слоновой кости»,[13] ждавших его за ней, как о принципиальном решении крепко держаться за все то, что он считал имеющим ценность в книгах и процессе обучения. Однако он сознавал, что истинная причина этого была, по крайней мере частично, обусловлена страхом перед тем, что ученого из него не выйдет. Разумеется, любые мысли о неудаче бесследно исчезнут, если он возвратится из этой поездки, с гордостью размахивая давно утерянной пьесой Шекспира…

    Настала пора вопросов. Петерсон, улыбаясь и кивая с умным видом, расправлялся с ними как уж мог. Один пожилой профессор в очках в роговой оправе, сидевший впереди, попробовал было обрушиться на докладчика с недовольными нападками, но все остальные выступавшие, похоже, находили доклад интересным, динамичным и спешили выразить свое одобрение. Что именно они хвалили, Томас понятия не имел. Поэтому он сам удивился больше всех, когда поймал себя на том, что поднял левую руку. Взоры всех присутствующих обратились на него.

    — Да, — сказал Найт. — Все это замечательно. Я просто подумал, как могла бы измениться ваша аргументация, если бы мы ознакомились с продолжением этой комедии.

    — О чем именно вы говорите? — спросил Петерсон, вежливо, но озадаченно.

    — Я имею в виду «Плодотворные усилия любви», — ответил Томас.

    Глава 29

    Внезапно все присутствующие заулыбались и заерзали, некоторые смущенно, другие веселясь по поводу того, что они сочли шуткой.

    — Возможно ли это? — спросил Петерсон, продолжая улыбаться. — «Плодотворные усилия любви» будут представлены для ознакомления?

    Слушатели расслабились, проникнувшись к докладчику еще большей симпатией за такое вежливое обхождение с этим болваном с рукой на перевязи.

    — Такого можно ожидать со дня на день, — уверенно заявил Томас, чувствуя, как к нему полностью вернулось самообладание.

    — Что ж, просто замечательно! — протянул Петерсон, судя по всему решив избавить Томаса от жестокой насмешки, услышать которую было бы теперь проще всего.

    Тут в первом ряду настойчиво взметнулась другая рука. Это Чад Эверетт, угрюмый и дотошный аспирант Джулии, спешил вернуться к серьезным вопросам. К тому времени как Петерсон ответил на его вопрос, пришла пора прерваться на чай.

    — Вам нравится громко заявлять о себе, правда? — спросила Макбрайд, появляясь у Томаса за спиной. — Вы видели их лица? Такие бывают у воспитанных людей, когда кто-то шумно портит воздух в лифте. Превосходно! — восторженно шептала она ему на ухо.

    Все остальные спешили покинуть зал, стараясь не смотреть в глаза Найту. Лишь одна женщина задержалась, проходя мимо. Томас сначала узнал ее царственную осанку и лишь затем увидел лицо.

    — Для школьного учителя вы очень любите конференции по шекспироведению, — улыбнувшись, заметила Катрина Баркер.

    — Я здесь только для того, чтобы поднять переполох, — смущенно ответил Найт, внезапно снова чувствуя себя глупым.

    — На мой взгляд, научным сборищам он как раз кстати, — сказала Баркер, одарила Томаса еще одной обаятельной улыбкой и величественно удалилась через расступившуюся перед ней толпу.

    — Во имя всего святого, откуда вы знаете Кати Баркер? — спросила Джулия. — Она гигант.

    — Долгая история. В прошлом я уже не раз делал глупые замечания в ее присутствии.

    — Если вам от этого будет легче, то скажу, что Кати Баркер не только гений. Она еще и приятный человек, что весьма несправедливо.

    — Я полагал, из гениальности вытекает, что быть приятным человеком уже необязательно.

    — Наверное, Баркер — исключение, подтверждающее это правило.

    — Кстати, о гениальности, — вполголоса произнес Томас, увидев проходившего мимо Алонсо Петерсона.

    — Вам не понравился его доклад?

    — А вы в нем хоть что-нибудь поняли?

    — Конечно, — сказала Джулия. — Хотя я не во всем согласна с Алонсо. Ему нужно здорово поработать над терминологией, но в целом…

    — Да ведь он почти не вспоминал саму пьесу, — заметил Томас.

    — Что вы имеете в виду?

    — Цитата в названии доклада была единственной ссылкой на текст Шекспира!

    — Мистер Найт, мы с вами живем в двадцать первом веке, — напомнила Макбрайд. — Едва ли можно было ожидать, что Петерсон станет анализировать образы главных героев и развитие сюжета.

    — Но я хочу узнать больше о пьесе, о том, почему она оставила след в литературе, а вовсе не то, как ее можно использовать в качестве платформы для социальных исследований и…

    — Ой! — воскликнула Джулия с радостью, какую можно ожидать от городского жителя, увидевшего живого бурундука. — Да вы гуманист! — Томас поморщился, а она добавила, хлопая в ладоши: — Точно, самый настоящий!

    — Я учитель старшей школы, которому нужно убедить ребят, почему стоит читать эти пьесы четырехсотлетней давности, вместо того чтобы играть на компьютере…

    — И присоединяться к уличным бандам, — продолжая улыбаться, подхватила Джулия.

    — Случается и такое.

    — Что ж, я нахожу это просто прелестным. Вышедшим из моды и подозрительным в политическом плане, но по-своему прелестным.

    — В моих политических взглядах нет ничего подозрительного, — пробормотал Томас. — Я просто хочу чуть больше литературы и чуть меньше теории.

    — Не слишком ли вы молоды для того, чтобы записываться в ряды консерваторов?

    — Я не консерватор, — обиженно возразил Томас.

    — Значит, есть то, что вы поддерживаете, и то, против чего выступаете? Например?

    — Мне нравятся слова, — начал Томас, выпятив подбородок. — Нюансы выражений. Точность. Я люблю — еще как! — образы героев и развитие сюжета.

    — Правда?

    — Конечно, — подтвердил Томас, увлекаясь любимым предметом. — Мне приятно, когда мои ученики читают критически, следовательно, думают так же, изучая сложную, утонченную литературу. Они живут в мире визуальной культуры, однако без слов!.. Язык показывает, кто мы такие, как мыслим, даже чувствуем. Без слов никак нельзя.

    — Благодарю вас, Витгенштейн,[14] — усмехнулась Джулия.

    — Просто я думаю, что литератора должна учить нас чему-то такому…

    — Вселенскому? — весело предложила Джулия.

    — Нет, — ответил Томас, уклоняясь от высказывания того, что заклеймит его как консерватора. — Чему-то такому, что поможет нам понять, кто мы такие, уловить…

    — Смысл жизни! — прыснула Джулия.

    Она откровенно наслаждалась тем, как Томас так долго уворачивался от летящих в него снарядов критической дискуссии.

    — Просто я не думаю, что единственное назначение литературы состоит в том, чтобы разоблачать социальную иерархию, — сказал Найт, не обращая внимания на ее веселье.

    — Петерсон тоже так не считает.

    — Черт побери, а кто может сказать, что у него на уме? — взорвался Томас. — Я не понял ни одного слова из того, о чем он говорил!

    — Поэтому вы злитесь, что вполне понятно. Но это не беседа в провинциальной библиотеке, к которой может присоединиться любой. На этом семинаре одни профессиональные шекспироведы рассказывают другим, точно таким же, о том, что их интересует, используя понятную им терминологию.

    — Мне просто хотелось бы услышать что-нибудь о самой пьесе, — раздраженно проворчал Томас. — Я полагал, именно для этого все здесь и собрались.

    — Нет, неправда, — возразила Джулия. — Вы с самого начала предполагали, что все будет именно так, и пришли сюда, чтобы жаловаться, точно так же как ребятишки с первых рядов хотели восторгаться. В этом нет ничего плохого. Но давайте будем искренни, хорошо?

    Томас нахмурился. К этому времени в зале, кроме них, не осталось больше никого.

    — Чаю? — предложила Джулия, беря его под левую руку и уводя к двери.

    — Ладно, — ответил Томас. — Но не ждите, что я получу от него удовольствие.

    — Боже упаси.

    Когда они вышли в коридор, где кучками толпились участники конференции. Томас поймал на себе взгляды двух пар глаз, внимательных, испуганных, задумчивых, встревоженных. Одним из этих людей был Алонсо Петерсон, окруженный со всех сторон восторженными студентами. Он не отрывал от Найта взгляда, в котором не было ничего от обаяния, продемонстрированного во время доклада. Вторым оказался Рэндолл Дагенхарт, бывший научный руководитель Томаса. В его пристальном взоре сквозило что-то очень похожее на ярость.

    Глава 30

    — Что вы здесь делаете, Найт? — резко спросил Дагенхарт.

    Дождавшись, когда Макбрайд отойдет от Томаса всего на один шаг, он набросился на него, словно мастиф. Его хищное лицо раскраснелось, влажные глаза, ставшие жесткими, горели.

    — Я приехал в Англию как турист, — сказал Найт. — Любуюсь достопримечательностями…

    — Вы лжете, — оборвал его Дагенхарт, голос которого прозвучал как рычание. — Сначала в Чикаго, теперь здесь. Что вы замыслили и почему несли чушь о каких-то «Плодотворных усилиях любви»? — Тут он понизил голос.

    — Просто решил немного пошутить. Петерсон так действовал мне на нервы…

    — Вы наглый лжец и дилетант! — воскликнул Дагенхарт. — Не суйте свой нос в то, в чем ничего не смыслите, Найт. Возвращайтесь в свою школу. — Последнее слово он произнес таким тоном, каким говорят «сточная канава» или «тюрьма».

    — Я останусь здесь до тех пор, пока у меня самого не возникнет желания уйти.

    — Томас, не забывайте, аспирант из вас не получился, — продолжал Дагенхарт, приблизившись к нему вплотную.

    Несмотря на возраст, он выглядел солидно, внушительно.

    — Вы можете сколько угодно притворяться, будто ваш уход явился своеобразным протестом, однако на самом деле наука просто оказалась вам не по зубам. Теперь вы пытаетесь любой ценой доказать, что в чем-то лучше нас и той профессии, которая вас отвергла. Ничего не получится. Вы для этого не годитесь.

    С этими словами он развернулся, крутанув висящей на плече сумкой с ноутбуком, и быстро удалился, толкнув по пути пожилую женщину, которая пролила чай и проводила Дагенхарта обиженным взглядом. Вспыхнув от внезапного прилива ярости, смешанной со стыдом, Томас быстро осмотрелся вокруг, определяя, видел ли кто-нибудь случившееся. Поморщившись от боли, он стащил с шеи перевязь и поискал взглядом мусорную корзину.

    В противоположном углу, по-прежнему в центре внимания, стоял Петерсон. Встретившись взглядом с Томасом, он тотчас же отвернулся к окружившим его студентам. От туалета медленно двигалась к Найту Джулия, куда более задумчивая и не столь веселая, как обычно. Томас не мог сказать, что Макбрайд успела увидеть, однако она убыстрила шаг, поймала на себе его взгляд и растянула лицо в улыбке.

    — Развлекаетесь? — спросила Джулия, довольная собой.

    — Не очень.

    — Это на научной-то конференции? — с деланым удивлением спросила она. — Позвольте познакомить вас с еще одним моим аспирантом.

    Обернувшись, она кивнула, и к ним быстрыми стеснительными шагами приблизилась похожая на испуганную мышку девушка с широко раскрытыми карими глазами, в которых застыло изумление.

    — Это Анджела Соренсон, — представила ее Джулия. — Одна из самых умных и талантливых молодых ученых.

    — Здравствуйте, — сказала та, смущенно отмахиваясь от похвалы. — Вы действительно считаете, что «Плодотворные усилия любви» будут обнаружены?

    — Рукопись находится в родовом гнезде, — сострил Томас, чувствуя, что лицо у него все еще красное.

    Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторвать взгляд от двери, в которую вышел бушующий Дагенхарт.

    — Завалилась за диван. Можно предположить, что хотя бы раз в столетие там будут наводить порядок, как вы думаете?

    Анджела молчала, не зная, что сказать.

    — Мистер Найт над вами издевается, что очень некрасиво с его стороны, — сказала Джулия.

    Улыбнувшись, аспирантка кивнула, показывая, что поняла шутку, и заметила:

    — Все же это было бы просто замечательно, правда? Я имею в виду обнаружение утерянной пьесы Шекспира.

    — Кто-то определенно думает именно так, — сказал Томас, задумчиво глядя на перевязь, зажатую в левой руке.

    Увидев, что девушка снова непонимающе уставилась на него, Джулия весело хмыкнула и небрежно махнула рукой.

    — Вы сторонник какой школы? — спросила Анджела, заполняя паузу.

    — Ивенстоунской средней, — с вызовом изобразил непонимание Томас.

    — Ой, — растерянно пробормотала аспирантка. — Я такую не знаю.

    Шумно выдохнув, Найт решил смилостивиться над ней и признался:

    — Вообще-то я так и не окончил аспирантуру, сделал тактический ход и решил временно отдохнуть. Сейчас я преподаю в средней школе.

    — Понятно, — с облегчением произнесла девушка. — Наверное, это должно приносить большое удовлетворение.

    — Должно? — удивился Томас. — Впрочем, пожалуй, так оно и есть. Извините. Да, должно. Это облагораживает несостоявшегося ученого.

    — Ой не надо, Томас, — вмешалась Джулия. — Полно несостоявшихся ученых, которые при этом являются очень успешными, если вы понимаете, что я имею в виду. Все зависит от того, что понимать под результатом. Я уверена, никто не считает, что вы не способны этого добиться.

    — Рэндолл Дагенхарт полагает именно так, — возразил Томас. — Он мне только что это сам сказал.

    — Дагенхарт — ворчливый старик, понимающий, что его время прошло.

    — Возможно, но в отношении меня он, скорее всего, был прав. Я бросил аспирантуру, когда понял, что у меня ничего не получится.

    — Я ни за что в это не поверю… — начала было Джулия.

    — Только потому, что вы совсем ничего обо мне не знаете, — выпалил Томас, давая волю переполнившему его раздражению. — Вы ни разу не видели мои опусы, не были на уроках и, черт побери, понятия не имеете, о чем должна была быть моя диссертация, потому что я и сам этого так и не уяснил. Вы меня совсем не знаете, Джулия.

    Анджела покраснела и отвернулась.

    — Что ж, ладно, — бросила Макбрайд, резко меняя курс и улыбаясь своей кошачьей улыбкой. — Это мы точно сможем поправить.

    — Кажется, мне пора идти, — заметил Томас.

    Тут Джулия повернулась и посмотрела ему прямо в лицо с бесстыдной откровенностью, словно решая, что сказать или сделать дальше. Об Анджеле все начисто забыли. Настал черед Найта отвести взгляд.

    — Хорошо, — сказала наконец Джулия. — У вас есть с собой телефон?

    Томас вздрогнул и промямлил:

    — Я просто… Мне пора идти. Спасибо за то, что провели меня. Я имею в виду лекцию.

    — Всегда пожалуйста, — отозвалась Джулия и усмехнулась, чуть изогнув уголок губ. — Увидимся.

    Найт направился к выходу и был уже у самой двери, когда его окликнули:

    — Томас?

    Он обернулся. В нескольких шагах позади застыл мужчина, бледный, серьезный, всего на несколько лет моложе Найта. Прошло какое-то мгновение, прежде чем Томас его узнал.

    — Тейлор?! — воскликнул он. — Не может быть!

    — Давненько мы с тобой не виделись, — сказал тот.

    — Лет десять?

    — Что-то около того.

    — Что ты здесь делаешь?

    — Помимо того, что наблюдаю за тем, как ты забрасываешь конференцию гранатами?

    — Господи, ты там был? — смущенно произнес Томас. — Извини, я просто…

    — Решил поставить на место этого самодовольного ублюдка, — закончил за него Тейлор. — Правильно сделал.

    Томас учился вместе с Тейлором Брэдли в аспирантуре Бостонского университета. Они даже один-два семестра делили тесный кабинет в здании на Бей-Стейт-роуд и сблизились друг с другом, жалуясь на сочинения студентов-первокурсников. Затем оба посещали семинар, посвященный драматургии эпохи Возрождения, но не виделись уже много лет.

    — Ты по-прежнему в университете? — спросил Найт.

    — Боже, нет. Я работаю.

    — Чем занимаешься?

    На лице Брэдли отобразилось недоумение.

    — Я окончил аспирантуру. — Похоже, это признание смутило его или, что вероятнее, он испугался, что оно обидит Томаса. — Защитил диссертацию и стал подыскивать себе место. Пару раз пришлось выстрелить вхолостую, но в конце концов я устроился на работу.

    — Тебя взяли в штат?

    — Ага, — подтвердил Брэдли, не скрывая гордости. — Кажется, меня приняли за дальнего родственника Э. С.[15] Колледж небольшой, нагрузки много, но все равно…

    — Фантастика! — воскликнул Томас, пожимая ему руку.

    — Послушай, ты здесь надолго? — спросил Брэдли, словно его только что осенила эта мысль. — Мне нужно вернуться на заседание, но, может быть, мы как-нибудь посидим, выпьем?

    — Разумеется, — согласился Томас. — Это будет просто замечательно. Сегодня вечером?

    — Я собираюсь сходить на дневное представление «Короля Лира» в театре «Кортьярд», но можно будет встретиться после.

    — Отлично. Где?

    — В «Грязной утке», — сказал Брэдли. — Скажем, в шесть вечера. Ты как на это смотришь?

    — Лишь бы успеть на последний автобус, чтобы вернуться в свою гостиницу.

    — Где ты остановился?

    — В Кенильуорте.

    Брэдли вопросительно посмотрел на него, но Томас лишь покачал головой и улыбнулся: «И не спрашивай…»

    — До встречи, — сказал он.

    Найт ушел, размышляя обо всех тех людях, с которыми сегодня встретился, и в первую очередь о Рэндолле Дагенхарте, который был ему таким же наставником, каким он сам стал для Дэвида Эсколма, гадая, чем была вызвана гневная вспышка пожилого профессора. Проходя мимо урны в коридоре, Томас бросил в нее скомканную перевязь.

    Глава 31

    — Привет, Куми, — сказал Найт.

    Отыскав телефон-автомат, он воспользовался карточкой, которую купил в газетном киоске на центральной улице. Разница во времени между Японией и Великобританией была более терпимой, и Томас прикинул, что Куми как раз должна была вернуться домой с работы. Ему хотелось поговорить с ней о времени, проведенном в аспирантуре, об обвинениях Дагенхарта в том, что у него никогда не было необходимых качеств для…

    — Том? — спросила Куми.

    И началось. Она была разгневана и встревожена. Где, черт побери, он пропадал? Не дождавшись от него звонка, она сама позвонила в школу, и директор сказал, что Томас был ранен! Сначала Куми в это не поверила. Она просто была уверена в том, что Найт обязательно позвонил бы ей. Но Питер твердо стоял на своем. Тогда она дозвонилась до больницы, и ей сказали, что Томас действительно был ранен, но уже поправился и сам себя выписал. После чего Куми тысячу раз звонила ему домой, оставила кучу сообщений на автоответчике, но все безрезультатно. Он хоть раз вспомнил о ней за все это время или же был полностью поглощен разгадкой тайн?..

    — Теперь ты как ни в чем не бывало звонишь мне и говоришь, что находишься в Англии?!

    — Извини, — пробормотал Томас. — Я как-то потерял счет времени.

    Но это не помогло. Куми обозвала его эгоистом, сказала, что он не думает о ней и о том, через что ей, возможно, придется пройти…

    Томас не находил, что сказать в свое оправдание, не мог даже вспомнить, почему не сообщил Куми о ранении.

    Разговор продолжался две минуты тридцать семь секунд. Томас вышел из телефонной будки на яркий солнечный свет с таким чувством, будто все это время сдерживал дыхание и язык. Куми имела полное право волноваться и негодовать, все же в ее голосе присутствовали необъяснимая ярость и обида, по своей глубине превосходившие все то, что она высказала словами.

    «Через что ей, возможно, придется пройти…»

    Что имела в виду Куми? У Томаса мелькнула мысль, что она о чем-то умолчала. Кроме тревоги за него тут было что-то еще. В конце концов, в больнице ее успокоили, мол, с ним все в порядке. Конечно, Куми оскорбилась тем, что он не поставил ее в известность о своих действиях, и все же это было не похоже на нее…

    — Я не хотел тебя напрасно волновать, — скачал Томас.

    — У тебя это получилось как нельзя лучше, Том, — произнесла Куми с сарказмом, ставившим в тупик ее японских коллег. — Еще один образчик твоей гениальной манеры общения.

    С этими словами она бросила трубку.

    Томас не мог ее винить. Наверное, было бы лучше, если бы он заранее предвидел, что Куми известно про его ранение, однако, по правде сказать, он не собирался об этом говорить, когда звонил ей, и в результате оказался вдвойне неподготовлен. Ему показалось, что к концу разговора Куми уже едва сдерживалась, чтобы не разреветься. Это его очень встревожило. Куми плакала крайне редко.

    Томас прошел к каналу и какое-то время смотрел, как узкие суда проходят через шлюз, гадая, не позвонить ли Куми еще раз, но в конце концов решил отложить это на другой день. Сейчас она или не ответит, или сожрет деньги на телефонной карточке долгим гневным молчанием.

    «Пусть злится, — подумал Томас. — Она имеет на это полное право. Позвоню лучше завтра, и тогда поговорим нормально».

    Он не был уверен в том, что эта стратегия правильная, но как только решение было принято, больше не стал его пересматривать. Все же Найта тревожил гнев Куми.

    Быть может, тут есть еще что-то такое, о чем она не сказала?

    — Позвоню ей завтра, — сказал Томас вслух.

    Порывшись в бумажнике, он достал визитную карточку Полински и набрал номер полицейского управления Ивенстоуна.

    Потребовалось какое-то время, чтобы его соединили со следователем, и разговаривала она с ним холодно.

    — Сколько времени вы еще собираетесь провести за границей?

    — Пока что не знаю. Я ведь по-прежнему не под следствием?

    Казалось, она задумалась на какое-то мгновение, прежде чем ответить, что да, так оно и обстоит. Подозреваемых пока что нет. В ответ на его вопрос сотрудница полиции сообщила, что обломок кирпича, которым была убита Даниэлла Блэкстоун, не сообщил криминалистам ничего нового.

    — А как ваши дела? — спросила Полински. — Все в порядке, в вас больше не стреляли?

    — У меня все замечательно, — заверил ее Томас. — Хотя прогресса пока никакого.

    — Это вы о чем? — Ее голос снова стал подозрительным.

    — Да так, — поспешно пошел на попятную Найт. — Исследования, работа.

    — Мистер Найт, не вмешивайтесь в полицейские дела.

    — Верно, — согласился он.

    — Но если вы обнаружите что-нибудь полезное…

    — Я тотчас же дам вам знать, — успокоил ее Томас.

    Поскольку до сих пор он так ничего и не узнал, дать такое обещание было легко, хотя Найт и начинал проникаться отчаянием.

    Глава 32

    Вторую половину дня Томас провел, любуясь достопримечательностями, по крайней мере некоторыми из них. Маленький городок кишел туристами. Это было странно, но его тщательно сохраненные дома, оставшиеся от Средневековья и эпохи Возрождения, выглядели неправдоподобно живописно, поэтому Найта не покидало ощущение, будто он попал в музей под открытым небом. Деревянный дом, где родился Шекспир, с ухоженным садиком, словно сошедший с открытки, казался чересчур идеальным для человека, из-под пера которого вышли «Сон в летнюю ночь», «Много шума из ничего» и «Как вам угодно». Внутри была развернута обстоятельная экспозиция, и услужливые сотрудники, встречавшие посетителей в каждой комнате, спешили рассказать о том, что представлял в XVI столетии рыночный городок Стратфорд, об устройстве самого дома, о том, какие перестройки в нем были осуществлены, и, разумеется, об окружении, в котором рос его самый знаменитый жилец. Никто не носил наряды Елизаветинской эпохи, не цитировал Шекспира и, слава богу, не изображал жителей Стратфорда XVI века, насмехающихся над современными технологиями и вставляющих архаизмы в каждое предложение. Другими словами, все оказалось далеко не так плохо, как опасался Томас, поэтому он никак не мог определить, почему это место оставило его равнодушным. Быть может, виной тому была толчея туристов, многим из которых о Шекспире было известно не больше, чем о нейрохирургии. Наверное, дело было в атмосфере Колониального Уильямсберга[16] — все чуточку чересчур правильное и изученное, история, начищенная до блеска, нечто такое, что можно найти в стеклянном шаре.[17] Возможно, он относился к истории и культуре так же, как и к религии, предпочитая вдумчивый подход наедине, неподвижный, молчаливый воздух, наполненный отголосками неопределенности. Но скорее всего, неприятный осадок, в котором Томас винил город, на самом деле был вызван его неудавшейся попыткой позвонить Куми.

    У Мемориального театра, в настоящее время наполовину разрушенного, обрамленного строительными лесами и пластиковыми занавесями, трепещущими на ветру, Томас поел рыбу и жареную картошку с капелькой ярко-зеленой массы, которая называлась гороховым пюре. Он осторожно попробовал эту размазню, и она ему понравилась. Обильно полив картошку уксусом. Томас с аппетитом расправлялся с нею, глядя на Бирмингемский канал, разделяющий Стратфорд пополам, и тут заметил слева от себя кучку туристов, обступивших улыбающегося пожилого мужчину в поношенном сером костюме, выглядевшем так, будто он сделан из фетра.

    Невысокий лысеющий человечек обладал звучным голосом, и Томас разобрал отдельные фразы:

    — «Влюбилась в меня! За это надо вознаградить ее. Слышал я, как они обо мне судят: думают, что я зазнаюсь, если замечу ее любовь; но их словам, она скорей умрет, чем выдаст чем-нибудь свое чувство…»

    Кто-то из туристов крикнул: «Ромео!», однако мужчина продолжал декламировать, как будто ничего не слышал. Другой заявил: «Петруччо», но с тем же результатом.

    — Бенедикт, — прошептал себе под нос Томас.

    — «…и умна, если не считать того, что влюбилась в меня, — по чести, это не очень-то говорит в пользу ее ума, но и не доказывает ее глупости…»[18]

    — Как там звали этого парня из «Много шума…»? — пробормотала крупная женщина в пестром платье, рассуждая сама с собой. — Бенедикт!

    Пожилой мужчина низко поклонился, раздались разрозненные аплодисменты, но он уже выпрямился и продолжил:

    — «Что сделано, того уж не исправить. Ошибки часто люди совершают — приходится в них каяться потом…»

    Кто-то из толпы продолжал слушать его, но остальным игра уже наскучила, и они двинулись дальше. Их место заняли другие. Встав из-за столика, Томас направился прочь. Кто-то крикнул: «Леди Макбет!» Старик не умолкал, как будто ничего не слышал.

    — «Детей утробы вашей я убил, — с выражением декламировал он. — Но заменю я их потомством новым от вашей дочери и от меня…»[19]

    — Ричард Третий, — сказал Томас.

    Кое-кто в толпе обернулся, а старик лишь мельком скользнул по нему взглядом, поклонился, выпрямился и начал снова.

    — «Кто этого желает? — с жаром произнес он. — Кузен мой Уэстморленд? Ну нет, кузен: коль суждено погибнуть нам, — довольно потерь для родины; а будем живы…»[20]

    — Генрих Пятый, — сказал Томас.

    Старик опять поклонился, вытянулся и проговорил:

    — «Вот его находит он вотще разящим греков…»[21]

    Кивнув, Томас улыбнулся и двинулся прочь. Некоторые туристы проводили его восхищенными взглядами, и Найт преисполнился гордости.

    «Вот видишь, — произнес голос у него в голове, — Дагенхарт был прав. Ты пытаешься доказать, что уход из аспирантуры явился правильным решением. Мол, ты лучше их всех».

    Неправда.

    «Вот почему ты так хочешь стать тем, кто достанет „Плодотворные усилия любви“ из шляпы, словно фокусник из Лас-Вегаса. Чтобы все рукоплескали и называли тебя лучшим среди них…»

    Неправда. Абсолютная.

    Найт решительно шел вперед. Позади слышался непрерывный поток цитат в исполнении старика. Почему-то это действовало Томасу на нервы.

    Церковь, где был похоронен Шекспир, пришлась ему больше по вкусу, хотя бы потому, что царящая в ней священная атмосфера заставляла всех молчать. Томас сделал то, что ему всегда нравилось делать в подобных местах: посидел один, впитывая тяжесть веков, исходящую от резных гробниц и воздушных сводов. Выйдя на улицу, он побродил между могилами под раскидистыми древними деревьями, чувствуя себя мошкой, гонимой ветрами времени и бренностью бытия.

    «Джулия была права, — подумал он. — Ты старый гуманист».

    Возможно. Есть вещи и похуже. Словно желая отпраздновать это, Томас спустился к реке и сел под удлиняющимися тенями ив, глядя на воду, рассеянно размышляя о строчках, написанных человеком, который, сочиняя их, возможно, вспоминал это самое место.

    Есть холм в лесу: там дикий тмин растет, Фиалка рядом с буквицей цветет, И жимолость свой полог ароматный Сплела с душистой розою мускатной…[22]

    С этими мыслями он растянулся на траве и проспал целый час, а лебеди и утки плавали вдоль берега, как делали это на протяжении бесчисленных столетий.

    Глава 33

    «Грязная утка» была чисто стратфордским заведением. На самом деле бар, по крайней мере ресторан, при котором он находился, назывался «Черным лебедем». Если верить путеводителю, купленному Томасом, актеры облюбовали это место еще со времен Дэвида Гаррика. Впрочем, Найт относился к этому утверждению скептически. Ведь в те далекие годы Стратфорд не был крупным театральным центром, разве не так? С другой стороны, заведение выглядело достаточно старым. Здание из кирпича и дерева, похожее на сотню других, которые Томас уже успел увидеть в английской глубинке, но озаренное богемной аурой ожидания, выходило на набережную Эйвона. Быть может, здесь он наткнется на Яна Маккеллена или Джуди Денч,[23] выскочивших быстро пропустить по кружке после спектакля, или сядет за тот самый стол, за которым Ричард Гаррис, Питер О’Тул и Ричард Бертон[24] пили на спор, выясняя, кто первым свалится на пол…

    Томас пришел первым и заказал пинту «Старой пестрой курицы». Протянув бармену десятифунтовую бумажку, он получил на сдачу горсть тяжелых монет в один фунт. Его карманы уже были полны такими кругляшками, как будто он их собирал. Найт расплачивался исключительно бумажными деньгами, потому что в них было проще разбираться. Возня с незнакомой мелочью сразу же выдавала в нем иностранца. Все было настолько дорогим, черт побери, что попытка рассчитаться монетами казалась бессмысленной.

    В заведении было тихо — пара здоровяков во внутреннем дворике, молчаливое семейство из четырех человек в углу, однако бармен заверил Томаса, что заведение заполнится до отказа, как только закончится дневной спектакль.

    — Несомненно, за долгие годы вы видели здесь много известных лиц, — заметил Найт. — Наверное, могли бы написать книгу.

    — Вполне вероятно, — произнес бармен тоном, говорившим, что он никогда этого не сделает.

    Он вытирал стакан белым полотенцем, но взгляд его был обращен на Томаса.

    — Американец?

    — Совершенно верно.

    Бармен кивнул, показывая всем своим видом, что это не лечится.

    — Шекспировед?

    — Нет.

    — Но ведь и не простой турист, так? Один, здесь, в такое время.

    — Встречаюсь с другом, — объяснил Томас и, повинуясь внезапному порыву, добавил: — На самом деле я из Чикаго, изучаю обстоятельства смерти Даниэллы Блэкстоун, писательницы.

    Бармен перестал протирать стакан. Его глаза широко раскрылись и наполнились любопытством.

    — Вот как?

    — Наверное, до Кенильуорта отсюда слишком далеко, чтобы можно было считать ее местной, — сказал Томас.

    — Она сюда заходила пару раз, — заметил бармен, радуясь возможности поговорить о чем-то кроме театра. — Но местной ее, по-моему, никак нельзя было назвать. Впрочем, она редко бывала в наших краях. Разъезжала по всему свету, рекламируя свои книги и появляясь на всяческих приемах.

    Он произнес это, закатив глаза, сдавленным и чуть приправленным горечью голосом. Томас молча кивнул.

    — Все же у нее, наверное, были свои причины, — продолжал бармен.

    — На что?

    — Слава, блеск. На самом деле она заполняла пустоту в душе. — Он произнес эту фразу так, будто прочитал ее где-то или слышал по радио.

    — Вы имеете в виду Алису, — сказал Томас. — Ее дочь.

    — Возможно. — Бармен многозначительно кивнул, словно показывая, что не хочет углубляться в эту тему. — Я хочу сказать, что трагедия заставляет людей совершать самые странные поступки.

    — А что именно произошло? — спросил Томас, делая ударение на слове «именно», как будто он все знал, но хотел уточнить подробности.

    Бармен подался вперед и ответил:

    — Ей было шестнадцать. Только представьте себе. Потерять дочь такого возраста. Это была трагедия. Самая настоящая, черт побери.

    — Кажется, девушка погибла в автокатастрофе, да? — спросил Томас.

    — При пожаре, — поправил его бармен. — Сгорела школа. Пять девочек остались вечером после уроков. Местные, учились в этой школе, кроме одной. Вспыхнул пожар, и они не смогли выбраться. Все погибли. Самая страшная трагедия подобного рода со времен войны. Я хорошо помню репортажи по телевизору. Ну а потом… я хочу сказать, как такое могло повлиять на мать?

    — Отчего произошел пожар?

    — Это была… целая серия поджогов. Пустые здания. Три или четыре случая за несколько предыдущих месяцев. Вандалы. Недоумки. Подростки, которым нечем заняться. Такая шпана всегда выбирает в качестве цели школы. Но только на этот раз внутри оказались девушки. Их не должно было там быть. Никто не знал, что они в школе. Тела нашли, когда разбирали пожарище. Как я уже говорил, самая настоящая трагедия.

    Кивнув, Томас уставился в кружку с пивом, не зная, что сказать.

    — Кто-то умер? — послышался у него за спиной жизнерадостный голос Тейлора Брэдли.

    Бармен мрачно взглянул на него, и Найту пришлось сделать над собой усилие, изображая улыбку.

    — Привет. Как спектакль?

    — Даже не знаю, что сказать, — ответил Тейлор. — В целом, наверное, неплохо, но мне нужно время, чтобы в голове все утряслось. Был и просто замечательные моменты. Сам Лир в основном был потрясающе хорош, но отдельные места оказались смазаны.

    Снова закатив глаза, бармен удалился, но Тейлор этого не заметил и продолжил:

    — От шута меня просто выворачивало, хотя это очень сложная роль. Корделия понравилась. Она храбрая, понимаешь? Такой характер можно увидеть редко. В начале пьесы она откровенно была влюблена в Бургундию, так что брак с Францией дался ей нелегко. Интересное решение.

    Томас успел забыть, что Брэдли обожал театр. Только сейчас он вспомнил, как Тейлор врывался в пыльный, душный кабинет на первом этаже здания факультета английской литературы Бостонского университета, разражаясь бранью или славословиями в адрес того, что он вчера видел на сцене. Говоря о театре, Брэдли буквально оживал. Его обычная робость исчезала бесследно, глаза загорались. Хорошая постановка вызывала у него восторг, плохая наполняла купоросом. Сейчас Найт стал задавать вопросы, как и тогда, получая наслаждение от того, как его друг разбирает те нюансы спектакля, на которые большинство зрителей не обращает внимания, упиваясь сильными моментами и возмущаясь тем, что ему не понравилось.

    Улыбнувшись, Томас отпил глоток пива.

    — Только не говорите, что это вам действительно понравилось, — произнес у них за спиной веселый голос.

    Джулия Макбрайд пробиралась через зал, неизвестно когда успевший заполниться. Ее лицо было насмешливым.

    — Сам я не видел, — сказал Томас. — Вот Тейлор смотрел. Вы с ним знакомы, да?

    — Вы работаете в институте? — поинтересовалась Джулия. — За восторженное отношение к таким постановкам, как эта, вас запросто могут выставить за дверь.

    Тейлор рассмеялся.

    — Я так понимаю, вам постановка не понравилась, — сказал Томас.

    — Она просто отвратительная, — фыркнула Джулия. — Временами мне хочется узнать, сколько классов образования за плечами у режиссеров. Ну как можно настолько превратно толковать линию политического противостояния в такой пьесе, как «Король Лир»?

    — Я просто говорил, что эта постановка, если так можно выразиться, более домашняя, что ли, — смущенно произнес Тейлор.

    — Если в вашем понимании домашность сводится к тому, что собственных дочерей проклинают бесплодием — кстати, этот момент был сыгран совершенно неправильно, — то мне с вами не по пути. Да, кстати, я Джулия Макбрайд. Это место свободно?

    — Кажется, вас ищут, — заметил Томас.

    Сквозь толпу протискивался Алонсо Петерсон с бутылочкой джин-тоника в одной руке и стаканом с чем-то мутным — в другой.

    — Ал, сюда. — Джулия помахала рукой.

    Кивнув, Петерсон попытался протиснуться сквозь толпу, то и дело бормоча извинения. Внезапно люди расступились, и Томас увидел Анджелу и хмурого Чада, аспирантов Джулии. Чад решительно проталкивался вперед, держа кружку высоко в воздухе. Петерсон двинулся за ним. Проследив за взглядом Найта, Тейлор скорчил гримасу.

    — Похоже, все здесь, — заметил Томас.

    — Совершенно верно, — согласилась Джулия.

    В ее улыбке, обращенной на Томаса, присутствовал оттенок сожаления. Так, по крайней мере, должно было казаться. В глазах сверкали знакомые озорные искорки, придававшие ее лицу насмешливое, игривое выражение. У Найта мелькнула мысль, как отнесется Джулия к тому, что он начнет в открытую за ней ухаживать, но он тотчас же ее прогнал.

    Петерсон пожал руку Тейлору и сказал:

    — Кажется, мы встречались в Чикаго.

    — Ты был в «Дрейке»? — удивился Томас. — Почему не подошел ко мне?

    — Я понятия не имел, что ты там, — пожал плечами Тейлор. — Мы с тобой как-то разошлись.

    — Тоже верно, — признал Томас, поднимая кружку. — За встречу!

    Они чокнулись и выпили.

    Чад наблюдал за ними с язвительным выражением. Джулия тоже не скрывала интереса. Перехватив ее взгляд, Найт улыбнулся и, вдруг поймав себя на том, что крутит на пальце обручальное кольцо, сплел руки. Когда Томас поднял взгляд, Джулия уже повернулась к Петерсону.

    Тот с жаром говорил, подавшись к Тейлору:

    — Очевидно, вы считаете, что цель пьесы в том, чтобы о чем-то рассказывать. — Его тон свидетельствовал о том, что ничего более глупого нельзя было придумать. — Видите в персонаже характер, а не дискурсивный нексус, порожденный энергией класса и языка…

    Томас открыл было рот, собираясь что-то сказать, затем передумал и вместо этого хлебнул пива. Однако Тейлор не мог промолчать.

    — Вы считаете Корделию «дискурсивным нексусом»? — озадаченно переспросил он. — Черт побери, что же это такое? Она дочь, принцесса, невеста, сестра…

    Петерсон снисходительно рассмеялся и заявил:

    — Это лишь романтическая проекция на текстуальный перекресток.

    Усмехнувшись, Томас молча развел руками.

    «Эй, — говорил его жест, — я тут лишний».

    — Я хочу сказать, что воспринимать Корделию как персонаж — значит превратно толковать саму суть драматургии позднего Возрождения, — продолжал Петерсон.

    — Но она же здесь, на сцене, мыслит, чувствует… — настаивал Тейлор, тыча указательным пальцем в стол, словно перед ним в миниатюре проигрывался весь спектакль.

    — Но разумеется, на сцене позднего Возрождения Корделия не была бы даже женщиной. Просто мальчишка в женском платье, — вмешалась Джулия.

    — Что с того? — возразил Тейлор. — Это ничего не меняет…

    И так далее. Откинувшись на спинку стула, Томас наблюдал и слушал, как они спорят, чувствуя зависть и в то же время облегчение по поводу того, что от него не требовалось вносить свой вклад. Он быстро выпал из дискуссии, местами улавливал суть сказанного, но в целом для него это был дремучий лес. Посмотрев на Чада, Найт вдруг осознал, какая тревога скрывается под смущенной неуклюжестью, понял, что для студентов и молодых аспирантов подобные встречи являлись не просто разговором за кружкой пива. Конечно, едва ли можно было ожидать, что такая беседа станет фундаментом карьеры, но помочь или повредить она конечно же могла. Находясь здесь, в Стратфорде, в окружении тех самых лиц, которые он видел в гостинице «Дрейк» в Чикаго, Томас в который раз понимал, каким маленьким и замкнутым является научное сообщество. Здесь все знают всех. Если количество тех, кто с тобой знаком, недостаточно велико, то ты никто.

    «Вероятно, вот почему Тейлор идет нога в ногу кое с кем из величайших светил в этом направлении литературоведения, хотя и понимает, что постоянно сам выставляет себя реакционером».

