Пена дней (fb2)


Борис Виан
Пена дней

Посвящается Мишель

Предисловие

В этой жизни очень важно судить обо всем a priori. В самом деле, толпа легко впадает в заблуждение, а отдельные особи — никогда. Не воспринимайте сказанное как руководство к действию: живите по наитию. Ведь самое главное — это любовь, любовь во всех ее проявлениях, любовь к красивым девушкам, а еще — музыка, музыка Нового Орлеана, музыка Дюка Эллингтона. Все остальное несущественно, все остальное уродливо, и доказательством тому служит история, которую я собираюсь вам рассказать. История эта совершенно реальная, потому что я выдумал ее от начала до конца. Я просто спроецировал действительность под углом, отличным от прямого, на предметную плоскость нерегулярной волнообразной структуры с элементами дисторсии в условиях нагретой среды. Более строгого метода для написания историй в природе не существует.

Новый Орлеан 10 марта 1946 года
I

Колен завершал свой утренний туалет. Он вышел из ванной, обмотавшись большим мохнатым полотенцем, из которого торчали только ноги и обнаженный торс. Взяв со стеклянной полочки пульверизатор, он побрызгал себе на волосы ароматным летучим маслом. Янтарный гребень с легкостью разделил шелковистую копну на аккуратные оранжевые пряди, между которыми образовались борозды, подобные тем, что юный пахарь, вооружившись вилкой, прокладывает на гладкой сладкой поверхности абрикосового желе. Водрузив гребень на место, Колен вооружился щипчиками для ногтей и подрезал в уголках на манер челки кожицу век. По его мнению, это придавало взгляду особую выразительность. Подобную процедуру ему приходилось проделывать довольно часто, поскольку веки отрастали с неимоверной быстротой. Покончив с веками, Колен включил лампочку над увеличительным зеркалом, чтобы проверить состояние своего кожного покрова. Несколько угрей у крыльев носа нагло бросились ему в глаза, но, увидев свое отражение, в ужасе юркнули под кожу.

Довольный Колен выключил лампочку. Сняв с бедер полотенце, он принялся промокать последние капли влаги между пальцами ног. В зеркале напротив возник его блондинистый лик, и нельзя было не заметить, что Колен удивительно похож на Слима из Hollywood Canteen. Круглая голова, маленькие ушки, прямой нос, золотистая кожа. Колен часто улыбался своей блаженной младенческой улыбкой, и в такие минуты на его подбородке возникала маленькая складка. Он был высок, худощав, длинноног и ужасно мил. Имя Колен вполне ему подходило. Он был ласков с девушками и беззаботно-весел с друзьями. Он вообще всегда был бодр, если, конечно, не спал.

Колен проткнул пальцем дно ванны, и вода сразу же устремилась в это отверстие. Пол, выложенный светло-желтой керамической плиткой, имел необходимый наклон, и, стекая по желобу, вода лилась, как полагал наш герой, прямо на письменный стол нижнего соседа. Колен не подозревал, что совсем недавно сосед тайно переставил свой стол в другой конец комнаты, и, таким образом, вода теперь стекала на буфет с вермишелью.

Колен сунул ноги в тапочки из кожи летучей мыши и облачился в элегантный домашний костюм — вельветовые брюки с лампасами бутылочного цвета и атласную ореховую куртку. Он повесил полотенце сушиться, а коврик перекинул через край ванны и густо посыпал крупной солью, чтобы та впитала всю его влагу. Коврик тут же распустил слюни и покрылся гроздьями крошечных мыльных пузыриков.

Колен вышел из ванной и направился на кухню, чтобы проконтролировать финальный этап готовки. По понедельникам он всегда ужинал в компании Шика, жившего неподалеку. Несмотря на то что до понедельника еще оставалось целых два дня, Колену не терпелось увидеть друга и попотчевать изысканными блюдами, которые разработал и воплотил вдохновенный Николя, новый повар Колена. Шик и Колен имели много общего. Они оба были двадцатидвухлетними холостяками, им нравились одни и те же книги, только вот денег у Шика было поменьше. Колен был достаточно богат, чтобы жить в свое удовольствие и не работать на других, а Шик был вынужден каждую неделю навещать своего дядюшку в министерстве и занимать у него деньги. Скромное жалованье инженера не позволяло Шику жить так же, как рабочие, которыми он, по идее, должен был командовать. А управлять людьми, которые одеваются и питаются лучше, чем вы, прямо скажем, непросто. Колен помогал ему чем мог и часто приглашал на ужин. Шик, однако, был горд и старался гостеприимством друга не злоупотреблять, чтобы никто не знал, сколь живое участие Колен принимает в его судьбе.

В кухню вел светлый, застекленный с двух сторон коридор, с каждой стороны коего сияло по солнышку, потому что Колен любил свет. Повсюду сверкали до блеска начищенные латунные краны. Солнечные лучи, бесконечно отражаясь, создавали поистине феерическую картину. Кухонные мыши любили танцевать под звуки этих лучей, бьющих в краны раковины, и бегать наперегонки с солнечными зайчиками, которые в конце концов рассыпались по полу, словно желтые ртутные шарики. Колен мимоходом погладил грациозную серую мышь с блестящей шкуркой и очень длинными черными усами. Повар хорошо их кормил, но не раскармливал. Днем мыши вели себя скромно и тихонько игрались в коридоре.

Колен открыл эмалированную дверь кухни. Повар Николя внимательно наблюдал за показаниями приборов. Он сидел за светло-желтым эмалированным пультом управления. Многочисленные индикаторы отображали состояние кулинарных агрегатов, стоявших вдоль стен. Стрелка электроплиты, запрограммированной на зажаривание индейки, нервно подрагивала между «почти готово» и «готово». Птицу вот-вот нужно было вынимать. Николя надавил на зеленую кнопку, и сенсорный щуп пришел в движение. Он с легкостью вошел в индюшку как раз в тот момент, когда индикаторная стрелка застыла на отметке «готово». Быстрым движением Николя обесточил печь и включил подогреватель тарелок.

— Вкусно будет? — спросил Колен.

— Можете не сомневаться, месье, — заверил его Николя, — индюшка была оптимального калибра.

— А на закуску что?

— Увы… — вздохнул Николя, — на этот раз я ничего не изобрел, а совершил чистейшей воды плагиат. Я позаимствовал идею у Гуффе.

— Да лучшего образца для подражания и быть не может! — воскликнул Колен. — Какой же фрагмент его творения вы воплотили в жизнь?

— Я обратился к странице 638 его «Поваренной книги». Я позволю себе, месье, зачитать вам этот рецепт.

Колен присел на табурет, обитый пористым каучуком, поверх которого был натянут промасленный шелк в тон стен, и Николя начал читать:

— «Запеките паштет в тесте, как положено для приготовления горячих закусок. Разделайте крупного угря и нарежьте его ломтями толщиной в три сантиметра. Переложите куски рыбы в кастрюлю, добавьте белого вина, соли, перца, нарезанного лука, несколько веточек петрушки, тмина, лаврового листа и один зубчик чеснока…» Зубчик, правда, вышел не слишком острый, — мимоходом заметил Николя, — точильный камень подкачал.

— Я велю купить новый, — сказал Колен.

Николя продолжал:

— «…Варите с полчаса. Затем переложите угря на противень, а сами процедите бульон сквозь шелковое сито, добавьте немного темного соуса и томите на медленном огне, пока масса не загустеет. Пропустите соус сквозь волосяное сито, залейте им рыбу и кипятите две минуты. Разложите куски угря на паштете, вокруг паштета выложите ряд жареных шампиньонов, воткните в середину букет из карповых молок, еще раз залейте соусом».

— Прекрасно, — одобрил Колен. — Думаю, что это доставит Шику удовольствие.

— Я не имею чести знать господина Шика, — торжественно произнес Николя, — но, если ему не понравится, в следующий раз я приготовлю что-нибудь другое. Таким образом, я получу возможность исследовать с высокой степенью точности весь спектр его вкусовых пристрастий.

— Вы правы, — согласился Колен. — Но сейчас я вынужден покинуть вас, Николя, я намереваюсь заняться столом.

Он пошел по другому коридору, мимо кладовых, и попал в столовую, служившую также и гостиной. Ее мягкий бледно-голубой ковер и бежевато-розовые стены призваны были служить отдохновением для глаз.

В этой комнате размером приблизительно четыре на пять метров было всегда много света. Он струился потоками из двух больших продолговатых окон, выходивших на бульвар Луи Армстронга. Стекла легко раздвигались, и тогда в комнату проникали весенние ароматы, если, конечно, за окном действительно была весна. В противоположном углу комнаты стоял дубовый стол. По двум его сторонам располагались скамьи, по двум другим — дубовые стулья с подушечками из синего сафьяна на сиденьях. Кроме того, в комнате находился длинный низкий шкафчик, где хранились диски и новейшего образца проигрыватель. Другой шкафчик, идентичный первому, содержал в себе рогатки, тарелки, стаканы и прочие необходимые атрибуты светского ужина.

Колен выбрал голубую скатерть — под цвет ковра. В центр стола он поставил колбу с формалином, в котором находились два куриных эмбриона, словно исполнявшие па из балета «Видение Розы» в постановке Нижинского. Вокруг он разложил веточки мимозы особого сорта: этот сорт вывел садовник его друзей путем скрещивания мимозы шарообразной с черными ленточками лакричника, которые продаются во всякой галантерейной лавке. Затем он достал белые фарфоровые тарелки с золотыми прожилками, по две для каждого, и приборы из нержавеющей стали. В ажурной ручке каждого прибора между двумя пластинами из плексигласа находилось чучело божьей коровки, приносящей, как известно, счастье. Сервировку завершали хрустальные бокалы и салфетки, которые издали можно было принять за разложенные на столе шляпы кюре. Между тем время шло. Едва Колен накрыл на стол, как звонок возвестил о прибытии Шика.

Колен разгладил чуть заметную складочку на скатерти и пошел открывать дверь.

— Привет, — сказал Шик.

— Привет, — ответствовал Колен. — Снимай свой плащ, пойдем посмотрим, что там делает Николя.

— Это что, твой новый повар?

— Да, — ответил Колен, — я выменял его у моей тетушки. Я отдал за него килограмм бельгийского кофе и моего старого повара в придачу.

— И что, хорошо готовит?

— Похоже, он большой мастер своего дела. Ученик самого Гуффе!

— Того самого, чей труп нашли в чемодане? — ужаснулся Шик, и кончики его черных усов трагически опустились книзу.

— Да нет же, болван, знаменитого Жюля Гуффе, непревзойденного классика кулинарного искусства.

— Ах вот ты о ком, ну, этого я не знаю… я ведь, кроме Жан-Соля Партра, мало кого читаю.

Они пошли по облицованному плиткой коридору, Шик погладил мышек и попутно зарядил свою зажигалку несколькими солнечными искорками.

— Николя, — произнес Колен, переступая порог кухни, — позвольте вам представить моего друга Шика.

— Здравствуйте, месье, — произнес Николя.

— Здравствуйте, Николя, — ответил Шик. — Нет ли у вас, случайно, племянницы по имени Ализа?

— Есть, месье, — ответил Николя. — И если я могу позволить себе высказать мое собственное мнение — это красивая девушка, месье.

— Вы с ней похожи как две капли воды, — отметил Шик. — Хотя и имеются существенные различия в области бюста.

— Если месье позволит мне такую вольность, то я уточню его мысль: у меня грудь широкая, а у нее выпуклая, то есть они у нас развиты в строго перпендикулярных направлениях.

— Ну вот, оказывается, мы все здесь свои, — улыбнулся Колен. — А ведь вы мне никогда не говорили, что у вас есть племянница.

— Моя сестра плохо кончила, месье, — произнес Николя, — занялась философией. Для девушки из порядочной семьи это, прямо скажем, не самый удачный исход.

— Что ж… пожалуй, вы правы. Во всяком случае, я вас понимаю. Покажите-ка нам лучше ваш паштет с угрем.

— Было бы неосмотрительно и даже небезопасно открывать сейчас духовку. Очень вероятно обезвоживание блюда вследствие проникновения туда потока воздуха, менее обогащенного влагой, нежели тот, что имеется внутри.

— Я бы предпочел познакомиться с этим блюдом прямо за ужином, — сказал Шик. — Люблю сюрпризы.

— Со своей стороны я могу лишь поддержать точку зрения, только что высказанную месье, — отметил Николя. — Могу ли я просить вас, месье, позволить мне вернуться к моей работе?

— Прошу вас, Николя, продолжайте.

Николя достал формочки и принялся выкладывать на блюдо заливное из морского языка, украшая его ломтиками трюфеля.

— Хочешь аперитив? — спросил Колен. — Мой шейкерояль готов к работе, и ты можешь его опробовать.

— Ну да? — изумился Шик.

— Он уже работает, — подтвердил Колен, — да еще как. Мне пришлось потрудиться, чтобы довести его до кондиции, но результат превзошел все ожидания. Из «Black and Tan Fantasy» получился действительно поразительный коктейль.

— И по какому принципу он работает?

— Каждой клавише соответствует какой-нибудь крепкий напиток, ликер или сироп. При нажатии правой педали добавляется взбитое яйцо, при нажатии левой — лед. Для получения сельтерской воды нужна трель в высоком регистре. Дозы ингредиентов пропорциональны длительности: одной шестьдесят четвертой соответствует шестнадцатая часть объема, четверти — единица объема, а целой ноте — четыре единицы. При исполнении мелодий lente включается особая система, дополнительно регулирующая объемы, чтобы порция коктейля не оказалась чрезмерной, возрастает только его крепость. Имеется также особая клавиша, которая в зависимости от длины отрывка способна изменять единицу объема, подобно тому, как это делается в геометрии, и тогда мы можем получить напиток, в котором учтены все законы гармонии.

— Все это очень сложно, — отметил Шик.

— Механизм управляется системой электрических импульсов с помощью реле. Я не буду вдаваться в подробности, ты и сам все прекрасно понимаешь. Но главное, что работа рояля никак не нарушена и на нем можно прекрасно играть.