    По крайней мере, его запомнят. Томас не был уверен в том, что подобная стратегия принесет результаты. Если все решат, что Тейлор застрял в XIX веке, если его сочтут прикованным к этим вышедшим из моды идеям, которые Джулия снисходительно назвала гуманизмом, то подобная вспышка принесет ему больше вреда, чем пользы, как бы упорно он ни отстаивал свою позицию. Впрочем, быть может, тот просто слишком много выпил.

    — Томас, ты что будешь? — крикнул Тейлор, словно прочтя его мысли.

    — Мне того же самого, пожалуйста.

    — Джулия?.. — спросил Тейлор.

    — Нет. Мне уже пора.

    — Чепуха, — сделал щедрый жест Тейлор. Раскрасневшийся от пива, он был полой решимости стать душой общества. — Ну же, голубка, еще один «шоколадный поцелуй»?

    Томасу показалось, что Джулия на какое-то мгновение замялась, в ее взгляде блеснул ледок, словно ей не понравилось принуждение, притом такое фамильярное.

    — Джулия, соглашайтесь, — присоединился к Тейлору Петерсон. — Еще одни коктейль вас не убьет.

    — Хорошо, — сдалась она.

    Тейлор радостно захлопал, а Джулия задумчиво, как решил Томас, посмотрела на него.

    — Только один, — сказана она.

    — «Или ты думаешь, потому что ты добродетелен, так не бывать на свете ни пирогам, ни пиву?»[25] — в шутку спросил Тейлор.

    Джулия посмеялась над цитатой, но тотчас же отвела взгляд, как будто для того, чтобы перевести дыхание или собраться с мыслями. Томас решил, что между ней и Тейлором сейчас произошло нечто такое, на что никто не обратил внимания. Похоже, один только Чад что-то заметил. Сверкая глазами, он перевел взгляд с Джулии на Тейлора, но тут Анджела положила крошечную руку ему на плечо, увлекая обратно в разговор.

    Найту показалось, что девушка чем-то встревожена, даже напугана.

    Глава 34

    Когда Томас садился в автобус до Уорика, уже стемнело, но он ничего не имел против. Достаточно будет доехать до последней остановки и там пересесть на рейс до Кенильуорта Найт ради новых ощущений забрался на второй этаж, но в темноте уже ничего не было видно. Поднимаясь по лестнице, пока автобус накренялся, входя на большой скорости в крутые повороты, Томас решил, что одно это уже будет достаточным приключением на вечер.

    Он не обратил бы внимания на этих двоих мужчин, если бы автобус на Кенильуорт прибыл вовремя. Но ему пришлось убить четыре минуты. У него было достаточно времени на то, чтобы узнать двух здоровяков, сидевших во внутреннем дворике «Грязной утки». Вероятно, в автобусе из Стратфорда они ехали на первом этаже, но Найт увидел их только сейчас и по-настоящему обратил на них внимание лишь потому, что один из них курил, вопреки запрещающим знакам, которыми была увешана вся автобусная станция.

    Внешность у них оказалась чем-то схожая, хотя один был совершенно лысый, и в ухе у него сверкала серьга. Второй — тот, который курил, — отличался красным лицом и расплющенным носом профессионального боксера. Оба одеты в строгие добротные костюмы с такими широкими плечами, что ими можно было полностью перегородить дверь, поверх костюмов были накинуты плащи. Мужчины напоминали бывших спортсменов, успевших несколько растерять былую форму, однако Томасу бросилось в глаза то, что эти здоровяки смотрелись неестественно в этой одежде, в этом месте, в окружении бедняков и пьяниц, возвращавшихся к себе домой. Мужчины не разговаривали друг с другом, ни на ком не задерживали взгляд. Их движения были точными и расчетливыми. Лысый держал в руках свернутую газету. Второй был с зонтом.

    Томасу это не понравилось.

    У него оставалась маленькая надежда на то, что автобус на Кенильуорт откроет двери, здоровяки останутся сидеть, дожидаясь другого рейса. Какое-то мгновение Найту казалось, что его желание осуществилось. Томас устроился сзади. Спереди долго рассаживались шумные дети и две пожилые дамы, но здоровяков не было до тех пор, пока не завелся мотор. Только тогда они поднялись в автобус, двигаясь с животной небрежностью, купили билеты и уселись в середине салона так, что Томасу были видны их затылки. Мужчины ничего не сказали, даже не посмотрели в его сторону, но у Найта бешено заколотилось сердце.

    Томас проводил взглядом редеющие огни города. Автобус оставил позади окраины Уорика и тотчас же въехал в Кенильуорт. Здоровяки по-прежнему не обменялись ни словом друг с другом. И Найт чувствовал, как у него в груди скапливается тяжесть, которую он тщетно пытался прогнать прочь. Конечно же, разыгралось воображение. Это простое совпадение, ничем не примечательное. Два человека, находившихся в самом знаменитом заведении Стратфорда, теперь возвращаются домой. Томас всмотрелся в темноту с мелькавшими зелеными пятнами деревьев, растущих вдоль дороги и озаренных светом из окон. Ему вот-вот надо было выходить.

    Томас принялся лихорадочно соображать. От автобусной остановки до гостиницы где-то с четверть мили пешком, но он совсем не помнил дорогу. Один дом, два? Много деревьев, трасса уединенная, в столь поздний час она наверняка будет пустынной. Конечно, можно притвориться, что он собирается выходить, а когда здоровяки встанут, сделать вид, будто передумал, и остаться в автобусе, хотя Найт понятия не имел, где в этом случае окажется. Можно будет обратиться к водителю, но только ему в голову не приходило ничего такого, что не показалось бы бредом сумасшедшего.

    Пожилая женщина с хозяйственными сумками, сидевшая впереди, протянула руку и нажала на кнопку звонка. Автобус начал останавливаться, и женщина принялась не спеша собирать вещи. Выглянув в окно, Томас вскочил с места.

    Тремя длинными шагами он прошел мимо женщины и выскочил из автобуса. Здоровяки, застигнутые врасплох, поспешили следом за ним, но дорогу им преградили полные сумки.

    Найт не стал оглядываться. Чувствуя за спиной какое-то оживление, он перебежал на противоположную сторону шоссе, стараясь держаться подальше от света, падавшего из окон автобуса, ускорил шаг и свернул на обсаженную деревьями дорогу, вымощенную щебнем, которая, судя по указателю, вела к стоянке перед замком Кенильуорт.

    Глава 35

    Томас понял, что ему стоило бы остаться в автобусе, как только двое здоровяков устремились в погоню за ним. Надо было просто встретиться с ними лицом к лицу или попросить водителя связаться по радио с полицией. В худшем случае он просто выставил бы себя на посмешище.

    Теперь уже слишком поздно.

    Найт бежал.

    Точнее, он неуклюже ковылял, прижимая правую руку к груди, словно она по-прежнему висела на перевязи. Не было никакой надежды на то, что здоровяки не догадаются, в какую сторону он скрылся. Они уже бегут следом, возможно, всего в какой-нибудь сотне ярдов. Но Томас готов был поспорить, что предыдущее посещение замка поможет ему разобраться в расположении развалин лучше своих преследователей. Он также знал, что на пути в замок не встретит более серьезного препятствия, чем цепь, перетянутая через ворота.

    Поэтому Найт бежал, топая по щебню еще более неловко, чем обычно, прислушиваясь к звукам погони, но не останавливаясь, чтобы обернуться, при каждом шаге звеня мелочью в карманах. Вскоре он пересек мост и пробежал между двумя полуразрушенными круглыми башнями, охранявшими вход в замок.

    И куда теперь?

    Здесь было темно, к чему Томас, городской житель, не привык. Лишь на северо-востоке, где остался город, небо озарялось слабыми отсветами, но сами развалины на их фоне виднелись лишь плоскими силуэтами. Вскоре глаза Найта хоть как-то освоились, но замок предстал перед ним черным каменным лабиринтом. Над головой нависла низкая туча, луны не было. Томас развернулся, стараясь сориентироваться, и его захлестнула волна паники. То место, с которым он успел более или менее освоиться, представляло собой живописный памятник из розоватого камня на фоне ярко-голубого неба. Это же запутанное переплетение наполовину обвалившихся черных стен выглядело совершенно другим. Тут Найт услышал голоса и быстрый топот.

    Они уже здесь.

    Томас бросился вверх по заросшему травой склону, в сторону внутреннего двора, стараясь вспомнить, что он видел при свете дня. Цитадель возвышалась справа, угрюмая и величественная. Рассмотреть что-то в темноте было трудно, но Найт помнил, что туда ведет только одна дорога. Стало быть, там он окажется в ловушке. Но если повернуть налево, в сторону здания Лестера, Томас двинется навстречу своим преследователям. Если они увидели, как он забежал в замок, то, возвращаясь обратно, наткнется прямо на них…

    Внутренний двор зарос травой, заглушавшей шаги Томаса. Он побежал, держа руки в карманах, чтобы не давать звенеть монетам. Нырнув в дверной проем, Найт остановился впервые после того, как вышел из автобуса. Прижавшись к каменному косяку, он всмотрелся во внутренний двор, втягивая в легкие воздух. Долго бегать Томас не сможет. Боль в плече распространилась на грудь. Ему была нужна стратегия. Найт провел в размышлениях не больше пяти секунд, и тут одновременно произошли два события.

    Во-первых, меньше чем в ста ярдах показались две фигуры, пара силуэтов, обозначенных на фоне сурового лица цитадели только своими движениями. Преследователи вбежали, но тотчас же остановились, обмениваясь между собой фразами, которые бессмысленными обрывками доносились до того места, где стоял Томас, вцепившись в камень. Один из них скинул с плеч плащ и швырнул его на землю. Они обменялись отрывистыми репликами и, когда Найт уже начинал терять их в темноте, снова пришли в движение, разошлись в разные стороны с профессионализмом гончих, окружающих добычу. Один направился к цитадели и скрылся, вероятно войдя внутрь. Другой пошел прямо туда, где стоял Томас, бесшумно ступая по траве, напряженный, пригнувшийся, готовый к схватке. В правой руке у него что-то блеснуло. Лезвие ножа.

    Вторым событием стал ровный стук внезапно начавшегося дождя.

    Глава 36

    Томас лихорадочно размышлял. Один преследователь направлялся прямо к нему, однако не было и речи о том, что они его заметили, так как в этом случае пошли бы оба. Если ему удастся проскочить мимо первого здоровяка, то он сможет выбраться из замка, пока второй будет проверять цитадель. Найт посмотрел на восток, туда, куда ему предстояло направиться, чтобы вернуться во внешний двор и дальше в ту сторону, откуда пришел. Он поймал себя на том, что у него в голове все перемешалось, что он не может разобраться в своих воспоминаниях. Всему виной были темнота и паника, вызванная погоней. Это не давало ему восстановить в памяти что-нибудь полезное.

    Стоп.

    Закрыв глаза, Томас постарался дышать как можно медленнее, пытаясь представить себе это место таким, каким оно было при свете дня.

    Думай.

    В любой момент преследователи могут его заметить.

    Подожди. Еще одну секунду.

    Найт открыл глаза и огляделся.

    Он решил, что находится в алькове, у входа в величественные жилые помещения. Если двинуться на восток, можно добраться до здания Лестера, однако эта часть замка была возведена самой последней и сохранилась относительно неплохо. Полы обвалились, верхние части стен осыпались, но преграды все равно оставались слишком высокими, чтобы перелезть через них.

    Итак, в этой стороне выхода нет.

    Найт мучительно пытался вспомнить что-нибудь еще, даже попробовал мысленно представить план, приведенный в путеводителе. Наконец он бесшумно вернулся к дальней стене и огляделся по сторонам. Позади поднималась узкая башня, подобная печной трубе, а за ней снова стены, с пустыми оконными проемами высоко над землей.

    Там пути нет.

    Сквозь жилые помещения и главный зал просматривалась башня Сентлоу. Томас прикинул, что оттуда можно будет попасть в зал Джона Гонта, затем спуститься к наружной стене и выбраться из замка через разрушенную Лебяжью башню. Там уже можно будет отыскать дорогу, ведунью к особняку Даниэллы Блэкстоун и к спасению.

    «Если бы преследователи продолжали бежать, то уже были бы здесь. Они меня караулят», — подумал Томас.

    Подобрав с земли обломок кирпича, он прислушался. Дождь усилился, громко барабаня по заросшему травой, растрескавшемуся полу. Мокрый рыжевато-бурый камень казался черным, древние строения словно растворялись в ночи. Свет, и без того скудный, практически полностью погас. Найт застыл неподвижно, сознавая, что увидит и услышит своих преследователей только тогда, когда они на него набросятся.

    Дождь полил еще сильнее, колотя по земле. Холодные струи остудили Томаса, что было к лучшему. Его сердце колотилось в грудной клетке, боль в плече превратилась в постоянный пульсирующий зуд, дышать стало тяжело. Быть может, в ливень его будет труднее обнаружить. Томас отступил глубже в тень, не отрывая взгляда от зазубренного верха наполовину обвалившейся стены впереди, чтобы не потерять ориентацию. Он с трудом мог разглядеть стрельчатые окна главного зала, а слева возвышались развалины башни Сентлоу. Всего несколько ярдов в ту сторону — и он пройдет через главный зал, спустится к наружной стене и выберется к дороге, ведущей к дому Блэкстоун, прежде чем преследователь сообразит, где находится его жертва.

    Томас постоял еще мгновение, напрягая слух, всматриваясь в темноту и зияющую пустоту жилых покоев.

    По-прежнему ничего.

    Пятясь, Найт сделал один шаг, затем другой, продолжая смотреть в ту сторону, откуда пришел. Попытавшись пройти дальше, он наткнулся спиной на что-то твердое и холодное. Быстро развернувшись, Томас увидел стену.

    «Нет, — подумал он. — Здесь должен быть какой-то проход…»

    Чувствуя нарастающий страх, Найт осмотрел преграду, ища в ней дверь или окно, но кладка оказалась сплошной. Возможно, главный зал был когда-то связан с башней Сентлоу, но переход находился на втором этаже, от которого сейчас ничего не осталось.

    Томас развернулся спиной к стене. В любой момент из-за угла мог появиться преследователь, не нашедший пути через здание Лестера. Сбросив ботинок с левой ноги, Найт стащил носок и полез в карманы.

    Завершив работу, он выпрямился и увидел впереди человека. Это был тот лысый с серьгой. Даже в темноте Томас разглядел его жесткое, равнодушное лицо. Лезвие, зажатое в руке преследователя, было коротким и сильно изогнутым. Оно оканчивалось зловещим острием — нож для резки линолеума.

    Здоровяк постоял на месте, разведя руки в стороны, затем чуть склонил голову набок, продолжая смотреть на Томаса, и крикнул через плечо:

    — Он здесь!

    Найт шумно вздохнул и начал, загоняя злость и ужас в глубину внутренностей:

    — Послушайте, я не знаю, что вам нужно…

    Это была ложь. Найт прекрасно понимал цели преследователей, не сомневался в том, что вести с ним переговоры они не собираются. Он надеялся, что если притворится, будто ошибочно истолковал ситуацию, то лысый ослабит бдительность, но, похоже, произошло обратное. Тот напрягся, поднял нож для резки линолеума на пару дюймов, но не сделал ни шага вперед, и Томас догадался, что этот тип ждет своего напарника.

    — У меня есть деньги, — продолжал Найт, делая шаг вперед и поворачиваясь правым плечом к здоровяку с ножом, словно доставая бумажник, стараясь говорить жалобно и виновато.

    Его противник откликнулся так, как и должен был. Он полоснул Томаса по животу.

    Еще пара дюймов, и лезвие вспороло бы ему внутренности. Но Найт был готов к этому выпаду. Резко развернувшись, он поймал правой рукой руку с ножом и отбил ее в сторону. Ему потребовались все силы, чтобы отразить выпад, и плечо запротестовало, взвыло от боли. В это же самое мгновение Томас что есть силы, как булаву, опустил левую руку с носком, набитым тяжелыми монетами, на лысую голову. Первый удар оглушил нападавшего, но тот устоял на ногах. Найт, чувствуя, как по всему телу адреналином пульсирует ярость, размахнулся снова, еще сильнее, и попал чуть выше правого виска. Носок с монетами с глухим стуком достиг цели. Нож для резки линолеума выпал из руки лысого типа, ноги его подогнулись, и он рухнул, словно подпиленное дерево.

    Второй должен был вот-вот появиться, и никто не мог сказать, чем он вооружен. Томас подобрал с земли нож для резки линолеума, но ему не понравилось зловещее лезвие.

    Он убрал эту штуку в карман и оглянулся. Если вернуться назад, то второй преследователь его увидит, быть может, даже перехватит. Развернувшись к стене, Найт сунул босую левую ногу обратно в ботинок и стал искать, где бы забраться наверх.

    Такое место оказалось в углу. Стена там была нисколько не ниже, но перед ней возвышалась груда битого кирпича. Поискав, за что можно ухватиться, Томас полез вверх.

    Камень был скользким от дождя, но не осыпался под руками, и Найту удавалось вставлять мыски ботинок в щели, достаточно глубокие, чтобы выдержать вес его тела. За один прием он поднимался на фут, выполняя всю работу левой рукой и ногой. Наконец он взобрался на неровный гребень и увидел перед собой погруженные в темноту стены главного зала, где Генрих Пятый поклялся превратить мячи для тенниса, подаренные дофином, в пушечные ядра…

    …насмешка эта Разлучит много тысяч жен с мужьями, С сынами — матерей, разрушит замки…[26]

    Позади, там, откуда пришел Томас, послышалось громкое проклятье. Второй преследователь нашел своего напарника. Какое-то мгновение Найт неподвижно сидел на корточках у разрушенного окна, глядя вниз, в темноту, словно средневековая химера-горгулья.

    Перекинув ноги через стену, он спустился, повисел секунду, прыжком одолел последние два фута и присел на корточки. Затем Томас быстро, бесшумно двинулся прямо через зал во внутренний двор и остановился только тогда, когда подошло время выбраться из тени. Томас чувствовал в кармане нож для резки линолеума, ощущал в левой руке тяжесть болтающегося носка с монетами. Он все еще был в ярости, взбешен нападением, но ему не хотелось вступать в схватку со вторым противником, если этого можно было избежать, и не только из боязни потерпеть неудачу.

    Главный зал остался над ним, открытый небу и проливному дождю. Высокие стрельчатые окна придавали зданию вид каменного каркаса из узких колонн, разделенных пустотой. Томас чувствовал себя здесь беззащитным, уязвимым, но мысль о том, чтобы перебежать через открытое пространство внутреннего двора, его ужаснула. Он снова попытался восстановить в памяти то, что видел здесь при свете дня.

    Слева от входа в здание возвышались башни и жилые постройки, но Томас помнил, что в прошлый раз, днем, выбрался из замка именно где-то там. За маленькой, неприметной дверью начиналась тропинка, ведущая вниз по насыпи к наружной стене. Он был в этом уверен. Найт чуть высунулся из-за стены и увидел второго преследователя, находящегося всего в нескольких ярдах.

    Тот медленно разворачивался на месте, растопырив руки. В одной он сжимал что-то вроде полицейской дубинки или обрезка трубы. Этот тип потерял ориентацию, но сохранял профессиональное спокойствие…

    Вжавшись в каменную нишу у входа, Томас стал ждать, в какую сторону направится преследователь. Через некоторое время он рискнул выглянуть еще раз, прижимаясь щекой к шероховатому камню.

    Мужчины с палкой нигде не было видно.

    Найт высунулся дальше и огляделся, посмотрел даже вверх. Если он смог залезть на стену, то и его противники сумеют это сделать. Затем Томас перевел взгляд налево, увидел дверь, ведущую в одну из башен, и вспомнил, что та называлась Крепкой. Вдруг у него появилась полная уверенность в успехе. Там находится длинная винтовая лестница, ведущая вниз, в кладовую, похожую на подземную тюрьму. Но еще дальше, потерявшийся в тени верхних этажей, расположен тот самый невидимый выход, который ему нужен.

    Томас решил рискнуть. Дверь в башню была самым очевидным выбором. Если преследователь пошел туда, то у Найта будет одно мгновение, вряд ли больше.

    Он так неслышно, как только мог, пробежал мимо Крепкой башни, под вторым и третьим этажами зала, и нырнул в узкую дверь, ведущую к простору внешнего двора и наружной стене. Дождь усилился еще больше, и Томас двигался исключительно по памяти, смещаясь на север, мимо окна с железной решеткой, выходящего на поля, когда-то затопленные водой. Затем он устремился к Лебяжьей башне и к груде камней, перемахнул через нее, словно через плетень, и оказался на свободе.

    Никаких признаков погони не было.

    Глава 37

    Присев на край кровати, Томас снял с плеча повязку. Рана снова начала кровоточить. Он промокнул ее ватным тампоном, смоченным каким-то антисептиком, который ему дала хозяйка, после чего снова заклеил пластырем, как уж смог. Затем Найт принял двойную дозу обезболивающего и лег на спину, стараясь не шевелиться. Ему потребовалось двадцать минут, чтобы заснуть. Все это время он упорно смотрел в темный потолок и мысленно составлял карту очертаний трещин на штукатурке. Томас по-прежнему находился в этом же положении, когда очнулся на следующее утро, проспав завтрак.

    Хозяйка скривила лицо, но приготовила ему жирную колбасу, яичницу, грибы и, по какой-то причине, которую Найт не смог взять в толк, отварные бобы. Она сказала, что Томасу нужно восстановить силы. Он не говорил ей, откуда взялась рана в плече, и что произошло с ним прошлой ночью, поэтому рассудил, что просто выглядит хуже некуда. Хозяйка скривила лицо еще больше, когда Томас спросил у нее, как найти местный полицейский участок.


    Найт сунул руку в карман и достал чистый полиэтиленовый пакет, в котором лежал нож для резки линолеума с практически круглым лезвием.

    — Мерзкое оружие, — заметил полицейский.

    — Я подумал, может быть, вы проверите нож на отпечатки пальцев, — предложил Томас.

    — Замечательная мысль, сэр, благодарю вас.

    Лицо полицейского оставалось совершенно непроницаемым, так что Найт не смог определить, издевается ли тот над ним. Вся беседа велась в таком же ключе с того самого момента, как Томас пришел в участок. Все полицейские держались деловито и строго, однако в каждой их фразе сквозила тень насмешки, легкая ироничная сухость, которая сбивала Найта с толку. Пока он дожидался, когда у него возьмут показания о нападении, ему пришлось услышать начало разговора между стражем порядка и одним типом, нарушившим правила дорожного движения.

    Изучив обстоятельства дела, полицейский заметил:

    — Доброе утро, командир эскадрильи. Не смогли набрать скорость отрыва от земли, да?

    Пожав плечами и глуповато улыбнувшись, тип ушел следом за ним, чтобы заплатить штраф.

    Констебль Робсон, полицейский, ведущий дело, говорил с тем же самым насмешливым безразличием:

    — Вы заманили этих людей в замок, поскольку рассудили, что сможете вылить на них кипящее масло или пронзить их лошадей подъемной решеткой, так, сэр?

    — Нет, — недоуменно пробормотал Томас, отвечая на вопрос так, словно тот был задан всерьез. — Просто замок находится рядом, я там недавно побывал, вот и решил, что, возможно, знаю его лучше тех, кто за мной охотился.

    — Замок находится рядом, — повторил констебль. — Можно сказать, прямо под рукой.

    — Верно.

    — Что ж, это ведь хорошо, разве не так? — Полицейский дружелюбно улыбнулся. — Я хочу сказать, нечасто можно укрыться от грабителей в настоящем замке, правда? Готов поспорить, Кенильуорт строили как раз с таким расчетом.

    — Вы намекаете, что не верите мне? — спросил Томас, искренне растерянный.

    — Конечно же верю, сэр, — весело произнес констебль. — Просто я обратил внимание на то, как кстати оказалась близость замка в связи с погоней и последующим нападением на вас.

    — Я мог бы описать вам этих двух типов, — предложил Томас.

    — Конечно. — Полицейский великодушно пожал плечами. — Почему бы и нет? Они, случайно, не были в доспехах и не несли таран, нет? Наверное, только это помогло бы выявить их на людной улице.

    — Боюсь, что нет, — сказал Томас, пытаясь определить, раздражает или веселит его такое поведение констебля.

    — Что ж, жаль. В наши дни шайки средневековых разбойников встречаются так редко, что мы быстро вычислили бы их. Ну а так…

    — Наверное, вы мало что сможете сделать, — заметил Томас.

    — Тут вопрос в человеко-часах, — скатал констебль Робсон. — Вас не ограбили. Не избили. Возможно, до смерти напугали, но трудно добиться выделения сил на расследование такого дела. Я хочу сказать, меня пугает Анджелина Джоли. Если честно, еще и Клифф Ричард. От них у меня мурашки по спине бегают. Никогда не мог это объяснить. В общем, вы понимаете мою проблему.

    — Да, — сказал Томас, теперь уже и сам улыбаясь.

    — Но за нож для резки линолеума я говорю вам огромное спасибо. Я как раз собирался делать ремонт на кухне, и эта штука будет очень кстати. На самом деле я шучу, сэр. Мы его обязательно проверим и звякнем вам, если у нас что-то появится.

    — Например, если кто-нибудь увидит разбойников, — предположил Томас.

    — Может, это были викинги, — предположил полицейский. — Здесь их не видели уже несколько столетий, так что в самом ближайшем времени следует ожидать набега.

    Глава 38

    Вернувшись на центральную улицу, Томас спросил мужчину в костюме, где найти магазин спиртного, и получил в ответ недоуменный взгляд.

    — Место, где можно купить вино, — попробовал он пояснить.

    — Рюмочную или бар?

    — Чтобы взять домой.

    — А-а! — просиял мужчина. — Вы имели в виду, с лицензией навынос?

    — Как скажете, — пожал плечами Найт.

    — Загляните в «Трешерс» на Уорик-роуд, — сказал мужчина, махнув рукой. — Хорошо, когда не нужно работать, да? Пропустите стаканчик за мое здоровье.

    Томас не понял, то ли это дружеское подшучивание, то ли насмешка над отсутствием работы, поэтому просто улыбнулся, поблагодарил мужчину и направился туда, куда тот указывал пальцем.

    После того что произошло прошлой ночью, Томас был готов выпить, но заверил себя в том, что купит что-нибудь только в исследовательских целях. Отыскав так называемый магазин «с лицензией навынос», Найт прошел мимо полок с вином в отдел шампанского. В отличие от стандартного набора американского супермаркета, здесь все было французское, кроме двух бутылок итальянского игристого и одной английской марки под названием «Найтимбер». Томас нашел «Моэ Энесси», «Таттинже» и «Луи Редерер». «Сент-Эвремона» здесь не было.

    — Сэр, вам помочь? — спросил дородный владелец магазина, облаченный в зеленый фартук.

    В одной руке он держал блокнот, голова его была склонена набок, как у сосредоточенного цыпленка.

    — Друг посоветовал мне одну марку шампанского, но я нигде не могу ее найти, — солгал Томас. — «Сент-Эвремон».

    — Нет, боюсь, мы этого не держим, — ответил владелец, — «Сент-Эвремон», вы сказали? Мне это название неизвестно. Подождите минутку, я посмотрю.

    Он удалился и вернулся с увесистым обтрепанным томом в порванном пыльном переплете под названием «Спутник в выборе вин». Раскрыв книгу, владелец начал листать ее, водя жирным указательным пальцем по страницам и бормоча названия себе под нос.

    — Так, вот оно, сэр, — наконец объявил он. — «Сент-Эвремон», брют. Это одна из марок «Таттинже». «Смесь нескольких сортов винограда из виноградников области Шампань, расположенных в окрестностях Реймса и Эперне. Состоит на тридцать процентов из сорта шардоне, на шестьдесят — из пино нуар и пино менье с добавлением нескольких дополнительных сортов в соответствии с рецептом, составленным в семнадцатом столетии изгнанным из Франции Шарлем де Сен-Дени, маркизом Сент-Эвремоном».

    Томас кивнул, не поняв ни слова, поблагодарил владельца и уже подумал о том, чтобы купить что-нибудь в знак признательности, как вдруг у него в памяти что-то звякнуло.

    — Можно мне взглянуть еще раз? — попросил он.

    Склонившись над книгой, Найт пробежал взглядом статью и остановился, найдя имя. Через мгновение он уже был на улице, лихорадочно ища телефон-автомат и нащупывая в кармане бумажник.

    Ему потребовалось пять минут на розыск и еще шесть, чтобы дозвониться до Вестминстерского аббатства.

    — Извините, я хочу найти одного служителя. Имени не знаю, но он дежурил два дня назад. Невысокий, длинные иссиня-черные волосы и очки в металлической оправе…

    — Это мистер Хейзелхерст, — ответила женщина, в голосе которой прозвучал перезвон хрусталя. — Вы хотите с ним поговорить?

    — Если можно.

    — Я уверена, что это реально, — произнесла женщина таким тоном, словно Томас спросил у нее, умеет ли мистер Хейзелхерст плавать брассом. — Хотя, вероятно, потребуется какое-то время на его розыски. Как ему передать, о чем вы хотите с ним побеседовать?

    Томас сказал, что они разговаривали в Уголке поэтов, и ему хотелось бы уточнить один момент, вернее, узнать больше о человеке, увековеченном памятной табличкой…

    — Пожалуйста, не кладите трубку, — сказала женщина, свежая, как январский ветер.

    Молчание в трубке продолжалось семь минут. Найт следил за дисплеем, опасаясь, что у него закончатся деньги на телефонной карточке.

    — Алло, это Рон Хейзелхерст, — прозвучал неуверенный голос.

    — Извините, что побеспокоил вас, — быстро заговорил Томас. — Мы встретились в аббатстве два дня назад, в Уголке поэтов, говорили про «Код да Винчи»…

    — Вот как?

    — И… не знаю, об истинных британцах, туристах и…

    — Вы тот самый потерявшийся джентльмен, который точно не знал, что ищет, — перебил Томаса служитель, довольный тем, что память его не подвела.

    — Совершенно верно.

    — Вы нашли это?

    — Точно не могу сказать. Возможно.

    — Но вам нужна помощь.

    — Совсем чуть-чуть. Вы ничего не имеете против?

    — Если только это никак не будет связано с рыцарями-тамплиерамн, я полностью в вашем распоряжении, — сказал служитель, и Найт буквально увидел его хитрую усмешку.

    Глава 39

    Доехав на автобусе до Стратфорда, Томас спустился к реке мимо мемориала Гоуэра,[27] где стоял бронзовый Шекспир в окружении скульптурных портретов своих героев: Фальстафа, леди Макбет, принца Генри и Гамлета. Вокруг бродили группы туристов с фотоаппаратами, а в отдалении старик в том же самом потрепанном костюме, что и в прошлый раз, бодро тараторил пространные отрывки из «Сна в летнюю ночь». Поймав на себе его взгляд, Найт кивнул, но тот был на самой середине монолога — кажется, Пэка — и не ответил. Томас не обиделся. В этой игре ощущалось нечто гнетущее, хотя Найт и испытывал удовлетворение, узнавая персонажи. Наверное, причина этого крылась в самом старике. В нем что-то было, точнее, отсутствовало.

    Стряхнув с себя это ощущение, Томас вернулся на берег реки, к тому тихому местечку под ивами, где задремал в прошлый раз. Устроившись поудобнее, он перечитал «Бесплодные усилия любви». В эту пьесу Томас не заглядывал со времен аспирантуры, да и тогда только бегло, поэтому сейчас даже сюжет вспоминался с трудом. Он прочитал всю пьесу от начала до конца за два часа, за один присест.

    Главная сюжетная линия была достаточно простая. Король Наварры вместе со своими друзьями Лонгвиллем, Дюмэном и Бероуном основывает что-то вроде академии. Они решают учиться и размышлять на протяжении трех лет, умерщвлять плоть отказом от пиршеств, попоек, общества женщин и всего остального, что может отвлекать от философских трудов. Соглашение выполняется до тех пор, пока с посольством не прибывают принцесса Франции и ее фрейлины Розалина, Мария и Катерина. Мужчины влюбляются в девушек, бросают свою академию и принимаются ухаживать, проявляя чудеса романтичной изобретательности, устраивая пышные зрелища, демонстрируя словесную пиротехнику. Все идет хорошо, дело приближается к бракосочетанию нескольких пар, каким завершается «Сон в летнюю ночь», но тут происходит нечто неожиданное. В самом конце пьесы появляется гонец, объявляющий о кончине короля Франции, отца принцессы, после чего девушки начинают готовиться к отъезду. Мужчины пытаются получить заверения в любви от своих возлюбленных, добиваются их обещания связать себя брачными узами, однако настроение девушек кардинально меняется. Все остроты и романтичные условности, к которым привыкли кавалеры, оказываются отброшены. Девушки говорят мужчинам, что будут принадлежать им только в том случае, если те вынесут год одиночества и лишений. Тут пьеса заканчивается.

    Разумеется, были и другие линии, в основном связанные с испанским хвастуном доном Армадо и педантом Олоферном, но в целом сюжет выглядел очень незамысловато. Восторг, с каким встретили пьесу первые зрители, вероятно, был обусловлен преимущественно постоянными остротами, шутками и той игрой слов, к которой, по мнению Самюэля Джонсона, насмерть пристрастился Шекспир. Согласно предисловию к той книге, которую держал в руках Томас, эта пьеса была ранней, хотя литературоведы до сих пор не могли сойтись в том, когда именно ее написал Шекспир. Явно не позднее 1595 года, но, возможно, еще в конце восьмидесятых, что поставило бы ее в один ряд с самыми первыми творениями драматурга. Даже если «Бесплодные усилия любви» появились только в упомянутом году, пьеса все равно была создана раньше всех остальных комедий, за исключением «Комедии ошибок», «Двух веронцев», «Укрощения строптивой» и, но это уже с большой натяжкой, «Сна в летнюю ночь». Можно или нельзя было считать это основанием для определения времени написания текста, но Томасу показалось, что язык и проработка персонажей заметно отличаются от вышеперечисленных пьес, особенно от «Комедии ошибок», в которой есть сюжет, и «Сна в летнюю ночь», куда более богатого и изобретательного произведения. «Бесплодные усилия любви», где действие разворачивается при дворе, казались Найту изящной вариацией на знакомую тему придворных ухаживаний, хотя эти изыски выходили за рамки одного остроумия и в конце концов поднимали серьезные вопросы о ценности всего происходящего.

    По большому счету конец был воистину поразителен своей неожиданной мрачностью и отсутствием завершенности. Томас не смог вспомнить ни одной другой романтической комедии какой бы то ни было эпохи, в которой центральным персонажам так подчеркнуто не удавалось добиться счастья. Замечание принцессы о том, что девушки воспринимали ухаживания мужчин лишь как развлечение, что-то такое, что помогает приятно провести время, но не обладает настоящей ценностью и не имеет никакого отношения собственно к любви, становится просто экстраординарным. Кажется, что со смертью своего отца она вместе с фрейлинами переходит в совершенно другой жанр, а мужчины просто не знают, как к этому приспособиться. Дело даже не в том, что цель передвинулась. Изменилось освещение, и стало ясно, что никакой цели вообще не было. Королю и его друзьям отказано в том, что в конце романтической комедии дается с такой легкостью. Зрители никогда не увидят тех отношений, которые им были обещаны.

    «Так удостойте нас любви, — говорит король Наварры, упрямо не желающий слышать, что его ухаживания отвергнуты, не видящий сборов французских придворных, готовящихся к отъезду, — хотя бы в последний час».

    Принцесса отвечает: «Час — слишком краткий срок для заключения вечного союза».[28]

    На этом все. Конец.

    Вот только, разумеется, это мог быть и не конец. Прочитав последние строчки, Томас поймал себя на том, что гадает о событиях, которые могли произойти в «Плодотворных усилиях любви», о том романтическом завершении, которое отсутствовало в первой пьесе. Никогда еще с того самого момента, как ему впервые сказали о продолжении, он не был так уверен в том, что оно действительно существовало. Приняв эту мысль, Найт больше чем наполовину перестал сомневаться в том, что еще одно творение Шекспира по-прежнему существует.

    Несмотря на возбуждение от этой мысли, Томас гадал, не лучше ли остановиться на мрачной незавершенности «Бесплодных усилий любви», хотя эта пьеса нисколько не соответствовала законам романтизма.

    «Меньше условностей, больше жизненной достоверности, — подумал он, мысленно возвращаясь к самой последней размолвке с Куми. — Не столько ссора, сколько очередной этап долгого тактического противостояния, конец которого, вероятно, может оказаться ближе к „Бесплодным усилиям любви“, чем к какому-нибудь более жизнерадостному продолжению…»

    Подняв взгляд, Томас увидел на противоположном берегу реки пару, поглощенную бурным разговором. Вероятно, он не стал бы задерживать на ней внимание, но тут женщина, которой, судя по виду, было не меньше шестидесяти, внезапно крикнула: «Нет!» — с яростью, поразившей его. В ее длинных черных растрепанных волосах виднелись седые пряди, глаза были широко раскрыты. На виду у Томаса женщина разразилась руганью, размахивая руками и обращаясь к мужчине, который стоял спиной к реке и к Найту. Слов разобрать было нельзя, но такое бешенство внушало тревогу. В гневных тирадах проступали размеренность, даже ритм. Томас, возможно, решил бы, что они репетируют сцену из спектакля, но женщина, похоже, полностью потеряла контроль над собой. Она размахивала руками и гневно тыкала в мужчину длинным костлявым пальцем. Найту показалось, что она обзывает его самыми последними словами, выдает длинные многоэтажные ругательства.

    — Кривая, злая жаба! — крикнула женщина.

    Возможно, конфликт Томасу только померещился, потому что это была реплика старухи Маргарет, выплескивающей злобу на Ричарда III.

    Мужчина, казалось, принимал все это молча или бормотал себе под нос слова, которые не доносились через Эйвон. Он протянул руки, словно пытаясь успокоить женщину, но они были маленькие, крошечные по сравнению с ее яростью.

    Вдруг совершенно внезапно все кончилось. Женщина ушла прочь, а мужчина, сгорбленный и поникший, на мгновение повернулся к воде, прежде чем медленно направиться к строительным лесам, окружающим Мемориальный театр.

    Потрясенный Томас не мог поверить своим глазам. Это оказался его бывший научный руководитель Рэндолл Дагенхарт.

    Глава 40

    Томас дважды звонил Куми, прежде чем она наконец ответила. Он долго оттягивал разговор, потому что начал получать удовольствие, разыгрывая сыщика и ученого в этом необычном, пропитанном историей месте, и втайне от себя не желал, чтобы Куми все испортила своим раздражением. Ему хотелось рассказать ей о том, чем он занимался, поделиться этим, но Найт опасался, что вначале последует неловкое объяснение, и поэтому медлил. Как правило, столкнувшись с проблемой, Томас сразу же, в лоб приступал к ее решению, но он понимал, что в отношениях с Куми иногда требуется время. Если надавить, примирения придется ждать дольше.

    «Потому что она почти такая же упрямая, как ты».

    Голос Куми казался измученным и далеким, хотя сама телефонная линия работала отлично. Томас попросил прощения за то, что не позвонил раньше, а она заверила его, что все в порядке, и в свою очередь извинилась за напрасное беспокойство. Найту следовало бы обрадоваться, но Куми показалась ему такой уставшей и апатичной, что даже эти ее слова прозвучали как-то не так. Он спросил ее о работе, и она ответила в двух словах, все тем же равнодушным тоном, поэтому Томас рассказал ей о том, что произошло с момента последнего разговора, в том числе и о происшествии в развалинах замка. Найт надеялся, что это пробудит в ней сочувствие.

    — С тобой все в порядке? — спросила Куми.

    — Бодр и весел, как говорят здесь. А у вас тоже в ходу такая присказка? Я уже начинаю путаться.

    — Кажется, есть что-то подобное, — ответила Куми.

    Она по-прежнему была рассеянной, и ее тревога за Томаса, первопричина гнева во время предыдущего разговора, казалась поверхностной.

    — У тебя все хорошо? — спросил Томас.

    — Конечно. Просто устала.

    — Может быть, мне лучше не мешать?

    — Чему?

    — Не знаю, — пробормотал Томас. — Работе. Отдыху.

    — Возможно.

    — Тебя что-то беспокоит?

    — Нет, — неопределенно ответила Куми. — Просто я… В общем, не знаю. Давай поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

    — Но тебе ведь не угрожает опасность, да? — спросил Томас.

    Эти слова прозвучали словно реплика из плохого кино, и он пожалел о них, как только произнес, хотя в данных обстоятельствах вопрос был не таким уж и необоснованным. В прошлом из-за Найта ей уже грозила смертельная опасность. Но он оказался не готов к ее ответу, прозвучавшему, как шепот, задыхающийся смешок, подобный нескольким частым вздохам, который быстро перешел во что-то другое. Томас с изумлением понял, что Куми плачет.