— Просто чудо! — воскликнул Шик.

— Есть, правда, одна маленькая проблема, — признался Колен, — дело в том, что правая педаль, которая взбивает яйца… В общем, пришлось приладить к ней особое сцепление, а то начнешь играть что-нибудь слишком «hot», и в коктейль падают куски омлета. А потом такой коктейль трудно пить. Но я что-нибудь придумаю. А пока нужно просто играть внимательней. Да, сливки — это «соль» в контроктаве.

— Дай-ка я попробую сделать себе коктейль «Loveless Love». Думаю, получится адская смесь.

— Шейкерояль пока что стоит в чулане, который я переоборудовал под мастерскую, — сказал Колен, — я не успел еще собрать корпус. Ладно, пойдем. Для начала я его настрою на два двухсотграммовых коктейля.

Шик сел за шейкерояль. Не успел он доиграть, как передняя панель откинулась и показалась шеренга стаканов. Два из них были до краев наполнены аппетитной смесью.

— В какой-то момент я испугался, — сказал Колен, — ведь ты взял фальшивую ноту. Но, слава Богу, гармонии она не нарушила.

— А он что, и за гармонией следит? — спросил Шик.

— Не всегда, — ответил Колен. — Это было бы чересчур сложно. Но некая взаимосвязь все же есть. Допивай, и пойдем за стол.

II

— Паштет с угрем у вас замечательный, — похвалил Шик. — Кто, интересно, додумался изготовить такое чудо?

— Николя, — ответил Колен. — У нас здесь водится угорь, точнее, водился, который выползал в умывальник из холодного крана.

— Надо же, — изумился Шик, — а зачем?

— Он высовывал голову и поедал зубную пасту. Прямо из тюбика. Николя покупает себе американскую зубную пасту, ананасовую, вот к ней-то наш угорь и пристрастился.

— Как же Николя его поймал? — спросил Шик.

— Он положил на место пасты целый ананас. Угорь имел обыкновение, наглотавшись пасты, уползать обратно в кран. А с ананасом у него ничего не вышло: чем сильнее он втягивал голову в кран, тем крепче его зубы вонзались в ананас. И тут Николя…

Колен внезапно замолчал.

— Что Николя? — переспросил Шик.

— Не буду говорить, у тебя аппетит пропадет.

— Ничего, — сказал Шик, — я уже почти все съел.

— И тут Николя взял бритву и отрезал ему голову. Потом он открыл кран, и в умывальнике оказался целый угорь, точнее, все его компоненты.

— И всего-то? Дай мне добавки. Я надеюсь, родственники этого угря по-прежнему живут у тебя в кране.

— Посмотрим, Николя туда специально подложил малиновую пасту… Послушай, а эта Ализа, которую вы обсуждали… кто она такая?

— Я как раз о ней сейчас думаю, — сказал Шик. — Я встретил ее на лекции Жан-Соля. Мы оба лежали на полу у кафедры. Вот тут-то я с ней и познакомился.

— Она красивая?

— Ну, как тебе сказать, — ответил Шик, — она такая милая…

Колен вздохнул.

Вошел Николя с индейкой.

— Поужинайте с нами, Николя, — предложил Колен. — Как верно заметил Шик, мы здесь все свои.

— Я хотел бы прежде заняться мышами, если вы, месье, конечно, не возражаете, — ответил Николя. — Но я скоро вернусь. Индейка нарезана… Вот соус…

— Ты никогда не ел такого соуса, — сказал Колен. — Он приготовлен из мякоти манго и можжевельника, и все это завернуто в мешочки из хорошо отбитого телячьего филе. Нужно нажать сверху, и соус будет вытекать струйками.

— Потрясающе! — воскликнул Шик.

— Объясни мне, как тебе удалось познакомиться с ней поближе, с этой Ализой? — не унимался Колен.

— Видишь ли, — начал Шик, — я спросил ее, нравится ли ей Жан-Соль Партр, и она ответила, что собирает все его книги… И я тогда сказал: «Какое совпадение, я тоже». И каждый раз, когда я ей что-нибудь говорил, она отвечала: «Какое совпадение, я тоже». Ну и я, соответственно, так же ей отвечал. Я решил довести свой экзистенциальный эксперимент до конца и сказал ей: «Я вас люблю…», и она вскрикнула от неожиданности.

— Ты провалил опыт, — заметил Колен.

— Это верно, — согласился Шик, — но она не ушла. И тогда я сказал: «Мне — туда». А она ответила: «А мне — совсем в другую сторону».

— Невероятно, — вздохнул Колен.

— Тогда я сказал: «Какое совпадение, мне тоже» — и пошел ее провожать.

— И что потом? — нетерпеливо спросил Колен.

— Время было позднее, и мы отправились в постель.

Колен поперхнулся. И только бутылка бургундского смогла привести его в чувство.

— Завтра я иду с ней на каток, — сказал Шик. — Это как раз воскресенье, пойдешь с нами? Мы отправимся туда с утра, когда народу поменьше. Я, правда, не очень рад этой затее, катаюсь я отвратно, но зато мы сможем поговорить о Партре.

— Хорошо, я приду, — пообещал Колен. — Возьму с собой Николя. Вдруг у него найдется еще племянница…

III

Колен вышел из метро, поднялся по лестнице, понял, что попал не туда, и, чтобы сориентироваться, пошел к противоположному выходу. Он достал желтый шелковый носовой платок в надежде, что ветер укажет ему дорогу. Ветер отделил платок от надежды и понес его в сторону большого здания неправильной формы, которое на поверку оказалось катком «Молитор».

Обогнув зимний бассейн, Колен через боковую дверцу проник в каменные недра катка. Створки стеклянной двери в медном переплете вели с ним двойную игру, предлагая одновременно и войти и выйти. Он протянул свой абонемент, который кокетливо подмигнул контролеру двумя уже пробитыми глазками. В ответ контролер улыбнулся и окончательно добил абонемент. Колен без зазрения совести сунул карточку в свой замшевый порттрублон, повернул налево и по резиновому ковру двинулся в раздевалку. На первом этаже свободных кабинок не оказалось, и он решил подняться выше. По дороге ему то и дело попадались гиганты на коньках. Очевидно, прямохождение давалось им нелегко. Служащий в белом свитере открыл кабинку, взял чаевые, на которые он обыкновенно покупал себе кофе, записал инициалы Колена на черном табло и оставил его одного. Колен заметил, что голова у служащего была не человеческая, а голубиная. «Странно, — подумал он, — с такой головой ему бы лучше в бассейне работать, а не на катке».

Над правильным овалом катка стоял гвалт. Из динамиков, бесконечно усложняя шумовую гамму, раздавалась музыка. В этот утренний час звук полозьев был еще не столь отчетлив, как в разгар дня, когда кажется, что где-то неподалеку по хлипкой мостовой марширует полк солдат. Колен поискал глазами Ализу и Шика, но их видно не было. Николя должен был прийти позже: он готовил обед.

Колен расшнуровал ботинки и обнаружил, что подошвы куда-то укатили. Он достал из кармана рулон пластыря, но его оставалось немного. Тогда он положил ботинки в лужицу, образовавшуюся под цементной скамейкой, и полил их навозным концентратом, чтобы на месте удравших подошв выросли новые. Затем он надел шерстяные носки в желто-лиловую полоску и натянул коньки. Спереди полозья коньков раздваивались, что позволяло Колену ловко лавировать на поворотах.

Он вышел из раздевалки и спустился вниз. Его ноги то и дело вихлялись, пока он шел по пористому резиновому ковру. Колен уже собирался ступить на лед, когда мимо него резвой ласточкой промчалась фигуристка. Колен спешно отскочил на деревянную лестницу, и снесенное ласточкой яйцо разбилось о его ноги.

Пока один из дворников собирал осколки скорлупы, Колен заметил на противоположном конце катка Ализу и Шика. Он сделал им знак не менять направление и кинулся навстречу. Он забыл, однако, скоординировать действия остальных конькобежцев, и в результате на катке образовалась внушительная куча, которая росла с каждой секундой. Маленькие человечки беспомощно барахтались, болтали руками, ногами и падали, падали, падали. Солнце растопило лед, и внизу уже раздавалось бульканье.

В считанные минуты полчища конькобежцев оказались повержены, и Шик с Ализой скользили теперь почти в одиночестве. Они подкатили к месту происшествия. Узнав Колена по двурогим полозьям коньков, Шик схватил его за ногу и извлек из живописного ансамбля конькобежцев. Друзья пожали друг другу руки. Шик познакомил Колена с Ализой, и они стали кататься втроем: в центре Ализа, а по бокам Шик и Колен.

Они скользили вдоль правого бортика, поскольку все остальное пространство катка занимали теперь дворники. Отчаявшись найти в беспорядочной куче хоть что-нибудь человеческое, они принялись сносить в сточную яму жалкие останки тех, кто еще недавно твердо стоял на ногах. При этом дворники гордо распевали гимн катка «Молитор», придуманный самим Вайяном-Кутюрье еще в 1709 году. Первый куплет гимна звучал так:

Дамы и Господа,
Просьба
Очистить помещение,
Чтобы мы в свою очередь
Могли его очистить.

Эти песнопения сопровождались душераздирающими звуками сирен, что приводило в ужас даже самых закаленных наблюдателей.

Уцелевшие конькобежцы шумно приветствовали действия уборщиков. Процедура завершилась торжественным хлопком крышки мусорного бака. Шик, Ализа и Колен после краткой молитвы продолжили катание.

Колен не спускал глаз с Ализы. По странной случайности на ней был белый свитер, желтая юбка, белые с желтым ботинки и хоккейные коньки. На ней были также дымчатые шелковые чулки и белые носочки, закатанные над ботинками, белые шнурки коих трижды обхватывали лодыжки. Довершали картину ярко-зеленый шелковый платок и чрезвычайно пышные золотистые кудри. Ализа смотрела на мир широко раскрытыми голубыми глазами, и ее нежная кожа как бы служила границей между ней и всем, что было вокруг. Ее руки и икры были округлы, талия — тонка, а бюст великолепен.

Колен отвел взгляд, чтобы обрести утерянное душевное равновесие. С поставленной задачей он справился и, опустив глаза, спросил у Шика, не доставил ли ему паштет с угрем каких-либо неприятностей.

— Не сыпь мне соль на рану, — отозвался Шик. — Я всю ночь дежурил в ванной. Думал поймать угря. Но мне попалась только одна несчастная форель.

— Ничего, Николя с ней поработает, — заверил его Колен. — Ваш дядя, — обратился он к Ализе, — талантлив до невозможности.

— Им гордится вся наша семья, — ответила Ализа. — Моя мама до сих пор не может себе простить, что вышла замуж за математика, в то время как ее брат сделал такую блистательную карьеру.

— Ваш отец — математик?

— Да, он профессор в Коллеж де Франс и член Французской академии… — ответила Ализа. — Это все, чего он смог добиться к тридцати восьми годам. Мой папочка — неудачник. Дядя Николя — это наше единственное утешение.

— Он, кстати, придет сюда? — спросил Шик.

Волосы Ализы источали божественные ароматы.

Колен сделал шаг в сторону.

— Он опоздает. Сегодня его осенила гениальная кулинарная идея. А кстати, не пообедать ли вам сегодня у меня? Заодно оценим…

— Замечательно, — воскликнул Шик, — но если ты думаешь, что я приму подобное предложение, то ты ничего в этой жизни не понимаешь. Нужен четвертый, точнее, четвертая. Иначе Ализа к тебе не пойдет, я ее не пущу.

— Ну и ну! Вы только послушайте, что он несет!

Но ответа он так и не дождался, поскольку в эту минуту невероятных размеров субъект разогнался и, согнувшись, проскочил у него между ног. Образовавшийся воздушный поток оторвал Колена от земли, подняв в воздух приблизительно метра на три. Хорошо еще, что Колен сумел ухватиться за балюстраду второго этажа. Он подтянулся не в ту сторону и очутился на льду у ног Шика и Ализы.

— Я бы им запретил так носиться, — возмутился Колен и тут же перекрестился, поскольку конькобежец, врезавшись в стенку кафе на противоположном конце дорожки, расплющился, словно пластилиновая медуза, брошенная малолетним хулиганом.

Дворники снова взялись за дело, и один из них водрузил на месте происшествия ледяной крест. Пока тот таял, служитель ставил пластинки с траурными маршами.

Но вскоре жизнь взяла свое, и наши герои продолжали скользить по ледяной глади.

IV

— А вот и Николя! — воскликнула Ализа.

— А вот и Исида! — сказал Шик.

На контроле показался Николя, а в конце дорожке — Исида. Николя направился наверх в раздевалку, а Исида — к Шику, Колену и Ализе.

— Здравствуйте, Исида, — проговорил Колен, — познакомьтесь, это Ализа. Ализа, это Исида. С Шиком вы уже знакомы.

Пока все здоровались, Шик с Ализой потихоньку укатили. Вслед за ними заскользили Исида и Колен.

— Я очень рада вас видеть, — сказала Исида.

Колен тоже был рад ее видеть. К восемнадцати годам Исида успела разжиться каштановой шевелюрой, белым свитером, желтой юбкой, ядовито-зеленой косынкой, желто-белыми ботинками и солнечными очками. Она была очень мила, но Колен слишком хорошо знал ее родителей.

— У нас на той неделе будет маленький праздник, — сказала Исида, — день рождения Дюпона.

— А кто это?

— Мой пудель. Я пригласила всех своих друзей. Вы придете? К четырем часам…

— С удовольствием, — согласился Колен.

— И друзей своих захватите, — сказала Исида.

— Шика с Ализой?

— Да, они такие милые… Ну, ладно, пока, увидимся в следующее воскресенье!

— А вы уже уходите? — с недоумением спросил Колен.

— Да. Я никогда не катаюсь слишком долго. Я здесь уже десять часов, это все-таки чересчур, как вы думаете?

— Десять часов?! Но ведь сейчас только одиннадцать утра! — удивился Колен.

— Я была в баре! — призналась Исида. — До встречи!