    — У меня рак, Том, — сказала она. — Рак груди. Опухоль обнаружили две недели назад. Я не придавала ей никакого значения. Думала, что это обыкновенная киста. В прошлый раз я ничего не сказала, была зла на тебя за то, что ты не звонил, и, если честно, не думала, что это что-то серьезное. Но в клинике сделали биопсию и…

    — Подожди, — остановил ее Томас. — Что? Рак? Откуда у тебя рак? Ничего не понимаю!

    Он действительно ни черта не соображал, не мог воспринимать любые слова Куми, поэтому просто слушал.

    Рак?

    Куми попросила его не приезжать, поскольку от этого обоим будет только хуже, сказала, что доверяет врачам и считает, что находится в надежных руках. Вскоре она узнает больше о том, как и когда ее будут лечить. Томас стоял, стиснув зубы, чтобы зажать звук внутри, и кивал как идиот. Затем Куми повторила все заново и заплакала, а он слушал и качал головой до тех пор, пока на телефонной карточке не кончились деньги и связь не оборвалась.

    Глава 41

    Томас бродил по Стратфорду, словно в густом тумане. В таком состоянии он находился после телефонного разговора, с того самого момента, как услышал страшное слово. Весь вечер он провел, закрывшись у себя в комнате, расхаживая из угла в угол или сидя молча по несколько часов подряд. Спал Томас в кресле, проваливаясь в забытье и тотчас же просыпаясь. Он видел сны, которые сразу же забывал, но у него осталось общее чувство страха и тревоги, подобное следам под окном. Запомнил он только последнее видение. Даниэлла Блэкстоун со странными глазами разного цвета, пустыми и безжизненными, и окровавленной головой, прижатой к окну кухни в его доме в Ивенстоуне, беззвучно шевелит губами, произнося имя Куми. Когда Томас проснулся утром, оно его уже ждало, притаившись в углу подобно когтистому хищнику.

    Рак.

    Тогда Томас отправился бродить по городу. Через два часа он позвонил на сотовый Деборе Миллер и тупо уставился на дисплей в ожидании ответа.

    — Нет, как это ни трагично, ты меня не разбудил, — сказала она. — Мне пришлось съездить в Вальядолид, чтобы помочь с лабораторными анализами. Если бы ты позвонил позже, ну, сам понимаешь, в пристойное время, когда мне уже полагалось бы проснуться, я была бы на раскопках, где сигнал сотовой сети можно поймать только в том случае, если подняться над джунглями на вышку высотой четыреста футов, специально построенную для этой цели из дерева.

    Томас, забывший, что Дебора находится в Мексике, заговорил мягко, но настойчиво. Он изложил все просто. Какое-то время Дебора молчала, и ему показалось, что она плачет.

    Когда женщина наконец заговорила, то задала вопрос, который Найт от нее ждал:

    — Ты отправляешься в Японию?

    — Куми попросила меня не приезжать, — сказал Томас. — Не знаю. Кажется, она хочет просто… понимаешь… продолжать жить так, будто ничего не произошло. Но может быть, мне нужно просто взять и приехать. Быть рядом с ней.

    — Ради нее или ради себя?

    — Наверное, нас обоих. А это имеет какое-то значение?

    — Возможно, и нет, — сказала Дебора.

    Томас еще никогда не слышал, чтобы она говорила так неуверенно.

    — Наверное, Куми нужно вернуться к нормальной жизни.

    — Для меня в ней места нет, — пробормотал Найт.

    — Томас, сейчас не время жалеть себя, — заявила Дебора, обретая свою обычную уверенность. — По крайней мере, в том, что связано с Куми. Ты должен говорить и делать то, чего она от тебя ждет. Если ты считаешь, что Куми на самом деле нужно, чтобы ты к ней приехал, немедленно заканчивай разговор и спеши на самолет. Но если ты хочешь отправиться к ней, чтобы тебе самому стало легче, желаешь чем-то занять себя, забудь об этом. У соседки моей матери дважды находили неизлечимый рак.

    — Это шутка? — спросил Томас.

    — В какой-то степени. Но в целом — правда Она продолжала идти вперед, потому что у нее не было времени остановиться. Женщина отказывалась это делать. Я не пытаюсь скормить тебе какой-нибудь новомодный бред о торжестве сознания над материей, Томас, но слышала, что в борьбе с раком очень важна позиция самого больного.

    Найт кивнул, вздрогнув от последнего страшного слова.

    — Тебя уже несколько лет не было в жизни Куми, — продолжат Дебора. — По крайней мере, в том, что касается повседневных забот, работы, обедов и сна. Если ты сейчас отправишься в Японию, это не будет нормально, а превратится в нечто серьезное.

    — Даже так?..

    — Я знаю, что сложная проблема действительно есть, но Куми нельзя думать об этом в таком ключе. Она должна сама со всем разобраться. Разве это не та Куми, которую ты знаешь?

    Томас какое-то время колебался, потом сказал:

    — Значит, ты полагаешь, что мне лучше не ездить.

    — Я считаю, что Куми, вероятно, была искренней, когда сказала, что не хочет, чтобы ты был рядом с ней. Только не сейчас. Возможно, как-нибудь позже. Не принимай это на свой счет. Ты тут ни при чем.


    Добравшись на автобусе до Стратфорда, Томас присоединился к сборищу шекспироведов, пьющих чай и курящих на ступенях института. Все, что угодно, лишь бы на чем-нибудь сосредоточиться. Он кивнул Тейлору Брэдли, но даже не попытался с ним заговорить. Как только участники конференции стали возвращаться в здание на одиннадцатичасовой семинар, Найт низко опустил голову и прошел внутрь, прежде чем его успели остановить.

    Зал был полон, и Томас устроился в последнем ряду. Ему не было никакого дела до того, кто докладчик, и какова тема выступления. Он просто хотел занять свои мысли чем угодно, чтобы ни о чем не думать.

    Как оказалось, выступала Джулия Макбрайд. Она сидела за столом в окружении своих учеников, Анджела справа, Чад слева. Секретарь, шотландка с суровым лицом и вызывающе непонятным акцентом, представила их, и молодые аспиранты, как могли, постарались скрыть свою гордость и ужас, когда перечислялись их скромные заслуги, в то время как Джулия, невозмутимо спокойная, потягивала воду из стакана. Тема семинара формулировалась так: «Новый подход к характеристике героев раннего периода Нового времени».

    Томас не слушал, о чем шла речь. Время от времени его внимание привлекала какая-нибудь фраза, как правило цитата. Он понимал слова, но никак не мог уловить смысл сообщений. Доклад Чада был наименее профессиональным из трех, хотя и он оказался достаточно добротным. На примере близнецов Дромио из «Комедии ошибок» аспирант рассуждал о том, как в эпоху Возрождения или, как он предпочитал говорить, в ранний период Нового времени личность человека формировалась его одеждой. Все же Томаса не покидало ощущение, что Чад заново изобретает колесо, заменяя глубокие познания воинственным пылом. У Анджелы это явно был дебют. Она говорила о пуговицах. Об их производстве в ту эпоху, о различных стилях, о том, как с их помощью обозначались титул и вассальная зависимость. Они служили связующим звеном между общественным и личным. Томасу хотелось смеяться, но чем дольше говорила Анджела, тем важнее становилась тема. Когда она плавно перешла к обсуждению ключевых моментов, связанных с пуговицами в пьесах, и закончила произнесенными при смерти словами Лира: «Здесь отстегнуть прошу. Благодарю вас», он уже проникся убеждением в ее правоте. Это напомнило ему то, что он всегда любил в научных исследованиях, когда какой-нибудь незаметный пустячок становился осью, вокруг которой, казалось, вращался весь сюжет, преобразовывался во что-то новое и многозначительное. На какое-то мгновение доклад Анджелы сосредоточил внимание Томаса на истории, литературе и значении человеческого тела, а не на его болезнях.

    Несомненно, главным действующим лицом была Макбрайд, однако выступать следом за Анджелой оказалось нелегко, и Джулия выглядела куда более взволнованной, чем когда-либо прежде на глазах у Найта. Доклад казался достаточно основательным и был тепло встречен, однако Макбрайд, похоже, чувствовала себя не в своей тарелке. Чад принял было на себя вопрос об одежде, заговорил о нарядах слуг в целом, она его раздраженно оборвала. Когда все наконец закончилось, Джулия потратила целую вечность, разбирая свои заметки, и Томас проникся уверенностью, что она просто старается избежать необходимости говорить с кем бы то ни было. Возможно, оно и к лучшему, поскольку Анджела получила возможность собрать вокруг себя толпу почитателей.

    — Любопытный доклад, — услышал Найт за спиной женский голос.

    Обернувшись, он увидел, что рядом с ним стоит Катрина Баркер.

    «Пора спешно выкатывать новые свидетельства того, что я здесь чужой».

    — Да, — выдавил Томас. — Кто мог предположить, что пуговицы дадут такой богатый материал?

    Катрина Баркер начала было кивать, затем, распознав игру слов, рассмеялась.

    — Замечательно, — погрозила она пальцем и поплыла через толпу подобно океанскому лайнеру.

    Незаметно выскользнув из зала, Найт прошел по коридору и оказался на улице, прежде чем по-настоящему решил покинуть семинар. Колебание за входной дверью дорого ему стоило, потому что, когда он собрался вернуться обратно, дорогу ему перегородила миссис Ковингтон.

    — Если вы намереваетесь присутствовать на семинаре, вам необходимо зарегистрироваться, — сказала она, выразительно растягивая слова, словно священник, читающий проповедь.

    Томас молча развернулся и направился прочь, но тут кто-то последовал за ним. Это был Чад.

    — Хороший доклад, — заметил Найт.

    — Мог бы получиться и лучше, — пробормотал аспирант.

    Он не смотрел на Томаса, поэтому у него на лице не было ни тени благодарности за комплимент.

    — Не будете ждать приглашений от редакторов журналов передать им материал? — поинтересовался Томас.

    — Точно, — сказал Чад. — Нет, я бегу выполнять поручения профессора Макбрайд, как и подобает моему статусу.

    — Не сомневаюсь, она очень гордится вашей работой.

    — Да? — Аспирант быстро бросил на него насмешливый взгляд. — Что вы можете в этом понимать?

    — Знаешь, я сейчас не в настроении выслушивать снисходительные замечания такого ничтожного выскочки, как ты, — сказал Томас, надвигаясь на него. — Так что лучше прими мой комплимент и заткнись, хорошо?

    Казалось, он отвесил Чаду пощечину. Мальчишка как-то весь сжался, стал моложе лет на десять и залился краской. Он открыл рот, но не нашел что сказать.

    — Извини, — пробормотал Томас. — Просто я только что получил не очень хорошие известия и…

    — Все в порядке, — заверил его Чад, опуская взгляд.

    Мальчишеское унижение уже превращалось в привычную юношескую грубость.

    — Я только хотел сказать, что Джулия, несомненно, тебя ценит, — пошел на попятную Томас.

    — Да, когда ей нужен человек, чтобы сбегать купить карту флеш-памяти для ее компьютера, она меня ценит, — скорчил гримасу Чад. — Но когда речь заходит о том, чтобы ответить на вопросы о моей работе, это уже совершенно другая история.

    — Уверен, она не стала бы приглашать тебя выступить с докладом, если бы не относилась с уважением к твоей работе.

    — Да, она относится к ней с уважением, — пробормотал аспирант. — Быть может, даже с чересчур большим.

    — Что это значит?

    Снова вспыхнув, парень потупился как мальчишка, которому сделали замечание за разговоры в церкви.

    — Ничего, — сказал он. — Забудьте об этом. Послушайте, мне сюда. До встречи.

    С этими словами Чад чуть ли не бегом рванул в ближайший переулок. Томас не мог сказать, было ли все обусловлено лишь профессиональными заботами парня, на которые наложилась отповедь, выданная им, Томасом, но не сомневался в том, что Чад спасается бегством, кляня себя на чем свет стоит за то, что он, как ему казалось, непроизвольно выдал.

    Глава 42

    Когда Томас вернулся в гостиницу, хозяйка встретила его с оскорбленным видом и заявила:

    — Какой-то констебль Робсон хочет, чтобы вы ему позвонили.

    Поблагодарив ее, Томас не стал ничего объяснять. Хозяйка крутилась вокруг. Было видно, что ее так и подмывает сказать, мол, это уважаемое заведение, и если он собирается запятнать его бесчестьем, то пусть лучше сразу начинает собирать свои вещи…

    — Можно сначала сделать один международный звонок? — спросил Томас.

    Массивная женщина с седеющими волосами, собранными в пучок, и яркими темными глазами поинтересовалась:

    — Куда?

    Похоже, этот вопрос хозяйка задала, просто застигнутая врасплох. Томас не мог представить, какая может быть разница от того или иного его ответа. Однако напряженность несколько спала.

    — В Японию, — ответил он.

    Нельзя сказать, что хозяйка пошатнулась от этого ответа, однако у нее во взгляде явно что-то мелькнуло.

    — Сожалею, но мы не имеем возможности выставлять постояльцам счет за международные разговоры, — вежливо сказала она.

    — Это очень важно, — настаивал Томас. — Можете засечь время и прикинуть, сколько это будет стоить. Или я оплачу счет.

    — У нас просто нет такой возможности, — заявила хозяйка таким тоном, будто он предложил ей что-то непристойное.

    — Я заплачу вперед, — сказал Томас, выуживая из кармана однофунтовые монеты и рассыпая их на столике перед телефоном. — Если вам кажется, что этого недостаточно, выставьте мне счет. Неважно какой. Мне на самом деле все равно.

    Посмотрев на деньги, хозяйка смерила Томаса взглядом в полумраке прихожей, и он понял, что ее очень интересуют чужие секреты.

    — Ничего не имеете против того, чтобы воспользоваться этим аппаратом?

    — Чудесно.

    Хозяйка засекла время по часам. Отвернувшись, Томас набрал номер. К тому времени как Куми ответила, хозяйка уже скрылась на кухне.

    Голос жены прозвучал устало, но, похоже, она была рада его звонку.

    — Операция завтра, — сообщила Куми.

    — Завтра?!

    — Врачи не хотят ждать. Мало ли что. Прошло уже несколько дней с тех пор, как готовы результаты биопсии…

    — Извини, что не позвонил раньше.

    — Все в порядке, Том. Честное слово. Но операция действительно состоится завтра. Сегодня вечером мне нельзя есть. Я должна буду встать в пять утра, так что сейчас ложусь спать…

    — Хочешь, я прилечу? — не дал ей договорить Томас. — Я могу. Прямо сейчас отправлюсь в аэропорт.

    — Когда ты сюда доберешься, я буду без сознания, — сказала Куми, и ему показалось, он увидел ее улыбку. — Нет, Том. Пока что не надо. Продиктуй мне свой телефон в Англии, и я передам его Таше Коллинз в нашем консульстве. Как только все закончится, с тобой обязательно свяжутся. Наверное, ты все узнаешь раньше меня.

    — Это еще как?

    — Я буду спать.

    — Верно.

    — И еще, Том…

    — Да?

    — Если новости будут плохими, если опухоль не удастся удалить, если она окажется больше, чем предполагалось, или если она уже начала разрастаться…

    — Да? — поспешно произнес Том, не позволяя ей говорить дальше.

    — Тогда мне хотелось бы, чтобы ты приехал. Пожалуйста.

    — Хорошо.


    Томас предупредил хозяйку, что дал Куми номер телефона, а когда та начала было негодовать, объяснил, почему так поступил.

    Женщина молча уставилась на него, затем кивнула.

    — Я дам вам радиотелефон. Будете держать его у себя в комнате, чтобы вам никто не мешал.

    — Хорошо, спасибо.

    — Не желаете перекусить? Могу приготовить вам сэндвич.

    — Это было бы просто здорово, — ответил Томас, признательный не столько за предложение самой еды, сколько за заботу.

    — С ветчиной и огурцом подойдет?

    — Великолепно. Благодарю вас, миссис…

    — Хьюз.

    — Благодарю вас, миссис Хьюз.

    — Я его сейчас сделаю. А вы пока можете позвонить тому полицейскому.

    Поблагодарив ее еще раз, Томас вздохнул и, с трудом разобрав в полумраке прихожей почерк хозяйки, набрал номер полицейского участка.

    — Мистер Найт, здравствуйте, — сказал Робсон. — Я надеялся услышать ваш голос. Я тут проверил ваших разбойников. Точнее, их отпечатки пальцев.

    — И что?

    — Ничего, хотя это очень странно. Вы сказали, им было лет по тридцать, а то и больше, так?

    — Верно.

    — Так вот, если нашим мелким злодеям удалось за такое большое время не попасть в общенациональную дактилоскопическую картотеку, это означает одно из двух. Или речь идет о добропорядочных гражданах, которые встали на путь преступления, поскольку вы им чем-то не приглянулись…

    — Или?

    — Или эти люди очень умело избегают неприятностей, что позволяет предположить как раз обратное.

    — То есть?..

    — Это очень серьезные люди, которые знают, что делают. Если им заплатили за то, чтобы они выследили вас и напали, не исключено, что они попытаются сделать это снова. Понимаете, мистер Найт, не знаю, как там у вас, но здесь мы привыкли к тому, что преступники по большей части люди мелкого пошиба, довольно примитивные. Гении преступного мира — это что-то из области фантастики.

    — Почему мне кажется, что далее последует замечание «однако»?

    — Я ведь сказал «по большей части». Изредка встречаются те, кто обладает и умом, и целеустремленностью. Если их работа заключается в том, чтобы угрожать, запугивать, даже убивать, то они должны поддерживать свою репутацию.

    — Вы считаете, это были наемные убийцы?

    — Психология учит, что обыкновенные люди их возраста и воспитания не гоняются за незнакомым человеком по древним памятникам. Еще я думаю, что раз они на протяжении стольких лет своей неблаговидной деятельности ни разу нигде не оставили свои пальчики, то это говорит об определенном преступном профессионализме. Такие спецы не любят оставлять незавершенными порученные им дела. Подобные недоработки выставляют их в дурном свете в глазах будущих заказчиков.

    — Вы хотите сказать, что мне следует быть осторожным? — спросил Томас.

    — Мистер Найт, вам в настоящее время очень нужно находиться в Кенильуорте?

    — Нет, не очень. А что?

    — На вашем месте я всерьез подумал бы о том, чтобы стряхнуть пыль нашего скромного поселения со своих ног и отправиться куда-нибудь в другое место.

    — Вы полагаете, мне следует покинуть город?

    — «Расстанемся; прощайте, доброй ночи»,[29] — с гордостью процитировал полицейский. — Это Шекспир, он самый.

    Глава 43

    Всю ночь и начало следующего утра Томас просидел, рассеянно перечитывая сонеты Шекспира и ожидая телефонного звонка. Время от времени он отрывался от книги и устремлял взор в пустоту, в мыслях бессознательно обращаясь к молитве. Когда несколько недель назад в дверь его дома на Сикамор-стрит постучал представитель свидетелей Иеговы, в ответ на вопрос о вероисповедании Найт охарактеризовал себя как католика, граничащего с агностиком, что поставило серьезного молодого негра в тупик, заставив поскорее ретироваться.

    Сейчас Томас вспомнил этот случай, гадая, злится ли он на Бога, как это бывает с теми, кто столкнулся с большой трагедией, и в конце концов пришел к выводу, что нет. Пожалуй, с того самого момента, как Куми объявила о своей страшной болезни, его мысли впервые обратились к Богу. Почему?.. Вера Найта недостаточно крепка или его версия Господа просто не вмешивается в естественный порядок вещей?

    Томас вспомнил слова из песни «ХТС», которые в конце восьмидесятых вызвали немалый переполох, когда были переданы по университетскому радио. Бог сотворил алмазы, болезни и нас, а может быть, это мы придумали Его. Песня называлась «Милый Боже». Томас не вспоминал ее уже много лет. Она была с того альбома, который буквально источал дух английской глубинки. В каждой композиции, записанной на нем, говорилось о маленьких городах и раскинувшихся вокруг пасторальных ландшафтах.

    Звонок раздался в двенадцать минут четвертого утра. Схватив трубку, Найт услышал незнакомый женский голос, говоривший с американским акцентом:

    — Алло, это Томас?

    — Совершенно верно.

    — Это Таша Коллинз? — произнесла женщина. Это было утверждение, но она повышала тон в конце каждого предложения, поэтому они звучали как вопросы. — Знакомая Куми из консульства?

    — Точно. Да. Как она?

    — У нее все хорошо. Она отдыхает. Операция прошла нормально? Опухоль удалили. Я разговаривала с хирургом. Он сказал, что злокачественное образование было небольшим, второй степени. Врач считает, что полностью его удалил. — Казалось, она читает по бумажке. — Соседние ткани нормальные, следов распространения нет? Для полной уверенности взяли образцы лимфы, но все выглядит хорошо. Опухоль была замечена на ранней стадии.

    — С Куми все в порядке?

    — Пока что да. Как я уже сказала, она отдыхает. Ее выпишут из больницы через несколько часов? Она будет дома вечером по нашему времени.

    — Спасибо, — поблагодарил ее Томас.


    Проспав два часа, Найт оставил записку миссис Хьюз, собрал вещи и заказал такси до железнодорожной станции. Он стоял на перроне в ожидании первого поезда на Лондон, ощущая утреннюю прохладу и, кажется, впервые за несколько недель вдыхая полной грудью свежий воздух. Надо будет позвонить Куми из Лондона. Пока что… все было если не хорошо, то, по крайней мере, лучше, чем прежде, и эта разница имела огромное значение.

    Приехав в Лондон, Томас позвонил в Вестминстерское аббатство и оставил сообщение для Хейзелхерста, который, как его заверили, должен был появиться в самое ближайшее время. Он отправился к аббатству на метро. Вагон был заполнен безмолвными пассажирами, которые ехали на работу, уставившись в газеты или на экраны наладонников, но всю дорогу у него с лица не сходила улыбка.

    Войдя в аббатство, Томас справился у привратника и быстро разыскал Хейзелхерста на огороженной дорожке за южным крылом.

    — Добрый день, мистер Найт, — радостно приветствовал его служитель, походка которого вдруг стала подпрыгивающей. — У меня есть для вас кое-какие известия.

    Пожав ему руку, Томас пошел рядом, и маленький человечек педантично доложил ему о своих находках:

    — Могила в Уголке поэтов действительно принадлежит Шарлю де Сен-Дени, маркизу Сент-Эвремону. Его отправил в изгнание Людовик Четырнадцатый за какой-то политический проступок. Впоследствии вопрос был улажен, его отношения с французской короной восстановились, но он больше так и не вернулся во Францию. Сент-Эвремон жил в Лондоне. Этот поэт, эссеист и драматург был известен своими эпикурейскими обычаями и изысканным обществом, которое у него собиралось. Он оказался признанным мастером острот, в своем роде Ноэл Коуард[30] семнадцатого века, и праздновал торжество плоти при каждом удобном случае. Этой религии маркиз посвятил всю свою долгую жизнь. Сент-Эвремон написал пьесу в английском стиле под названием «Сэр будущий политик», переписывался со многими влиятельными дамами — писательницами, светскими львицами. У него была по крайней мере одна продолжительная связь с женщиной, значительно уступавшей ему в возрасте. Он поддерживал очень хорошие отношения с английскими королями, в первую очередь с Карлом Вторым, дожил до девяноста с лишним лет, что для той эпохи являлось чем-то из ряда вон выходящим, и был похоронен в южном трансепте.

    — Ну а шампанское?

    — А вот здесь начинается самое любопытное, — сказал служитель. — Знаете ли вы, что первоначально шампанское не было игристым? Нет? Я тоже этого не знал. Так или иначе, этот Сент-Эвремон был из провинции Шампань, хотя в те дни тамошнее вино совсем не ценилось. Распространены были более крепкие и сладкие сорта. В общем, именно Сент-Эвремон впервые познакомил Англию с шампанским. Тут есть кое-какие разногласия, но именно он, по сути дела, создал то игристое вино, какое мы знаем сегодня.

    — Как маркиз это сделал?

    — Привез вино в Лондон, — сказал Хейзелхерст. — Здесь все начинает пениться.

    Томас рассмеялся.

    — Если честно, науку я так до конца и не понял, — продолжал служитель. — Но похоже, за время, которое требовалось на перевозку вина в Англию, происходило вторичное брожение и вырабатывался углекислый газ. Если пробка была заткнута туго, обмотана бечевкой или проволокой, то газ растворялся в вине, и оно становилось игристым. В модных английских салонах, завсегдатаем которых был Сент-Эвремон, бурлящее вино произвело фурор. Метод его приготовления был перенесен обратно во Францию, где стал основой производства шампанского.

    — Так, значит, это англичане изобрели шампанское? — улыбнулся Томас.

    — Отрадно, правда? — согласился Хейзелхерст. — Наверное, это преувеличение, быть может, даже искажение фактов, но все равно хорошо. Теперь пришла пора вам ответить на один мой вопрос.

    Томас это предвидел, но ничего не имел против и заявил:

    — Спрашивайте.

    — Какое вам до этого дело? Почему вас интересует этот давно умерший французский вельможа, но вы о нем ничего не знаете? Итак?.. — Не договорив, служитель насмешливо поднял брови — типично галльское выражение лица.

    Томас рассказал ему об утерянной пьесе Шекспира, о странном увлечении Даниэллы Блэкстоун никому не известной маркой шампанского и о том, как Дэвид Эсколм собирался встретиться с ним, Найтом, в Уголке поэтов. К его удивлению, возбуждение Хейзелхерста увяло.

    — Отталкиваться особенно не от чего, да? — заметил служитель. — Я хочу сказать, возможно, все это никак не связано между собой и вы идете по ложному следу.

    — Понимаю, — вынужден был признать Томас. — Но вы только задумайтесь. Человек образованный, писатель, если хотите, воплощение англо-французского согласия, который сам пишет пьесы в английском стиле. Этот человек знаком с английской драматургией и живет в Лондоне всего через несколько десятилетий после того, как, согласно документальным данным, был выставлен на продажу экземпляр «Плодотворных усилий любви». Нет ничего невозможного в том, что Сент-Эвремон приобрел английскую пьесу о французском королевском дворе, которая, если судить по «Бесплодным усилиям любви», блистает остроумием, является торжеством любви и наслаждения над затворничеством. Если мои представления об утерянной пьесе хотя бы отчасти соответствуют истине, она должна была прийтись по вкусу французскому жизнелюбу, светскому льву и писателю. Вы сказали, бурлящая?

    — Я имел в виду шампанское.

    — Что ж, пожалуй, это слово как нельзя лучше описывает то, какой я представляю себе пьесу «Плодотворные усилия любви». Бурлящая. Как раз в духе Сент-Эвремона.

    — Итак, если предположить, что у него действительно имелся экземпляр пьесы, что с ним произошло? — спросил служитель. — Был составлен полный каталог библиотеки Сент-Эвремона, и сам он довольно хорошо известен в определенных кругах. Если пьеса по-прежнему была у него в тысяча семьсот третьем году, когда маркиз умер, о ней обязательно стало бы известно.

    — Быть может, он ее кому-то отдал.

    — Если нет никаких документальных свидетельств существования этой пьесы после того списка из книжного магазина за тысяча шестьсот третий год, несомненно, она уже тогда должна была считаться ценной реликвией, по меньшей мере чем-то любопытным, — задумчиво произнес Хейзелхерст. — Такой человек, как Сент-Эвремон, образованный и со вкусом, вряд ли мог просто так с ней расстаться.

    — Вы говорили, он поддерживал обширную переписку со светскими дамами, и у него даже была любовница, — напомнил Томас. — Быть может, он отдал пьесу кому-то из них.

    — Это были весьма видные люди, — возразил Хейзелхерст. — Их библиотеки наверняка изучены и описаны. Так, дайте-ка посмотреть, к кому я могу обратиться. У меня есть одна знакомая в Сорбонне, которая, возможно, подскажет, кто лучше разбирается в этом вопросе.

    Выйдя из аббатства, Томас присел в тихом уголке, где можно было не обращать внимание на туристов. Он был так рад успешному исходу операции Куми, что чудовищность самого заболевания побледнела на несколько часов. Сейчас, здесь, где все говорило о бренности человеческого бытия, леденящий страх начал постепенно возвращаться. В конце концов, операция была только началом.

    Быть может, ему следовало отправиться к Куми, что бы ни говорили она сама и Дебора, бросить это бессмысленное расследование и вернуться к действительно важному. Но Куми привыкла обходиться одна. Если бы все было плохо, он поспешил бы к ней. А так, пожалуй, Дебора была права. Его бывшая жена находится в своем привычном состоянии преодоления чрезвычайных ситуаций. Если он сейчас к ней приедет, то будет только мешать, особенно начав хандрить. Томас пришел к выводу, что Куми сильнее его. Так было всегда. Не надо ей мешать. Он приедет потом.

    Обводя взглядом огромное пространство аббатства и величественные каменные арки сводов, Найт снова и снова беззвучно шептал слово «рак», словно стараясь заглушить содержащийся в нем ужас. У него ничего не получилось, но он еще посидел, совершенно неподвижно, ни о чем не думая, стараясь выбросить из сознания то, что могло произойти дальше. Затем Томас зажег свечку в углу, где какой-то служитель отчитывал туриста, снимавшего на видеокамеру без разрешения.

    Глава 44

    Томас провел целый час в многолюдном, но тихом зале Британской библиотеки. В главном помещении были выставлены бесценные литературные реликвии, в том числе рукопись «Беовульфа» и страницы перевода Шеймуса Хини с его собственноручной корректурой.[31] Томас считал эту работу одной из лучших. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторваться от витрины и спуститься в самое чрево здания библиотеки. Почти час ушел у него на то, чтобы получить читательский билет и разобраться с системой заказа книг в зале, потому что он не имел права брать их с собой. В огромном собрании насчитывалось немало редких и древних томов. Их хранением занимался персонал библиотеки. Когда все то, что заказал Томас, было приготовлено, у него на столе в читальном зале зажглась лампочка и он отправился забирать книги. Никто не промолвил ни слова, и все происходящее казалось каким-то таинственным ритуалом для посвященных.

    В отличие от драгоценных реликвий, которые бережно перелистывала женщина в белых перчатках, устроившаяся за соседним столом, набор Томаса был более приземленным: географический атлас и пара книг по истории Европы. Найт сотню раз читал в тексте «Бесплодных усилий любви» ремарку «король Наварры», но в примечаниях не было ни слова о том, где находилась эта страна, и он больше не встречал упоминаний о ней. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы разобраться в этом.

    Возвратив книги, Томас вышел из библиотеки и выписался из гостиницы. Доехав на подземке до вокзала Ватерлоо, он позвонил в аббатство и снова попросил Рона Хейзелхерста, чтобы поделиться с ним своим открытием. У служителя также были свежие новости, и оба этих открытия во многом переплетались.

    — Моя знакомая в Сорбонне говорит, что у Сент-Эвремона была привычка дарить книги своим друзьям, — сказал Хейзелхерст. — Ей не известно ни о каких упоминаниях о «Плодотворных усилиях любви» в его переписке, зато там говорится о том, что несколько ценных книг было отправлено в дар королю Франции в знак примирения. В письме одной вдовствующей графине Сент-Эвремон сообщает, что одна из книг английская, но в ней описывается — так, подождите, я процитирую дословно: «королевский двор получателя дара». Моя знакомая считает, что речь идет о короле Франции. Известно, что в «Бесплодных усилиях любви» французского короля нет, если не считать того, что он умирает где-то далеко в конце пьесы, а в «Плодотворных усилиях любви» такого персонажа, скорее всего, вообще не может быть, поскольку принцесса должна стать королевой…

    — Вот я как раз и звоню вам, чтобы рассказать об этом, — не дал ему договорить Томас. — Королевство Наварра находилось в Пиренеях, приблизительно там, где сейчас расположена Страна Басков, на территории современных Франции и Испании, с центром в Памплоне. Южная часть была поглощена Кастилией и в тысяча пятьсот тринадцатом году вошла в состав Испании, северная присоединилась к Франции в тысяча пятьсот восемьдесят девятом, после восшествия на престол Генриха Наваррского. Когда Шекспир писал свои пьесы об усилиях любви, два эти государства фактически объединились, что официально было оформлено в тысяча шестьсот двадцатом году. Последней королевой Наварры — этот титул сохранялся до конца восемнадцатого столетия — была Мария Антуанетта!

    — Вот как! — удивился Хейзелхерст. — Пьеса с описанием этого союза должна была стать прекрасным подарком от вельможи-изгнанника своему венценосному сюзерену, вы не находите?

    — Я подумал то же самое.

    — Куда все это теперь вас ведет?

    Томас бросил взгляд на обтекаемый поезд, который должен был отвезти его на юг, под Ла-Маншем, и сказал:

    — Во Францию.


    Перед тем как сесть в поезд, Найт с телефона-автомата позвонил в Токио, Куми домой. Ее голос звучал сонно, но победоносно. Она повторила все то, что уже рассказала об операции Таша Коллинз, но Томас ее не перебивал.

    — Что дальше? — спросил он, когда Куми закончила.

    — В ближайшие несколько дней будут сделаны новые анализы, после чего начнутся сеансы облучения, — сказала она. — Тогда я полтора месяца никуда не смогу выбраться.

    — Я могу приехать к тебе, — предложил Томас.

    — Честно говоря, я подумала о том, чтобы самой прилететь к тебе. В Англию. Всего на пару дней. Мне хотелось бы встретиться с тобой. Будет здорово, если это окажется какое-то новое место, красивое, но незнакомое.

    Томас рассказал ей о своих планах.

    — Сколько времени ты намереваешься пробыть во Франции? — спросила Куми.

    — Не больше двух дней, — ответил он и рассказал ей о том, чем занимается, о тех вопросах, на которые хочет получить ответы, о следе, по которому пытается идти.

    — Хорошо, — произнесла Куми. — Я посмотрю расписание авиарейсов.

    — Я могу встретить тебя в Лондоне.

    — Знаешь, в настоящий момент Стратфорд больше соответствует моей жизненной энергии. Позвони мне через два дня, хорошо?

    — Конечно.

    — Да, Том, и еще одно, — сказала Куми. — Не беспокойся. Мы обязательно прорвемся.

    Часть III

    Не хвастай, время, властью надо мной. Те пирамиды, что возведены Тобою вновь, не блещут новизной. Они — перелицовка старины. Наш век недолог. Нас немудрено Прельстить перелицованным старьем. Мы верим, будто нами рождено Все то, что мы от предков узнаем. Цена тебе с твоим архивом грош. Во мне и тени удивленья нет Пред тем, что есть и было. Эту ложь Плетешь ты в спешке суетливых лет. И если был я верен до сих пор, Не изменюсь тебе наперекор!
    У. Шекспир. Сонет 123 (Перевод А. Финкеля)

    Глава 45

    Что бы ни думал кто-то об успехах его расследования, самому Томасу казалось, что ему не удалось добиться особых результатов в Стратфорде. Он нисколько не приблизился к разгадке того, где может находиться утерянная пьеса, однако у него появилось предположение относительно того, куда она могла отправиться. Быть может, проследив прошлое, он выяснит ее настоящее. Все же, несмотря на все заверения о том, что зверя спугнули, прозвучавшие в разговоре с Хейзелхерстом, Найт находил путешествие скучным и унылым. В мыслях он постоянно возвращался к Куми. Ему хотелось бы думать о чем-нибудь другом, но давно утерянные пьесы и убийства казались темой чересчур сенсационной, даже оскорбительной.

    «Кощунственной», — подумал Томас, повторяя слова человека, которого когда-то знал.

    Томас сошел с «Евростара» в Кале. Предварительно изучив схему железных дорог, он пришел к выводу, что не знает точно, куда ему нужно, поэтому лучше будет взять напрокат машину.

    Через считаные мгновения он шел по французскому городку, расположенному меньше чем в двадцати пяти милях от побережья Англии, однако это был уже совершенно другой мир. Когда-то Кале считался самым английским кусочком Франции. Это был жизненно важный оплот британцев на французской земле во время Столетней войны. К югу от города находились поля сражений: Креси, где король Эдуард III с помощью лучников и пушек разгромил гораздо более многочисленное и лучше вооруженное французское войско, и Азенкур, где Генрих V нанес решающий удар и ненадолго завладел французским троном, тем самым завершив кампанию, которая началась с инцидента с теннисными мячами в замке Кенильуорт.

    «В каком-то смысле», — подумал Томас.

    На самом деле, как указывал Шекспир, все было гораздо сложнее, чем просто теннисные мячи: намеки на внутренние проблемы, ограничение власти церкви, заговоры старых врагов, имевших все основания сомневаться в праве Генриха на престол. Несмотря на все разговоры о героизме, пьеса в первую очередь осуждала ужасы войны.

    Сам городок еще больше развенчивал геральдические мифы о тех давнишних сражениях: угрюмый нефтеперерабатывающий завод, портовые краны, выстроившиеся вдоль причалов, дороги, забитые контейнеровозами. В целом от Кале исходил дух серой обыденной функциональности, и трудно было понять, почему сестра Елизаветы Мария так переживала, когда Англия наконец лишилась власти над этим городом. Сейчас Кале кишел англичанами, которые возвращались домой, таща за собой тележки с покупками и плачущих детей.

    «Вот я и в Арденнах», — подумал Томас.

    Ему потребовалось десять минут, чтобы найти телефон-автомат, и вдвое больше времени, чтобы приобрести карточку, без которой этим средством связи нельзя было воспользоваться. Судя по всему, Рон Хейзелхерст ждал у телефона с новостями от своей знакомой из Сорбонны.

    Он возбужденно заявил:

    — Есть сведения о том, что в версальской коллекции имелось второе полное собрание работ Шекспира. Это подкрепляет предположение о том, что французские монархи интересовались английской драматургией. Доказательства не слишком убедительные, никто не знает, где это собрание теперь, но я все равно считаю данное обстоятельство весьма примечательным, вы не согласны? Однако я так и не смог найти никаких следов пропавшей пьесы.

    Томас усмехнулся, услышав это уклончивое выражение, которое Хейзелхерст, похоже, употребил на тот случай, если разговор прослушивался. Служитель аббатства явно получал наслаждение от этой интриги.

    — На самом деле много всего пропало, когда в ворота дворца постучалась революция. Что-то было расхищено, вывезено тайком, уничтожено.

    — Если пьесу украли, то теперь она может быть где угодно, — заметил Томас.

    — Значит, нужно исходить из предположения, что она была вывезена или возвращена своему владельцу.

    — Что вы хотите сказать?

    — Если после смерти человека осталась собственность, которую ему презентовали, то она может быть возвращена дарителю.

    — Но ведь Сент-Эвремон умер задолго до революции.

    — Однако его семья сохранила владения в провинции Шампань, — напомнил Хейзелхерст, судя по всему успевший все тщательно продумать. — Есть марка шампанского, названная в его честь. Разумно предположить, что собственность Сент-Эвремона была возвращена его потомкам.

    Томас вынужден был согласиться, хотя бы потому, что больше ему ничего не шло на ум, и спросил:

    — Где это?

    — Дом «Таттинже», который выпускает шампанское «Сент-Эвремон», находится в Реймсе, площадь Сен-Никэз. Это меньше чем в миле к юго-востоку от кафедрального собора.

    — Впечатляет, — все еще улыбаясь, заметил Найт. — Спасибо.

    — Я нашел все это в Интернете, — самодовольно заявил Хейзелхерст.

    Глава 46

    Отыскав агентство проката машин, Томас выбрал угловатый коричневый «пежо». Сотрудник, мужчина с черными усиками шириной во весь рот, тронутыми сединой, буквально смял запинающийся школьный французский язык Найта рублеными английскими фразами и лаконичным взглядом, ставшим твердым, когда клиент попросил автоматическую коробку передач.

    — Автоматов нет, — решительным тоном заявил сотрудник. — Их нужно заказывать заранее.

    Он произнес первое слово как «хавтомат», с категоричностью, в которой прозвучало осуждение тех лентяев, которые проглатывали звук «х». Пожав плечами, Томас подписал документы и взял ключи, мысленно уже в который раз отметив, как мало он мог купить на свои деньги.

    Ему потребовалось какое-то время, чтобы освоиться с управлением крошечным «пежо». Он передвигал рычаг переключения передач в различные положения, а мужчина с усиками с нескрываемым презрением наблюдал за ним из окна. С места Томас тронулся рывком. Он смотрел прямо перед собой, направляясь к развязке, где начиналось шоссе А-26, ведущее в сторону Реймса.

    Выехав на трассу и повернув на юг, Томас сразу же обратил внимание на дорожные указатели, в которых звучали отголоски куда более недавних сражений, чем поход Генриха V. Разумеется, повсюду оставила свои следы Вторая мировая война. Найт как раз ехал по коридору, отделявшему плацдарм, захваченный вскоре после высадки в Нормандии, от расположенных восточнее Арденн, где немцам встречным ударом едва не удалось остановить наступление союзников. Однако дорожные указатели, мимо которых он проезжал, нашептывали не о Второй мировой войне, а о Первой.