V

Колен мчался по освещенным улицам. Сухой пронзительный ветер дул ему в лицо, под ногами трещали льдинки.

Прохожие прятали подбородки куда придется: кто в воротник, кто в шарф, кто в муфту, а один даже умудрился засунуть его в клетку из-под канарейки, и пока он шел, металлическая дверца клетки хлопала его по лбу.

«Завтра я иду в гости к Глупарям», — думал Колен.

Так звали родителей Исиды.

«А сегодня вечером у меня ужинает Шик…

Я должен поскорее вернуться домой и приготовиться к завтрашнему визиту…»

Он перепрыгнул через щель в тротуаре. В этой щели ему виделось что-то зловещее.

«Если я сумею сделать двадцать шагов и при этом ни разу не наступлю на щель, завтра у меня не будет прыща на носу…»

— Не будем расстраиваться, — произнес Колен, всей массой своего тела наваливаясь на трещину между девятым и десятым камнем, — все эти приметы — полная чушь. Прыща у меня все равно не будет.

Он нагнулся, чтобы поднять озябшую розово-голубую орхидею, которая высунулась из своей норки.

От нее пахло так же, как от волос Ализы.

«Завтра, завтра я увижу Ализу…»

Не думать об этом. Ализа по праву принадлежала Шику.

«Может быть, я завтра на вечеринке познакомлюсь с другой девушкой?»

Но не думать об Ализе он не мог.

«Неужели они действительно обсуждают Жан-Соля Партра, когда остаются наедине?»

Лучше не думать, чем они занимаются, когда остаются наедине.

— Интересно, сколько статей Жан-Соль Партр написал за этот год? — спросил Колен самого себя, желая отвлечься.

Но эта уловка ни к чему не привела: все равно он дойдет до дома раньше, чем успеет их сосчитать.

«Тогда попробую угадать, что Николя приготовил нам сегодня на ужин».

Если вдуматься, нет ничего необычного в том, что Николя и Ализа так похожи. Все-таки родственники. Но это соображение опять приводило Колена к запретной теме.

«Так что же Николя, — спрашиваю я себя во второй раз, — приготовит нам сегодня на ужин?»

«Понятия не имею, что Николя, который так напоминает мне Ализу, приготовит нам сегодня на ужин…»

Николя на одиннадцать лет старше Ализы. Таким образом, ему двадцать девять лет. Он прекрасный повар. Он, вероятно, приготовит фрикандо.

Колен уже подходил к дому.

«Витрины цветочных магазинов никогда не закрывают железными шторами, потому что цветы никто не ворует».

Что неудивительно. Колен сорвал еще одну орхидею, розово-серую, с хрупким подрагивающим венчиком. Она переливалась, как перламутровая раковина.

«Совсем как моя мышка с черными усами… Вот я и дома».

Колен поднялся по устланной шерстяными коврами лестнице, подошел к своей серебристо-зеркальной двери и вставил в замочную скважину золотой ключ.

«Ко мне, мои верные слуги. Все сюда! Я вернулся!»

Он швырнул плащ на стул и пошел на кухню. Ему не терпелось взглянуть, чем занимается Николя.

VI

— Николя, вы готовите нам на ужин фрикандо? — спросил Колен.

— Боже мой, — воскликнул Николя, — у меня были совсем другие планы. Вы ведь, месье, не предупредили меня.

— Какого черта вы все время называете меня месье? — взорвался Колен.

— Если вы разрешите мне, месье, мотивировать мое поведение, то я, с вашего позволения, нахожу, что фамильярность в общении приемлема лишь в тех случаях, когда люди вместе пасут свиней. К нам это, к счастью, не относится.

— Николя, вы сноб, — констатировал Колен.

— У нас, у поваров, своя гордость, — с достоинством ответил Николя, — и вы не должны меня за это упрекать.

— Разумеется, — сказал Колен. — Но я бы предпочел, чтобы у нас были менее официальные отношения.

— Моя к вам привязанность, месье, искренна и глубока, я просто не намерен ее афишировать, — ответил Николя.

— Я горд и счастлив этим, Николя, и наши чувства вполне взаимны. Да, кстати, что вы сегодня готовите нам на ужин?

— Я решил и на этот раз не отступать от традиций великого Гуффе и приготовить молочного колбасенка в мускатном портвейне по-экзотически.

— А это, вообще, возможно?

— О, разумеется. Это делается так: возьмите молочного колбасенка и, невзирая на визг, спустите с него семь шкур. Шкуры сохраните. Нашпигуйте колбасенка мелконарезанными лапками омара, предварительно поджарив их в кипящем от злости масле. Положите в кастрюльку и бросьте на лед. Раздуйте огонь и заполните образовавшуюся пустоту красиво разложенными ломтиками тушеной зобной железы. Когда колбасенок издаст трубный зов, быстро снимите его с огня и залейте хорошим портвейном. Помешайте платиновой лопаткой. Смажьте форму маслом и спрячьте ее в холодильник, чтобы не заржавела. Перед тем как подать на стол, сделайте подливу из гидрата окиси лития и одной четверти литра холодного молока. Обложите ломтиками зобной железы, подайте на стол и ступайте прочь.

— Ничего не скажешь, — отметил Колен, — Гуффе действительно был великим человеком. Скажите, Николя, у меня завтра будет прыщ на носу?

— Ответ отрицательный, — констатировал Николя, взглянув на коленовский нос.

— Кстати, Николя, вы умеете танцевать «Подмигнуль»?

— Я остаюсь приверженцем «Разболтан» в стиле буассьер и «Сдвигпофаза», который так популярен в Нейи последние полгода, — сказал Николя. — Что касается «Подмигнуля», то с ним я знаком весьма поверхностно.

— Вы думаете, этот танец можно освоить за одно занятие? — спросил Колен.

— Думаю, что да, — ответил Николя. — Танец не особо сложный. Следует, однако, избегать грубых ошибок и проявлений дурного вкуса. В частности, «Подмигнуль» не рекомендуется танцевать в ритме буги-вуги.

— Это что, грубая ошибка?

— Нет, это — дурной вкус.

Николя положил на стол грейпфрут, который он потрошил во время беседы, и вымыл руки.

— Я вас отвлекаю? — спросил Колен.

— Отнюдь, — ответил Николя. — Ужин прекрасно готовится сам.

— В таком случае я буду вам бесконечно признателен, если вы познакомите меня с основами «Подмигнуля», — сказал Колен. — Пойдемте в гостиную, я поставлю музыку.

— Я посоветовал бы вам, месье, какую-нибудь мелодию, создающую настроение, что-нибудь в духе «Хлои» в аранжировке Дюка Эллингтона или «Концерта для Джонни Ходжеса», — сказал Николя. — То, что в Америке называют «moody» или «sultry tune».

VII

— Вам, должно быть, известно, месье, что главный принцип танца «Подмигнуль» есть интерференция колебаний, производимых двумя одушевленными источниками, вибрирующими синхронно и с высокой степенью интенсивности, — сказал Николя.

— Я не подозревал, что мы имеем дело с последними достижениями физической науки, — удивился Колен.

— В роли одушевленных источников в данном случае выступают партнер и партнерша, — продолжал Николя. — Они располагаются на бесконечно малом расстоянии друг от друга и производят волнообразные колебания в полном соответствии с музыкой.

— И что дальше? — нетерпеливо спросил Колен.

— В результате образуется статическая волновая система, которая, как и в акустике, имеет свои узлы и пучности, что в немалой степени способствует созданию на танцплощадке особой атмосферы.

— Вот как, — прошептал потрясенный Колен.

— Истинные профессионалы «Подмигнуля» могут также породить дополнительный источник колебаний, заставляя синхронно вибрировать различные части своего тела. Я не являюсь специалистом, месье, тем не менее я попытаюсь вам продемонстрировать, как это делается.

Следуя совету Николя, Колен поставил «Хлою». Он аккуратно пристроил иглу на самый край пластинки и стал наблюдать за усердно вибрирующим Николя.

VIII

— У вас получится, вот увидите! — сказал Николя. — Попробуйте еще разок.

— Я не понимаю — почему его танцуют под медленную музыку? — спросил взмокший Колен. — Ведь это же гораздо труднее.

— Я вам сейчас объясню, — ответил Николя. — Дело в том, что партнер и партнерша должны в принципе держаться на среднем расстоянии друг от друга. Если же танцевать в медленном темпе, то можно согласовать колебания таким образом, чтобы на полпути между вибрирующими частями тела, то есть между головой и ногами, образовалась неподвижная точка. Но это в теории. А на практике некоторые добросовестные чайники подражают неграм и танцуют «Подмигнуль» в быстром темпе.

— То есть?

— То есть вибрируют у них зачем-то не только ноги и голова, но и то, что посередине, а неподвижными точками оказываются колени и грудная кость.

— Да, я понимаю, — сказал Колен и покраснел.

— А если танцевать «Подмигнуль» в ритме буги-вуги, — заключил Николя, — то все это смотрится уже откровенно непристойно.

— А вас-то кто научил его танцевать?

— Племянница… — ответил Николя. — Я вывел теорию «Подмигнуля», пообщавшись с шурином. Он у меня, как вам известно, действительный член Академии, поэтому он без труда додумался до тайной стороны «Подмигнуля» еще девятнадцать лет тому назад.

— А сколько лет вашей племяннице, восемнадцать?

— Восемнадцать лет и три месяца, — сказал Николя. — А теперь, месье, я с вашего позволения вернусь на кухню.

— Конечно, Николя, спасибо. — И с этими словами Колен снял с проигрывателя остановившийся диск.

IX

«Я надену бежевый костюм и голубую рубашку, бежевый с красным галстук и ажурные замшевые ботинки и носки надену красные с бежевым.

А для начала я помоюсь и побреюсь и посмотрю на себя в зеркало».

Потом он пошел на кухню и спросил:

— Николя, вы не хотите со мной потанцевать?

— Боже мой, месье, — вздохнул Николя, — если вы будете настаивать, я, конечно, соглашусь, хотя, честно говоря, я был бы счастлив заняться делами, срочность которых не позволяет мне…

— Николя, вы меня заинтриговали…

— Дело в том, что меня избрали президентом Общества любителей философии при Клубе домашней прислуги нашего округа. Это почетное звание обязывает меня аккуратно посещать заседания.

— Я хотел бы поинтересоваться, Николя, темой сегодняшнего заседания, но не смею.

— Сегодня речь пойдет об ангажированности. Мы попытаемся выявить взаимосвязь между ангажированностью в понимании Жан-Соля Партра, вербовкой в колониальные войска и наймом прислуги в частные дома.

— Шик был бы счастлив поприсутствовать на вашем заседании! — воскликнул Колен.

— Я сожалею, месье, но у нас закрытый клуб, поэтому господин Шик пополнить наши ряды не сможет. Только домашняя прислуга…

— Интересно, почему об этом роде занятий принято говорить собирательно: «прислуга».

— Ну, знаете ли, если слово «слуги» звучит еще достаточно безобидно, то понятие «служанки» с некоторых пор так опошлили…

— Пожалуй, вы правы, Николя. Кстати, как вы думаете, я сегодня встречу девушку своей мечты? Вроде вашей племянницы…

— Вам не следует все время думать о моей племяннице, — возразил Николя. — Насколько я понимаю, господин Шик задумался о ней первый.

— Николя, я тоже хочу влюбиться…

В эту минуту из чайного носика донесся свисток и Николя пошел открывать дверь. Консьерж принес два письма.

— Кто это мне пишет? — спросил Колен.

— Прошу меня извинить, месье, но оба письма адресованы мне, — констатировал Николя. — А вы что, ждете писем?

— Да, от девушки моей мечты. Только я ее еще не встретил.

— Уже двенадцать часов, — сказал Николя. — Вы будете завтракать? Я приготовил вам дробленый бычий хвост, ароматизированный пунш и гренки в анчоусном масле.

— Николя, почему Шик не соглашается прийти ко мне в гости с вашей племянницей, если я не приглашу еще одну девушку?

— Простите меня, месье, но на месте вашего друга я бы поступил точно так же. Вы так хороши, месье…

— Если я сегодня вечером не влюблюсь, то соберу все сочинения Лимоны де Будуар. Назло Шику.

X

— Я хочу влюбиться, — сказал Колен. — Ты хочешь влюбиться. Он хочет влюбиться. Мы, вы, хотим, хотите. Они тоже были бы не прочь влюбиться.

Он завязывал себе галстук перед зеркалом в ванной.

— Сейчас я надену пиджак и пальто, потом шарф, потом правую перчатку и, наконец, левую. И никакой шапки, а то прическа испортится. Что это ты здесь делаешь?

Вопрос относился к серой мышке с черными усами, которая с очаровательной непосредственностью развалилась в стакане для зубной щетки, и, облокотившись о бортик, отрешенно смотрела вдаль.

— Давай представим, — сказал Колен, присаживаясь на край желтой эмалированной ванны и склоняясь над мышью, — что я сегодня встречу у Глупарей моего старого знакомого по фамилии Штук…

Мышь жестом допустила такую возможность.

— А теперь давай представим, что он придет с кузиной. И на ней будет белый свитер и желтая юбка. А звать ее будут Ал… я хотел сказать — Онезима.

Мышь скрестила лапки на груди и изобразила искреннее удивление.

— Имя, конечно, не особо красивое, — продолжал рассуждать Колен, — ну и что с того? Возьмем, к примеру, тебя: ты мышь, у тебя есть усы, так устроен мир!

Он встал.

— Три часа. Мы с тобой заболтались. Шик и… Шик наверняка придет вовремя.

Он пососал палец, поднял его над головой и быстро опустил. Ему показалось, что он обжегся.

— В воздухе витает любовь, — заключил Колен. — Аж припекает. Я встаю, ты встаешь, он встает… и так далее. Ну-ка, вылезай из стакана!

Мышь преспокойно выбралась наружу, прихватив по дороге зубами кусочек мыла, напоминавший по форме леденец.

— Смотри, не измажь мне тут все мылом, — пригрозил ей Колен. — Ты ведь у нас известная гурманка!