    Аррас, Вими, река Сомма, Бапом, Камбре, река Марна… Такие названия отзывались у Томаса леденящими мурашками, однако это были лишь зловещие слова, которые пробуждали в памяти смутные образы: огромные потери ради продвижения всего на несколько ярдов и невыразимые ужасы окопной войны. Подобно большинству американцев, Томас почти ничего не знал о Первой мировой. Она не оставила след в национальном сознании в отличие от предшествовавшей Гражданской и последующей Второй мировой. Быть может, все дело было в том, что Штаты вступили в войну уже в самом конце. Потери оказались относительно небольшими. Образ чего-то бесполезного и опустошительного, неразрывно связанный с ней в сознании европейцев, поблек в сравнении с последующими вооруженными конфликтами, в первую очередь с вьетнамским. Или же Первую мировую просто забыли. Насколько было известно Томасу, в школе, где он преподавал, на уроках истории даже не упоминалось о войне, которая когда-то называлась великой. История вообще постепенно вытеснялась такими предметами, как экономика, обладавшими куда более очевидным практическим применением.

    Незаметно для себя Томас снова вспомнил Бена Уильямса, который шесть лет назад читал перед классом монологи из «Юлия Цезаря», а затем погиб в Ираке, проходя службу в армии. В Соединенных Штатах война всегда казалась чем-то далеким, таким, что легко сводилось к теме героического блеска. У Томаса мелькнула мысль: относились ли так к войне французы. Ведь здесь земля пропитывалась насквозь кровью каждые лет сорок, задолго до того, как впервые было произнесено само название «Америка».

    До Реймса было сто сорок миль, и Найт выругал себя за то, что не доехал на поезде хотя бы до Лилля. Но дорога, хоть и дальняя, была легкой, даже живописной. Чем дальше ехал Томас, тем более открытой становилась местность, и наконец вокруг потянулись огромные просторные поля, размерами значительно превосходящие те неровные клочки земли, которые он видел в Англии. Местами посевы — кажется, это был рапс — сияли прямо-таки невероятными сочными оттенками желтовато-зеленого цвета. Поля пшеницы и какой-то высокой безымянной травы тянулись на сотни ярдов от шоссе, утыканные огромными тюками, похожими на колеса колоссальной тележки.

    Сам Реймс несколько разочаровал Томаса, оказавшись моложе, чем он предполагал, и куда более индустриальным. Найт решил, что лишь немногие постройки сохранились в нем с довоенной поры. Он поставил машину на рю де л’Юниверсите, ярдах в ста от собора, где в 1429 году — а также в первой части «Генриха VI» Шекспира — наперекор Англии дофин был коронован как Карл VII Жанной д’Арк, святой Иоанной у Джорджа Бернарда Шоу, загадочной и беспокойной «Девственницей» у Шекспира. Томас помнил эту пьесу плохо, поскольку она ему не особенно нравилась.

    Он выбрался из машины. От долгого сидения за рулем у него затекло плечо, но Найт не стал его разминать, опасаясь, что откроется рана. Он лишь растер больное место левой рукой, не рискнув предпринимать ничего более решительного.

    Сначала Томас прошел к собору, но не потому, что хотел его осмотреть. Он знал, что в киосках, облепивших площадь по соседству, будут путеводители по региону на английском языке. Он выбрал магазинчик, зажатый между кондитерской и банком, приобрел там справочник «Добро пожаловать во Францию», даже не потрудившись сравнить его с другими книгами, затем купил булку с шоколадной глазурью в соседней кондитерской. Потом Найт вернулся к своей машине, жуя булку и вспоминая жену, обожавшую свежую выпечку.

    Свернув налево, Томас быстро прошел по бульвару Виктора Гюго до главного здания компании «Таттинже», современного строения необычной треугольной формы с входом в основании и стенами, сплошь утыканными окнами. Внутри он увидел внушительную модель не менее солидного аббатства Сен-Никэз, которое стояло на этом самом месте со Средневековья, но затем исчезло, было разрушено во время не одной из мировых войн, как вначале предположил Томас, а Великой французской революции. Найта снова поразила богатая и кровавая история здешних мест. Неудивительно, что американцы в сравнении с этим считают себя лишенными корней и изо всех сил стараются придать исторические масштабы собственной жизни и семье. В Европе же история повсюду, уложенная подобно высоким грудам обработанных камней, среди которых много политых кровью.

    Томас заплатил семь евро за входной билет девушке подобающего пенистого вида, которая предложила ему побродить внутри, спустился в подвалы и прошел мимо ровных фаланг пустых бутылок с названием «Таттинже» и шеренг деревянных бочек. Бутылки были уложены крутыми наклонными рядами, доньями вверх, подобно батареям пыльных реактивных гранатометов. Оказавшись здесь, Найт попал в прошлое, причем весьма отдаленное. Как явствовало из экспозиций, дом «Таттинже» приобрел то, что осталось от аббатства, и его погреба относительно недавно и возродил их для тех задач, ради которых все это когда-то создавали монахи. Здесь было прохладно, в воздухе чувствовалась некоторая сырость, и Томас, никогда не любивший темных замкнутых помещений, ощутил дрожь беспокойства.

    Глава 47

    Шампанское для созревания необходимо хранить под землей в течение нескольких лет. Бутылки регулярно переворачивают и открывают для удаления осадка, который собирается в горлышке. В нужный момент их окунают в ледяной рассол, после чего откупоривают и умело удаляют комок замерзшего осадка. Затем в бутылку добавляют немного сахара и снова закупоривают.

    — Этот старинный метод, требующий больших затрат времени и квалифицированного ручного труда, и по сей день остается неизменным, — ответила на вопрос Томаса женщина-экскурсовод.

    Мужчина в темном костюме с иголочки презрительно фыркнул, и дама недовольно оглянулась на него.

    — Эти подвалы относятся еще к временам римского владычества, — продолжала она, привлекая к себе внимание тех, кто еще смотрел на мужчину в костюме. — Они были высечены в меловых скалах в четвертом веке нашей эры, приблизительно в то время, когда гунны под предводительством Аттилы сражались с римскими легионами севернее этих мест…

    Обернувшись к мужчине, Томас вопросительно посмотрел на него.

    — Все они так говорят, — сказал тот, явно американец. — Но в наши дни это полная чушь. Понимаете, этот бред насчет того, что все делается в точности как тогда, выглядит очень живописно. Необычно. Отличные кадры: мягкое освещение, крупный план наезжающей камерой какого-нибудь благодушного старичка, который переворачивает бутылки. Но если бы это действительно было так, то все свелось бы только к пустой трате времени и денег. Сейчас все делается механически. Так быстрее, гораздо эффективнее и никаких потерь вкусовых качеств, которые определяются исключительно смесью сортов винограда, добавками, дрожжами и тому подобным. Процесс избавления от осадка тут ни при чем. Эти французы говорят, что продолжают делать все по старинке, только чтобы порадовать туристов.

    Он проворчал весь этот монолог недовольным тоном, но Томас нашел подобное иконоборство занятным и заметил:

    — Они утверждают, что изготавливают шампанское традиционными методами.

    — А то как же, — усмехнулся американец. — Но что вы здесь видите? Максимум несколько тысяч бутылок? А эти ребята выпускают что-то в районе шести или семи миллионов единиц продукции в год. Может быть, больше. Вы думаете, что они держат какого-то типа, который бродит по погребам со свечкой в руке, словно монах из документал-драмы, и поворачивает бутылки на несколько дюймов каждую, по одной зараз? Да это просто бред.

    — Похоже, вы разбираетесь в этом деле, — улыбнулся Томас.

    — Скажем так, я тут не чужой, — многозначительно хмыкнул американец. — Но наверное, нам лучше оставить это при себе. А вы?

    — Школьный учитель, — сказал Найт. — Здесь я вроде как в отпуске. Вы уже побывали во многих местах?

    — Да, — подтвердил американец, начиная загибать пальцы со смесью бравады и скуки. — «Мартель», «Пипер-Идсик», «Мюмм», «Поммери», «Вдова Клико-Понсарден», «Лансон». Это только те, что находятся здесь, в Реймсе. Я побывал у «Боллинже» в Эз, а завтра еду в Эперне: «Мерсье», «Перье-Жуэ», «Кастеллан» и «Моэ и Шандон». Если вам что-нибудь нужно узнать о производстве шипучего вина, я тот, кто вам нужен.

    Томасу показалось, что экскурсовод украдкой слушает их разговор. Она нахмурилась при упоминании шипучего вина. Быть может, все дело было в прохладных, мягко освещенных каменных сводах, в приглушенных голосах завороженных туристов, в каком-то наследии, оставшемся от монастырских развалин, но Найта не покидало ощущение, будто он находится в церкви, в доме вечных тайн, которые невозможно свести к шипучему вину.

    Американец самодовольно сиял. Он был средних лет, худощавый, но крепкого, мускулистого телосложения. Волосы у него сильно поредели на макушке, и он часто, по привычке, проводил по ним пальцами, словно оценивая потери текущего дня. Однако в нем чувствовалась какая-то грубоватая уверенность, привлекавшая Томаса.

    Дальше они уже держались вместе, переходя от одной выставки к другой, восхищаясь низкими сводами с каменными ребрами арок и бесчисленными боковыми ответвлениями, заставленными наклонными стеллажами с бутылками.

    — Местные будут уверять, что вкус шампанскому придают окаменевшие останки ископаемых моллюсков в известняке под виноградниками, — равнодушно заявил американец. — Климат, техника прищипки побегов, столетние традиции и то, как формировались сорта винограда. На мой взгляд, полная чушь.

    — Так в чем же оно? — спросил Томас, заглатывая наживку.

    — Все зависит от того, что понимать под этим «оно». Я не буду говорить о букете, аромате, распределении пузырьков и всем остальном, потому что, полагаю, это можно воспроизвести во многих местах. Я имею в виду то, что делает шампанское самим собой.

    — Кажется, я не совсем понимаю, — признался Найт.

    — Согласно международному закону, для того чтобы вино называлось шампанским, оно должно быть произведено здесь. Это вам известно?

    — По-моему, где-то слышал.

    — Шампанское определяется районом производства, — продолжал американец, теперь уже откровенно язвительно и достаточно громко, чтобы на него стали оборачиваться. — Если вино произведено в любом другом месте, оно лишь игристое, изготовленное методом шампанизации. Только так оно и может именоваться. Метод шампанизации. Боже упаси назвать то, что разлито в бутылки, шампанским, если ты не являешься одной из добрых старых американских компаний, которым удалось найти для себя лазейку в законодательстве. — Он снова презрительно фыркнул, подчеркивая свое замечание.

    — Вы работаете на американскую компанию, выпускающую вино? — спросил Томас.

    — Шампанское, — уточнил американец.

    — Верно, — сказал Томас. — На новую?

    Американец кивнул, но тотчас же отвернулся, словно не желая продолжать разговор. Ему было лет пятьдесят, хотя в движениях сквозила юношеская легкость. Голос — пропитанное вином артиллерийское орудие, — сочный, богатый и громкий, дышал изяществом и властностью, что казалось совершенно естественным. Лишь этот прямой вопрос о том, на кого он работает, заставил американца умолкнуть.

    — Я ничего не смыслю в шампанском, — признался Томас, идя на попятную.

    — Оно вам нравится?

    — А то как же, — пожал плечами Найт.

    — Если так, то вы уже знаете достаточно.

    — Но как вы отличаете по-настоящему великие марки от… не столь великих?

    — На мой взгляд, все они примерно одинаковые, — ответил американец, отвернувшись, и это признание прозвучало хвастовством. — Вы сегодня будете осматривать только эти подвалы? — поинтересовался он.

    — Пока что не знаю.

    — Ищете что-то определенное?

    — В общем, нет. А что? — Томас сразу же внутренне напрягся.

    — Странно, — заметил винодел. — Человек, который не разбирается в шампанском, проводит отпуск здесь, посещая подвалы. Выглядит это… как бы сказать? Да, камуфляжем. Точно. Тем, в чем ходят на охоту. Разве не так?

    — Я просто турист, — сказал Томас, чувствуя, как замыкается в себе, сознавая, что грубоватая заносчивая самоуверенность, исходящая от собеседника, не совсем вяжется с пристальным, внимательным взглядом, каким тот сейчас следил за ним. — На что здесь еще смотреть, как не на вино?

    Американец помолчал, задумчиво разглядывая Найта. Затем его лицо снова растянулось в улыбке. Он широко раскинул руки и взревел:

    — В самую точку, дружище! — после чего рассмеялся чересчур уж громко, снова возвращаясь в свой образ.

    Томас никак не мог разобраться в том, как относиться к этому человеку, который с такой легкостью отметал шампанское и говорил языком, более подходящим телевидению и кино, чем винодельческой промышленности. Черт побери, что такое крупный план наезжающей камерой или, раз уж об этом зашла речь, документал-драма?

    — Ладно, все это мошенничество, обман, миф об исключительности французского шампанского. Но зачем вы здесь?

    — Просто чтобы посмотреть, чему тут можно научиться. Быть может, смазать трансатлантические шестеренки, понимаете? Посмотреть, возможно, нам удастся сварганить какую-нибудь короткометражную экспортно-импортную сделку, — улыбнулся американец, оглядываясь.

    «Короткометражную? — подумал Томас. — Опять киношный жаргон».

    — Но я уже достаточно насмотрелся, — заключил мужчина в костюме, напоследок обводя взглядом каменные своды. — Развлекайтесь, господин учитель, и не пейте слишком много.

    Томас кивнул ему на прощание, но американец уже быстро уходил прочь. Позвякивание пряжек на его ботинках отражалось отголосками от стен подвала. Найт не мог сказать, была ли виной всему та резкость, с которой они расстались, но у него мелькнуло желание последовать за странным виноделом, просто чтобы узнать, куда тот направится. Он этого не сделал, но еще несколько минут постоянно оглядывался, убеждаясь, что американец действительно ушел.

    Томас подошел к экскурсоводу. Это была хорошенькая девушка лет двадцати, не больше, с бледным лицом и голубыми глазами, которые затянулись льдом, как только она поняла, кто к ней обращается.

    — Я хотел бы задать вам один вопрос, — повторил Найт.

    — Разумеется, — без улыбки ответила экскурсовод.

    — Это не имеет отношения к методу шампанизации и всему остальному. Я хочу выяснить детали одного конкретного заказа.

    — Заказа?

    — Да. Дом «Таттинже» связан с одним моим другом, и мне нужно кое-что уточнить.

    Голубые глаза стали еще тверже.

    — Не думаю, что кто-нибудь захочет ответить на ваши вопросы, если даже и может. Это ведь конфиденциальная информация, так?

    Ее английский, безукоризненный, когда она чувствовала себя в своей тарелке, похоже, немного запнулся. Она подозрительно взглянула на Томаса.

    — Наверное, вы можете кого-нибудь спросить? — улыбнувшись, поинтересовался Найт.

    Девушка прикусила губу, не отрывая взгляда от его лица, затем сказала:

    — Подождите здесь. — С этими словами она быстро направилась прочь, но у лестницы, ведущей в вестибюль, остановилась, обернулась и спросила: — Этот мужчина, с которым вы были, американец… он ваш друг? Быть может, деловой партнер?

    — Я никогда не встречался с ним до того момента, как он несколько минут назад заговорил со мной, — ответил Томас.

    Экскурсовод смерила его долгим пристальным взглядом, затем развернулась и, не сказав больше ни слова, поднялась наверх. Она ему не поверила. Что самое странное, у Найта возникло гложущее чувство, что девушка, возможно, имела на это полное право.

    Глава 48

    Томас только начинал привыкать к масштабам подвалов. Раньше он полагал, что подземные хранилища имеют приблизительно те же размеры, что и здания над ними, но сильно ошибался. В действительности подвалы представляли собой сеть тоннелей и проходов, расположенных многими ярусами и уходящих в глубь известняка серпантином подземных кладовых. Все основные дома, выпускающие шампанское, располагали в буквальном смысле многими милями таких подвалов.

    «Идеальное место спрятать что-нибудь, если хочешь, чтобы об этом забыли», — подумал Томас.

    Не на это ли намекал американец в темном костюме? Конечно же нет. В нем определенно было что-то такое, знакомое, но только Найт никак не мог за это ухватиться…

    — Сэр? — К нему подошла девушка с ледяными голубыми глазами.

    — Да?

    — Пожалуйста, поднимитесь в вестибюль, там вас ждет наш официальный представитель.

    Томас не понял, что она имела в виду под этим определением. Он предположил, что это огрехи перевода, но заметил, что у нее слегка порозовели щеки, а улыбка получилась какой-то затравленной и неискренней. Его сразу же охватило беспокойство.

    Мужчина, стоявший наверху в подозрительном безделье, похоже, также нервничал.

    — У вас есть какой-то вопрос, мсье?

    Это был молодой парень, деловитый и лощеный, в безукоризненном стильном костюме на заказ, но Томас не смог избавиться от ощущения, что его небрежное поведение на самом деле напускное.

    — Если быть точным, два, — сказал Найт, решив начать с вопроса, чуть более похожего на общий, беспредметный. — Дом «Таттинже» выпускает шампанское марки «Сент-Эвремон», названное в честь Шарля де Сен-Дени, маркиза Сент-Эвремона, который был выслан из страны в правление…

    — Короля-Солнце, — перебил его парень. — Людовика Четырнадцатого.

    — Верно. Я вот подумал, какая тут связь и не сохранились ли в вашей компании какие-то бумаги и книги Сент-Эвремона.

    — Шампанское «Сент-Эвремон» выпускается компанией «Ирруа», которая принадлежит нам. Оно изготавливается согласно собственным рецептам маркиза Сент-Эвремона, из смеси, на тридцать процентов состоящей из винограда сорта шардоне, на шестьдесят — из пино нуар, с добавлением менье и других для баланса вкуса. Вино выдерживается три года…

    — Пино нуар? — удивился Томас. — Но это же черный виноград.

    — Вы не читали стенды в подвале? — с оттенком снисходительности спросил парень. — Многие марки шампанского изготавливаются из смеси разных сортов винограда, в том числе и черного, однако кожица отделяется до выжимки сока. Именно она придает вину красный цвет.

    — Понятно, — пристыженно произнес Томас. — Но помимо того, что шампанское изготавливается по рецепту Сент-Эвремона…

    — Никакой другой связи больше нет, — пожал плечами парень. — Это традиция, которую мы с гордостью поддерживаем.

    — Это правда, что шампанское в его современном виде изобрели англичане?

    — Конечно же нет, — ответил парень так возмущенно, как будто большего невежества не могло быть. — Нет того, кто в одиночку изобрел шампанское. Это относится даже к монаху Дому Периньону, что бы вам ни говорили в «Моэ и Шандон». Сент-Эвремон, как и Дом Периньон, сыграл важную роль в смешении различных сортов винограда, однако главная его заслуга заключается в популяризации напитка в высшем свете. Так что вклад англичан ограничивается рынком, принявшим шампанское как игристое вино, и бутылками, в которых его можно было хранить.

    — Бутылки предложили англичане?

    — Многие производители, в том числе Дом Периньон, стремились не допустить образования в шампанском газов. Они перепробовали самые различные способы, чтобы помещать вторичному брожению. Те, кому нравилось газированное вино, делали обратное, однако когда напиток разливался из фляг по бутылкам и добавлялся сахар, брожение становилось таким… как бы это сказать? Таким бурным, что бутылки лопались. Было обычным делом терять из-за этого при хранении до двух третей шампанского. Англичане, нация, для которой на первом месте стоит пиво, уже давно столкнулись с этой проблемой и разработали более прочную бутылку, а также способ закрепления пробки с помощью проволоки, чтобы газ оставался внутри. Данный момент важен, но его никак нельзя назвать изобретением шампанского. Это вино создали французы.

    — Мой второй вопрос касается одного вашего заказа, — продолжал Томас, подумав о том, что, несмотря на ленивое добродушие парня, эти дебаты грозили перерасти в новую Столетнюю войну. — Некая английская леди периодически получает ваше шампанское марки «Сент-Эвремон» целыми ящиками.

    — Женщина? Не компания? — Парень пожал плечами, и его улыбка стала откровенно недоуменной. — Ничего не понимаю.

    — Я действую от ее имени, — начал импровизировать Томас. — Точнее, как душеприказчик.

    Парень нахмурился, споткнувшись на этом слове.

    — Она умерла, — пояснил Найт. — Теперь я пытаюсь прояснить кое-какие детали ее дел.

    — Конечно. Сюда, пожалуйста.

    Томас проследовал за ним до конца вестибюля и дальше, через внушительную дверь в административное крыло, не предназначенное для доступа широкой публики. Они молча прошли мимо нескольких кабинетов до последней двери. Кивком предложив Найту садиться, парень устроился за безукоризненно аккуратным письменным столом и застучал по клавиатуре компьютера. Через минуту он спросил фамилию дамы, и Томас произнес ее по буквам. Введя в компьютер запрос, француз озадаченно крякнул.

    — В чем дело? — спросил Томас.

    — Даниэлла Блэкстоун, — зачитал парень с экрана. — Один ящик в год.

    — На протяжении какого срока?

    — Пожизненно, — ответил парень.

    — Наверное, это достаточно дорого?

    — Только не для нее. Она не платила ни сантима.

    — Такое у вас бывает часто? — спросил Томас.

    — Вовсе нет. Сам я ничего подобного не видел.

    — Долго она получала от вас шампанское?

    — Оно отправляется не лично мадам Блэкстоун, а ее семье, — сказал парень, оборачиваясь к Томасу. — Так ведется с тысяча девятьсот сорок пятого года.

    — Вы знаете почему?

    — В файле информации нет, а бумажные архивы с той поры не сохранились, — покачал головой француз.

    — Почему с сорок пятого? Это как-то связано с окончанием войны?

    — Косвенно, — подтвердил парень. — Подозреваю, что соглашение уходит в более далекое прошлое. Но для «Таттинже» оно началось в сорок пятом, потому что именно тогда мы приобрели несколько мелких домов по производству шампанского в Эперне. Судя по всему, договор с семейством Блэкстоун перешел к нам как раз от одного из них: «Демье».


    Томас прошел мимо арендованной им машины, стоявшей у тротуара, к кафедральному собору. Когда-то это был один из самых величественных средневековых храмов в Европе, сравнимый с Вестминстерским аббатством по возрасту и по количеству коронаций. Однако во время Первой мировой войны собор был сильно разрушен артиллерийским огнем, после чего подвергся серьезной перестройке. До сих пор многие скульптуры на стенах оставались обезглавленными или посеченными осколками, и Томасу приходилось только гадать, какая же здесь разверзлась преисподняя, когда здание обстреливалось, если верить путеводителю, снарядами калибра 285 миллиметров. В книжечке также говорилось, что из сорока тысяч домов, окружавших собор, уцелело всего сорок.

    Во многих отношениях собор разительно отличался от Вестминстерского аббатства. Внутреннее пространство здесь оказалось куда более свободным, не заставленным памятниками, поэтому общее впечатление создавали воздушность и величие камня, а также разноцветные блики из витражей. Еще здесь было гораздо тише. Томас побродил по прохладному массивному трансепту, восхищаясь огромными колоннами, покрытыми декоративной резьбой в виде листьев винограда, затем посидел немного, разглядывая глубокую синеву витражей работы Шагала. Это было все равно что находиться под водой и глядеть вверх, на солнце, яркие меняющиеся краски которого словно простирались в бесконечность. Чем больше Томас смотрел на витражи, тем четче ему казалось, что он плывет по волнам, увлекаемый течением, парит, словно дух, освободившийся от бренной оболочки.

    У него в памяти всплыли слова из песни «ХТС» о Боге, сотворившем болезни и алмазы…

    Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы встать и вернуться в мир, показавшийся теперь совсем темным. Поставив свечку за Куми, Томас прошел к машине. На улице похолодало, поднялся ветер, обещающий дождь. Ощущение достигнутого успеха притупилось, не помогло даже то, что он представил, как выкрадывает утерянную пьесу Шекспира из какого-то заброшенного, полуобвалившегося подвала под Эперне. Странно, что в таком созерцательном настроении Найт вообще обратил внимание на этого мужчину.

    Молодой парень с коротко остриженными волосами, в длинном сером пальто стоял позади него в соборе. Томасу показалось, что он уже видел его прежде, вероятно в подвалах «Таттинже». Парень быстро прошел следом за ним несколько ярдов, но резко остановился, когда Томас добрался до своего «пежо» и стал искать ключи. Отвернувшись, парень уставился в витрину магазина, словно его внимание привлек какой-то выставленный в ней товар. Как только Томас отъехал от тротуара, тип в длинном пальто развернулся к улице и поднял руку, словно подзывая такси. В зеркале заднего вида Найт заметил, как приземистый зеленый седан, кажется «ситроен», стоявший на углу, рванул с места и парень быстро сел в него. Конечно, полной уверенности быть не могло, и все же Томас был готов поспорить, что это не такси.

    Глава 49

    Томас ехал по шоссе Н-51 на юг, в Эперне, мимо обширных полей и виноградников, ровными прямоугольниками раскинувшихся на склонах невысоких пологих холмов из известняка. Свернув с шоссе, он поплутал, по крайней мере один раз сунулся не туда, куда нужно. После чего потянулись опрятные деревушки, застроенные антикварными домиками, с обязательными рыночными площадями и военными мемориалами, относящимися к Наполеоновским, Первой или Второй мировым войнам. В конце концов ему пришлось остановиться, выйти из машины и свериться с дорожным указателем, наполовину скрытым раскидистым платаном. По указателю он определил, что оказался у черта на рогах. Предположив, что здесь в прошлом произошло какое-то значительное сражение, Томас поднялся по ступеням к монументу с выцветшим французским флагом. Это был кирпичный обелиск, окруженный плитами с именами. У его подножия лежат свежие цветы. Найт прочитал надписи и отметил, как часто повторяются одни и те же фамилии. Только теперь у него мелькнула мысль о том, что здесь, вероятно, находилась деревня, уничтоженная войной, — в данном случае Первой мировой. Многие имена были женскими. Возможно ли, что целая деревня была стерта с лица земли, все дома и люди сгинули в длившемся четыре года окопном ужасе, который был «войной во имя окончания всех войн»? Взглянув на карту в путеводителе, Томас пришел к выводу, что такое возможно. Эперне находился прямо на реке Марне, месте крупнейших сражений в начале и конце войны. В промежутке берега переходили от немцев к союзникам и обратно, и весь регион был разорен.

    Остановившись на самом верху лестницы, Найт оглянулся на дорогу, по которой приехал. Вокруг не было ничего, кроме полей со странными круглыми башенками с коническими крышами, крытыми шифером, в которых, вероятно, хранился силос, и редких, отдельно растущих деревьев. Зеленого «ситроена», который, как ему показалось, следил за ним, когда он покидал Реймс, нигде не было. Томас не смог вспомнить, видел ли он его хоть раз на шоссе после того, как выехал из города.

    «Ты становишься маниакально подозрительным, — подумал он. — Ничего хорошего в этом нет».

    Вернувшись к машине, Найт поехал в обратную сторону.

    Эперне, когда Томас наконец до него добрался, оказался живописным городком с обсаженными деревьями бульварами и большими зданиями с квадратными фасадами и остроконечными ступенчатыми черепичными крышами. Быстро темнело, и Найт устал. Он нашел маленькую анонимную гостиницу, где поужинал жарким из сочной телятины и местным сыром, после чего поднялся в свой спартанский номер. Кровать оказалась жесткой и узкой, но Томас заснул быстро и просыпался всего один раз до того, как полностью рассвело. Он не помнил, что ему снилось, но очнулся с чувством беспокойства, уверенный в том, будто должен что-то сделать, хотя никак не мог вспомнить, что же именно.

    Томас поблагодарил чересчур строгую хозяйку за завтрак из хлеба, сыра и кофе с молоком, изучил план центральной части города и решил оставить машину у гостиницы.

    Похоже, жизнь Эперне была полностью посвящена шампанскому. Вдоль одной широкой улицы тянулись здания с воротами знаменитых домов: «Перье-Жуэ», «Мерсье», разумеется, «Моэ и Шандон». Здесь же стоял и памятник монаху, в честь которого называлась самая известная марка: «Дом Периньон». Были и другие дома, поменьше. За ними начинались виноградники, которые поднимались на холмы, окружавшие город. Среди них, в самом конце улицы, Томас отыскал «Демье».

    Он был не таким внушительным, как другие дома, не столь элегантным, напоминающим что-то среднее между разросшейся фермой и маленьким неухоженным замком. Но, как и у многих его соседей, за чугунной оградой, выкрашенной в черный цвет и отделанной позолотой, начиналась вымощенная щебнем дорожка. Ворота были открыты, и вывеска приглашала туристов совершить экскурсию по подвалам. В конце квартала у тротуара стоял зеленый «ситроен», пустой. Томас рассеянной походкой прошел мимо него к табачному ларьку на углу, но так и не смог определить, та ли это машина, которую он видел в Реймсе. В ларьке Найт купил маленький фонарик, сунул его в карман и вернулся в «Демье».

    Томас снова приобрел билет на экскурсию, на этот раз аж за двенадцать евро. В ожидании он просмотрел материалы, выставленные в вестибюле. В отличие от относительно вольной прогулки по «Таттинже», обзорный тур по «Демье» был строго регламентирован и, как выяснил Томас, автоматизирован. Ему почему-то казалось, что «Демье» относится к второстепенным производителям шампанского, недостойным внимания туристов, избалованных прелестями, расположенными в начале улицы, однако здесь было полно народу, в основном французов. «Демье» действительно был небольшим домом, выпускающим шампанское в крошечных объемах по сравнению с такими гигантами, как «Моэ и Шандон», однако его продукция, по крайней мере во Франции, считалась образцом высочайшего качества. Компании принадлежало меньше сорока акров виноградников, поэтому общий объем составлял всего несколько сот тысяч бутылок в год, но, как утверждалось, только здесь досконально соблюдались все традиционные методы производства шампанского, что отражалось в ценах. Прогулявшись по магазину, Томас не нашел ни одной бутылки, которая стоила бы меньше ста пятидесяти американских долларов, но многие ценились в несколько раз дороже. Ему захотелось узнать, действительно ли кто-то способен различать вкус, любит и хочет пить что-то настолько чудовищно дорогое, по тысяче долларов за бутылку? По две тысячи? По пять? Или же это была лишь ловушка, завлекающая тех, у кого денег больше, чем ума?

    Двое сотрудников проводили экскурсионную группу к двум лифтам из нержавеющей стати. Осмотрев толпу, Томас обнаружил пару знакомых лиц: американца в костюме, которого он видел в Реймсе, и парня в пальто, преследовавшего его в зеленом «ситроене». Вероятно, водитель тоже находился здесь, но Найт не успел его хорошо рассмотреть.

    — Сэр, будьте добры, заходите внутрь, — сказала сотрудница.

    Беспокойно взглянув на толпу в кабине, Томас ответил:

    — Спасибо, я подожду следующего.

    Когда двери начали закрываться, он отвернулся, гадая, заметил ли его парень в пальто. В том, что американец его не видел, Томас был твердо уверен. Сотрудница, строгая женщина с седыми прядями в черных волосах, заплетенных в косу, вежливо кивнула, даже не пытаясь скрыть свое недовольство.

    Ее взгляд красноречиво говорил: «Ох уж эти туристы!» Или еще хуже: «Ох уж эти американцы!»

    Томас виновато затряс головой и улыбнулся. Нисколько не оттаяв, женщина нетерпеливо щелкала ногтями, дожидаясь второго лифта.

    Как только двери открылись, она жестом предложила Найту войти и начала речь, которую ее коллеги уже произнесли первой группе, отправившейся вниз:

    — Когда спустимся, пожалуйста, пройдите направо, к поезду…

    — К поезду?

    Женщина уставилась на него и пояснила:

    — Да. Это не настоящий поезд. Просто… электромобили, соединенные один с другим. Проходите направо и садитесь. Поезд управляется лазерным лучом, поэтому, если будете фотографировать со вспышкой, пожалуйста, направляйте аппарат в сторону, а не прямо вперед. В таком случае вспышка может привести к сбою в системе управления, и это окончится аварией.

    Не в силах сдержаться, Томас улыбнулся. Сотрудница сверкнула глазами. Кабина замедлила ход и остановилась.

    В каменном подвале царил холод, почти все свидетельства роскоши и современности, которые можно было видеть в вестибюле, исчезли. Здесь были только тоннели, пробитые в камне, тускло освещенные люминесцентными лампами, мягко сияющими над головой. Поезд, больше похожий на несколько соединенных между собой каров для гольфа, уже ждал. Томас устроился сзади, через два пустых ряда за последними пассажирами, стараясь не привлекать к себе внимание. Впрочем, никто из сидящих впереди не обернулся, все слушали экскурсовода. Она устроилась в первом вагончике, на высоком сиденье, развернутом назад. Водителя не было, экскурсовод не могла видеть, куда движется поезд. Его вела лазерная система управления, пускающая точки красного света вперед, в тоннель.

    Женщина, сопровождавшая Томаса, кивнула гиду и вернулась к лифту. Экскурсовод жизнерадостным тоном произнесла последние наставления по безопасности на чересчур правильном английском — долгие «а» и четкие «т» на конце — и поезд тронулся. Он двигался с тихим электрическим жужжанием, скользя по коридорам и змеей заворачивая за углы, мимо десятка сводчатых ниш, заставленных стеллажами с бутылками. Экскурсовод непрерывно говорила бойким, хорошо поставленным голосом. Она перечисляла обязательные факты об условиях почвы, о качествах известняка вкратце пересказана историю шампанского до XVII века. Затем последовали биографии монаха Дома Периньона с описанием его тщетных попыток избавить вино от газа, и вдовы Клико, которая в XIX веке организовала промышленное производство шампанского и усовершенствовала стеллажи, в которых собирался и удалялся осадок, скапливающийся в горлышке бутылки. Почти все это Томас уже слышал или читал, но было что-то волнующее в подвалах, похожих на склеп. Их масштабы оказались настолько внушительными, что его привычная клаустрофобия пока что никак себя не проявляла. Подвалы представляли собой лабиринт пересекающихся тоннелей, каждый из которых являлся сам по себе хранилищем, но также еще куда-то вел.

    — Общая протяженность тоннелей составляет свыше шести миль, — сказала экскурсовод. — В основном они расположены на одном уровне, но некоторые из них не открывались со времени последней войны.

    Томас подумал, что это нечто среднее между подземным городом и огромной шахтой со светлыми стенами. То, что некоторые участки были закрыты, говорило о геологической нестабильности, но он решил не заострять на этом внимание. Вероятно, именно поэтому туристов возили на поезде. Это позволяло держать их всех вместе и придавало экскурсии налет веселья, даже комизма, вызывая в памяти аттракционы Диснейленда. Без поезда обширная сеть подземных проходов запросто могла бы превратиться в нечто устрашающее, даже жуткое, и это случилось бы еще до первых упоминаний о геологической нестабильности.

    Томас все еще хвалил себя за прозорливость, когда поезд без предупреждения вдруг остановился и свет погас.

    Глава 50

    Потребовалось лишь несколько мгновений для того, чтобы полностью расцвела паника. Секунду все сидели на своих местах. Сознательные туристы по-прежнему чего-то ждали, а экскурсовод повторяла призывы сохранять спокойствие в умерший микрофон. Но ничего так и не произошло, мрак только сгустился, тишина, больше не нарушаемая приглушенным гулом электроники, которого никто не замечал до тех пор, пока он не оборвался, стала полной. Ситуация быстро выбилась из-под контроля.

    — Что случилось? — крикнул кто-то.

    — Считается, что это весело?

    — Немедленно включите свет! Я не могу сидеть в темноте!

    — Почему нет аварийного освещения?

    — Кто меня трогает?

    Все пришли в движение. Никто не видел, куда идти, но люди высыпали из поезда, словно испугавшись, что он внезапно помчится в безумном порыве, неся смерть. За всей этой суматохой, испуганными криками, судорожными призывами экскурсовода сохранять спокойствие, Томас каким-то образом почувствовал, что по крайней мере один человек сошел с поезда и быстро уходит прочь. Он ощутил это движение, не похожее на воцарившийся вокруг хаос, сосредоточенное, целенаправленное. Ему показалось, будто он услышал размеренные шаги, затихающие справа, быстрые, уверенные. Кто-то знал, куда надо идти.

    Выскользнув из вагончика, Найт растопырил руки в темноте и направился следом за удаляющимся человеком, шаря в карманах в поисках фонарика. Он уже почти добрался до тоннеля, проходящего перпендикулярно тому, в котором остановился поезд, как вдруг сзади вспыхнул желтый огонек. Кто-то зажег спичку.

    На стенах запрыгали тени, раздался испуганный голос экскурсовода:

    — Пожалуйста, оставайтесь в поезде! Сэр? Сэр!

    Томас, не останавливаясь, шел вперед. Он включил фонарик и перешел на мягкий бег, напрягая слух в попытке уловить шаги того, кто покинул поезд первым. Кто-то увидел свет его фонарика и закричал вслед: «Сюда!», словно это были потерпевшие кораблекрушение, несколько недель скитающиеся по морю в ожидании спасения. Резко свернув влево, Найт ускорил шаг.

    Он понятия не имел, куда идти, потерял из виду поезд и сразу же остановился, стараясь максимально обострить органы чувств. Томас закрыл глаза, задержал дыхание и прислушался.

    Звуки делились на три уровня. Первый и самый очевидный — это обрывки полных паники криков, доносящиеся оттуда, откуда Томас пришел. Экскурсионная группа осталась не более чем в сотне ярдов позади, однако подземные своды отражали и искажали негодующие вопли настолько, что они, казалось, призраками наползали на Томаса со всех сторон. Второй, более тихий, но такой же настойчивый, — гулкий стук его сердца. Найту необходимо было ухватиться за третий уровень, растянуть свой рассудок. Услышать этот звук можно было только силой воображения, но он был — быстрые шаги. Томас покрутился на месте, по-прежнему зажмурившись, определяя направление, откуда доносился этот звук. Наконец Томас сориентировался и двинулся вперед.

    Найт снова дышал, однако его сознание держалось за шаги так, что остальные звуки затихали, отгороженные экраном его сосредоточенности. Топот по камням был твердым и звонким, не цоканье женских шпилек, а глухие удары жестких кожаных каблуков, смешанные с чем-то еще, с каким-то призвуком, который Томас никак не мог определить. Продолжая преследование, он решил, что это мужчина, который знает, куда идти. Найт постарался идентифицировать призвук, показавшийся ему тонким, высоким металлическим позвякиванием, сопровождающим каждый шаг.

    «Ты не забыл этот звук?» — подумал он, вспомнил его и ускорил шаг.

    Очень слабый фонарик отбрасывал луч желтоватого неясного света, и следовать за позвякивающими шагами было опасно. Если стеллажи с бутылками окажутся прямо посреди тоннеля, а не в нишах по бокам, то Томас мог не заметить преграду вовремя и налететь на нее. Он пошел медленнее, услышал уверенные шаги неизвестного человека и снова поспешил следом за ним.

    Каждый следующий участок тоннеля ничем не отличался от предыдущего. Найт шел вперед. В ограниченном радиусе света фонарика снова и снова повторялись одни и те же светлые каменные своды над головой, темные ниши и отходящие в стороны тоннели. Почувствовав, что углубляется в толщу известняка, Томас поймал себя на том, что стиснул челюсти. Еще он начал потеть. То и другое было вызвано не физическим напряжением и не предчувствием того, что может произойти, если он наткнется на того, кого догонял. На него действовало само место, подземные тоннели, темнота, колоссальная тяжесть камня над головой. По мере того как Томас удалялся от тех мест, которые показывают туристам, своды, казалось, с каждым шагом становились ниже, известняк выглядел все более неровным и потрескавшимся. Найт уже бежал, опустив голову, уходя дальше, а каменные стены смыкались с боков.

    «Дыши ровно», — мысленно приказал себе он.

    Сделав глубокий вдох, Томас ощутил в горле и легких затхлый привкус. Боль в плече усилилась, разлилась по всему телу. Он буквально чувствовал запах камня, теснившего его со всех сторон.

    «Геологическая нестабильность», — вспомнил он.

    Фонарик замигал, и Томас встряхнул его, не замедляя бега, тот снова засветил на полную, но Томас ощутил нарастающую панику. Если он лишится света, а электричество не восстановят, сколько ему придется плутать, прежде чем он вернется к лифтам? Допустим, всех остальных туристов выведут наверх, не будет больше голосов, на которые можно ориентироваться. Тогда Томас проведет в этом древнем лабиринте дни, недели…

    Шаги вроде затихали, но вдруг стали громче, словно тот, кто шел впереди, завернул за угол. Найт заколебался, теперь уже уверенный в том, что размеренному стуку каблуков вторит тонкое, пронзительное позвякивание.

    Томас припомнил, когда слышал этот звук в прошлый раз, и это воспоминание заставило его замедлить шаг. На мгновение он вернулся в другую темноту, на крыльцо своего дома в Ивенстоуне, когда вслушивался в эти же самые крадущиеся шаги во дворе…

    «Не забывай, что произошло дальше».

    Да уж, такое не забудешь. Практически тут же Найт вспомнил пряжки на ботинках американца в костюме, того самого, который выдавал себя за винодела, но говорил словно владелец киностудии.

    Не в первый раз за эту поездку Томас почувствовал, что им бессовестно манипулируют. Ему внезапно захотелось найти человека в ботинках с пряжками и расплатиться с ним за предыдущую встречу на Сикамор-стрит.

    Эта мысль прогнала прочь нарастающее неуютное ощущение, и Найт сделал еще один поворот в нужную сторону, двигаясь как можно бесшумнее, пытаясь подстроиться под ритм незнакомца.

    Но тут появилось кое-что новое. Еще чьи-то шаги донеслись справа. Томас остановился и развернулся. Какое-то мгновение ему казалось, что этот звук только послышался, но затем, в промежутках между позвякивающими шагами винодела, он услышал его снова. Кто-то двигался очень осторожно, просто крался.

    Найт почувствовал, как у него по спине пробежали холодные мурашки, а волосы на затылке встали дыбом.

    В темноте скрывался еще кто-то. Этот человек не хотел, чтобы его услышали.

    Томас снова пошел вперед, теперь быстрее, стараясь нагнать далекие позвякивающие шаги. Он повернул налево, затем направо, еще ярдов сто шел прямо, как вдруг услышал нечто совершенно новое, застыл на месте и выключил фонарик. Несмотря на темноту, Найт широко раскрыл глаза, стремясь определить источник нового звука.

    Бегущие шаги. Много людей. Они приближались сзади.

    Глава 51

    Теперь стали слышны и голоса. Не капризные завывания туристов, но резкие, отрывистые крики. Казалось, они одновременно доносились из нескольких проходов, перекликаясь, как показалось Томасу, по-французски, хотя ему не удалось разобрать слова в налагающихся друг на друга отголосках, которые отражались от низких сводов. Преследователи производили впечатление слаженной, организованной команды.

    «Они охотятся», — подумал Найт.

    Это было прочесывание тоннелей, быстрое, умелое, настойчивое и безжалостное.

    Не обращая внимания на нарастающую боль в плече и груди, Томас побежал. Ему было не привыкать лететь напролом подобно разъяренному бизону, однако даже на пике здоровья он не был спринтером, способным молниеносно одолеть стометровку. Физическая усталость давала о себе знать. Даже в прохладном воздухе подвалов Найт уже начинал обливаться потом и задыхаться. Оглянувшись, Томас увидел позади мигающий свет галогенного фонарика, проникший под своды, и заставил себя побежать еще быстрее. Он больше не слышал шагов того человека, которого преследовал, и другие, крадущиеся, но это теперь едва ли имело значение. Подвалы, конечно же, прочесывал не поисковый отряд, явившийся вызволять застрявших туристов.

    Найт посветил фонариком по сторонам, ища какое-нибудь укрытие, но увидел одни только тоннели.

    Голоса становились громче.

    Томас свернул вправо, по-прежнему водя жалким лучом фонарика по стенам, и вдруг застыл на месте. То, что он принял за тоннель, на самом деле оказалось просторным залом, заполненным рядами деревянных бочонков. Стены были увешаны старинными железными инструментами. У него не было времени на раздумья. Он принял решение.

    Найт нырнул между бочками, протиснулся к центру, присел на корточки и прислушался. Его сердце стучало так часто и сильно, что пулевое ранение пульсировало болью в такт с ним, а дыхание стало судорожным и жадным. Томас заставил себя дышать как можно глубже, прижимаясь лбом к обтянутому железными обручами дереву бочек, пытаясь услышать что-то сквозь панику крови, разливающейся по плечу.

    Он по-прежнему слышал голоса преследователей. Казалось, они были повсюду. Их резкие возгласы доносились из темноты каждого тоннеля. Тут послышались шаги. Они были ближе и медленнее всех остальных.

    Это был не американец в ботинках с пряжками. Там мог находиться другой преследователь, тот самый, который шел крадучись, однако Томас в этом сомневался. Этот человек двигался не спеша, осторожно, хотя легко шаркал ногами. Охотник чувствовал, что Найт где-то здесь.

    Выключив фонарик, Томас затаился, стараясь не издать ни звука.

    Незнакомец вошел в хранилище из того самого тоннеля, откуда сюда попал сам Томас, и остановился. Вспыхнул свет, контрастный белый луч метнулся по бочкам, затем послышался новый звук, металлический лязг, словно со стены сняли какой-то железный инструмент. Вероятно, это было что-то вроде кочерги, но она скребла по камню и звенела, словно меч.

    Преследователь выслеживал Найта, бесшумно обходя хранилище по периметру. Томас не дышал. Его пальцы распластались на каменном полу, ища опору. Он слышал движения неизвестного, не его шаги, а шелест одежды. Тот был уже совсем близко.

    Последовало мгновение полной тишины, после чего охотник совершенно неожиданно направился прочь.

    Томас целую минуту не трогался с места, мысленно отсчитывая секунды и прислушиваясь. Наконец преследователь ушел.

    Осторожно, пробуждая зараз только по одной мышце, Найт начал двигаться. Сначала он вытянул шею, которая оставалась согнутой, и почувствовал прикосновение прохладного воздуха к взмокшей от пота полоске лба, прижимавшейся к бочке. Затем Томас расслабил пальцы и, когда они удобно ухватились за землю, начал распрямлять локти, пока не напряглась спина. Теперь он уже мог видеть поверх бочек. Света не было. Никакого движения. Расслабив мышцы бедер, Найт начал подниматься на ноги. Ему казалось, что звуки погони немного утихли.

    Он оглянулся вокруг, рискнул включить фонарик и попытался определить, откуда он пришел, в какую сторону ему идти в поисках выхода. Томас потерял ориентацию, вспомнил, какой тоннель привел его к бочкам, но уже не смог сказать, куда ему идти дальше.

    Осторожно выбравшись из укромного места, Найт сделал пару бесшумных шагов и застыл. Здесь кто-то был. Этот человек вышел из бокового прохода. В одной руке он сжимал фонарик, в другой — что-то вроде кочерги.

    «Значит, этот тип все-таки не ушел».

    Томасу потребовалось какое-то мгновение, чтобы сообразить, что фонарик направлен не на него. Луч светит в противоположный конец прохода, туда же смотрел тот, кто его держал.

    Найт мучительно медленно снял ботинки. Не отрывая взгляда от спины человека с фонариком, он сделан шаг назад, затем еще один. Третий и четвертый получились быстрее, легче. Наконец Томас завернул за угол и снова побежал, ощущая сквозь тонкие носки холодный камень, уверенный в том, что ему удалось уйти неслышно.

    Он летел, радуясь своей скрытности, размышляя, не продолжить ли ему охоту на американца в костюме.

    «Только после того, как ты будешь уверен в том, что перестали искать тебя самого», — подумал Найт.

    Оттуда, где остались бочки, послышался кашель, затем голоса и громкие шаги.

    Потом по подземелью разнеслись два безошибочных слова, подобных охотничьему кличу:

    — Ses chaussures![32]

    Преследователи обнаружили ботинки Томаса.

    Глава 52

    Пробежав еще ярдов двадцать, Найт свернул вправо, метнулся к следующему повороту, бросился за угол и напоролся на что-то твердое. Оно содрогнулось и разлетелось взрывом стекла и жидкости.

    Томас с размаха растянулся среди разбившихся бутылок. Какое-то мгновение он лежат на полу, чувствуя, как горит раненое плечо и ноет колено, ударившееся о деревянный стеллаж, ощущая отдающий дрожжами запах пенящегося шампанского. Затем снова послышались голоса преследователей, и Найт понял, что они его настигают.

    Он схватил выроненный фонарик, встряхнул его, но тот не подавал признаков жизни. Томас начал выбираться из-под упавшего стеллажа, еще одна бутылка упала и взорвалась. Найт перелез через обломки, но тут стены задрожали внезапными голубовато-белыми отсветами мощного фонаря, находившегося где-то впереди. Томас развернулся туда, откуда пришел, но там его уже ждал здоровенный мужчина в комбинезоне, с густыми усами и тяжелым топором в руках. Позади него в темноте что-то мелькнуло. Подоспели по крайней мере еще двое товарищей этого типа, и он и все вместе двинулись на Томаса.

    Развернувшись в сторону источника света, Найт наклонил голову и ринулся в атаку. Там стояли минимум два человека, но впереди только один. Томас с силой налетел на него левым плечом, и мужчина отшатнулся назад, открывая за собой черную пустоту. Найт бросился туда, ощутил свист удара, прошедшего в каких-то дюймах от его головы, и уже успел подумать, что ему удалось проскочить. Сделав еще два широких шага, он свернул в другой тоннель. Его преследовал один негодяй, а может, и гораздо больше.

    Теперь Томас видел только то, что озарялось отсветами фонаря, сиявшего у него за спиной. Он бежал вперед, и безумные дрожащие тени казались ему даже хуже, чем непроницаемый мрак. Еще два шага, и вдруг, без всякого предупреждения, темнота исчезла. Вспыхнули лампы под сводами, волна света пронеслась по тоннелям подобно падающим костяшкам домино. Найт закрыл глаза, сердце у него в груди подпрыгнуло, затем, так же внезапно, полностью остановилось.

    Меньше чем в тридцати футах впереди на полу сидел мужчина, прислонившись к стене. Все в нем казалось каким-то неправильным — положение конечностей, вывернутая голова. Однако Томаса парализовал цвет, алая краска, которой были забрызганы светлые стены, внезапно появившиеся из темноты.

    Найт не мог видеть его лицо, но сразу же понял, что это американский виноторговец, с которым он встретился в Реймсе. Труп полусидел-полулежал, разметав руки и ноги, неестественно запрокинув голову назад, открывая жуткую рану на шее. Вытекающая кровь образовала мокрую лужицу вокруг ботинок с пряжками, которые позвякивали подобно колокольчикам.

    Пробежав по инерции еще пару шагов, Томас остановился, тотчас же поднес руки к лицу и согнулся пополам. На какое-то мгновение он забыл о преследователях, догонявших его сзади, а когда вспомнил, было уже слишком поздно.

    Найт обернулся как раз навстречу удару. Его слабая правая рука поднялась, но не смогла помешать рукоятке топора, с силой обрушившейся ему на голову. Свет на миг стал ослепительно ярким, после чего полностью померк.

    Глава 53

    Томасу грезились тоннели и темнота, затем послышались обрывки голосов, говорящих по-французски, мрак начал сереть, и он наконец сообразил, что очнулся. Пошевелившись, Найт почувствовал тупую боль в том месте, где его ударили по голове, и какое-то время ему казалось, что его вырвет. Закрыв глаза, он застыл, дожидаясь, пока это чувство пройдет, после чего осторожно огляделся вокруг.

    Он лежал на железной кровати, на тонком матраце, пахнущем уксусом, в помещении с каменными сводами, высеченном под землей. Это оказалось не то место, где он упал, получив удар. Его определенно перетащили в какую-то другую часть подвала. Воздух был промозглый, освещение — тусклое. Томас по-прежнему оставался босым, его часы исчезли. Правое запястье было приковано к спинке кровати.

    Левой рукой Найт ощупал наручники и убедился в том, что они были прочными и надежными. Приподнявшись, он перекинул ноги, спустил их к полу, уселся на край кровати и поднял левую руку к затылку. За ухом появилась твердая шишка, отозвавшаяся на прикосновение болью, однако рука осталась чистой, и Томас не смог нащупать ссадин на коже. Впрочем, лучше было не думать о том, что с ним еще могли сделать.

    В данных обстоятельствах это очень нелегко.

    Свободной рукой Найт проверил карманы. Пусто. Из чего следовало, что тюремщики забрали у него бумажник и теперь им известно, кто он такой. Ничего хорошего в этом не было. Томас пощупал плечо. Оно болело, но кровь сквозь рубашку не проступала.

    Найт разглядел стальную дверь. Помещение было просторнее, чем Томас представлял себе тюремную камеру, в одном углу стояли две бочки, но в остальном оно идеально подходило для этой цели. Окна отсутствовали, дверь выглядела прочной. Так что выбраться отсюда Найт не смог бы, даже если бы не был прикован к кровати.

    Поэтому он стал ждать, мысленно проигрывая то, что произошло в подземелье, осторожно приближаясь к воспоминанию о мертвом виноделе, или кем он там был, словно снова медленно подходя к его трупу. Томас не чувствовал особого огорчения по поводу смерти человека, которого он совсем не знал, только смятение и ужас, вызванные обстоятельствами его гибели, а также определенные опасения относительно того, что это может означать для него самого. В конце концов, тот, кто так обошелся с мужчиной в ботинках с пряжками, может так же прикончить и Найта.

    Вот только, конечно, с ним давно уже могли бы так поступить.

    Обдумав это, Томас смог найти два возможных объяснения. Если его оглушили те же типы, которые убили американца, то он, Томас, им зачем-то нужен живой. Это, вероятно, имеет какое-то отношение к тому, что ему придется сказать, когда тюремщики наконец придут.

    Если же американца убили не они, значит, в этих подземельях скрывается еще кто-то.

    Смерть винодела поставила Томаса в тупик. Если это был тот самый человек, который бродил во дворе его дома ночью после убийства Даниэллы Блэкстоун, значит, между ними есть какая-то связь. Томас представил этого человека таким, каким встретил его в Реймсе. Уж не проверял ли тот, помнил ли его Найт по погруженному в темноту саду в Ивенстоуне? Вероятно, винодела позабавило, что Томас даже не догадывается о том, что они уже раньше встречались и дрались. Эта мысль выводила Томаса из себя, усиливала ощущение того, что ему здесь нечего делать, он ничего не знает и лишь вслепую мечется от одной неприятности к другой.

    В конце концов одна из них станет для него последней.

    Поэтому Томас гадал, как подготовиться к тому, что принесет неизбежный разговор, сколько времени он пробыл без сознания. У него не было часов, поэтому Найт точно не мог сказать, давно ли пришел в себя. Пять минут назад? Десять?

    Чем больше времени проходило, тем конкретнее Томас терял ему счет. Только отсутствие чувства голода и желания сходить в туалет позволяли кое-что понять. То, что казалось пленнику несколькими часами, на самом деле, вероятно, ограничивалось всего одним. Иногда Найту казалось, что он слышит доносящиеся из тоннелей шаги и обрывки разговоров, однако на его призывы, выкрикнутые на плохом французском, ответа не было. Да он и не представлял, кого звать. Пожалуй, все те, кто мог его услышать, и так знали, что Томас здесь.

    Один раз свет заморгал. Найт уставился на лампу, усилием воли призывая ее не гаснуть, глотая комок горькой паники, подступивший к горлу едкой кислотой. Лампа загорелась снова, тускло, но ровно. Томас неотрывно смотрел на нее целых пять минут, до тех пор, пока не убедился в том, что она будет светить и без его внимания, и только тогда отвернулся.

    Он сидел на кровати, чувствуя, как на него давит глупость и бессмысленность всего происходящего. Дилетант бродит среди трупов, которыми оказывается усеян весь его путь. Томас подумал о Дэвиде Эсколме. Найту следовало оставить все в покое и отправиться в Токио. Черт побери, откуда Дебора может знать, что нужно Куми? Она с ней даже никогда не встречалась.

    Операция прошла хорошо, назначен курс облучения. От него у людей выпадают волосы? Или же это происходит от химиотерапии? Только теперь до Томаса постепенно стало доходить, что он ровным счетом ничего не знает о раке. Это было одно из тех слов, от которых он всю свою жизнь спасался бегством, как будто они исчезнут, если их не замечать. Ему и в голову не приходило, что такая беда может стать реальной, подкараулить человека такого же возраста, как он или Куми. Ей еще не было сорока, у нее в семье никто не болел раком. Конечно, умом Томас понимал, что такое возможно, но прочувствовать своим нутром, ухватиться так, как можно потрогать саму опухоль, твердую и растущую настолько быстро, что это буквально чувствуется… Нет. Разве такое возможно? Как жить, сознавая, насколько быстро всему положит конец собственное тело, превратившееся в самого страшного врага себя самого?

    Стоп.

    Хватит. Довольно.


    Шаги наконец-то прозвучали, причем внезапно и близко, словно этот человек ждал за углом. На самом деле их оказалось двое. Пришли жилистые мужчины в комбинезонах, покрытых слоем мела и пыли, с черными угрюмыми глазами. Один сжимал обеими руками рукоятку топора, у другого был большой револьвер, древний на вид. Оба не сказали ни слова. Тот, что с револьвером, остался у двери, лениво направив оружие в живот Томаса, второй тем временем расстегнул наручники. Освободив Найта, он рукояткой топора подтолкнул его к двери и в коридор. Тот, что с револьвером, последовал за ними.

    Они прошли ярдов сто прямо, затем пара тычков заставила Томаса повернуть вправо и двинуться дальше по коридору к служебному лифту. Это сплошь поцарапанное и погнутое железо не имело ничего общего с тем начищенным до блеска, изящным устройством, которым пользовались туристы. Найт вошел в кабину, гадая, куда его ведут, а охранники молча встали по бокам. У него мелькнула мысль, не попытаться ли отобрать пистолет.

    «Ну да, — подумал он. — Прекрасный план, основанный на обширном опыте просмотра фильмов про Джеймса Бонда. Можно было бы оглушить этих ребят взрывающимися пуговицами на рубашке…»

    Томас улыбнулся, и тип с топором хмуро взглянул на него.

    Кабина поднималась с грохотом и лязгом, но быстро. Это было древнее устройство с решеткой вместо двери, сквозь которую можно было видеть проносящиеся мимо этажи. Вот только таковых не было, лишь несколько десятков футов сплошного камня, затем обшарпанная стальная дверь, а на следующем уровне появилось нечто совершенно другое.

    Тоже дверь, но из ценных пород дерева, с отчетливо проступающей под лаком структурой. Начищенная бронзовая фурнитура сверкала.

    После того как его напарник раздвинул металлическую решетку, тип с револьвером отступил назад и знаком приказал Томасу выходить. Найту стало не по себе. Во всей этой истории будто происходили какие-то странные перемены, суть которых он не мог понять. Толкнув деревянную дверь, Томас взглянул вниз, подсознательно ожидая увидеть перед собой пустоту, как тот паренек из «Похищенного» Стивенсона. Однако впереди был толстый красный ковер с золотой отделкой. Найт ступил на него, но провожатые не последовали за ним. Они закрыли решетку лифта, равнодушные и угрюмые, и кабина тотчас же со скрежетом снова пришла в движение.

    Томас оказался в элегантной прихожей с картинами в позолоченных резных рамах на стенах. Пейзажи и портреты, как он предположил, были созданы в XVIII и XIX веках. В одном конце прихожей виднелись закрытые двустворчатые двери из того же самого дерева. В противоположной стороне такие же двери оказались распахнуты, приглашая Томаса в просторную солнечную гостиную с диванами и строгими креслами. Все в ней было голубое, с золотыми лилиями. Негромко звучала камерная музыка, запись, хотя Томас почти не удивился бы, если бы, заглянув за угол, увидел скрипачей в напудренных париках. У окна стояла одинокая фигура, мужчина лет шестидесяти, невысокий и хрупкий на вид, в ладно скроенном костюме из серой ткани в полоску. В петлице у него торчала белая гвоздика.

    — Проходите, мистер Найт, — сказал он сочным голосом с заметным французским акцентом, но очень отчетливым. — Присаживайтесь.

    Глава 54

    — Почему меня держат здесь? — спросил Томас, оставаясь стоять.

    — Пожалуйста, — сказал мужчина, указывая на кресло.

    У него были седые волосы, густые брови, глаза настолько голубые и яркие, что, казалось, они озаряли всю комнату. Томасу стало от них не по себе. Этот неестественно сочный цвет напомнил ему витражи Шагала в Реймсском соборе. Глаза излучали необычайный ум и энергию, что никак не вязалось с хилым телосложением незнакомца. На столе позади кресла лежали бумажник Томаса, его часы и содержимое карманов. Ботинки стояли на полу, словно домашние шлепанцы, ждущие своего хозяина. Томас постарался надеть их с достоинством, насколько это было возможно в данной ситуации, после чего сел в кресло.

    — Мистер Томас Найт, — продолжал мужчина. — Преподаватель средней школы. Помимо всего прочего. — Он улыбнулся.

    Томас не смог определить, есть ли в его словах вопрос, и поинтересовался:

    — Ну а вы?..

    Ему хотелось вывести незнакомца из себя, рассеять ауру непринужденности и самообладания, но у него ничего не получилось.

    — Я мсье Арно Тивари, — улыбнувшись, представился незнакомец. — Мне принадлежит этот дом, завод «Демье» и подвалы под ним. Надеюсь, вы соблаговолите рассказать, чем занимались здесь вместе со своим другом.

    — Я пришел сюда с экскурсией, — заявил Томас. — Один.

    По-прежнему улыбаясь, Тивари снова отвернулся к окну.

    — Будет гораздо проще и… приятнее, если вы скажете правду, мистер Найт. Вы пришли сюда вместе с группой, но затем отстали от нее и занялись собственными исследованиями.

    — Погас свет, — объяснил Найт. — Я растерялся.

    — Так должно было показаться, — ответил Тивари, смерив Томаса долгим взглядом, и его улыбка высохла. — Однако свет ведь выключился не просто так, правда? Кто-то перерубил лопатой главный силовой кабель. Это сделали вы, мистер Найт?

    — Не говорите ерунду.

    — Быть может, ваш друг?

    — Я же вам сказал, что пришел один, — решительно заявил Томас. — У меня не было здесь никаких друзей.

    — Мистер Найт, на кого вы работаете?

    — Я преподаю литературу в средней школе, как вы сами сказали.

    — А ваш друг?

    — Повторяю в последний раз: я пришел один. Если вы имеете в виду того несчастного, с которым ваши люди зверски расправились в подвале, я один раз встречался с ним в Реймсе. Мы немного поболтали, но я не был с ним знаком.

    — Ну а он работал?..

    — По его словам, в одной винодельческой компании в Штатах, но в какой именно, я не знаю. Несомненно, полиция сможет это установить, если вам так любопытно.

    — Несомненно, — согласился Тивари с прежней улыбкой.

    — Вы убили его из-за этого? — предположил Томас. — Потому что он рыскал по вашим подвалам, высматривая… что? Производственные тайны, которые можно было бы принести в Напа-Велли?[33]

    — Вы ехидничаете, — заметил Тивари. — Однако это не так уж и маловероятно. Промышленный шпионаж стал неотъемлемой частью мира, в котором мы живем. Механизация привела к тому, что в настоящее время большинство марок шампанского изготавливается с использованием, по сути дела, одних и тех же процессов. Отличие заключается только в смеси сортов винограда, закваске и других добавках, в том числе типе и количестве сахара. Вот благодаря чему вино получается разным.

    — И что с того?

    — Как это? — изумился Тивари. — Пусть вы невежественный варвар, мистер Найт, но должны же понимать, что именно различия между марками определяют разницу в цене. Если какой-нибудь дом, выпускающий шампанское стоимостью тридцать евро за бутылку, сможет внести в свою продукцию такие изменения, что цена подскочит до трех сотен, то он пойдет на что угодно, лишь бы раздобыть такую информацию. А если одну бутылку можно будет продавать за три тысячи евро? Валовой доход увеличится вето раз только за счет того, что удастся выкрасть секрет другого дома и реализовать его у себя.

    — Значит, вы перерезали этому бедняге горло только ради того, чтобы пузырьки в его вине остались неодинаковыми?

    Улыбка Тивари растянулась во все лицо.

    — Значит, вы не такой уж полный варвар, мистер Найт. Вы кое-что смыслите в пузырьках. Однако на самом деле главное — это вкус. Для того чтобы найти нужный ингредиент или необходимое количество такового… некоторые люди не остановятся ни перед чем.

    — По-видимому.

    — Но только не я. Не люди из «Демье».

    — Значит, «Таттинже».

    — Вы говорите ерунду! — Тивари небрежно, в духе истинных галлов, махнул рукой.

    — Потому что все вы честные, порядочные граждане, хотя ваши вооруженные люди меня схватили, избили и заключили в тюрьму.

    — Некоторые меры предосторожности просто необходимы, — пожал плечами Тивари. — Мы не работаем на залитых светом улицах, которые патрулирует полиция. Нам приходится трудиться глубоко под землей, в темных подвалах, вырубленных в камне. Здесь правила несколько другие. Нам нужно оберегать свое дело. Мы любим его, живем им. Все же это не превращает нас в чудовищ.

    — Насколько я понимаю, вы можете доказать свою правоту.

    — Нет. Как мне известно, вы обнаружили тело этого американца, когда вас преследовали мои рабочие. Они делали это на совершенно законных основаниях. Кстати, его звали Грешэм. Майлз Грешэм. Полиции известно об этой несчастной жертве, но не о вас. Если рассказать, что в тот момент, когда был убит этот Грешэм, мы преследовали еще одного американца!.. Это выставит все в довольно неприглядном свете, вы не находите?

    — Не сомневаюсь в этом, — подтвердил Томас. — Но полиция все равно узнает о том, что я был здесь.

    — Вероятно, — согласился Тивари. — В свое время. Но тогда она уже будет идти по следу убийцы, и ваша причастность к случившемуся станет несущественным фактором. Но вы, похоже, продолжаете утверждать, что я или те, кто у меня работает, убили этого человека, да и вам самому якобы тоже угрожает опасность. Ничто не может быть настолько далеко от истины.

    — Но вы сами только что объяснили, почему могли желать смерти Грешэму.

    — Нет. Я растолковал, почему мы не желаем, чтобы какой-либо конкурент-винодел рыскал по нашим подвалам. Я правильно употребил это слово? «Рыскал», да? Однако этот Грешэм не был виноделом.

    — Он мне сказал, что занимается именно этим, — заявил Томас, сам удивляясь своему упорству.

    — Да, — согласился Тивари. — Очень любопытно, вы не находите? Он притворялся, изображая то, что привлекало максимальное внимание. Но если верить полиции, Грешэм не был виноделом и даже виноторговцем.

    — Значит, его убили по ошибке?

    — Я так не думаю, — сказал Тивари, на лице которого появилась задумчивая полуулыбка, словно он дегустировал интригующий сорт вина. — Полагаю, Грешэма убили за то, кем он являлся на самом деле, а не за то, кем он себя выставлял.

    — Кем же он был?

    — Полиция говорит, что Грешэм действительно из Калифорнии, но он не имел никакого отношения к винодельческой индустрии и занимался совершенно другим делом, по части которого Калифорнии нет равных во всем мире.

    — Кино, — пробормотал Томас. — Он был кинопродюсером.

    — Précisément,[34] — подтвердил Тивари.

    Глава 55

    Блэкстоун рассказала кому-то из киношников о «Плодотворных усилиях любви». Так сказал Эсколм. Она искала, как максимально заработать на найденной пьесе, и кино, очевидно, показалось ей самым верным способом, даже несмотря на относительную неудачу экранизации «Бесплодных усилий любви» режиссером Кеннетом Брана. Эта работа единогласно считалась худшей в его карьере. Но новый фильм по старой пьесе — это одно, а первый по только что обнаруженной — совершенно другое. Ему по определению гарантированы рекордные сборы.

    Значит, Блэкстоун говорила с Грешэмом. Вероятно, она раскрыла ему что-то о происхождении оригинала рукописи в качестве доказательства ее подлинности. Потому американец и приехал сюда, чтобы убедиться во всем самому. По собственному желанию? Потому что в киностудии захотели получить доказательства того, что пьеса подлинная, прежде чем вложить деньги в съемку еще одного фильма по Шекспиру? Возможно. Томас сомневался, что в Голливуде есть специалисты по английской литературе, способные с большой долей вероятности определить, принадлежит тот или иной текст перу гения, исключительно по одной переписанной от руки копии. Очевидно, того, что показала Грешэму Блэкстоун, оказалось недостаточно. Он искал оригинал.

    — Угощайтесь, — сказал Тивари, предлагая Томасу бокал с бледно-золотистым шампанским.

    — Если честно, я не особый любитель.

    — Пожалуйста, попробуйте, — настаивал Тивари.

    Пожав плечами, Найт взял бокал и пригубил вино. Оно оказалось сухим и пьянящим, бурлящим искрами радости и праздника.

    — Как?.. — широко улыбаясь, спросил Тивари, внимательно наблюдая за Томасом.

    Сделав глоток, тот не удержался и улыбнулся в ответ.

    — Неплохо.

    Издав кашляющий смешок, Тивари торжествующе покачал указательным пальцем и произнес таким тоном, будто Найт сделал ему уступку в каком-то важном споре:

    — Вот и отлично. А теперь вернемся к этому Грешэму. Он не был первым, кто бродил по моим подвалам с неблаговидными целями. Но до него никто здесь не умирал. Большинство соглядатаев приходили из других домов, которые мы знаем. Они, как правило, были не настолько грубыми и неуклюжими, чтобы вот так открыто разгуливать по подвалам. Об этом Грешэме, а также о вас меня предупредили мои коллеги из «Таттинже» в Реймсе, потому что я ждал появления таких людей. За последние месяцы их было уже несколько. Вот я и задаюсь вопросом: что они все ищут? Похоже, вы это знаете, мистер Найт, поскольку сами ищете то же самое. Я прав?

    Томас задумался над его словами, но ничего не сказал.

    — Пожалуйста, пройдемте со мной.

    Походка пожилого француза была напряженной, шаги короткими. Он ступал важно, как петух, однако при всем том двигался быстро. Найт, в физическом плане полная его противоположность, вынужден был чуть ли не бежать, чтобы поспевать за ним, громко топая в этой изящно обставленной комнате, словно слон в посудной лавке.

    Они покинули комнату и прошли назад тем же путем, каким Томас сюда попал, мимо лифта к двустворчатым дверям в противоположном конце холла. Тивари повернул в замке крошечный бронзовый ключ, который достал из жилетного кармашка, и вошел внутрь. Подождав Томаса, он закрыл дверь и запер ее.

    Эта комната представляла собой зеркальный образ той, откуда они вышли, но только господствующим цветом здесь был не голубой, а красный, обстановка в меньшей степени была предназначена для солнечного, элегантного отдыха. Помещение выглядело более сумрачным, обжитым, письменные столы были завалены бумагами и разными вещами. На стенах висели картины, опять портреты, а книжные шкафы и бюро оказались заставлены фотографиями в рамках, в основном черно-белыми, многие из которых пожелтели от времени. Томас принялся вежливо их изучать, а Тивари, повернувшись к нему спиной, занялся кодовым замком сейфа.

    — Я спросил, знаете ли вы, что искали те, другие, — поинтересовался хозяин.

    — Возможно, — уступил Томас, глядя пожилому французу в спину.

    — Очень хорошо. — Тивари обернулся, и его лицо озарилось радостью. — За вашу откровенность вы будете вознаграждены.

    Он повернул рукоятку, и дверь сейфа открылась.

    Глава 56

    — Мистер Найт, слышали ли вы о Шарле де Сен-Дени, маркизе де Сент-Эвромоне? — продолжал Тивари.

    Томас проследил взглядом затем, как маленький француз выпрямился. Он сиял, обезоруживающие голубые глаза светились восторженным возбуждением. У него в руке была старая, обтрепанная кожаная папка, перевязанная выцветшей красной лентой. У Найта перехватило дыхание. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

    — Voila,[35] — произнес Тивари, почтительно опуская папку на стол.

    Помедлив немного, он взялся за мудреный узел. Одно мгновение — и концы ленты распались.

    Тивари выжидательно посмотрел на Томаса и сказал:

    — Прошу вас.

    Найт улыбнулся, внезапно занервничав, и склонился над папкой. Осторожно, взявшись большим и указательным пальцами за самый кончик, он ее раскрыл.

    В папке было два кармашка. В левом лежало, судя по виду, письмо, написанное красивым цветистым почерком. Во втором находилась маленькая книга размером с современное дешевое издание в мягкой обложке, но гораздо более тонкая, старинная. Томас сразу же понял, что видит перед собой ин-кварто конца XVI — начала XVII века или чертовски хорошую подделку.

    — Это?.. — начал он и осекся.

    — Да, — подтвердил Тивари. — Пьеса.

    — Шекспира?

    У Тивари задрожали ресницы, он задумался и наконец сказал:

    — Нет. Взгляните сами.

    Томас заколебался, сокрушенный разочарованием, затем его пальцы бережно извлекли книгу из кожаной папки, и он увидел заглавие на обложке.

    — «Вольпоне», — почти беззвучно произнес Томас. — «Вольпоне» Бена Джонсона? — Найт раскрыл маленький томик на первой странице и прочитал вслух: — «Самым благородным и абсолютно равным братьям, двум знаменитым университетам, за их любовь и теплый прием, оказанный его скромному труду, Бен Джонсон с признательностью посвящает эту книгу и самого себя». — Томас уставился на раритет.

    — Тысяча шестьсот седьмой год, — сказал Тивари, чуть ли не хихикая от восторга, вызванного реакцией Найта. — Приобретена Сент-Эвремоном, взята за основу его собственной пьесы «Сэр будущий политик», затем отправлена в дар сюзерену, королю Франции и Наварры. Видите это письмо?

    Томас поднял взгляд. Тивари достал из другого кармашка лист пергамента и развернул его. Найт зачарованно смотрел то на письмо, то на кармашек, чувствуя, что винодел пристально наблюдает за ним.

    Оба кармашка папки теперь были пусты, но это лишь подчеркивало то, как они одинаково оттопыриваются. Хотя в левом лежал лишь один листок, кожа растянулась, очертаниями полностью соответствуя второму кармашку, в котором хранился томик ин-кварто. Если только пьесу Джонсона не перекладывали постоянно из одного в другой на протяжении всех трехсот с лишним лет…

    — Тут было еще что-то, — заметил Томас. — Другая пьеса.

    — Совершенно верно, — подтвердил Тивари. — Об этом прямо говорится в письме королю. Видите? — Он постучал пальцем по листу пергамента. — «Le livres». Книги, множественное число. В папке лежала еще одна.

    — Так где же она теперь? — спросил Найт, едва удержавшись от желания выкрикнуть эти слова во весь голос.

    — Увы, — произнес Тивари, сопровождая это слово пожатием плеч, которое длилось по крайней мере три секунды. — Это нам неизвестно. Мы полагаем, книга попала сюда из Версаля вместе с папкой, но затем… фьють! — Он показал жестом, мол, растворилась в воздухе.

    Томас ощутил, как весь вдруг обмяк, словно огромное напряжение, которое удерживало его прямо, внезапно исчезло.

    — У нас нет никаких сведений относительно того, что содержалось в другом кармашке, — продолжал Тивари. — Поэтому мы не можем сказать, исчезла вторая книга до того, как папка попала к нам, или после.

    Поискав взглядом кресло, Найт бессильно свалился в него.

    — Похоже, надо бы еще шампанского. — Тивари нахмурился. — Хотя, наверное, больше подойдет коньяк. Вы пережили шок. Как это сказать по-английски? Крушение надежд?

    — Нет, — ответил Томас, стараясь оставаться вежливым. — Ладно, в какой-то степени. Я ожидал…

    — Что здесь была пьеса Шекспира. Но почему?

    — Я думал… В общем, сам не знаю. Наверное, это неважно.

    — Вы полагали, что у Сент-Эвремона была пьеса Шекспира, — произнес Тивари, по-видимому рассуждая вслух. — Она представляла бы большую ценность. Однако ин-кварто Джонсона также чего-то стоит, хотя, может быть, и не так много. Но вас, похоже, нисколько не интересует «Вольпоне». Так что речь идет не просто о дорогой старинной книге. К тому же эту пропавшую пьесу искали и другие, следовательно, в ней есть что-то особенное. Что?

    — Я полагал, так же как, судя по всему, считают и другие, что здесь, возможно, была пьеса Шекспира, которая считается утерянной.

    — Новая?.. — спросил Тивари, снова сверкнув глазами.

    — Да, для нас, — подтвердил Томас и обвел взглядом комнату, не желая показывать разочарование. — Но похоже, мы ошибались. Хорошо, пусть пьеса и была когда-то в этой папке, но впоследствии она каким-то образом… — Найт умолк, уставившись в одну точку.

    — Мсье?.. — спросил Тивари, стараясь определить, куда смотрит его гость.

    На бюро стояли две пожелтевшие фотографии в общей серебряной рамке.

    — Кто это? — спросил Томас.

    — Мои grand-père, — улыбнулся Тивари, разглядывая стройного молодого мужчину с давно вышедшими из моды усами и толстой сигаретой. — Мой дед. Этьен Тивари. Он умер еще до моего рождения…

    — Нет, — остановил его Томас. — Тот, другой, который военный.

    Это был высокий мужчина в форме офицера британской армии времен Первой мировой войны.

    — Не знаю, — сказал Тивари. — По-видимому, друг моего деда. Вероятно, его часть стояла здесь во время войны. В этих местах повсюду были понастроены бараки. Солдаты использовали подвалы, чтобы укрываться от… от бомб?

    — Снарядов.

    — Да, так. Здесь везде были окопы. Бои шли в этих местах в течение почти всей войны. Линия фронта перемещалась. На реке Марне произошли два крупных сражения, в девятьсот четырнадцатом и восемнадцатом годах. Сначала немцы наступали очень стремительно и захватили почти весь этот район. После первой битвы их оттеснили, но все же недостаточно далеко, чтобы помешать им обстреливать эти места из пушек. Почти всю войну моя семья провела в подвалах.

    — Но этот человек, снятый вместе с вашим дедом, на двух фотографиях выглядит по-разному. Даже оба они, — указал Томас. — На этой у него волосы длиннее, а тут нет усов. Значит, их знакомство продолжалось довольно долго.

    — А почему еще эти фотографии сохранились у нас в семье? — Говоря, Тивари изучал рамку сзади. — Может быть, вы попробуете? — спросил он, протягивая снимок Найту. — Мои пальцы уже не такие сильные и уверенные, как прежде.

    Отогнув два зажима, Томас вытряхнул из рамки кусок картона, обклеенный черным бархатом. На одной фотографии сзади ничего не было, но на другой сохранилась выцветшая надпись, сделанная карандашом: «Monsieur Etienne Tivary avec son ami, Captain Jeremy Blackstone, Janvier 1918».[36]

    Томас узнал улыбающегося англичанина. Это же самое лицо смотрело на него с написанного маслом портрета, висящего над камином в гостиной Даниэллы Блэкстоун. Теперь он знал историю пропавшей пьесы, то, как она попала во Францию, а через триста лет вернулась в Англию. Круг наконец замкнулся.

    Глава 57

    Конечно, полной уверенности у него не было, но все же Томасу казалось, что он наконец вырвался вперед, обогнав в том числе и тех, кто раньше его вышел на подвалы «Демье», поскольку эти люди по-прежнему считали, что пьеса там. Найт понятия не имел, каким образом дед Даниэллы Блэкстоун впервые увидел утерянную пьесу и почему он в конце концов забрал ее к себе домой, в Англию. Был ли это дар от семейства Тивари, возвращение работы классика английской литературы на родину через человека, которого они успели близко узнать и полюбить? Или же британский офицер попросту спер книгу? Томас не мог это сказать, а поскольку всех свидетелей тех далеких событий уже не осталось в живых, было сомнительно, что данный вопрос когда-либо получит определенный ответ.

    Найт позвонил Куми с телефона цвета слоновой кости, стоявшего в кабинете Тивари, чтобы сообщить ей, что возвращается в Англию. Она может приезжать к нему туда, если считает, что перенесет дальнюю дорогу.

    — Я посплю в самолете, — сказала Куми. — Если честно, уже с нетерпением жду этого. Бокал вина. Тишина. Два-три совершенно глупых фильма. Все будет замечательно.

    — Я могу встретить тебя в аэропорту.

    — Лечу с пересадкой до Бирмингема. Сейчас сообщу тебе все подробности.

    Положив трубку, Томас дал Тивари координаты пансиона в Кенильуорте, после чего вернулся к себе в гостиницу. Возможно, в какой-то момент местная полиция захочет с ним поговорить, но пока что она не знала его имени. Найт не мог рассказать ничего существенного, поэтому ему хотелось надеяться, что он успеет вернуться в Англию до того, как о нем начнут спрашивать. Позвонив Полински, Томас оставил краткое изложение того, что с ним случилось, в ящике речевой почты, радуясь тому, что ему не пришлось выслушивать ее скептические замечания.

    Найт не знал, как относиться к Тивари. Французский винодел произвел на него впечатление порядочного человека, который, быть может, даже чересчур доверял другим. Всего каких-нибудь пару часов назад такое показалось бы ему немыслимым. По словам Тивари, за Томасом гнались лишь потому, что подозревали его в промышленном шпионаже. Однако то обстоятельство, что Найта преследовали люди Тивари, обеспечило ему алиби в убийстве Грешэма. Как только стало очевидно, что Томас не работает на конкурентов, производитель шампанского полностью потерял к нему интерес.