Он вышел из ванной, заскочил к себе в комнату и надел пиджак.

«Николя уже ушел… Он, наверно, знаком со множеством красивых девушек… Говорят, что отейские девушки поступают горничными к философам и делают абсолютно все…»

Он вышел из комнаты, закрыл дверь.

«На левом рукаве порвалась подкладка… Скотча не осталось, придется гвоздиком…»

Дверь хлопнула, как голая рука по голой ягодице… Колен вздрогнул…

«Я не буду об этом думать… Предположим, что я упаду с лестницы и разобью себе нос…»

Лестница была устлана фиолетовым ковром, на уровне каждой третьей ступеньки намечалась дыра, поскольку Колен всегда перепрыгивал через две ступеньки. Он зацепился ногами за прут, придерживавший ковровую дорожку и едва не полетел. Его спасло только то, что он вовремя схватился руками за перила.

«Так тебе и надо, — сказал он сам себе. — Нечего глупости болтать. Я, ты, он болван!»

У него болела спина. Он понял почему, когда, спустившись вниз, извлек из-под воротника кусок прута.

Наружная дверь закрылась со звуком, напоминающим поцелуй в голое плечо…

«Ну и чем нас порадует улица?»

Сначала ему в глаза бросились два землекопа, игравшие в классики. Один из них был с брюшком, которое подпрыгивало в противофазе со своим хозяином. Вместо битки землекопы использовали красное распятие без креста.

Колен пошел дальше.

Справа и слева возвышались красивые строения из саманного кирпича. Окна с нависающими фрамугами напоминали гильотину. В одном из окон показалась женщина. Колен послал ей воздушный поцелуй, а она в ответ вытряхнула ему на голову покрывало из черного серебристого мольтона, которое до судорог ненавидел ее муж.

Одни только магазины несколько оживляли зловещий вид зданий. Внимание Колена привлекла витрина факирной лавки. Он отметил, что за последнюю неделю сильно подскочили цены на стеклянный салат и гвозди для лежания.

Потом ему попалась собака и еще какие-то двое. Холод разогнал людей по домам. Те, кто все-таки отваживались выйти, по возвращении, с трудом сорвав с себя обледенелые лохмотья, умирали от ангины.

Полицейский на перекрестке укутался в пелерину и походил на огромный черный зонт. Вокруг него водили хороводы замерзшие официанты из окрестных кафе.

У подъезда целовались влюбленные.

«Я не хочу их видеть… Не хочу их видеть… Я их ненавижу».

Он закрыл глаза и бросился прочь.

Ему пришлось очень быстро их открыть, ибо целые стайки девушек закружились под его веками, сбивая тем самым с пути. Одна из них шла прямо перед ним. Вероятно, им было по дороге. Колен явственно видел ее белые ноги в сапожках из белой овчины, облезлое пальто из бандитской кожи и шляпку того же цвета. Ее рыжие волосы выбивались наружу. Широкое пальто развевалось на ветру.

«Я должен ее обогнать. Я хочу заглянуть ей в глаза…»

Но обогнав ее, Колен заплакал. Девушке было как минимум пятьдесят девять лет. Колен сел на тротуар, чтобы как следует нареветься. Ему стало легче. Замерзшие слезы с хрустом падали на тротуар.

Через пять минут Колен оказался перед домом Исиды Глупарь. Две девушки, обогнав его, скрылись в подъезде.

Сердце Колена сделалось внезапно таким огромным и легким, что он взлетел и, словно птичка, впорхнул вслед за ними.

XI

Из квартиры Глупарей доносились шумные возгласы гостей. Их можно было расслышать даже в вестибюле. Лестница, свернувшись клубочком в своей клетке, усиливала звук, подобно цилиндрическому резонатору виброфона. Поднимаясь вверх вслед за девушками, Колен не спускал с них глаз. Перед ним мелькали их массивные каблуки из светлого нейлона, высокие ботинки из тонкой кожи и изящные щиколотки. Чуть выше виднелись приспущенные чулки, на манер гусениц обвивавшие стройные ножки с острыми коленками. Колен замедлил шаг. Расстояние между ним и девушками увеличилось на две ступеньки. Теперь он видел застежки на чулках у девушки, шедшей слева, двойной ряд кружев и белый ломтик ягодицы. На девушке справа была юбка в крупную складку, не позволявшая взгляду проникнуть выше. Зато бобровый полушубок выгодно подчеркивал округлость ее бедер и интригующую складочку между ними. Колен скромно потупил глаза и увидел, что обе пары ног остановились на третьем этаже.

Горничная открыла девушкам дверь. Колен вошел вслед за ними.

— Здравствуйте Колен, — приветствовала его Исида. — Как вы поживаете?

Колен обнял ее и поцеловал в висок. Он вдохнул ее нежный запах.

— Сегодня Дюпон именинник, а не я, — с деланным удивлением сказала Исида.

— И где же этот Дюпон? Я его сейчас поздравлю.

— С этим Дюпоном одно расстройство. Утром мы сводили его к парикмахеру, хотели, чтобы он был неотразим. Его там выкупали, причесали, а в два часа сюда явились трое его дружков с отвратительным старым пакетом костей и увели у нас именинника. Можно себе представить, в каком виде он вернется домой!

— В конце концов, у него сегодня праздник! — заметил Колен.

Сквозь дверной проем он увидел гостей. Человек двенадцать танцевали. Остальные стояли, мальчики с мальчиками, девочки с девочками, и с крайне неубедительным видом обменивались крайне неубедительными замечаниями.

— Снимайте пальто, — сказала Исида, — я вас провожу в мужскую раздевалку.

Колен последовал за ней. По дороге они повстречали двух девушек, которые, шурша сумочками и косметичками, возвращались из Исидиной комнаты, временно переоборудованной в женскую раздевалку. С потолка свешивались железные крюки, которые по случаю праздника одолжил мясник из ближайшей лавки. На крайние крюки Исида повесила две бараньи головы, уже освежеванные и скалившие зубы в приветственной улыбке.

Импровизированная мужская раздевалка располагалась в кабинете Исидиного отца, из которого предварительно убрали всю мебель. Приглашенные сбрасывали верхнюю одежду прямо на пол. Колен поступил так же. Перед зеркалом он задержался.

— Давайте быстрее, — торопила его Исида. — Сейчас я вас буду знакомить с красивыми девушками.

Он взял ее за оба запястья и прижал к себе.

— На вас чудесное платье, — сказал он.

Это было совсем простое шерстяное платье миндального цвета с большими позолоченными керамическими пуговицами и тонкой кокеткой из железных прутьев на спине.

— Вам, правда, нравится? — спросила Исида.

— Потрясающее платье, — подтвердил Колен. — Интересно, если я просуну руку через прутья, оно меня не укусит.

— Этого я вам не могу обещать, — ответила Исида.

Она высвободилась из объятий Колена, решительно взяла его за руку и увлекла в самую гущу гостей. По дороге они столкнулись с двумя только что прибывшими представителями сильнейшего из полов, проскользнули по паркету за угол, миновали столовую и влетели в общую кучу.