    Вероятно, никто не хочет усугублять убийство одного американца обвинениями в нападении на другого…

    Да, это тоже. Томас рассудил, что ему следовало бы рассказать все местной полиции, но его слишком сильно тянуло назад, в Кенильуорт. Он не мог вынести мысль о том, что придется сидеть в каком-то местном полицейском участке, стараясь на деревянном французском объяснить историю пропавшей пьесы и двух убийств, совершенных в Чикаго. Найт поговорит с британской полицией, и Полински, конечно же, очень захочется на него наорать, но с этим можно будет разобраться позже. Пока что Томас мчался вперед. Его мысли крутились почти так же быстро, как колеса взятого напрокат «пежо», который вез его в Кале, к Ла-Маншу. В дороге Найт думал о Тивари, вспоминал его умные, лучащиеся глаза, старомодное обаяние, и ему хотелось верить, что этот человек на самом деле такой, каким кажется. Разумеется, демонстрация наполовину пустой папки могла быть лишь спектаклем, направленным на то, чтобы пустить Томаса по ложному пути, а утерянная пьеса Шекспира на самом деле преспокойно лежала в сейфе, где ее и оставили.

    Но в таком случае зачем вообще показывать папку? Тивари ничего не выиграл, предъявив новые свидетельства того, что пьеса действительно когда-то находилась в его семье. Если она не объявится где-нибудь в другом месте, то папка рано или поздно неизбежно приведет Томаса или кого-то еще обратно в замок Демье. Конечно, быть может, Тивари просто пытался выиграть время, уверенный в том, что сумеет обналичить свою тайну до того, как Найт вернется…

    Если, возможно, вероятно…

    Мысли крутились у Томаса в голове, вопросы гонялись друг за другом, разветвлялись на новые, как тоннели в подвалах «Демье». Но он не убирал ноги с педали газа, поскольку нутром был уверен, что пьеса покинула страну, где жили ее вымышленные персонажи, и вернулась на родину автора. Про Даниэллу Блэкстоун можно было сказать многое, но нужно оказаться полной дурой, чтобы заявлять об обладании книгой, точное местонахождение которой неизвестно. Ее дед привез утерянную пьесу домой. Иного не могло быть.

    Мимо мелькали дорожные указатели с названиями населенных пунктов. Везде, где Томас сворачивал с автострады, он замечал военные мемориалы. Они были повсюду. Ему уже приходилось видеть целые поля каменных крестов и звезд, но эти местные памятники обладали ничуть не менее сильным воздействием, по крайней мере, после того, как становилось понятно, до чего же их много. В первом сражении на Марне англо-французские войска одержали знаменитую победу, остановили германское наступление недалеко от Парижа. Отчасти это произошло благодаря шестистам реквизированным машинам парижского такси, которые перевезли на фронт десятки тысяч солдат. В ходе битвы погибло пятьсот с лишним тысяч человек, почти в десять раз больше, чем Соединенные Штаты потеряли за всю Вьетнамскую войну. Каким бы огромным, выходящим за рамки человеческого воображения ни казалось данное число, на самом деле это было лишь начало. Сражение на Марне настолько истощило силы обеих сторон, что после него они смогли только зарыться в окопы и в течение следующих четырех лет заваливать друг друга снарядами вдоль всей линии почти неподвижного фронта. Солдаты месяцами сидели в окопах, кишащих крысами и заразными болезнями, нередко затопленных водой, в ожидании того, когда неприятель выпустит на них отравляющие газы или обрушит тысячи фугасных снарядов. Потом начиналось наступление, солдаты взбирались на стенки окопов в противогазах, с винтовками с примкнутыми штыками, под кинжальный огонь вражеских пулеметов. Это был такой ад, какой только мог представить себе Томас.

    Он думал о Генрихе V, который, переодевшись, обходил свои войска накануне битвы при Азенкуре и выслушивал горькую правду солдат, обдумывающих свою судьбу. Они считали, что даже смерть будет не напрасна, если погибнуть придется за правду.

    «Да, но если дело короля несправедливое, с него за это взыщется, да еще как. Ведь в Судный день все ноги, руки, головы, отрубленные в сражении, соберутся вместе и возопиют: „Мы погибли там-то!“, и одни будут проклинать судьбу, другие призывать врача, третьи — своих жен, что остались дома в нищете, четвертые горевать о невыплаченных долгах, пятые — о своих осиротевших маленьких детях…»[37] — говорил один из них.

    Это была просто ужасная речь.

    Томас снова подумал о Бене Уильямсе, мечтавшем стать учителем, и ему захотелось положить цветы в память о нем у одного из монументов солдатам, павшим до него.

    Он этого не сделал. Найт продолжал ехать вперед.

    У него в сознании ослепительной фотовспышкой горело воспоминание об окровавленном теле Грешэма в подземелье, не исчезала пугающая убежденность в том, что люди Тивари спасли его самого от такой же участи. Кто-то прятался в этих каменных проходах. Этот человек шел по тому же следу, что и Томас, и готов был убить ради того, чтобы получить пьесу или сохранить ее в тайне.

    Эта странная мысль витала на задворках сознания Томаса вот уже несколько дней. Сначала он исходил из предположения, что убийца или убийцы стремятся заполучить «Плодотворные усилия любви», что имело определенный смысл, пусть и жестокий. Кто-то хотел разыскать утерянную пьесу, потому что обнародование этого открытия должно было сделать их богатыми или знаменитыми. Книга имела огромную культурную, историческую и финансовую ценность. Если ее страницы были также способны творить карьеру, делать первооткрывателя светочем в своей области, то значение этого раритета просто не поддавалось осмыслению. Однако теперь тот, кто предъявит пьесу, сразу же станет главным подозреваемым в трех убийствах. Так что, возможно, на самом деле речь шла не о том, что кто-то пытался повторить то, что задумала Блэкстоун…

    Не отрывая взгляда от дороги, Томас ехал на север.

    Сохранить пьесу в тайне…

    Эта мысль пустила корни, и весь мир сместился, словно Томас забрел в комнату с зеркальными стенами или, что еще страшнее, только что из нее вышел. Кто-то стремился не допустить, чтобы пьесу обнаружили, хотел, чтобы она оставалась спрятана от людских глаз, и не потому, что он ею уже обладал.

    Так почему же? Что могло заставить кого-то забыть о богатстве и славе, которые должна была принести утерянная рукопись, и любыми способами добиваться того, чтобы она и дальше пребывала в забвении? Стремление сохранить подобное сокровище погребенным Томас мог объяснить только тем, что говорилось в самом тексте. Но чем могла пьеса Шекспира напугать кого-то настолько, что этот человек пошел на убийство, лишь бы заставить ее замолчать?

    Глава 58

    Томас зажал ладонью свободное ухо, чтобы заглушить шум транспорта, и сказал в телефон:

    — Это Томас Найт. Ты занята?

    — Я вожу студентов по Чичен-Ице, — ответила Дебора. — Если честно, небольшой перерыв мне не помешает. Как у вас дела?

    Томас рассказал об операции, о том, что, но крайней мере пока, все выглядит обнадеживающим.

    — Хорошо, — просто сказала Дебора.

    — Но я хотел кое о чем тебя спросить.

    — Валяй.

    — Ты мне говорила, что много лет назад поспорила с преподавателем литературы относительно авторства пьес Шекспира, — сказал Томас. — Не помнишь, в чем была суть вашего спора?

    — Помню, но есть много специалистов, которые объяснят это куда более квалифицированно, чем я.

    — Давай скажем так: в настоящий момент я не знаю, могу ли доверять всем этим людям, — ответил Томас. — В деле с утерянной пьесой каждому шекспироведу есть что приобрести или потерять. Поэтому просто расскажи то, что помнишь.

    — Ладно. Но это мой коронный номер. Я к нему прибегаю, когда хочу произвести впечатление на каком-нибудь званом приеме. Так что отнесись к нему с изрядной долей скептицизма и прими во внимание, что я пытаюсь чревовещать за своего преподавателя.

    — Давай выкладывай, — сказал Томас, переходя на крик, поскольку мимо прокатилась тяжелая фура, гудя клаксоном.

    — Я прочитала книгу о некоем графе Оксфордском, жившем в семнадцатом веке, — начала Дебора. — Эдварде де Вере. В те дни он считался самым вероятным кандидатом на авторство пьес Шекспира. Его сторонники называют себя оксфордианцами.

    — Верно.

    — Ты ведь у нас поклонник «Западного крыла», так? — спросила Дебора.

    — Что?

    — Фильм «Западное крыло». Мартин Шин. Ты его смотрел, когда я навещала тебя в больнице.

    — Ну да. Точно.

    — Что ты подумал бы, если бы я сказана, что человек, который написал сценарий…

    — Аарон Соркин, — перебил ее Томас.

    — Совершенно верно, Аарон Соркин, — согласилась Дебора. — Так вот, он якобы просто не мог придумать такой сюжет, потому что никогда даже близко не подходил к Белому дому и не имел никакого опыта в политике и юриспруденции? Допустим, я конкретно продемонстрировала бы, что многие эпизоды, вроде бы написанные им, показывают реальные события. В них принимали участие настоящие люди, которых Соркин просто не мог знать, представители администрации Ричарда Никсона?

    Томас крепче прижал телефон к уху и спросил:

    — Так кто же написал все это?

    — Единственный человек, который обладал нужными связями, знал, как работает правительство, подноготную всех тех, кто выведен в сценарии, это бывший президент Ричард Никсон собственной персоной.

    — Подожди! К тому времени как телесериал вышел в эфир, Никсона уже не было в живых.

    — Вот в чем гениальный ход. Никсон не мог допустить, чтобы стало известно о его контактах с телевидением, особенно потому, что он собирался раскрыть правду о своих бывших коллегах, поэтому сценарий был написан тайно. Он получил гонорар вперед, но в контракте было четко прописано, что сериал сможет выйти в эфир только после его смерти.

    — Но… — Томас тряхнул головой. — Извини. Это просто безумие.

    — Совершенно верно, — согласилась Дебора. — Но примерно таковы доводы оксфордианцев относительно авторства Шекспира. За всем этим стоит плохое знание истории, оригинальных текстов, высокомерие, бредовые теории заговоров и желание заявить о себе. На мой взгляд, тут нет ни крупицы здравого смысла, и я не думаю, что одна-единственная новая пьеса могла бы что-либо изменить.

    — Так говорил твой преподаватель литературы?

    — Он воспользовался другой аналогией, но суть была той же самой.

    — Очень хорошо, — сказал Томас, поражаясь, как все встает на свои места.

    — В течение многих лет я могла оттачивать эту историю на спонсорах музея, — заметила Дебора.

    — Спасибо, — поблагодарил ее Томас. — Ты мне очень помогла. Послушай, извини, но мне нужно бежать.

    — Держи меня в курсе, — напутствовала его Дебора. — Я имею в виду, насчет другого.

    — Обязательно. Мы с Куми встречаемся в Англии. Она прилетает ко мне. Сама так решила.

    — Вот и отлично. Ладно, пожелай мне удачи.

    — В чем?

    — В этих раскопках. Сегодня я последний день играю роль экскурсовода. Завтра нам предстоит завершить изучение места, после чего мы начнем копать. Очень скоро выяснится, смыслю ли я хоть что-нибудь в том, чем занимаюсь.

    — У тебя все будет замечательно.

    — Будем надеяться. Ладно, пока. Да, Томас!..

    — Что?

    — Береги себя, хорошо?

    — Хорошо.

    Окончив разговор, Найт поехал на железнодорожный вокзал, где выяснил, что с предыдущим поездом произошла какая-то заминка, повлекшая за собой серьезные задержки в расписании. Если он не готов ждать целые сутки, ему лучше переправиться на пароме в Дувр и уже оттуда добираться в Лондон на поезде. Томас ругался, извергал проклятия, но на кассира это не произвело никакого впечатления.

    — Мсье, тут я ничего не могу поделать. Так что выбирайте. Ждать или садиться на паром. Что вы хотите?

    Томас выбрал паром.

    День был солнечный, и море оставалось настолько спокойным, что он едва ощущал качку. Найт ожидал увидеть что-нибудь небольшое, но это был огромный паром, куда машины заезжали своим ходом. На борту находились сотни пассажиров. Повсюду резвились ребятишки, бегали по палубам и толпились вокруг игровых приставок, которые пищали и мигали лампочками. Оравы порозовевших на солнце англичан, увешанных сумками с вином и сыром, стояли в очередях в магазины беспошлинной торговли. Паром казался чем-то средним между списанным круизным лайнером и второразрядным торговым центром. Томас, усталый и раздраженный, бежал от всего этого по металлическим трапам, через массивные двери, пока наконец не оказался на верхней палубе.

    Вдохнув полной грудью морской воздух, он несколько успокоился и направился на нос судна. Там не было ни души. Над головой с криками кружили чайки, паря в порывах на удивление сильного ветра, и Найт ощутил в воздухе привкус соли. Было довольно прохладно, но Томас не представлял себе, как у кого-то могло возникнуть желание оставаться в трюме. Паром только вышел из порта, а впереди уже виднелись белые скалы английского берега. Все путешествие составляло чуть больше двадцати миль.

    Найт подумал, как же странно, что такое небольшое расстояние могло обеспечить столь значительное различие в языке и обычаях, создать заметную отчужденность. Американцу, для которого значительно большие расстояния создают отличия лишь в нюансах, это было странно вдвойне. Томас подумал о маленьких американских городах, разбросанных по Югу и Среднему Западу, с одинаковыми торговыми центрами и «Макдоналдсами», и у него мелькнула мысль, что когда-нибудь отличия вообще сотрутся полностью. В Европе расползающаяся урбанизация вынуждена была обходить стороной хотя бы древние замки и церкви. В Штатах же это была самая настоящая болезнь, которая распространялась по всей стране, заражая все вокруг, пожирая подобно…

    Раковой опухоли?

    Порыв ветра прогнал эту мысль. Томас повернулся и увидел одинокую фигуру, медленно идущую вдоль леерного ограждения. Это была Джулия Макбрайд.

    Глава 59

    Она его не видела. Томас был в этом уверен, но больше ничего не мог сказать. Быстро пройдя по палубе, он юркнул в первую попавшуюся дверь.

    — Прошу прощения, сэр, но это закрытый клуб. Пропуск у вас с собой?

    Какое-то мгновение Найт не обращал внимания на служительницу, наблюдая в иллюминатор, как Джулия прошла мимо, даже не взглянув в его сторону.

    — Наверное, я забыл его в машине, — сказал он.

    — Боюсь, без пропуска вам здесь оставаться нельзя, — заявила англичанка лет тридцати с жесткими, воинственными глазами.

    На ней был кричащий форменный костюм. Обилие косметики придавало ей сходство с манекеном в витрине, а в черных волосах сверкали золотистые пряди.

    — Хорошо, — согласился Томас. — Вы можете подождать одну секунду? Кажется, меня укачало.

    Служительница взглянула на Томаса с таким омерзением, словно его уже вырвало ей на туфли, и предложила:

    — Быть может, вам лучше пойти в туалет.

    — Быть может, вам лучше не трогать меня минутку.

    Он тянул время, но его выводило из себя то, как обращалась с ним эта особа.

    «В конце концов, она ведь не знает, что на самом деле меня не укачало», — мелькнула у него мысль.

    — Прошу прощения, сэр, — решительно произнесла служительница, и теперь ее вежливость ощетинилась острыми иглами. — Но если пропуска у вас нет…

    — …путь в Валгаллу мне закрыт, — закончил за нее Томас. — Я все понял. Ухожу. Через секунду. Просто я должен убедиться в том, что смогу идти без того… — Он схватился за живот.

    — Даю вам одну минуту, — сказала служительница, пятясь назад с гримасой отвращения. — Но швабры у меня здесь нет. Если собираетесь блевануть, лучше выйдите за дверь.

    — Вы просто образец великодушия и сострадания, — заметил Томас, разворачиваясь к двери.

    Выглянув в иллюминатор, он убедился в том, что Джулии Макбрайд поблизости не видно.

    Теперь у него возник новый вопрос. Могли ли шаги, которые он слышал в подвале, крадущаяся походка, перемежавшаяся с уверенной позвякивающей поступью Грешэма, принадлежать женщине?

    Глава 60

    Больше Томас Джулию не видел ни на палубе, ни в ресторане, ни в пункте обмена валюты, ни в очередях, которые начали выстраиваться на автомобильной палубе за двадцать минут до прихода в порт. Не появилась она ни на железнодорожном вокзале, ни у стойки агентства проката машин. Джулия Макбрайд исчезла.

    Томас не знал, что заявил бы ей, если бы она его увидела, и что скажет при следующей встрече. Быть может, это было случайное совпадение, но он почему-то так не считал, и все возможные объяснения, пришедшие ему на ум, вселяли тревогу, каждое по-своему.

    Найт с ужасом думал о том, что ему придется снова зависеть от автобусов и поездов. Возможно, Англия страна небольшая, но она густо населена, и задача добраться из пункта «А» в пункт «Б» может оказаться чрезвычайно сложной, если оба они не являются крупными городами. Поэтому Томас снова взял напрокат машину и осознал то, как все будет необычно, только тогда, когда открыл водительскую дверь и обнаружил, что это место пассажира.

    «Ездить по левой стороне, — подумал он. — Насколько это будет трудно?»

    Дело оказалось весьма непростым. Найт ездил на велосипеде в Японии, где также левостороннее движение, однако там экзамен по вождению славится своей необычайно сложной письменной частью, что весьма действенно отсекает всех иностранцев. Многие полагают, будто это делается сознательно. Томасу пришлось быть особенно внимательным на всех перекрестках, и вдвойне на тех многочисленных, с круговым движением, где все остальные водители, похоже, прекрасно представляли себе, куда ехать, и перестраивались из ряда в ряд, помигав указателями поворота. Томас же катался по два-три круга, прежде чем сворачивал туда, куда нужно, двигаясь к съезду поперек транспортного потока под недовольные сигналы других машин.

    Машина, которую он взял напрокат, была маленькая, но полосы движения все равно казались Найту слишком узкими. Ему приходилось постоянно следить за тем, чтобы успеть увернуться от грузовиков и междугородных автобусов, с ревом проносящихся мимо всего в каких-нибудь нескольких дюймах. После двадцати минут за рулем Томас устал от постоянного напряжения и перестроился в крайний левый ряд, пытаясь избежать хотя бы самого худшего. Все же он постоянно оказывался на пути тех, кто хотел свернуть с шоссе, поэтому вписался в средний ряд и, стараясь не обращать внимание на происходящее вокруг, надавил на педаль газа.

    Свернув с шоссе М-25, Томас направился на север по М-40. Под Оксфордом он увидел дорожный знак с неопределенным словом «Услуги» и остановился, чтобы перекусить, воспользоваться туалетом и позвонить.

    — Констебль Робсон слушает.

    — Это Томас Найт. Я говорил с вами после того, как на меня напали в развалинах замка.

    — Ах да, — ответил полицейский. — Осада замка Кенильуорт. Разве я мог вас забыть!..

    — Я уже рассказал вам кое-что о том, чем занимался здесь, — продолжал Томас. — Теперь мне хотелось бы сообщить кое-что еще.

    — Хорошо, — сказал Робсон. — Надеюсь, ваш рассказ не будет слишком долгим, потому что я тут как раз собирался перекусить…

    — Закажите пиццу, — предложил Томас.

    Он рассказал Робсону о своем посещении подвалов «Демье» и о том, что там произошло, затем назвал контактный телефон Полински в Чикаго и предложил констеблю обратиться в Интерпол или куда-то еще, чтобы связаться с французской полицией.

    — Хорошо, — бесстрастным тоном ответил Робсон. — Послушайте, мистер Найт, этот ваш рассказ, он очень странный…

    — Почему бы вам не заказать пиццу? Я свяжусь с вами попозже, а вы тем временем сами кое-куда позвоните.

    — Неплохо придумано, — согласился Робсон.

    Оба понимали, что он должен проверить рассказ Томаса и убедиться в том, что ему не приходится иметь дело с законченным сумасшедшим.

    Томас купил яблоко и головку белого чеддера. Как он уже успел убедиться, англичане знают толк в сыре, о чем Найт и сказал кассирше.

    — Это место недалеко отсюда, — ответила та.

    — Какое именно?

    — Чеддер-Гордж. Где делают этот сыр.

    — Вот как, — пробормотал Томас.

    Ему никогда не приходило в голову, что этот сорт сыра получил название по месту, где его делают.

    — Хороший он там, да?

    — Наверное, — пожала плечами девушка. — Сама я сыр не ем. У меня от него газы.

    Томас перезвонил Робсону через полчаса. Голос полицейского оставался тем же самым, но в том, как его слушали, Найт ощутил новый уровень серьезности. Робсон, конечно же, поинтересовался событиями в Эперне. Взамен за свои известия Томас попросил только одно: дать ему домашний адрес Эльсбет Черч, бессменного соавтора Даниэллы Блэкстоун.

    Когда листок с адресом был у него в кармане, Найт дал Робсону слово встретиться с ним, когда вернется в Кенильуорт. Затем он купил новую дорожную карту и вернулся к машине.

    Эльсбет Черч жила к югу от Стратфорда, неподалеку от шоссе М-4, между Ньюбери и Хангерфордом. Эта местность в настоящий момент входила в графство Оксфордшир, но называлась Беркширским Даунсом. Дом Эльсбет Черч, зажиточный, но без показной роскоши, стоял на окраине деревни под названием Хэмстед-Маршалл. Это был сельский коттедж, какой можно встретить только в Англии, каменный, с ползущим по стенам плющом, с шиферной крышей и садиком с дикорастущими, но очень живописными цветами. Окна были маленькие, в свинцовых переплетах. За постройкой начиналась лужайка, спускавшаяся к ручью, на берегу которого рос огромный кедр, облюбованный дикими голубями. Дом с открытки или с коробки шоколада.

    Робсон сказал, что Черч развелась со своим извергом-мужем, как только стала финансово независимой. Детей у нее не было. В отличие от Даниэллы со своим управляющим, она жила одна.

    Когда Томас позвонил в дверь, ему никто не ответил. Подождав, он попробовал еще раз, но с тем же результатом. До соседнего дома, расположенного ближе к дороге, было ярдов двести. Оглянувшись, Найт увидел, как в окне второго этажа дернулась тюлевая занавеска. Кто-то за ним наблюдал. Он подумал было о том, чтобы сходить туда, но затем рассудил, что обитатели этих мест вряд ли охотно рассказывают незнакомцам о своих соседях. Вернувшись в деревню, Томас выехал назад на шоссе и, проехав на север, нашел паб под названием «Зеленый человек».

    Небо затянуло тучами, и быстро похолодало. Кутаясь в легкую куртку, Найт вошел внутрь, устроился у стойки и заказал пинту лучшего пива.

    В отличие от Стратфорда и Кенильуорта, здесь американцы были в диковинку. Томас быстро оказался втянут в шутливый спор с барменом относительно сравнительных достоинств крикета и бейсбола и того, что за океаном испоганили слово «футбол».

    — Я хочу сказать, вы ведь даже не играете ногами, правда? — искренне развеселившись, говорил бармен. — Так при чем тут футбол?[38] А эти постоянные остановки и старты, чтобы выкатывать ваших чудовищ весом по полтонны каждое на поле! Я хочу сказать, признайтесь, ваши ребята не продержатся и пяти минут в регби или в настоящем футболе, если уж об этом зашла речь, когда им нельзя будет каждые тридцать секунд выходить за бровку и присаживаться, попивая прохладительные напитки. В перерыв они дышат кислородом. Зачем?! Раз в воздухе кислорода недостаточно, тут что-то не так, ведь правда?..

    И так далее, и в том же духе. Томас терпел, улыбался, пожимал плечами, время от времени отвечал неизбежными напоминаниями о нулевых ничьих в футболе, о непостижимых правилах крикета и о провале английской сборной, не сумевшей попасть на чемпионат Европы, что как раз оставалось главной темой спортивных разделов всех газет. Все выглядело достаточно добродушно, скорее как повод помериться остроумием, чем действительно принципиальные разногласия. Бармен, поджарый мужчина средних лет, имел привычку отворачиваться от собеседника и не улыбаться своим собственным шуткам. В конце концов разговор перешел на другие темы: как живется в этих краях и почему бармен втайне мечтает когда-нибудь перебраться во Флориду. По его словам, здесь ловить было нечего. Вся молодежь удирает в город. Фермы умирают. Даже туристы сюда не заглядывают.

    Все это аккуратно подвело к расспросам о том, чем здесь занимается Томас, на что последовала чуть подправленная версия легенды о статье для журнала, которую Найт уже излагал управляющему Даниэллы Блэкстоун.

    — Я договорился о встрече с Эльсбет Черч, но, похоже, произошла какая-то нестыковка, потому что дома ее не оказалось.

    — Наверное, перепутала день, — предположил бармен. — В последнее время она стала забывчивой.

    — Вот как? А я полагал, в писательском дуэте именно ей принадлежал мозг.

    — Так многие считают, — признался бармен. — Но если хотите знать, Эльсбет Черч всегда была с причудами, и с годами стало только хуже. Конечно, выдумывает она свои книги неплохо, но сколько бы денег у нее ни было, все равно женщина не смогла наладить свою жизнь. Впрочем, ей все равно. Который сейчас час? — Он взглянул на часы. — В это время она должна быть в старом доме, если находится в городе и не идет дождь. Должна там быть.

    — Где?

    — В особняке Хэмстед-Маршалл-Парк.

    — Вы можете объяснить, как туда добраться?

    — Поскольку я прожил здесь всю свою жизнь, наверное, уж как-нибудь растолкую, — с сухой, словно песок, улыбкой ответил бармен, затем пожал плечами, закатил глаза и загадочно добавил: — А вот найдете вы дом или нет, это уже ваша забота, приятель.

    Глава 61

    Томас недоуменно покрутил в руках салфетку, на которой бармен записал адрес. Он ничего не понимал, приехал туда, где должен был находиться особняк, но ничего здесь не увидел. Дорога проходила через открытые поля с растущими кое-где деревьями. Найт встретил церковь, несколько ферм, но ничего такого, что заслуживало бы громкий титул «особняк Хэмстед-Маршалл-Парк». Дождь еще не хлестал, но должен был вот-вот начаться, и быстро смеркалось. Томас чувствовал, что если не найдет дом в самое ближайшее время, то не разыщет его вообще.

    Дважды проехав по указанному отрезку дороги, он остановился и вышел из машины. Похолодало, задул пронизывающий ветер. Найт пришел к выводу, что ищет нечто похожее на дом Блэкстоун, величественный особняк на просторном участке земли. Здесь не было ничего подобного.

    Томас оставил машину у церкви, небольшого каменного строения с квадратной башней, вероятно возведенного в Средневековье, но с тех пор неоднократно переделанного. Он прошел через двор, надеясь встретить здесь кого-нибудь, кто направит его в нужную сторону. Там никого не было.

    Найт обошел древнее кладбище с покосившимися, источенными непогодой надгробиями и всмотрелся в раскинувшееся за ним поле, ища что-нибудь похожее на особняк, но тут его внимание привлекло нечто странное. Прямо посреди неровного поля, заросшего пучками травы, стояли два высоких кирпичных столба с выложенными внутри нишами, увенчанных каменными вагами. Сорняки пустили корни в кладке и спутанными зарослями торчали из урн наверху. Больше всего на свете эти столбы напоминали опоры ворот, которых не было, как и стен, и вообще ничего внутри.

    Томас направился к столбам.

    На земле лежал желтый цветок. Сперва Томас подумал было, что тот здесь растет, однако стебель был сломан, как будто цветок бросили. В нескольких шагах валялся другой. Найт сам не мог сказать, почему эти цветы его встревожили.

    Он осторожно двинулся по неровной земле, чувствуя, как первые капли дождя, упавшие с серого неба, стекают по его щекам. Приблизившись к столбам, Томас еще больше убедился в том, что здесь когда-то были ворота, однако на этом открытом пустыре они казались совершенно чуждыми, словно монолиты древнего каменного круга, выросшие из самой земли. Он огляделся. Дождь усилился, все вокруг выглядело угрюмым и пустынным. Найт вошел в ворота — если только было куда входить — и снова огляделся вокруг, словно ожидая увидеть внезапно возникшее перед ним здание, подобное призрачному сооружению из сказки или рассказа про привидения. Но ничего не появилось. Холодный дождь стал еще сильнее, и Томас начал подумывать о том, чтобы вернуться к машине. Он, конечно же, попал не туда, куда нужно. Тут снова были цветы, срезанные и беспорядочно разбросанные по земле или принесенные ветром, свежие, увядшие, полностью высохшие и превратившиеся в ничто, но выросли все они где-то не здесь.

    От этого места веяло чем-то древним и первобытным. Найт поежился и увидел ее.

    Она сидела на корточках на земле, ярдах в двухстах от него, неподвижная, отвернувшись в сторону. Женщина могла запросто сойти за полузакопанный валун, так как сидела совершенно неподвижно, но Томас удивился, как же много времени ему потребовалось, чтобы ее заметить. Это оказалась пожилая дама, хрупкая на вид, с длинными волосами, растрепанными ветром. Найт подошел ближе и разглядел темную куртку, застегнутую на все пуговицы. Повсюду вокруг были разбросаны цветы. Срезанные.

    Глава 62

    «Это кто, худые, дикие, иссохшие, как тень? Как не похожи на жильцов земли!»[39] — подумал Томас, внезапно почувствовав себя Макбетом, наткнувшимся на трех ведьм у пылающего костра.

    Он сделал шаг. Затем еще один. Женщина знала о том, что он рядом. Томас готов был поставить на это свою жизнь. Ее тело насторожилось, напряглось, словно у кролика в открытом ноле.

    — Мисс Черч? — окликнул ее Томас. — Меня зовут Томас Найт. Я хотел с вами поговорить…

    Вдруг она обернулась, и он подумал: «Господи, это же Маргарет!»

    Это была та самая женщина, которую он видел на противоположном берегу реки в Стратфорде. Именно она проклинала Рэндолла Дагенхарта с такой яростью, что напомнила Томасу Маргариту Анжуйскую из ранних исторических хроник Шекспира. Потрясенный, Томас застыл под дождем, разинув рот.

    От ярости, которую Найт видел в этой женщине в прошлый раз, не осталось и следа. Лицо, хотя и отрешенное, было довольно сдержанным.

    Когда женщина заговорила, ее голос прозвучал тихо, но отчетливо, несмотря на ветер и дождь.

    — Что вам нужно?

    — Я разбираюсь в обстоятельствах смерти Даниэллы Блэкстоун, — сказал Томас, запоздало осознав, как выплескивается непрошеная правда. — Точнее, одного своего друга, Дэвида Эсколма, который представлял ее интересы и был убит вскоре после ее гибели.

    — Я ничего об этом не знаю, — чуть ли не мечтательно-равнодушным голосом произнесла дама, отвернулась и уставилась невидящим взором в дождь.

    — Я просто хотел задать вам один-два вопроса, — заявил Найт, но женщина молчала и не шевелилась. — Мисс Черч, извините, если пришел не вовремя, но я приехал из Штатов и не могу долго задерживаться…

    Она сидела совершенно неподвижно, словно монументальные столбы ворот, будто даже не замечала его присутствия.

    — Даниэлла была вашей подругой, — решил подойти с другой стороны Томас. — Вы много лет работали вместе. Почему вы разошлись?

    Женщина ничего не сказала и даже не посмотрела в его сторону.

    — Это я обнаружил ее труп во дворе своего дома, — выпалил Найт, внезапно охваченный злостью. — Я не просил о том, чтобы меня втягивали во все это, не хотел ничего подобного.

    — Она умерла быстро? — спросила Черч, по-прежнему не глядя на него.

    — По-моему, да.

    — Что ж, — пробормотала она. — Наверное, это хоть что-то.

    Женщина резко поднялась на ноги, и Томас увидел, что она совсем не такая старая, как ему сначала показалось. Писательница медленно, но уверенно приблизилась к нему. Найт вспомнил ее ярость, обращенную на Дагенхарта, и был вынужден внутренне собраться, чтобы не шагнуть назад.

    — Я ее не убивала, мистер Найт, хотя мы с Даниэллой спорили по многим вопросам, в первую очередь, разумеется, из-за денег, — сказала она. — Я не хотела ее смерти. Мы с ней ругались, но при этом у нас было много общего.

    — Быть может, мы где-нибудь укроемся от дождя и немного побеседуем? Я мог бы отвезти вас в паб. Давайте поговорим, чего-нибудь выпьем.

    — У меня велосипед.

    — Его можно положить в багажник. Нам надо бы укрыться от дождя.

    Она задумчиво посмотрела на него широко раскрытыми глазами, и Томасу пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвести взгляда. Казалось, рядом с ним находится бык или лисица. Черные глаза женщины были наполнены непостижимым инстинктом, чувством настолько чуждым, что в нем почти не было ничего человеческого.

    — Вы можете отвезти меня домой, — наконец сказала писательница.

    Она прошла мимо Томаса, и он на какое-то мгновение остался стоять на этом глухом пустыре за воротами, один во власти стихии, окруженный срезанными цветами.

    Глава 63

    — Что это было за место? — поинтересовался Найт, как только они отъехали.

    Ему нужно было проявлять крайнюю осторожность в расспросах, и он решил, что эта отправная точка окажется достаточно нейтральной. Томас ощущал присутствие Эльсбет Черч на соседнем сиденье, слишком близко. Она пахла сырой землей и промокшей под дождем одеждой.

    — Здесь был большой загородный особняк. Он сгорел дотла в восемнадцатом столетии.

    — Почему вам нравится тут находиться? — спросил Найт.

    В ее голосе было что-то такое, что действовало ему на нервы, какая-то отрешенная задумчивость, из-за чего он звучал подобно старой грампластинке, сквозь треск и шипение времени. Казалось, на самом деле этой женщины здесь нет.

    «Как Маргарет», — подумал Томас.

    Мстительная французская королева, впервые появившаяся у Шекспира в первой части «Короля Генриха VI», все еще извергала проклятия три пьесы спустя, в «Ричарде III», во время событий, которые произошли уже намного позже смерти ее исторического прообраза. Она держалась лишь благодаря силе своей мстительности и злобы, подобно призраку из работ Сенеки.

    — Я люблю тишину, — заявила Эльсбет Черч, она явно говорила неправду.

    Томас был почти уверен в этом, но она больше ничего не собиралась добавить.

    — Вы с Даниэллой ссорились из-за денег?

    — У нее всегда лучше получалось общаться с людьми, — сказала писательница, по-прежнему задумчивая, но уже более приземленная, осязаемая. — Интервью, встречи с читателями, выступления по телевидению. В Штатах обожали Даниэллу с характерным британским акцентом и старинным родовым особняком. Я ничего не имела против, предпочитала оставаться в тени. Но груз рекламных поездок, необходимость вставать среди ночи, чтобы в прямом эфире давать интервью телеканал, вещающему в шести часовых поясах от нас, постоянные улыбки перед объективами — все это оказалось для Даниэллы чересчур. Точнее, она преисполнилась сознанием собственной значимости, уверовала в то, что делает львиную долю работы.

    — Но в действительности книги писали вы! — воскликнул Томас.

    Эльсбет Черч тихо рассмеялась, и Найт почувствовал, как у него на затылке волосы встают дыбом. Этот язвительный, звериный смешок вырвался из самых глубин ее горла.

    — Да, но для того, чтобы книга стала бестселлером, мало просто ее написать, — продолжат она. — Особенно когда есть знаменитый автор. Даниэлла решила, что для успешных продаж публичный образ гораздо важнее, чем содержание книг. В чем-то она была права. Многие замечательные книги никому не приносят ни гроша, но стоит поместить на обложку фотографию какой-нибудь звезды, издать написанные безымянным «негром» мемуары бывшего телеведущего, спортсмена или политика, и можно грести миллионы.

    Лицо Даниэллы, ее странные, необычные глаза при пересчете на фунты выливались в тысячу слов, а то и больше.

    Томас уже успел забыть глаза Даниэллы Блэкстоун, один зеленый, другой неестественно фиолетовый. Даже в смерти они притягивали к себе внимание. Оставалось только гадать, как они выглядели, когда Даниэлла была жива.

    — Но вы с ней не соглашались, — Найт поежился и стряхнул с себя это воспоминание.

    — Наверное, тут дело пошло на принцип. Полагаю, в смысле рыночного успеха Даниэлла, вероятно, была права. Но я все равно считала, что книга — это в первую очередь то, что в ней есть, слова, составляющие фразы, а не то, как она продается.

    — В итоге вы разошлись, и Даниэлла не смогла больше продать ни одной книги.

    — В этом есть грустная ирония, вы не находите? Рынок ее обожал, но читатели любили также этого двуствольного автора: Блэкстоун и Черч. Издатели толпой устремились к Даниэлле, но, как только увидели, что она написала, разом отпрянули назад, бросили ее на произвол судьбы. «Чересчур рискованно», — сказали они. Печально, особенно если учесть, что Даниэлла рассчитывала на огромный аванс. Услышав о ее смерти, я сначала подумала, что она наложила на себя руки. Даниэлла так жаждала успеха.

    Эльсбет Черч по-прежнему говорила отрешенно, напоминая сомнамбулу или человека, находящегося под действием гипноза, но теперь она уже не казалась Томасу такой странной и чуждой. Быть может, все объяснялось тем, что они находились в машине, а не в пустынном, гнетущем месте. Наверное, он просто начинал к ней привыкать.

    — Даниэлла любила Шекспира? — спросил Найт.

    Черч заколебалась, уставилась на мокрую от дождя дорогу впереди и ответила:

    — Не особенно. А что?

    — Я просто подумал… Понимаете, писательница, живущая совсем рядом со Стратфордом… — Томас недоговорил, но Черч ничего не сказала. — Вам когда-нибудь приходилось слышать о «Плодотворных усилиях любви»? — спросил он.

    — Они утеряны, — ответила Черч.

    — Что вы хотите сказать? — возбужденно встрепенулся Найт.

    — Не «плодотворные», а «бесплодные».[40]

    — Да, — пробормотал Томас. — Я ошибся.

    — Вот мы и приехали, — сказала Черч, когда за пеленой дождя показались размытые очертания каменного коттеджа. — Домой я вас не приглашу.

    Объяснять она ничего не стала, и Найт не смог придумать причины, позволяющей настаивать на своем.

    — Может быть, как-нибудь в другой раз.

    — Не исключено. Будьте добры, откройте отсек.

    Томас недоуменно посмотрел на нее.

    — Отсек, — повторила Черч, снова сверкнув черными глазами. — Мой велосипед.

    — Да, — спохватился Найт. — Багажник. Конечно.

    Он отыскал ручку и услышал, как поднялась крышка багажника. Томас хотел было выйти из машины, но Черч стиснула ему запястье свой сильной тонкой рукой. Он вздрогнул и остался на месте.

    Она, не выпуская его руку, пристально посмотрела ему в лицо и сказала:

    — Я очень самостоятельная женщина. Сама справлюсь.

    — Не сомневаюсь в этом, — пробормотал Томас.

    — Не мокните напрасно под дождем.

    Она развернулась, чтобы выйти из машины, и ее мокрые растрепанные волосы скользнули по лицу Найта.

    Он снова уловил терпкий, звериный аромат и опять подумал:

    «Это кто, худые, дикие, иссохшие, как тень? Как не похожи на жильцов земли!»

    Глава 64

    Купив мощные кусачки, способные перегрызать болты, в магазине «Сделай сам», расположенном в ангаре на Уорик-роуд, Томас вернулся в гостиницу и хорошенько выспался впервые с тех пор, как покинул Штаты.

    На следующее утро он подкрепился неизменным сытным английским завтраком, приготовленным миссис Хьюз, и проверил время прибытия самолета Куми. У него оставалось более чем достаточно времени, чтобы сделать одно дело здесь, в городе, прежде чем ехать в аэропорт встречать Куми. Кусачки по-прежнему лежали в машине. Если повезет, они не потребуются, но, по крайней мере, Найт приготовился ко всему.

    С дороги дом Даниэллы Блэкстоун выглядел в точности таким же, как и прежде. Замок вдалеке выглядел еще более задумчивым, хотя Томас не мог сказать, чем это объясняется — серым, унылым днем или воспоминаниями о предыдущем визите сюда. Машины управляющего нигде не было видно. Найт проехал к стоянке перед замком, оставил автомобиль там и вернулся к дому пешком.

    Массивные кусачки оттягивали хлипкий полиэтиленовый пакет из магазина, поэтому ему приходилось держать их за рукоятки. В ста ярдах от дорожки, ведущей к дому, Томас перелез через каменную стену, миновал деревья, лужайку и подбежал к задней части здания. Скопление кирпичных труб указывало на кухню. Справа от них обнаружились маленькие деревянные дверцы, выкрашенные блестящей зеленой краской: люк для загрузки угля. Как и следовало ожидать, он оказался заперт на навесной замок, заржавевший намертво. Вряд ли теперь его можно было бы отпереть и ключом.

    Кусачки перегрызли стальное ушко в два приема. Перехватив инструмент, Томас проделал то же самое с другой стороны. Перед тем как открыть люк, он огляделся вокруг, сознавая, что прямо сейчас переступил грань, отделяющую любопытство, пусть даже грубое и назойливое, от преступления.

    «Так что уж лучше пусть твое предположение окажется верным», — подумал Найт, допуская очевидное преувеличение.

    Ему не просто требовались какие-то улики для доказательства своей теории. У него просто не было таковой. Имелось только подсознательное ощущение того, что он упустил что-то важное, которое не имело никакого отношения к твердой уверенности.

    Люк со скрипом открылся. Внутри было темно и пахло заплесневелой сыростью. Снаружи маленькая дверца находилась на уровне земли, но до пола погреба было по крайней мере футов шесть. Томас пролез ногами вперед, спустился как мог вниз, постарался прикрыть за собой дверцы и спрыгнул на пол, оставив кусачки на улице.

    Стряхнув угольную пыль с ладоней, он поднял взгляд на предательскую щель между дверцами. Если человек, знакомый с домом, зайдет с этой стороны, то сразу же увидит, что люк открыт. Найт огляделся, ища, чем бы стянуть дверцы между собой, затем решил, что ему все равно не удастся закрыть люк должным образом, не запирая его снаружи, и поднялся по каменной лестнице на кухню.

    Дверь в кабинет оказалась не заперта, и Томас испытал необъяснимое облегчение, поняв, что ему не придется ее взламывать, как будто теперь его преступление становилось не столь тяжким. На стене висела доска с крючками для ключей. Они были без бирок, но Найт знал, какой именно ему нужен. Подобно почти всем остальным, этот был большой, старинный, потемневший от долгого безделья.

    «Комната мисс Алисы», — мысленно услышал Томас голос управляющего.

    Он задержался в гостиной перед портретом Джереми Блэкстоуна в мундире времен Первой мировой войны, с уверенной и, как теперь показалось Найту, вызывающе оптимистичной улыбкой на лице. Затем Томас быстро поднялся на два пролета к двери, за которой находилась комната в башенке, запертая во время его предыдущего посещения.

    Ключ с трудом, но все же провернулся. Шагнув в комнату, Томас прикрыл за собой дверь.

    Он сам не мог сказать точно, что ожидал увидеть. Вероятно, какое-нибудь святилище в духе мисс Хевишэм,[41] покрытое пылью и затянутое паутиной, но это определенно было нечто совсем другое.

    Комната оказалась светлой, просторной, начисто лишенной пыли. Окна с трех сторон с довольно приличной высоты смотрели на поля. Башенка больше подходила особняку XIX века, но здесь, конечно же, располагалась комната подростка, сохранившая свой вид с 1982 года. К двери кнопками была приколота майка сборной Англии по футболу, белая с синими и красными полосками на плечах. Рядом висела листовка с приглашением принять участие в антивоенной манифестации, которая должна состояться восемнадцатого мая в Рединге. Здесь были и другие политические плакаты: «Долой Тэтчер» и еще один, с символом мира и призывом «За ядерное разоружение». Войной, о которой шла речь, судя по статье из «Гардиан» за июнь того же года, отмечавшей ее окончание, являлся фолклендский конфликт.

    Казалось, в этой комнате время остановило свой бег. Еще в одной газетной заметке от десятого июля сообщалось о том, как одному безработному ирландцу удалось проникнуть в Букингемский дворец, пробраться в покои королевы и беседовать с ней в течение десяти минут, пока не была поднята тревога. На почетном месте, над изголовьем кровати, висел плакат с обложкой альбома «Английское поселение» группы «ХТС», с довольно схематичным изображением животного — лошади? — белоснежного на сочно-зеленом фоне. Томас внимательно посмотрел на него, вспоминая увлечение Эсколма данной группой и то, что компакт-диск с этими самыми записями он видел в гостиничном номере, на тот момент уверенный в том, что там живет Дэвид.

    Однако это был номер не Эсколма, а Даниэллы Блэкстоун, и компакт-диск определенно принадлежал ей — память о дочери, которую она постоянно носила с собой. Найт поймал себя на том, что старается не шуметь, но не потому, что прислушивался, чтобы не пропустить возвращение управляющего, а просто из уважения. Обыденность этой комнаты — плюшевые игрушки на кровати, давно вышедшая из моды одежда в открытом гардеробе, груды детской бижутерии на туалетном столике — заставляла его чувствовать себя грабителем, вторгшимся в святая святых, чего не было даже тогда, когда он перекусывал замок угольного люка.

    Однако ему предстояло совершить еще одно осквернение. Томас понял это, как только вошел в комнату, но решил сначала осмотрелся вокруг, словно надеясь, что стены избавят его от этой необходимости. Он склонился к фотографии, висящей над письменным столом: пять девочек вместе. В середине группы, он в этом практически не сомневался, стояла Алиса Блэкстоун. У нее были необычные фиолетовые глаза матери, но только одинаковые. В аристократическом профиле, который мог бы быть, но не был холодным и жестким, чувствовались зачатки высокомерия. Алиса смеялась, обнимая подруг. У Томаса мелькнула мысль, сколько ей еще оставалось жить после того, как была сделана эта фотография.

    На мгновение он представил себе, как эта девочка, а может быть, и подруги, вместе с которыми она была снята, пытаются выбраться из актового зала школы, заполненного удушливым дымом, но Найт тотчас же прогнал этот образ и склонился над дневником, лежащим у кровати.

    Закрыв глаза, Томас глубоко вздохнул, прошептал:

    — Извини… — раскрыл дневник и начал читать.

    Глава 65

    Томас отложил тетрадку, просмотрев записи за первые тридцать дней того года, а затем за июнь, резко обрывающиеся на шестнадцатом числе. Конец тетради остался чистым. Найт сидел в полной тишине в кресле за письменным столом и к концу чтения чувствовал только отсутствие хозяйки дневника и свою собственную неудачу.

    В заметках не оказалось ничего ценного. Это был перечень тривиальностей: кто занимал верхние строчки в хит-параде, какие фильмы показывали по телевидению, кто с кем встречался, какие наряды Алиса покупала или собиралась приобрести, изредка упомянутые мельком политические настроения. Это были кадры из жизни обычной шестнадцатилетней девочки из английского среднего класса. Время от времени просматривались вспышки интеллектуализма, небольшие робкие замечания по поводу книг, прочитанных Алисой — все от Джеймса Хэрриота[42] до Диккенса, — выраженные с неловкой подростковой смесью высокомерной снисходительности и восторга открытия, которую Томас так хорошо знал по своим ученикам. У него мелькнула мысль, что его записи в этом возрасте были бы похожими — значительно меньше нарядов и существенно больше спорта, но в остальном такими же. Алиса переживала по поводу своей фигуры и волос, но, наверное, меньше, чем большинство ее сверстниц, хотя Найт понятия не имел, что в то время считалось в Англии нормальным.

    Алиса писала размашистым почерком с обилием завитушек. Все ее точки — как знаки препинания, так и над буквой «i» — представляли собой маленькие кружочки. Лексикон изобиловал жаргоном. Все оценки попадали в одну из трех категорий: «полная чушь», «ничего» — это в основном — и редкие, но восторженные «классика», «чудо» или «прелесть». Многие вещи характеризовались как «клевые», что, похоже, означало нечто одновременно занятное и веселое. Например, поход с подругой в кино был «клевой классикой». Менее приятным событиям выносился однозначный приговор: «катастрофа».

    Помимо этих минимальных намеков на что-то личное, главным, чем были пропитаны страницы дневника, оказалось ощущение единения. Имена, точнее, прозвища девочек появлялись даже в те дни, когда Алиса не встречалась с подругами. «С Пиппой сегодня так и не увиделись, — писала она. — Мы здорово повеселились, но Лиз была в парикмахерской и не смогла закупать имущество».

    Кстати, что это могло быть? Грампластинки? Одежда? Фраза о «закупке имущества» выглядела нелепой и в то же время трогательной. Девчонки просто играли во взрослых.

    «Дебс и Никки провели целый день в магазине Бруно. Когда мы с Пиппой вышли из кино, они были еще там и за все время купили на двоих всего две чашки кофе!» «Ходили с Пиппой чистить лошадь, это была классика, но Лиз, Дебс и Никки не смогли выбраться. Их трудности. Было здорово. Бесконечно здорово».

    И дальше в таком же духе. Чаще всего на страницах дневника встречалась Пиппа. Она была лучшей подругой Алисы, разделявшей ее политические взгляды и, что гораздо важнее, музыкальные вкусы. Они вместе покупали грампластинки и часами слушали своих любимцев «Depeche Mode», «Duran Duran», «Blondie» и Элвиса Костелло. Однако первое место безоговорочно принадлежало «ХТС», группе интересной, умной и к тому же местной. Значительная часть дневника была посвящена ее потрясающему взлету — оглушительному успеху альбома «Английское поселение» и выходу сингла с песней-гимном «Чувства напряжены до предела», после чего начали распространяться слухи о том, что во время зарубежных гастролей что-то пошло наперекосяк.

    Алиса, конечно же, изучала музыкальные издания с одержимостью истинного поклонника, стараясь разобраться в том, что же произошло во время этого турне, в ходе которого «ХТС» должна была покорить весь мир. Судя по всему, момент для этого был самый подходящий. Предыдущими альбомами группа создала себе ядро постоянных слушателей и завоевала благосклонность музыкальной прессы. Однако в марте вера Алисы в своих кумиров несколько пошатнулась, а в начале апреля уже стало ясно, что произошла какая-то катастрофа. «Говорят, что Энди боится сцены, — записала она в дневнике. — Как может Энди Партридж, один из величайших исполнителей современной поп-музыки, испытывать страх перед сценой?» Но девчонка так и не смогла найти удовлетворительный ответ на этот вопрос. В записях сквозила жалобная надежда на то, что отмена тура является лишь временной проблемой, но, похоже, Алиса смирилась с тем, что ее обожаемым землякам никогда не добиться заслуженной славы.

    Томас поймал себя на том, что ностальгически улыбается. Если бы Алиса осталась жива, сейчас ей было бы примерно столько же лет, сколько и ему. Ее вкусы, пожалуй, были эклектичными до крайности, но у них имелось немало общего. Многое из того, что нравилось в музыке ей, когда-то знал и любил он сам. Это делало ее особенно близкой, опровергая высокомерную снисходительность, звучащую в рассуждениях о книгах и политике. Алиса была умной. Ее споры с подругами о том, какая песня у какой группы лучше и можно ли их считать новым словом в музыке, оказались насыщены весомыми аргументами, опирающимися на серьезные мысли, пусть и приправленные склонностью боготворить кумиров. В этих рассуждениях Томас слышал ее истинный голос, а не те позерские разглагольствования, в которые она скатывалась, говоря о литературе и политике лейбористской партии. Алиса была обыкновенным ребенком, каким и он сам, вероятно, умнее большинства своих сверстников, но в остальном типичным подростком. Найту тяжело было думать о том, что она ушла из жизни в таком возрасте, еще тяжелее сознавать, что девочки, о которых Алиса писала в своем дневнике, скорее всего, погибли вместе с ней.

    Томас уже собирался отложить дневник, но тут тетрадка раскрылась, и он вдруг понял, что записи продолжались и дальше, вторую половину июня и до конца июля. Целый месяц был вырезан из тетрадки бритвой, и теперь не было никакой возможности установить, чем занималась Алиса в недели, предшествующие ее смерти.

    Найт размышлял над этим, когда на лестнице за дверью послышались шаги.

    Глава 66

    Прятаться было негде. Пружинный матрац кровати едва приподнимался над полом, а гардероб оказался заполнен коробками. Быстро окинув взглядом стены, Томас увидел только окна.

    Они были старомодными, с металлическими рамами и чугунными ручками. Одно из трех представляло собой ромбики стекла в свинцовом переплете. Томас подбежал к нему, распахнул и с бешено колотящимся сердцем начал вылезать наружу, а шаги уже остановились за дверью. Перекинув ноги, Найт осторожно спустился на выступ в стене и прикрыл окно за собой. Послышался грохот ручки, затем скрип открывающейся двери, но к этому времени он уже успел выбраться из комнаты.

    Проблема заключалась в том, что дальше бежать было некуда. Томас стоял на каменной полоске, проходящей по периметру башенки. Он медленно сместился в сторону, чтобы не загораживать собой свет, падающий в окно, но держаться можно было только за неровности кирпичной кладки и тонкую раму. Найт постарался как можно аккуратнее закрыть окно за собой, однако запереть его изнутри на задвижку он не мог. Какое-то мгновение Томас стоял над пустотой, затаив дыхание, ожидая, что окно вот-вот распахнется, толкнет его навстречу смерти.

    Изнутри донесся шум, затем наступила тишина.

    Выбираясь из окна, Найт втайне надеялся на ажурный балкон или шаткую старую водосточную трубу, по которой можно было бы спуститься вниз, но здесь не было ничего подобного. Перед ним простиралась длинная дорожка, проходящая через поля и живые изгороди, а вдали виднелись зазубренные ржаво-бурые развалины замка Кенильуорт. Рискнув бросить взгляд вниз, Томас увидел лишь гладкие стены башенки и вымощенную гравием площадку перед крыльцом.

    «Футов тридцать пять, а то и все сорок, — прикинул он. — Минимум сломанные ноги, если прыгнуть или сорваться. — Ему в лицо внезапно хлестнул ветерок, и он прижался спиной к стене башни. — Все это может кончиться очень плохо… — Томас никогда не дружил с высотой. — Надо было попытаться заговорить управляющему зубы, — подумал он. — Или просто врезать ему хорошенько и броситься бежать. — И то и другое, скорее всего, завершилось бы его арестом. — Ну да, — мрачно подумал Найт. — А это хождение по канату, достойное лунатика, гораздо лучше…»

    Он снова бросил взгляд на каменный выступ. Ширина его составляла примерно четыре дюйма. В крайнем случае можно будет обойти вокруг башни, добраться до крыши главного здания, но один неверный шаг, сильный порыв ветра — он сорвется и упадет вниз. Из комнаты по-прежнему не доносилось ни звука. Ухватившись правой рукой за тонкую металлическую раму над окном, Томас постарался хоть как-то опереться о камень растопыренными пальцами левой. Медленно, соблюдая абсолютную осторожность, чувствуя впивающийся в спину кирпич, он развернул голову к окну и вытянул шею.

    Стекло было неровное и мутное, но он разглядел внутри человеческую фигуру, сидящую на кровати спиной к окну. Найту показалось, что это мужчина, но полной уверенности у него не было. Человек сидел совершенно неподвижно. Томас чуть сместился в сторону, и ему открылся следующий ромб переплета. Здесь стекло было чуть более прозрачным.

    В комнате находился управляющий. Он читал дневник Алисы, вдруг порывисто встал и повернулся к окну. Найт поспешно отдернул голову. От этого движения Томас едва не потерял равновесие, и какую-то головокружительную секунду ему казалось, что он опирается на пустоту.

    В это же мгновение окно открылось.

    Прижавшись к стене, Томас затаил дыхание. Он видел бледную руку управляющего на оконной ручке. Если тот высунется в окно и посмотрит в сторону, то увидит Найта и…

    И одному богу известно, что будет дальше.

    Томас все еще размышлял об этом, когда окно резко захлопнулось. Через мгновение щелкнула задвижка. Затем послышался приглушенный скрип и стук закрывшейся двери. Снова выкрутив шею, Томас отыскал то стекло, которое использовал в качестве глазка.

    Управляющий ушел, прихватив дневник Алисы.

    Найт надавил правой рукой на окно, но оно не поддалось. Наверное, он сможет выбить локтем два-три стекла, но переплет настолько плотный, что не стоит и думать о том, чтобы дотянуться рукой до задвижки, не выбив половину из них. Допустим, ему и удастся сделать это, не сорвавшись с узкого выступа, но грохот будет просто страшный. А если управляющий застанет его за этим процессом, любое физическое противостояние приведет к тому, что Томас сорвется и разобьется насмерть.

    «Лучше обойти вокруг башни туда, где она примыкает к крыше», — подумал Найт, сглотнул комок в горле, сосредоточенно уставился вдаль, на развалины замка и осторожно сделал крошечный шаг влево.

    Для этого ему пришлось как можно дальше вытянуть правую руку, по-прежнему вцепившуюся в оконную раму. Повернув голову, он посмотрел на угол. Тот оказался прямым. Ему не удастся преодолеть его, стоя спиной к стене. Ни за что на свете. Единственная надежда на успех заключалась в том, чтобы развернуться лицом к камню, а для этого придется отпустить окно.

    Глава 67

    Внешне все казалось просто. Надо всего лишь сменить позицию, встать так, чтобы смотреть в стену, однако с учетом необходимости проделать это на четырехдюймовом выступе в сорока футах над землей задача внезапно начинала казаться невыполнимой. Вначале Томас переставил левую ногу, развернув ее на каблуке так, что носок ботинка стал направлен в сторону угла, при этом плотно прижимая левую ладонь к стене. Большим и указательным пальцами он продолжал цепляться за край металлической рамы. Держаться особенно было не за что, это скорее просто помогало ему удерживать равновесие. Если Найт сорвется и начнет падать, его уже ничто не остановит.

    Затем Томас стал очень медленно разворачивать бедра против часовой стрелки, стараясь не отрываться от стены. Когда плечи начали повторять это движение, перемещаясь влево, Томас почувствовал, как правая рука выкручивается по всей длине. Теперь его плечо, направленное от стены, свисало над пустотой, и он до тошноты явственно представил себе, как земля плывет ему навстречу. Раненое плечо застонало, затем пронзительно вскрикнуло от боли.

    «У тебя ничего не получится».

    Вернувшись в исходное положение, спиной к стене, Найт постоял, стараясь отдышаться. Он подождал, мысленно сосчитав до десяти, затем начал сначала.

    На этот раз, когда его левое плечо прикоснулось к стене, Томас стал медленно перемещать пальцы к телу. Ему нужно было протащить руку по кирпичной кладке. Для этого требовалось создать пространство между своим телом и стеной башни, достаточное, чтобы просунуть ладонь.

    «Другими словами, тебе нужно отклониться от стены».

    Найта прошиб пот. Он чувствовал, как стынет на ветру его лицо, сделал глубокий вдох и начал обратный отсчет.

    Три.

    Два.

    Один.

    Отпустив окно, Томас махнул правой рукой через пустоту, отстраняясь от стены и пропуская левую руку. Развернувшись на носках, он ухватился правой рукой за угол, а левой вслепую ткнул в сторону оконной рамы.

    Какое-то жуткое мгновение ему казалось, что он промахнулся. Там просто ничего не было. Затем его отчаянно мечущиеся пальцы нащупали металлический край, и он вцепился в него, словно слоненок Дамбо в свое перышко.[43]

    «Вот только Дамбо на самом деле не нуждался в этом перышке, ведь так? Сравнение плохое. Потому что ты без пера превратишься в мокрое пятно на каменных плитах, в сорока футах внизу».

    Как всегда, очень к месту.

    Все же Томас едва не рассмеялся вслух. Его лицо было расплющено о холодный камень, он по-прежнему опасно балансировал на четырехдюймовом выступе, но это показалось ему настоящим триумфом. Еще мгновение, и Найт начал медленно продвигаться к углу, что означало необходимость отпустить раму.

    Томас подозревал, что этот упор на самом деле нисколько не помогает ему сохранять равновесие. Ощущение устойчивости, рожденное прикосновением, существовало исключительно у него в сознании. Если отпустить раму, ничего не изменится.

    «Хорошо, Дамбо, давай проверим…»

    Томас крепко держался правой рукой за угол, и это помогло. Описывая поворот, он снова порадовался, как же правильно поступил. У него ни за что не получилось бы завернуть за угол, оставаясь спиной к стене. Оказавшись с другой стороны, он увидел заветную цель прямо перед собой, всего в каких-нибудь десяти футах. Крышу покрывал древний замшелый шифер, из нее торчал ряд печных труб. Осталось совсем немного. Потом, и в этом не было никаких сомнений, он обязательно найдет эту водосточную трубу, которой так недоставало на башне, или, быть может, вьющийся по стене плющ в духе Ромео и Джульетты. Если плющ будет достаточно старым, то окажется ничуть не хуже лестницы…

    Снизу донесся громкий стук.

    Томас вздрогнул от неожиданности, и это резкое движение едва его не погубило. С трудом удержав равновесие, он посмотрел вниз. Сейчас Найт находился как раз над крыльцом. Управляющий только что вышел из дома и захлопнул за собой входную дверь. Если бы Томас сорвался, то упал бы прямо на него.

    Найт застыл. Затем, сраженный новой мыслью, он посмотрел вниз, туда, где на дорожке стояла машина управляющего. Если она развернута передом к дому, то управляющий, садясь в нее, повернется лицом к башне, и тогда Томас пропал.

    Темно-синий «ягуар» был повернут к дому передом.

    Понимая, что у него есть всего несколько мгновений, Томас, забыв об опасности, быстро двинулся вдоль выступа. Спрыгнув на круто задранные листы шифера, он пополз на четвереньках вверх, не оглядываясь назад. Когда Найт добрался до конька крыши, где торчали трубы, и перекинул ногу, какой-то камешек, который он случайно задел, скатился по шиферу, отскочил от водослива и со звоном ударился о ветровое стекло стоявшей внизу машины.

    Перевалившись через конек, Томас вцепился в шифер, прячась за ближайшей кирпичной трубой. Однако в этот день не он первый искал здесь укрытие. Громко каркая, с крыши поднялась ворона, лихорадочно хлопая крыльями, вспарывая воздух черным клювом и когтями. Скользнув перьями по лицу Найта, она закружила у него над головой.

    Отпрянув назад, Томас спрятал лицо на груди, опасаясь, что ворона на него набросится.

    Внизу управляющий перевел взгляд от камешка, ударившего по ветровому стеклу, на кружащую в воздухе ворону и крикнул:

    — Пошла прочь, проклятая!

    Затем, не заметив Найта, сидящего у него над головой на корточках на манер химеры-горгульи, он сел в «ягуар» и уехал прочь.

    Глава 68

    Томасу потребовалось не больше двух минут, чтобы разыскать самую удобную дорогу вниз. Как оказалось, это была труба кухонной печи. Ступенчатое сооружение из кирпича спускалось вдоль стены, к ней очень кстати примыкала чугунная водосточная труба. Распластавшись на животе, Найт подполз по листам шифера к трубе и осторожно спустился. По сравнению с обезьяньими выкрутасами на башне последний этап был детской забавой.

    Забрав кусачки, Томас направился через поле обратно к стоянке перед замком, по пути очищая одежду от мха и паутины. Ему было жарко, он вспотел, весь был покрыт пылью и грязью. До сих пор Найт этого не замечал, но пальцы и ладони, сжимавшие металл и камень, горели огнем. Руки и колени у него были ободраны во время последней пробежки на четвереньках по шиферной крыше, но он выбрался из дома целый, невредимый и никем не замеченный. Еще никогда прежде ему не было так приятно ступать по земле.

    Томас взглянул на часы. Ему нужно было поторопиться, чтобы встретить Куми в аэропорту.

    Когда Найт вошел в гостиницу, хозяйка встретила его в дверях. Ее взгляд медленно скользнул по его выпачканной одежде и грязному лицу. Томас смущенно провел ладонью по брюкам и куртке, но чище они от этого ничуть не стали.

    — У вас гостья, — сказала миссис Хьюз. — В гостиной. Впредь постарайтесь быть у себя, когда вас навещают. Она ждет почти целый час.

    Она?

    — Извините, — пробормотал Томас. — Я никого не ждал.

    — Однако она здесь, — продолжала хозяйка.

    Это было сказано как осуждение, хотя Найт не понимал, в чем его вина.

    Миссис Хьюз развернулась, собираясь идти, и вдруг поинтересовалась:

    — Вы будете чай?

    — Не знаю. Все зависит от того, кто пришел ко мне в гости.

    — Твоя жена, — сказала Куми, остановившись в дверях гостиной. — Самолет из Японии прилетел раньше времени. Я утром сделала пересадку в аэропорту Гатвик…

    Томас бросился к ней, заключил в сокрушительные медвежьи объятия, спрятал лицо в ее волосах.

    — Да, миссис Хьюз, — с трудом выговорила Куми. — Чай будет очень даже кстати.


    — Извини, что не велела тебе приезжать, — сказала Куми. — Ты ничем не мог мне помочь, а я… понимаешь, была в растерянности и злилась на тебя.

    — Конечно, — согласился Томас. — Тебе поставили такой страшный диагноз… Я хочу сказать, ты заболела и…

    — У меня нашли рак, — заявила Куми. — Ты должен научиться произносить это слово вслух. — Найт кивнул, но промолчал, а жена продолжила: — В общем, мне понадобилось какое-то время, чтобы разобраться со всем одной. Извини. Это было глупо и эгоистично.

    — Я тебя прекрасно понимаю, — произнес Томас. — От меня все равно не было бы никакого толку. Я… я очень переживал за тебя.

    — Тем не менее было бы неплохо, если бы ты находился рядом. Но ты же меня знаешь, Том. Я самодостаточна до неприличия.

    — Так что мы имеем? — спросил Томас.

    Он удивился слову «мы», сорвавшемуся у него с языка. Оно прозвучало как-то легкомысленно, неправильно, но Куми, похоже, ничего не заметила.

    — Мне повезло, что опухоль заметили так рано, — сказала она, и на какое-то мгновение у нее в глазах появилось затравленное выражение, безотчетный ужас, проступивший наружу, но тотчас же скрывшийся.

    Томас увидел это и все понял.

    — Да, на самом деле мне просто повезло, — продолжала Куми. — Сейчас мне дают препараты, подавляющие гормоны, а в понедельник, когда я вернусь домой, начнется курс облучения. Хочется верить, удастся обойтись без химиотерапии.

    — Что это означает?

    — Все хорошо, Том. Дело идет прекрасно. Плохо становится именно от химиотерапии, поэтому я рада, что мне не придется ее терпеть. Мой лечащий врач уверен в том, что в настоящий момент в этом нет никакой необходимости. Новые анализы будут сделаны где-то через шесть недель, когда закончится курс облучения. Во время операции мне удалили пару лимфатических узлов, просто на всякий случай, и в самолете пришлось надеть на руку вот эту штуку. Она как-то влияет на обмен веществ. Если честно, я сама не до конца понимаю. Вот для чего ты был нужен. Информации так много, что я не успеваю ее усваивать. — Она говорила все быстрее и громче, глотая в спешке слова. — Меня уже всю разметили для облучения. Крошечные наклейки и волшебные отметки. Я теперь похожа на географический атлас. Мне хотели сделать татуировку, но я отказалась. Тогда меня предупредили, чтобы я была очень осторожна, когда моюсь, чтобы не стереть отметки и не потерять наклейки. Тогда, мол, все будет в порядке. На самом деле я не знаю, что это будет такое, но мне сказали, что, возможно, возникнут маленькие ожоги, и все это навалилось на меня разом…

    Томас снова обнял ее, стиснул так же, как каменную стену башенки дома Даниэллы Блэкстоун, вцепился в нее так, словно мог упасть или, что страшнее, — рухнуть могла она.


    Весь день они провалялись в кровати. Куми спросила, не хочет ли он увидеть шрам под бинтами, и Найт сказал, что да, поскольку ему показалось, что этого желает она. Он долго таращился на шов невидящим взором, а затем заявил, что выглядит все не так уж и плохо, хотя у него побелели костяшки пальцев, до боли стиснувшие спинку кровати.

    Томас спросил, не хочет ли Куми прогуляться, съездить в Стратфорд, выпить кружку пива в «Грязной утке», быть может, встретиться с Тейлором Брэдли.

    — Как он? — спросила она.

    — По-моему, неплохо. Получил постоянную должность в каком-то маленьком колледже в Огайо. Продолжает ставить спектакли. По-прежнему старается больше писать и меньше публиковать, но у него есть работа.

    — Он не женат?

    — Нет.

    — А подружка есть?

    — По-моему, нет ничего серьезного. По крайней мере, мне он ни о ком не говорил. Но мы с ним давно не встречались. Больше десяти лет. Потеряли связь друг с другом.

    — Так долго?

    — Ага, — подтвердил Томас и, помолчав, добавил: — Мы потеряли слишком много времени.

    — Осталось еще немало, — сказала Куми.

    Найт бросил на нее вопросительный взгляд, полный отчаяния, а она смотрела ему в глаза до тех пор, пока он не кивнул.

    — Помнишь ту пьесу, поставленную Тейлором? — спросила Куми. — Как она называлась?

    — «Иголка Гаммера Гертона»,[44] — рассмеявшись, ответил Найт. — Пожалуй, самая глупая вещица из всех, что мне довелось видеть.

    — Однако смешная, — заметила Куми. — Местами.

    — Именно так.

    — Ты есть не хочешь? — спросила она.

    — Неужели ты собираешься приготовить суши?

    — Я полагала, мы сделаем упор на карате.

    — Тут я пас, — улыбнулся Томас.

    — Я подумывала о том, чтобы бросить занятия. «Слишком агрессивная» и все такое. Сейчас мне придется сделать небольшой перерыв из-за… этого, но, пожалуй, когда все закончится, я продолжу.

    — Да?

    — Да. Если я собираюсь хотя бы часть времени проводить вместе с тобой, мне это, вероятно, понадобится, — усмехнулась Куми. — Ты только постарайся не получить пулю до тех пор, пока я не заработаю черный пояс, договорились?

    — Ладно.

    Они не могли заняться любовью без презервативов — при гормональных препаратах и предстоящем курсе облучения беременность была бы крайне нежелательна, — а у Томаса их с собой не было. Он не мог представить себе, как отправится покупать эти штуки, особенно после разговора о заранее обреченных беременностях. Впрочем, ни у него, ни у Куми не возникало особого желания интимной близости.

    В душе Томас был рад тому, что они решили просто валяться в постели. Он ощущал шрам от операции, словно нож у себя в животе, и в подсознании у него звучал голос, пронизанный болью и яростью. В настоящий момент секс явился бы притворством, будто все в порядке, будто это обычная любовь, облаченная в плоть и кровь. Однако все было не так. Потому что плоть подвела. Она изменяла всегда, неизбежно, и Найт настроился ее ненавидеть.

    Куми словно прочитала его мысли. В ее глазах мелькнули грусть и тревога. Она улыбнулась и стала целовать Томаса, вытирать его глаза. В конце концов он устыдился своих слез, хотя и понимал, что от них ему стало легче.


    По настоянию Куми они поехали в Кенильуорт и поужинали в японском ресторане, где выпили на двоих пару больших бутылок вина и набили животы закусками, так что, когда подали основное блюдо, они уже были сыты. Им пришлось укладывать цыплят с рисом в коробку и забирать с собой в гостиницу, хотя там и не было холодильника.

    — Может быть, подкрепимся на ночь глядя, — предложила Куми.

    — Вполне, — согласился Томас, беря ее за руку.


    Вернувшись в номер, они посмотрели по телевизору футбол, затем какое-то время переключались между первенством по дартсу, угнетающе серьезным выпуском новостей и бесконечно глупым шоу. Найт постоянно выдавал язвительные комментарии, поскольку это вызывало у Куми смех.

    Но как только он начинал сползать к разговорам о ее здоровье, она вежливо его останавливала и неизменно говорила:

    — Давай будем просто смотреть телевизор.

    Тогда Томас чересчур воодушевленно кивал и старался прогнать такие мысли из своего сознания. Однако это, как правило, означало лишь то, что он не озвучивал их. Положив голову ему на плечо, Куми держала его за руку. Они лежали так до тех пор, пока не начало светать, и тут вдруг Найт заметил, что она заснула.

    После завтрака они прогулялись по развалинам замка, разговаривая о том, что Куми называла его делом. Томас упомянул обо всем, что было ему известно, не скрывал и своих предположений. Она слушала, кивала, время от времени задавала вопросы, показывая, что внимательно следит за его рассказом.

    — Когда все это завершится, может быть, ты приедешь ко мне в Токио? — спросила Куми, когда он замолчал.

    — Да я могу прямо сейчас вернуться вместе с тобой… — начал было Томас.

    — Нет, — остановила его Куми. — Тебе нужно здесь кое-что довести до конца. Это важно. В смерти Дэвида Эсколма твоей вины нет, что бы ты ни думал. Но если ты сможешь содействовать тому, чтобы его убийца предстал перед правосудием, будет очень хорошо. Ты должен найти эту пьесу.

    — Я мог бы поехать вместе с тобой в аэропорт и узнать, нет ли свободных мест…

    — Том, я возвращаюсь на работу, — твердо произнесла Куми. — Процедуры будут занимать только по двадцать минут в день. Я договорилась делать их перед тем, как отправляться в офис. Если ты приедешь сейчас, тебе придется сидеть в моей крошечной квартире и ухаживать за мной, сходя с ума от скуки и волнений, в чем нет никакой необходимости. Через два дня ты начнешь бушевать по поводу японской политики, протекционизма, ксенофобии и отказа признавать зверства Второй мировой войны. В конце концов мне придется тебя убить. — Томас улыбнулся, а Куми добавила: — Кроме того, ты должен найти пьесу.

    — Это ерунда…

    — Нет, Том, пьеса очень важна, — возразила она. — Я поняла это по твоему голосу, как только ты впервые о ней упомянул. Если она где-то существует, ты хочешь быть тем, кто ее найдет. Я тебя не виню. Это было бы замечательное открытие.

    — Сейчас мне все кажется каким-то глупым.

    — Нет. Это не так. Мне очень нравится, когда ты бываешь в восторженном возбуждении, особенно сейчас. Миру нужны хорошие комедии.

    — Даже Шекспира?

    — Особенно его, — подтвердила Куми. — Прямо сейчас. Вот так.

    Потом она собрала свою единственную сумку, и Томас отвез ее к железнодорожной станции.

    — До скорой встречи, — сказал он.

    — Не провожай меня на перрон, — попросила Куми. — Это просто будет очень тяжело. Я тебе позвоню, как только вернусь домой.

    — До скорой встречи, — повторил Найт. — Мы больше не станем терять время, живя отдельно.

    — Все будет хорошо, — заверила его Куми. — Врачи говорят, что если сейчас выбирать из онкологических заболеваний, то лучше всего рак груди.

    — Да, — угрюмо пробормотал Томас. — В этой лотерее ты вытянула выигрышный билет.

    Тут Куми рассмеялась, весело, звонко.

    — Пока, Том.

    Она ушла, и Найт отправился бороться с узкими кенильуортскими улочками, как правило, с односторонним движением, что просто выводило его из себя. Чтобы утопить свои невеселые мысли, он включил радио. Пол Саймон пел о том, как скрутить вместе два тела, объединить сердца и кости, сделать их неотделимыми друг от друга.

    Слова песни, проникнутые страданиями, радостью, трагедией, чуть ли не шекспировскими чувствами, заполнили голову Томаса. Он вынужден был остановиться у тротуара и посидеть какое-то время, уронив голову на руль, пока к нему не вернулась способность видеть дорогу перед собой.

    Глава 69

    Томас собирался попасть в Шекспировский институт через задние стеклянные двери, однако в кои-то веки ему повезло. Пожилой ученый выходил из здания как раз в тот момент, когда он пересек улицу. Томас поздоровался с ним, вежливо придержал дверь, а затем прошмыгнул внутрь.

    Он пробыл там не больше двадцати секунд, как появилась она и набросилась на него подобно престарелому коршуну в пенсне и пестром платье. Миссис Ковингтон, краевед и хранительница гулких залов института. Мгновение Томас делал вид, будто не замечает ее и поглощен изучением приглашения на автобусную экскурсию в расположенный неподалеку замок Уорик. Среди тех, кто записался на экскурсию, были фамилии Катрины Баркер и Рэндолла Дагенхарта.

    — Я могу вам помочь?.. — начала миссис Ковингтон. — Ах, — закончила она, узнав Томаса.

    — Привет, — совершенно не к месту сказал он.

    — Вы тот американский джентльмен, предположивший, будто я не желаю делиться тайнами литературоведения с этими немытыми…

    — Вы запомнили, — просиял Томас. — Я польщен.

    — А напрасно, — строго заметила миссис Ковингтон, глядя на него поверх длинного крючковатого носа глазами, полускрытыми массивными веками. — Экскурсия только для делегатов конкуренции.

    Несколько дней назад это вывело бы Найта из себя, однако приезд Куми его успокоил или хотя бы помог правильно расставить приоритеты.

    — Да, понимаю, — сказал Томас. — Мне не хотелось бы устраивать вам заморочку на весь день, поэтому как насчет того, чтобы побыстрее со всем разделаться, хорошо?

    — Боюсь, об экскурсии в замок не может быть и речи. Если вы хотите присутствовать на семинаре, нужен пропуск или знакомая, которая вас провела бы.

    — Поскольку у меня нет пропуска, я, вероятно, пришел сюда, чтобы устроить поджог, — продолжая улыбаться, заявил Томас.

    — От человека, который употребляет слово «заморочка», можно ждать чего угодно, — строго заметила миссис Ковингтон. — Есть глагол «заморочить», однако в данном контексте он совершенно не применим.

    Тут Томас рассмеялся вслух, потому что такое он и сам мог сказать в классе своим ученикам.

    — Вы совершенно правы, миссис Ковингтон, — заявил Найт. — Но дело в другом. Если честно, мне не нужно в институт, а древними замками я сыт по горло.

    Она помрачнела и полюбопытствовала:

    — Если так, то что вы здесь делаете? Я не собираюсь носить ваши записки, словно горничная…

    — Нет, — остановил ее Томас. — Разумеется, нет. На самом деле я пришел к вам.

    Это сразило ее наповал. Она уставилась на него, разинув рот, лишившись дара речи, на какое-то мгновение став совершенно другим человеком.

    — Ко мне? — наконец растерянно пробормотала женщина.

    — Миссис Ковингтон, вы давно здесь работаете?

    — В октябре исполнится тридцать пять лет, — с гордостью ответила она.

    — Я могу угостить вас чашкой чаю? — предложил Томас. — Мне хотелось бы задать вам пару вопросов. Считайте это семинаром по краеведению.


    Стратфорд изобилует чайными. Миссис Ковингтон выбрала заведение Бенсона на Бард-уок. Они направились туда пешком. Хранительница института была женщина высокая и угловатая, в ее движениях присутствовало что-то механическое, но она обладала проницательностью и острым умом. Это не могло не нравиться Томасу, и все же он чувствовал, что миссис Ковингтон совершенно не знает, что ей думать по поводу их новых отношений. Она была встревожена этим обстоятельством, а подобное состояние оказалось для нее чем-то из ряда вон выходящим.

    — Я терпеть не могу сплетни, мистер Найт, — сказала миссис Ковингтон, как только они сели за столик и она заказала маленький чайник чая с бергамотом и булочку.

    — У меня этого и в мыслях не было, — искренне заверил ее Томас. — К тому же мой первый вопрос относится к прошлому, далекому, а не недавнему. — Она молча смотрела на него, и Найт продолжил: — Хэмстед-Маршалл-Хаус. Это к югу от Стратфорда, в западном Беркшире, рядом с Ньюбери…

    — Хэмстед-Маршалл-Парк, — поправила его миссис Ковингтон. — Да, знаю это место. Кажется, особняк сгорел в тысяча семьсот восемнадцатом году. На самом деле там было несколько построек. Одним из последних стал дом эпохи Тюдоров, возведенный Томасом Парри и, вероятно, разрушенный во время гражданской войны, как это произошло с замком Кенильуорт. Другой особняк был построен на этих землях в конце семнадцатого столетия графом Крейвеном. Он взял в качестве прообраза замок, возведенный в Гейдельберге, и преподнес дом в дар королеве Богемии Елизавете, жившей в Англии в ссылке. Они полюбили друг друга, но Елизавета умерла до того, как строительство было завершено. Дом сгорел вскоре после этого. Семейство перебралось в Бенхэм-Парк, с тех пор Хэмстед-Парк оказался заброшен и пришел в запустение.

    Томас с восхищением посмотрел на нее. Эта женщина была ходячей энциклопедией.

    — Миссис Ковингтон, вы просто прелесть, — заявил он.

    Покраснев, она пробормотала что-то про интерес к подобным вещам, появившийся в детстве.

    — Но как трудно держать все это в голове! — воскликнул Томас. — Многие ученые отдали бы все за такую память.

    — Вы говорите совсем как профессор Дагенхарт, — отмахнулась от его комплимента миссис Ковингтон. — Я уже тридцать лет рассказываю ему такие истории, и он неизменно относится ко мне как к дельфийскому оракулу. Когда проведешь в каком-то месте всю свою жизнь, узнаешь его вдоль и поперек, только и всего. Конечно, я много читала. Не нужно быть профессором, чтобы любить книги.

    — Я учился у профессора Дагенхарта. В Бостонском университете.

    — Вот как? — удивилась миссис Ковингтон, оглядывая его с ног до головы так, словно видела впервые в жизни.

    — Я его плохо знал, и он постоянно исчезал, чтобы приезжать сюда.

    — Каждое лето. — Миссис Ковингтон кивнула. — Он стал неотъемлемой частью института, первым из тех, кого я знала, обзавелся ноутбуком. Теперь у него новая модель, но он постоянно оставляет ее в читальном зале, как правило забыв даже выключить. Похоже, его нисколько не беспокоит, что компьютер могут украсть. Даже не знаю, как к нему относиться. То ли его принципы достойны восхищения, то ли он страшно заблуждается. Мне больно такое говорить, и, наверное, это звучит как глупая сентиментальность, но, полагаю, сейчас мир стал значительно хуже, чем когда я была молодой.

    — Откуда профессор Дагенхарт знаком с Эльсбет Черч?

    Какое-то мгновение миссис Ковингтон была в недоумении. Затем до нее дошло.

    — С писательницей! Да, он с ней знаком, а как же! Полагаю, они сошлись через Даниэллу.

    — Блэкстоун? — удивленно спросил Томас.

    — Да, — небрежно бросила миссис Ковингтон. — Они знакомы уже много лет.

    — Близко?

    — Мистер Найт, я вам сказала, что сплетни терпеть не могу. По-моему, вы хотели услышать о Хэмстед-Маршалл-Парке.

    — Да, — подтвердил Найт, быстро меняя тактику. — Это место можно рассматривать как своего рода святыню?

    — В каком смысле? — Она снова стала резкой и хищной.

    — Не знаю, — сказал Томас, пытаясь подобрать подходящие слова. — Есть в его истории что-либо такое, что могло бы внушать… не знаю… ностальгию, поклонение, какое-нибудь сильное чувство личного характера?

    — Наверное, тут можно вспомнить историю графа и его любви, — задумчиво проговорила миссис Ковингтон. — Еще есть легенда, связанная с особняком эпохи Тюдоров, хотя в ней, вероятно, не содержится ни капли правды.

    — Какая легенда?

    — Она ничем не подкреплена. Вероятно, это лишь местная вариация на тему событий, произошедших где-то в другом месте…

    — Ваше стремление к исторической точности должным образом отмечено, — сказал Томас. — Что это за легенда?

    Глава 70

    Миссис Ковингтон подалась вперед, и ее глаза вспыхнули ярче. Дело было не только в том, что она была польщена любопытством Томаса. Женщину взбудоражила возможность еще раз рассказать эту историю заинтересованному слушателю.

    — Как я уже говорила, особняк эпохи Тюдоров был построен для Томаса Парри, — начала она. — Говорят, поместье ему подарила сама королева Елизавета и, возможно, это была награда особого рода Как вам известно, Елизавета своим положением в значительной степени была обязана тому обстоятельству, что считалась королевой-девственницей. Этот полезный политический образ восходил к греческой и римской мифологии — Артемида и Диана, богини луны — и, что гораздо важнее, к иконографии католицизма. Формально страна была протестантской, однако перемены произошли совсем недавно, и даже у тех, кто принял новую религию с радостью, в старой осталось много такого, что вызывало ностальгическую тоску. Поэтому Елизавета представила себя вроде как венценосную деву Марию. Тем самым она аккуратно привязала свою светскую власть к божественному праву, что защитило ее от недовольства подданных, которые предпочли бы, чтобы ими правил мужчина.

    Конечно, вопрос девственности во многом объяснялся нежеланием Елизаветы передать власть над Англией в руки иностранца. Если бы она вышла замуж, то королевство перешло бы в собственность ее супруга, а поскольку Англия в то время воевала со всеми католическими государствами Европы, это означало бы катастрофу. Так что можете себе представить, как это повредило бы образу Елизаветы, если бы стало известно, что в действительности она вовсе не девственница и, больше того, у нее уже был ребенок.

    Томас молча смотрел на нее, захваченный напряжением повествования, а женщина не умолкала:

    — Хэмстед-Маршалл-Парк был подарен Елизавете ее братом Эдуардом Шестым в тысяча пятьсот пятидесятом году. Когда на престол взошла ее сестра-католичка Мария, Елизавету содержали под домашним арестом в Хэтфилд-Хаузе и Бишэмском аббатстве, неподалеку от Хэмстед-Маршалла, где жил Томас Хоби, великий переводчик. Это было в середине пятидесятых годов. Легенда гласит, что как-то ночью одну пожилую акушерку подняли с постели в ее лондонском доме, усадили в карету и отвезли в Хэмстед-Маршалл. Там таинственный вельможа приказал ей помочь с родами одной молодой знатной даме. В камине был разведен огонь, акушерке вручили все инструменты, необходимые в ее ремесле. Ей было строго-настрого наказано проследить за тем, чтобы с матерью ничего не случилось. Конечно, вы должны помнить, как часто в те времена женщины умирали при родах, в основном из-за кровотечения, которое акушеркам не удавалось остановить. Однако в данном случае молодая дама успешно прошла через мучительное испытание, и счастливая акушерка приняла здоровую девочку. — Тут миссис Ковингтон нагнулась к самому столу, широко раскрыла глаза. — Но безымянный вельможа приказал повитухе бросить младенца в огонь!

    Томас не мог оторвать глаз от пожилой женщины.

    — Акушерка подчинилась?

    — У нее не было выбора. Заливаясь слезами, она позволила, чтобы новорожденную сожгли прямо у нее на глазах. Затем ей дали выпить кубок вина, чтобы успокоить нервы, после чего отвезли обратно в Лондон, приказав никому не говорить ни слова. Через несколько дней акушерка умерла — разумеется, ее отравили, — однако она все-таки успела кое-кому шепнуть, что молодой матерью была принцесса Елизавета.

    Посмотрев Томасу в глаза, миссис Ковингтон откинулась назад и отпила глоток чаю, удовлетворенная его откликом.

    — Но вы считаете, это неправда? — спросил он, разрывая напряжение.

    — Есть кое-какие проблемы с датами, — сказала миссис Ковингтон, снова становясь профессионально отрешенной. — Если Елизавета забеременела до того, как взошла на трон, то отцом ребенка, скорее всего, был верховный адмирал сэр Томас Сеймур, дядя юного короля Эдуарда. На сей счет ходили упорные слухи. Есть документы, позволяющие предположить, что этот вопрос серьезно изучался. Какая-то доля правды тут определенно имеется. Однако Сеймур впал в немилость и был казнен в тысяча пятьсот сорок девятом году. Если легенда верна, то все должно было произойти до того, как Елизавета получила в подарок этот дом, прежде чем ее поместили под домашний арест по приказу сестры. Полностью исключить такой вариант нельзя, потому что прежде дом принадлежал мачехе Елизаветы Екатерине Парр, так что она могла там гостить, но, боюсь, правду мы уже никогда не узнаем. — Женщина опять подалась вперед, улыбнулась так, что все ее лицо полностью изменилось, и добавила: — Сногсшибательная легенда, вы не находите?

    — Абсолютно с вами согласен, — задумчиво произнес Томас.

    Найт проводил ее обратно до института, и они задержались у дверей.

    — Благодарю вас за чай, — сказала миссис Ковингтон.

    — Это вам спасибо за приятное общество, — учтиво ответил Томас.

    — Боюсь, мистер Найт, я в вас ошибалась, — призналась она.

    — Что ж, бывает, — улыбнулся он.

    Повернув ключ в замке, миссис Ковингтон толкнула дверь. Прямо за порогом стояли двое мужчин.

    — Завтра в пять часов, профессор, — сказал один из них. — Не заставляйте меня ждать.

    Второй развернулся, опустил голову и быстро вышел. Миссис Ковингтон неловко отскочила в сторону, Томас поспешил к ней, и все равно мужчина, стремительно проходя мимо, едва не столкнул их вниз по лестнице.

    Он не извинился, не остановился, чтобы оглянуться, но они уже успели увидеть пепельно-серое лицо. Даже без этого Томас все равно узнал бы нелепое сочетание твидового костюма и сумки с ноутбуком.

    — Наверное, профессор Дагенхарт почувствовал, что я говорила о нем, — печально заметила миссис Ковингтон, провожая его взглядом.

    — Быть может, он только что прослушал доклад оксфордианца, — предположил Найт.

    — Прошу прощения, — сказал второй мужчина, также пытаясь пройти мимо них.

    Томас и миссис Ковингтон расступились, и он шагнул между ними, бросив на Томаса спокойный, непроницаемый взгляд. Это был управляющий Даниэллы Блэкстоун.

    Глава 71

    Как только миссис Ковингтон ушла, Томас перевел взгляд на уходящего управляющего. Он все еще смотрел, как тот удаляется неспешной походкой, и вдруг кто-то натянуто кашлянул у него за спиной. Обернувшись. Найт увидел позади хмурого аспиранта Джулии Макбрайд, нервно переминающегося с ноги на ногу.

    — У вас есть минутка? — спросил Чад Эверетт.

    Томас смерил его взглядом. Парень старался держаться нагло, непринужденно, однако вид у него был какой-то пристыженный.

    — Что ты хочешь? — спросил Найт.

    — Я просто хотел прояснить то, что сказал раньше.

    — О том, что Джулия относится к твоей работе с чересчур большим уважением?

    Чад вздрогнул и промямлил:

    — Да. Я не имел в виду ничего плохого.

    — Ты это уже говорил.

    — Просто я не хотел, чтобы вы подумали…

    — Что?

    — Не знаю…

    — Чад, когда мы впервые встретились в Чикаго в гостинице «Дрейк», ты наводил последний лоск на доклад, который тебе предстояло прочитать на следующий день.

    — Да. И что?

    — Джулия, то есть профессор Макбрайд…

    — Я тоже зову ее Джулией.

    — Верно. Конечно. Итак, Джулия наблюдала за твоими исправлениями. В чем состояла их суть?

    — Я только подчистил кое-какие шероховатости, — уклончиво ответил Чад. — Доклад был слишком длинный. Пришлось кое-что выкинуть.

    — Что именно?

    — Про одежду слуг раннего периода Нового времени. Ливреи и все такое.

    — А почему?

    — Просто это было лишним, — после некоторой заминки ответил Чад.

    — Вы занимались этой темой вместе с Джулией? Я имел в виду, под ее руководством?

    — Да, — пробормотал Чад, слегка покраснев. — Но на самом деле основную работу выполняла она. А я был вроде как ассистентом. Мне не следовало вставлять этот материал в свой доклад.

    — Верно. Понимаю.

    — Ну вот, — сказал Чад. — Давайте просто все забудем, хорошо?

    — Ладно.

    Развернувшись, аспирант поспешно направился прочь, но Томас его остановил:

    — Чад!

    — Что?

    — Анджеле все это известно?

    — Да, — Помрачнев, Чад шагнул назад. — Но я не хочу, чтобы вы говорили с ней об этом.

    — Это еще почему?

    — Мы с ней… Это очень сложно. Скажем так, мы близко дружим. На самом деле Анджела с большим уважением относится к работе Джулии, но…

    — Но что?

    — Просто она временами бывает по отношению ко мне чересчур заботлива. Понятно? Только и всего.

    — Понятно, — сказал Томас.

    — Вот и хорошо.

    Чад улыбнулся, однако его взгляд по-прежнему оставался затравленным, и Найт почувствовал, что дела обстоят далеко не так хорошо.

    Глава 72

    Томас снова спустился к реке, чтобы подумать. Он так и не мог прийти к какому-нибудь заключению относительно Чада или того, почему управляющий Даниэллы Блэкстоун встречался с Рэндоллом Дагенхартом. У него были кое-какие мысли, но очень смутные, основанные исключительно на интуиции. Томас шел и чувствовал, что в голове его яснее не становится. Он поймал себя на том, что город отвлекает его внимание.

    Найт никак не мог решить, как относиться к Стратфорду. Ощущение было странным. Благодаря его знаменитому сыну культурная и научная жизнь здесь никак не соответствовала городку такого размера, однако норой он чем-то напоминал Эпкот.[45] Сидя у мемориала Гоуэра, можно было наблюдать за тем, как туристы, приехавшие на роскошных экскурсионных автобусах, чтобы провести здесь положенные полдня, снимают на цифровые фотоаппараты домики с островерхими крышами и лебедей под ивами. Лишь немногие из них удосуживались заглянуть в театры. Все, как и положено, посещали родовой дом и церковь Святой Троицы, но Томасу казалось, что втайне они желают попасть в зал славы рок-н-ролла. Там, по крайней мере, бережно сохраненные реликвии, в которых живет священная история, будут для них что-то значить, окажутся связанными с чем-то знакомым, таким, что имело в их жизни какой-то смысл.

    «Сноб», — подумал Томас.

    Однако он имел в виду совсем другое. Найт вовсе не хотел сказать, что Шекспир недоступен для этих людей, что он по самой своей сути лучше, чем «Beatles» или «ХТС». Вероятно, у популярного искусства было гораздо больше общего с тем, что в свое время подразумевал под ним Шекспир, чем вся эта тщательно сохраненная история с ее глянцем высокой культуры. Но было странно видеть, как все эти люди прилежно переходят от одного памятного места к другому, непроизвольно склоняя голову перед таким представлением о литературе и театре, которое, наверное, было совершенно чуждым их собственному опыту. Томасу казалось, что поездка в Стратфорд была для них чем-то вроде посещения церкви, где только фанатики мечутся между безмятежной верой и беспокойным сомнением. Там все силы уходят не на общение с Господом, а на то, чтобы вставать в нужное время, помнить нужные слова и не ругать вслух глупую проповедь.

    «Но ведь ты же на самом деле этого не знаешь, правда? Тебе неизвестно, что происходит в головах других верующих, какие чувства испытывают к Шекспиру эти орды туристов, непрерывно щелкающих фотоаппаратами. Возможно, это такие же школьные учителя, как ты, аккуратно расходующие свои сбережения на паломничество. Они участвуют в любительских спектаклях. Эти адвокаты, рабочие или политики обожают литературу и театр. Они несут в своем сознании Шекспира, смутные воспоминания времен старших классов средней школы, когда ставили отрывки из „Юлия Цезаря“ под руководством какого-нибудь бойца Национальной гвардии…»

    «Так, — подумал Томас. — Достаточно».

    Тряхнув головой, он обернулся и увидел прямо перед собой лицо старика в фетровом костюме.

    — «Брат, с добрым утром», — улыбнувшись, сказал тот.

    — «Утро? Неужели так рано?» — машинально ответил Найт.

    — «Било девять»,[46] — продолжал старик.

    Томас виновато улыбнулся, не в силах вспомнить, что дальше.

    — Не представляю себе, как вы все это не забываете. Наверное, туристы в восторге от ваших выступлений.

    — «Быть или не быть — таков вопрос. — Старик задумчиво кивнул. — Что благородней духом? Покоряться…»[47]

    — Вам приходится специально заучивать эти реплики наизусть или же вы просто, как бы это сказать, впитали их в себя за долгие годы?

    — «Повешена бедняжка, — сказал старик, и улыбка исчезла с его лица. — Нет, нет жизни! Зачем живут собаки, лошадь, крыса, в тебе ж дыханья нет?»[48]

    — Да, — сказал Томас, чувствуя, как это начинает ему надоедать. — «Король Лир». Вы видели постановку в…

    — «Моя египтянка, я умираю. Я умираю, но еще пока я заговариваю смерти зубы, чтобы успеть тебе напечатлеть последний из несчетных поцелуев».[49]

    Томас промолчал. Старик его будто не видел. Он смотрел сквозь Найта глазами, полными слез, и Томас вдруг осознал: то, что он принимал за представление на потеху туристам, на самом деле было своеобразным безумием.

    — Мне пора идти, — сказал он.

    — «Так. Свеча догорела, и мы остались в потемках».[50]

    — Хорошо, — сказал Томас, пятясь. — Извините. Пока.

    — «Все еще пахнет кровью. Все ароматы Аравии не очистят этой маленькой руки».[51]

    Найт развернулся и побежал.

    Он поднялся прямиком по Уотерсайд до Уорик-роуд, шагая быстро, стараясь поскорее уйти от старика, туристов, театров. Дойдя до Сент-Грегори-роуд, Томас остановился на углу и какое-то время торчал там неподвижно, закрыв глаза.

    Он почувствовал, что ему нужно вернуться домой. Конечно, хорошо было бы разрешить эту загадку, но больше всего ему хотелось оказаться у себя дома и застать там Куми, ждущую его. Ему уже было все равно, сможет ли он когда-либо разыскать эту дурацкую пьесу, и мысль о том, что отрывки из нее попадут в безумное бормотание старика в фетровом костюме, тяжелым камнем легла на сердце Томаса.

    Глава 73

    Вернувшись в гостиницу, Найт обнаружил телефонограмму. «Есть лишний билет на „Двенадцатую ночь“ на сегодняшний вечер. Присоединишься? Тейлор».

    Они встретились за полчаса до начала спектакля у входа в театр «Кортъярд», ставший главной сценой Королевской шекспировской труппы на время ремонта Мемориального театра. Снаружи неказистое здание напоминало склад, но внутри блистало роскошью. Широкая и глубокая сцена приносила действие прямо в зрительный зал.

    Постановка оказалась замечательной, полной меланхолической тоски и отчаявшейся страсти. Виола в конце получала Орсино, а Оливия — Себастьяна, но в обоих случаях оставались сомнения относительно того, как все пойдет дальше. Антонио бросали, сэра Эндрю отвергали, а Мальволио бушевал, строя планы отмщения. Сэр Тоби скрепя сердце женился на Марии, а та выходила за него замуж в отчаянном порыве улучшить свое общественное положение. При этом она прогоняла шута Феста, а тот сокрушался об этом в своей последней песенке, бледной и затравленной. «Давно уж создан глупый свет. И я бы мог еще пропеть…»[52]

    После окончания пьесы зрители дружно повскакивали со своих мест, своды «Кортъярда» содрогнулись от грома аплодисментов. Томас тоже поднялся.

    — У тебя все в порядке, дружище? — спросил Тейлор чуть позже.

    Они снова сидели в «Грязной утке», на этот раз забившись в укромный уголок.

    Кивнув, Найт потянулся за кружкой пива.

    — Постановка хорошая, — продолжал Тейлор. — Одновременно радостная и печальная. Острая. — Он рассуждал вслух, высказывая свои мысли, чтобы их упорядочить. — Интересно, как о ней отзовется вся эта научная братия, если она прилет сюда? Петерсон и компания. Давай уйдем отсюда. Если Петерсон начнет говорить про Лакана и Деррида,[53] клянусь, я его ударю. Тебе никогда не приходило в голову, что таких, как он, нельзя пускать в театр? Они настолько упрямо настроены на то, чтобы увидеть на сцене собственное прочтение пьесы, что не могут понимать театр так, как обыкновенный человек с улицы. Лакан и Деррида! Храни нас Бог. У тебя точно все в порядке?

    — У Куми рак груди, — сказал Томас.

    — У Куми? — Тейлор уставился на него, разинув рот.

    — Рак, — повторил Найт.

    Ему по-прежнему требовалось сделать над собой усилие, чтобы произнести это слово, будто оно могло развернуться и наброситься на него самого. Но Куми сказала, что надо перебороть себя. Единственный способ оставить все позади заключается в том, чтобы употреблять это слово так же буднично, как «стол» или «Шекспир». Только тогда можно будет его не бояться.

    — Извини, — пробормотал Тейлор. — Она… Как у нее дела?

    — Довольно неплохо, учитывая ситуацию. Ей сделали операцию. Вроде бы все прошло нормально. Теперь на очереди курс облучения. — Тейлор молча смотрел на него, и Томас продолжил: — Она только что была здесь. Я сказал ей, что встретил тебя, и Куми спросила, как твои дела. Мы говорили об «Иголке Гаммера Гертона». Помнишь?

    — Ну да, как же. Прелести академической драмы. У тебя все в порядке?

    — Извини. Наверное, все дело в этом спектакле, «Двенадцатой ночи». Я хочу сказать… любовь и смерть, верно? Вот о чем писал Шекспир. Еще время. Что в конечном счете одно и то же.

    — Утрата, — сказал Тейлор, и в его устах это слово прозвенело как колокольчик. — Наверное, главное — это утрата. Она сама и боязнь ее, что почти так же плохо.

    Какое-то время оба сидели молча, уставившись в кружки с пивом.

    — Вы похожи на этюды к скульптуре Родена, — вдруг послышался голос женщины, возникшей у них за спиной.

    — Прошу прощения? — встрепенулся Томас.

    — «Мыслитель», двойной вариант, — объяснила Катрина Баркер.

    — У вас прямо-таки дар застигать меня врасплох, — пробормотал Найт.

    — На самом деле это единственное, что я умею, — усмехнулась она.

    — Полагаю, в этом городе многие считают иначе. Вы знакомы с Тейлором Брэдли? Мы вместе учились в аспирантуре.

    Кивнув, она пожала Тейлору руку. У того был такой вид, будто его представили королеве: смущение, восхищение и немного ужаса.

    — Где вы теперь, Тейлор?

    — Преподаю в колледже Хэтти Джэкобс в Огайо, — ответил тот. — Небольшое учебное заведение с либеральными взглядами.

    Баркер кивнула, но было очевидно, что она впервые слышит об этом колледже.

    — Вы только что из театра? — спросила она. — У вас вид такой. Я нашла спектакль просто прелестным, а вы?

    — Да, — подтвердил Томас, обрадованный ее словами. — Мне он тоже очень понравился. Мы как раз делились своими впечатлениями.

    — На самом деле «понравился» — это слишком мягко сказано, ведь так? — вмешался Тейлор. — Мы были буквально потрясены. На мой взгляд, очень хорошо передана мощная динамика Шекспира, правда? Дом Оливии — это самый настоящий паноптикум, Мальволио претендует на власть, которой у него на самом деле нет.

    Томас бросил на него удивленный взгляд. Тейлор прямо из кожи лез вон, стараясь произвести впечатление на Баркер.

    — А я без ума от занавеса, — заметила та. — Такой богатый синий цвет. Восхитительно.

    Найт кивнул, а Тейлор не сдавался:

    — По-моему, постановщики попытались высказать свое мнение о логоцентрицизме и мужском начале.

    Катрина Баркер недоуменно посмотрела на него, силясь разобраться в этом загадочном высказывании, но тут вмешался Томас:

    — Не желаете к нам присоединиться?

    — Благодарю вас, — сказала женщина, подсаживаясь за столик. — Но только на минутку. Я жду своих друзей.

    Раскрасневшийся Тейлор не отрывал от нее взгляда.

    — Я только что встретилась с довольно примечательным человеком, — заметила Баркер. — В Стратфорде живет один пожилой джентльмен, кажется, бывший литературовед. В свое время он считался большой величиной. Но затем, довольно рано, у него случился инсульт, и сейчас бедняга страдает афазией. Он говорит исключительно цитатами из Шекспира.

    — Я с ним встречался, — сказал Томас, взбудораженный воспоминанием.

    — Я уже видела его здесь, слышала о нем, но сегодня впервые разговаривала с ним, — продолжала Баркер. — Право, это очень печально. Потом мне пришлось полдня бродить по городу, чтобы выбросить все это из головы.

    Найт кивнул. Было видно, что Баркер сильно расстроена случившимся.

    — Это ужасно, — продолжала она. — Наверное, совсем как болезнь Альцгеймера. Потеря памяти, осознания того, кто ты такой, низведение до бессвязного бормотания чьих-то чужих слов. Просто ужасно и страшно. Я хочу сказать, а вдруг это произойдет со мной? Может, уже начинается?

    — Вы так думаете? — вставил Тейлор.

    Он вмешался в разговор, чтобы напомнить о своем присутствии, но ему было откровенно не по себе, словно он ощущал потребность сходить в туалет, но не хотел покидать своих собеседников.

    — Временами мне кажется, что это уже случилось. Я вроде бы знаю, что хочу сказать в своих работах, но мне приходится выражать это через него, Уилла. Для меня, наверное, это даже не сам Уилл, а то, что мы нагромоздили вокруг него. Порой я задумываюсь о нашей профессии. Вы сожалеете о расставании с ней или же рады, что успели сбежать, пока она вас не затянула, насильно вскармливая своими штампами?

    — Пожалуй, и то и другое, — признался Томас.

    — Прошу меня извинить. — Тейлор встал, уходя, оглянулся на Найта и почти беззвучно произнес: — Задержи ее здесь.

    Похоже, шепот не укрылся от Баркер. Она обернулась, провожая его взглядом, и вынесла свой вердикт:

    — Очень серьезный молодой человек.

    — Вероятно, он оробел в вашем присутствии, — заметил Томас.

    — В отличие от вас.

    — Нет. Меня восхищают ваши работы, ваш ум, но я не принадлежу к академическому сообществу, так что не боюсь выставить себя дураком.

    — «Остроумие… помоги мне в доброй шутке! Умные люди, которые думают, что обладают тобой, часто остаются в дураках», — произнесла Баркер, цитируя отрывок из «Двенадцатой ночи». — «А я, который уверен, что не имею тебя, могу прослыть за мудреца».[54] Как вы думаете, этот пожилой джентльмен хочет что-то сказать, когда выдает эти цитаты? Выражает каким-то образом себя? Или для него это лишь пустые слова, заученные наизусть?

    — Не могу сказать.

    — Не знаю, что было бы хуже. Старик просто бормочет, или же если есть что-то методическое…

    — …в его безумии,[55] — закончил за нее Томас.

    — Господи, — пробормотала Баркер. — Я уже дошла до этого. Как и вы.

    — Мне кажется, что я непрерывно занимаюсь этим на протяжении нескольких недель, — заметил Найт. — Наверное, каждая вторая моя мысль — цитата из Шекспира. Сначала это было занятно. Мне казалось, будто я демонстрирую свои глубокие знания и образованность. Теперь это меня раздражает и… не знаю, угнетает, ограничивает, словно все мои мысли уже были кем-то высказаны до меня. Не так давно я бегал по развалинам замка Кенильуорт, мне угрожала смертельная опасность, а в голову лезли только строчки из проклятого «Генриха Пятого».

    Баркер подняла брови, затем внезапно подалась вперед, вперила в Томаса проницательный взгляд и спросила:

    — А о чем вы думали раньше? С вами определенно что-то происходит. Не знаю, что именно, но вы здесь явно не на своем месте. Дело вовсе не в том, что вы не преподаете в колледже. Я видела, как вы разговаривали с миссис Ковингтон, что само по себе в высшей степени примечательно. Большинство шекспироведов проходят мимо нее, ошибочно полагая, что она значительно ниже их.

    — Профессор Баркер… — начал было Томас.

    — Кати.

    — Кати, — повторил Найт.

    — Только не называйте меня так в присутствии вашего друга. У него, пожалуй, случится сердечный приступ.

    — Вы знали Даниэллу Блэкстоун?

    Баркер откинулась назад, внимательно посмотрела на него и проговорила:

    — Я гадала, в чем дело. Рэндолл весь на взводе с тех самых нор, как встретил вас в Чикаго. Я два или три раза виделась с Блэкстоун, но нет, не знала ее. Если честно, о ней мне тоже почти ничего не известно. У нее были странные глаза, разного цвета. Один почти пурпурный. Смотреть на нее было неприятно, хотя, наверное, кое-кто, в основном мужчины, находили это… пленительным.

    — Вы были знакомы с женой Рэндолла… профессора Дагенхарта?

    — Не очень хорошо. Наверное, никто не общался с нею близко. Не выношу, когда об умерших отзываются плохо, но она была трудной женщиной. Рэндолл говорил, всему виной болезнь. Быть может, и так. Но эта желчная личность терпеть не могла здоровых людей. Рэндолл плясал вокруг нее изо дня в день на протяжении почти десяти лет, но в ответ видел одно лишь пренебрежение. Мне было больно смотреть на все это. Когда болезнь наконец разбила ее настолько, что она больше не могла выходить из дома, наверное, все их знакомые вздохнули с облегчением. Это просто ужасно, но такова правда. Она ничуть не щадила беднягу Рэндолла. Конечно, к ней тоже нельзя было не испытывать чувство жалости. Как же иначе? Но она с годами становилась все более жестокой. Дело было не только в болезни. Казалось, она знает о Рэндолле какую-то жуткую тайну, которую использует, чтобы держать его в руках, что-то вроде постоянного эмоционального шантажа.

    — Это было как-то связано с его отношениями с Даниэллой?

    — Возможно, хотя я всегда подозревала, что тут дело в чем-то другом. Жене Рэндолла доставляло удовольствие при посторонних делать какие-то мрачные намеки на его счет. В этом заключалась ее единственная радость в жизни. К тому времени как она умерла — это случилось лет шесть назад, — Рэндолл уже был настолько сломлен бесконечным рабством и унижением, что так и не смог оправиться.

    — Вы понятия не имеете, что именно у нее на него было?

    — Мы с Рэндоллом почти не общаемся за пределами научных кругов, — Баркер медленно покачала головой. — Если хотите узнать мое предположение, я сказала бы, что это имело какое-то отношение к Даниэлле Блэкстоун и уходило в прошлое.

    — На сотни лет или только на четверть столетия? — уточнил Томас.

    — Точно не могу сказать, но Блэкстоун и Рэндолл были связаны между собой на каком-то глубинном уровне, что может сделать только время. История, мистер Найт. Вот что это такое. Но если время строит, оно и разрушает.

    — «Прожорливое время», — машинально процитировал Томас строчку из «Бесплодных усилий любви».

    — Вот видите, — заметила Баркер. — С вами это тоже уже происходит.

    Глава 74

    На следующее утро Томас первым делом позвонил из гостиницы Куми, затем констеблю Робсону. Куми возвратилась в Токио и собиралась хорошенько выспаться перед первым сеансом радиационной терапии, назначенным на завтрашнее утро. После чего она хотела отправиться на работу, вопреки возражениям Томаса.

    — Если процедура окажется слишком утомительной или болезненной, я никуда не пойду, — заверила его Куми. — Но у меня полно работы. Вот так.

    — Тебе нужно отдохнуть.

    — Видишь, Том, именно поэтому тебе лучше не приезжать. Мне сейчас больше всего нужно какое-то подобие нормальной жизни, — довольно резко ответила Куми.

    — То же самое сказала Дебора, — пробормотал Найт.

    Они поговорили о перелете в Японию, о постановке «Двенадцатой ночи», которую он посмотрел.

    — Жаль, что меня с тобой не было, — произнесла Куми, слушая сбивчивый рассказ о том, почему пьеса ему понравилась.

    — Мне тоже.


    Через час Томас сидел вместе с констеблем Робсоном в полицейском участке Кенильуорта, а на столе перед ними лежала потрепанная папка в картонном переплете.

    — Вы полагаете, кто-то хочет сохранить пьесу в забвении из-за того, что в ней есть? — спросил Робсон. — Что это может быть, например?

    — Понятия не имею.

    — Но это должно оказаться чем-нибудь значительным, верно? Чем-то таким, что поставит научное сообщество на голову. Так какие могут быть варианты?

    — В биографии Шекспира множество противоречий. Например, утверждается, что он был католиком, да еще и голубым или как там это называлось в шестнадцатом столетии. Ходят споры относительно того, в какой степени он поддерживал монархию, и так далее. Все это может вызвать большой переполох в научных кругах, если будет доказано, но я с трудом верю, что такое может произойти из-за одной-единственной пьесы. Этого, конечно же, недостаточно, чтобы пойти на убийство.

    — Допустим, какой-нибудь литературовед сделал ставку на то, что Шекспир, скажем, был католиком. Разве его карьера не окажется разбита, если новая пьеса докажет обратное? Или кто-то терпеть не может гомиков… — Он вовремя спохватился. — Гомосексуалистов. А эта пьеса доказывает, что Шекспир был таковым. Если у человека с головой не все в порядке, разве это не мотив скрыть пьесу, чтобы образ автора — как бы это сказать? — не был запятнан?

    — Но в этом-то все дело, ведь так? Я просто не могу себе представить, как одна-единственная пьеса смогла бы это доказать, в то время как все остальные такого не сделали. Даже если в ней есть какое-либо категорически утверждение, оно станет лишь еще одним доказательством, которое нужно будет сопоставлять со всеми другими. Не вижу, как какая-то одна пьеса может полностью разрешить любое существующее противоречие.

    — А вдруг в ней доказывается, что этот ваш Шекспир вовсе не автор всего того, что ему приписывают? — не сдавался Робсон. — Я где-то читал, как какой-то актер утверждал, будто пьесы, вероятно, написал некий лорд…

    Вспомнив аналогию с «Западным крылом», приведенную Деборой, Томас покачал головой и ответил:

    — Даже если это была бы правда, все равно непонятно, почему кому-то из литературоведов вздумалось сохранить в тайне новые доказательства. Пятьдесят лет назад шекспироведы, пожалуй, были консервативным сообществом, но это давно осталось в прошлом. Большинство ученых считают себя прогрессивными деятелями контркультуры, в общественном и политическом смысле. Сейчас мало кого из них интересует собственно человек из Стратфорда-на-Эйвоне. Есть даже те, кто не очень-то любит его произведения. Многие, не моргнув глазом, ухватятся за любые убедительные доказательства, которые поставят под сомнение его авторство. Этого не происходит потому, что нет никаких реальных свидетельств того, что Уильям Шекспир из Стратфорда не написал все те пьесы, авторство которых приписывалось ему при жизни. Не думаю, что в какой-нибудь новой вещи могут появиться доказательства, которые все изменят.

    — Не знаю, — сказал Робсон, нахмурившись. — Если выяснится, что на самом деле эти пьесы написала королева или кто-нибудь еще… Наверное, это вызовет большой шум.

    — Возможно, — согласился Томас, хотя на самом деле так не думал и хотел переменить тему. — Как звали тех девочек, которые погибли при пожаре вместе с Алисой Блэкстоун?

    — Это я вам могу сказать, — Робсон взял со стола папку, раскрыл ее. — В комнате хранения вещественных доказательств полно коробок, относящихся к этому делу. Криминалисты прошлись по ним раз десять, но так и не смогли найти ничего полезного. Время от времени кто-нибудь начинает снова ковыряться в этой истории, но всякий раз безрезультатно. Если бы такое произошло сейчас, у нас были бы записи камеры видеонаблюдения и все такое, но тогда!.. В общем, не думаю, что мы когда-либо выбросим эти улики. — Помолчав, он сказал: — Итак, Алиса Блэкстоун, Филиппа Адамс, Элизабет Дженкинс, Дебора Сент-Клер и Никола Роджерс.

    Пинна, Лиз, Дебс и Никки. Девочки из дневника. С фотографии.

    Нахмурившись, Томас забарабанил по крышке стола и спросил:

    — Что именно произошло?

    — Это случилось двенадцатого июля тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Девочки находились в школьном актовом зале. Было уже шесть часов вечера, и все разошлись по домам. Они над чем-то работали. У них был номер в предстоящем школьном концерте — то ли танец, то ли еще что-то. Подробности мы так и не установили. Девочки собирались в старом кафе «У Бруно». Теперь его больше нет, там химчистка. В общем, после школы они обычно отправлялись туда, но на сей раз остались в актовом зале, поскольку им нужно было репетировать танец или что там еще. Пожар вспыхнул в задней части здания. Мы обнаружили следы бензина, который использовал поджигатель. Наши эксперты определили, это было что-то вроде «коктейля Молотова»: бутылка бензина с горлышком, заткнутым горящей тряпкой. Ее, скорее всего, бросили в окно. Всех девочек обнаружили в так называемой зеленой комнате позади сцены. Пожар они, наверное, заметили только тогда, когда все вокруг полыхало и выбраться из здания уже не было никакой возможности.

    — Дверь в актовый зал была заперта?

    — Нет! — воскликнул Робсон. — Вот что самое ужасное. Если бы кто-нибудь из них выглянул в коридор на несколько минут раньше и учуял запах дыма, то они спокойно вышли бы из школы без единой царапины. Точнее, без единого ожога.

    Робсон, обыкновенно такой веселый и общительный, был сильно взволнован. Он заново переживал все случившееся.

    — В то лето в городе было несколько похожих пожаров. Все в пустующих зданиях. Мы считали, это развлекаются подростки, которым больше нечем заняться. Наркотиков в те времена еще не было, понимаете? Пьянство, вандализм, хулиганство, но… Не знаю. Уничтожение имущества встречалось редко. Мы, в общем-то, все понимали и, если честно, не очень-то подыскивали подросткам занятия. Все же пожар в школе стоял особняком.

    — Во время других подобных случаев жертв не было?

    — Ни одной. А после этого пожары прекратились.

    — Вы считаете, во всех случаях действовал один и тот же поджигатель?

    — Это еще вопрос, — сказал Робсон. — Первые пожары не изучались так пристально, как, наверное, следовало бы, так что информация по ним скудная. Но я знаю кое-кого из тех ребят, которые занимались этим делом, и они единогласно говорили, что тот случай был особенный. Во-первых, загорелось не просто большое общественное здание. Оно было единственным, где могли находиться люди.

    — Считалось, что это было сделано умышленно? — спросил Томас. — Я имею в виду смерть девочек.

    — Не вижу никаких причин думать так. Я даже считаю, что тот, кто поджег школу, не знал, что внутри кто-то есть. Если бы он хотел погубить девочек, то запер бы их в актовом зале. По чистой случайности никто из них не вышел в туалет или еще куда-нибудь и не увидел пламя, пока можно было еще… ну, понимаете.

    — Выбраться, — закончил за него Томас.

    — Верно.

    — Подозреваемые были?

    — Ничего серьезного. Несколько раз мы вызывали сторожа, потому что он должен был находиться в школе, когда начался пожар, однако все сходились в том, что единственным его преступлением является халатность.

    — Он по-прежнему в этих краях?

    — В определенном смысле, — грустно усмехнулся Робсон. — Похоронен здесь. Умер лет десять назад. Остаток жизни бедняга провел в беспробудном пьянстве. Наверное, винил себя в том, что не оказался на месте. Но никто даже не думал, что пожар устроил он.

    — Можно, я еще раз просмотрю список?

    Робсон протянул ему листок, и Томас переписал имена, снова испытывая то же самое отчаяние, которое охватило его, когда он их впервые услышал. Он был почти уверен, но теперь…

    Внезапно Найт вскочил и спросил:

    — Где здесь ближайший книжный магазин?

    — Есть один на Талисман-сквер.

    Не успел Робсон договорить, как туда добраться, как Томас уже выскочил за дверь.

    Он вихрем пронесся по магазину, ища взглядом указатели «Детективы и остросюжетные боевики». Схватив с полки первую попавшуюся книгу Блэкстоун и Черч, он открыл обложку и нашел страницу с авторскими правами. Там, под набранными мелким шрифтом выходными данными, стоял копирайт. Под ним значились имена Даниэллы Блэкстоун и Эльсбет Адамс.

    «Пиппа Адамс», — с гулко колотящимся сердцем подумал Томас.

    Эльсбет Черч писала под псевдонимом, ставшим ее официальной фамилией. Однако по документам она была Адамс. Дочь этой женщины сгорела живьем вместе с Алисой Блэкстоун.

    Глава 75

    Позвонив в Шекспировский институт, Томас после второго двойного гудка услышал голос миссис Ковингтон.

    — Рэндолл Дагенхарт по-прежнему записан на экскурсию в замок Уорик? — спросил он.

    — Да, записан, — подтвердила она. — Хотя я не представляю, зачем он туда собрался. В последнее время профессор сам не свой.

    — Когда они должны вернуться?

    — Выезжают только после обеда, то есть в два часа, значит… Дайте-ка посмотреть… да, микроавтобус отходит от замка в шесть вечера. А что?

    — Да так, простое любопытство, — сказал Найт.


    Томас подумал было о том, чтобы следить за микроавтобусом на своей машине, но, поскольку ему было известно, куда направляется экскурсия, в этом не было никакого смысла. Вместо этого он приехал в Уорик, поставил машину на стоянке перед замком и купил умопомрачительно дорогой входной билет задолго до того, как ученые из института должны были уезжать. Найт прошел по ухоженной дорожке через лужайку и кусты к подъемному мосту и воротам и оказался в самом замке.

    Уорик разительно отличался от развалин в Кенильуорте. Здесь не имелось обвалившихся стен, поросших травой фундаментов и пустых глазниц окон. Здание было полностью восстановлено, в основном в последние полтора столетия. Его внушительные стены и башни давали какое-то представление о том, как могла выглядеть средневековая крепость, но Томасу ближе была романтическая разруха Кенильуорта. Усугубляло дело то, что заправляла Уориком компания восковых фигур «Тюссо». Она влила миллионы долларов в фонд реставрации замка, при этом превратила его в парк развлечений, с похожими на живых фигурами рыцарей и вельмож, звуками атмосферных явлений и фильмами, проецирующимися на огромные экраны. Повсюду, куда ни кинь взгляд, Найт видел всевозможные сувениры: пластмассовые мечи, точилки для карандашей в виде катапульт и тому подобное. Экскурсоводы в средневековых костюмах за отдельную плату водили туристов в башню призраков. В соответствии с расписанием устраивались различные шоу: фехтование и стрельба из лука, охота на птиц. Старинная баллиста швыряла камни в мишени, установленные на противоположном берегу реки. Неудивительно, что здесь было полно народу, в основном школьников в одинаковой форме, вопящих от восторга.

    Томас порадовался тому, что у него есть причина не присоединяться к экскурсии, и самостоятельно отправился в так называемую башню Гая — пятиэтажное здание XIV века, расположенное к северу от главных ворот. Попасть туда можно было по лестнице, начинающейся на крепостной стене. Найт медленно поднялся наверх и решил задержаться здесь.

    Двенадцатиугольная в плане, башня была огромная, неприступная. С нее открывался вид как на внутренний двор, так и на местность за стенами. Когда приедут шекспироведы, можно будет наблюдать за ними с того самого момента, как они пройдут в ворота.

    Экскурсия началась около половины третьего. Ученых было человек восемь или девять. Сначала То