— Оказывается, Ализа и Шик уже здесь! — воскликнул Колен.

— Да, — сказала Исида. — А теперь я вас буду представлять.

Среди девушек и впрямь попадались весьма интересные. Но одна из них была в шерстяном платье миндального цвета с большими позолоченными керамическими пуговицами и оригинальной кокеткой на спине.

— Больше всего я хочу познакомиться именно с ней, — сказал Колен.

Исида хорошенько тряхнула Колена, чтобы тот успокоился.

— Ведите себя прилично, — сказала она.

Тем временем Колен уже углядел в толпе другую девушку и потянул хозяйку дома по направлению к ней.

— Познакомься, это Колен, — сказала Исида. — Колен, познакомьтесь, это Хлоя.

Колен проглотил слюну. Во рту у него сделалось горько, словно от подгоревшего пирожка.

— Здравствуйте, — сказала Хлоя.

— Здравствуйте, Хлоя. Вас, случайно, не аранжировал Дюк Эллингтон?

Тут Колен понял, что ляпнул полнейшую глупость, и решил смыться.

Шик поймал его за полу пиджака.

— Куда ты направился? Ты что, уже уходишь? Смотри!.. — Он достал из кармана маленькую книжку в красном сафьяновом переплете. — Это оригинал «Парадокса тошнотности» Партра…

— Добыл-таки?

Тут Колен вспомнил, что решил смыться, и пошел смываться.

На этот раз путь ему преградила Ализа.

— Неужели вы со мной не потанцуете? — спросила она.

— Простите меня, но я повел себя как полнейший болван. Оставаться здесь дальше мне просто неприлично.

— А отказываться, когда девушка намекает, чтобы вы с ней потанцевали, это что, прилично?

— Ализа… — простонал Колен. Он обнял ее и потерся щекой о ее волосы.

— Ну что, мой милый?

— Тсс… тсс… тише! Черт! Видите ту девушку?

— В смысле Хлою?

— А вы разве знакомы? — удивился Колен. — Я сказал ей жуткую глупость, поэтому я и решил уйти.

Ализа не подозревала, что внутри у него в этот момент гремел военный оркестр, причем громыхавший на полную мощь большой барабан заглушал все прочие инструменты.

— Хорошенькая, правда? — сказала Ализа.

У Хлои были красные губы, каштановые волосы и счастливое лицо. На ее платье Колен не обратил внимания.

— Я никогда не посмею… — начал Колен.

С этими словами он оставил Ализу и пошел приглашать Хлою. Взглянув на него, Хлоя рассмеялась и положила руки ему на плечи. Колен почувствовал нежное прикосновение ее ладоней. Он резко сократил расстояние между их телами, прибегнув для этого к помощи правого бицепса. Команду бицепсу подал его головной мозг и передал по безошибочно выбранным внутричерепным нервам.

Хлоя снова взглянула на него. У нее были голубые глаза. Она помотала головой, чтобы откинуть назад свои блестящие кудри, и решительно прижалась виском к щеке Колена.

Их обступила тишина, и весь оставшийся мир уже не значил для них ничего.

Однако через некоторое время пластинка, как и следовало ожидать, остановилась. Вернувшись к действительности, Колен обнаружил, что в комнате был прозрачный потолок, сквозь который за ними с интересом наблюдали верхние соседи. Он увидел, как пышная пестрая пена выступила над плинтусами и разноцветные клубы какого-то газа заструились из специальных отверстий в стенах. И, наконец, он заметил Исиду, которая предлагала им пирожные, красиво разложенные на подносе эпохи герцинской складчатости.

— Спасибо, Исида, — сказала Хлоя, тряхнув локонами.

— Спасибо, Исида, — сказал Колен и взял безмолвное безе.

— Зря вы отказались, — сказал он Хлое. — Безе — изумительные.

И тут он закашлялся, потому что в пирожном была запечена ежовая иголка.

Хлоя рассмеялась, обнажив ровные зубки.

— Что случилось? — спросила она.

Колен отошел в сторону, чтобы как следует откашляться, и постепенно пришел в себя. К нему подошла Хлоя с двумя стаканами.

— Пейте, — сказала она. — Вам станет лучше.

— Спасибо, — поблагодарил Колен. — Это что, шампанское?

— В том числе, — ответила Хлоя.

Сделав большой глоток, Колен побледнел. Хлоя расхохоталась пуще прежнего. На ее смех прибежали Шик с Ализой.

— Что случилось? — спросила Ализа.

— Он не умеет пить, — сказала Хлоя.

Ализа похлопала Колена по спине, и спина отозвалась балийским гонгом. Все вокруг прекратили танцевать и заспешили к столу.

— Ну вот, — сказал Шик. — Теперь мы можем спокойно потанцевать. Давайте поставим пластинку.

И он подмигнул Колену.

— Ну что, станцуем «Подмигнуль»? — предложила Ализа.

Шик рылся в стопке пластинок.

— Шик, потанцуй со мной, — потребовала Ализа.

— Нашел, — сказал Шик и поставил буги-вуги.

Хлоя вопросительно посмотрела на Колена.

— Вы собираетесь танцевать «Подмигнуль» под такую музыку? — спросил Колен. Он был в ужасе.

— А что такого? — удивился Шик.

— Не смотрите на это безобразие, — сказал Колен Хлое.

Он наклонился и поцеловал ее где-то между ухом и плечом. Она вздрогнула, но не шевельнулась. И Колен тоже застыл, не отнимая губ.

Между тем Ализа и Шик вдохновенно танцевали «Подмигнуль» в негритянском стиле.

Пластинка быстро закончилась, и Ализа пошла ставить новую. Шик опустился на диван. Рядом с ним стояли Колен и Хлоя. Шик схватил их обоих за ноги и повалил на диван.

— Ну что, дети мои, лед тронулся? — спросил он.

Колен сел, рядом с ним устроилась Хлоя.

— Милая девочка, правда? — сказал Шик.

Хлоя улыбнулась. Колен молча обнял Хлою и стал небрежно играть с верхней пуговицей ее платья, которое застегивалось спереди.

К ним подошла Ализа.

— Шик, подвинься, я хочу сесть между тобой и Коленом.

Она выбрала пластинку, как нельзя лучше подходившую к случаю, а именно Хлою в аранжировке Дюка Эллингтона. Колен покусывал волосы Хлои чуть выше уха.

— Это ваша музыка, — прошептал он.

Но прежде чем Хлоя успела ответить, все остальные внезапно решили, что ужинать еще рано, и вернулись танцевать.

— Ну вот, они опять здесь, — разочарованно протянула Хлоя.

XII

— Ты собираешься встретиться с ней еще раз? — спросил Шик.

Они сидели за столом перед последним творением Николя — тыквой в орехах.

— Не знаю, — сказал Колен. — Я не знаю, что делать. Понимаешь, она очень строгая девушка. В тот раз, у Исиды, она просто выпила много шампанского…

— И это ей очень шло, — сказал Шик. — Она такая красивая. Не делай удивленное лицо! Представляешь, я сегодня купил «Выбор тошнотности, или тошнотность выбора» Партра на грубой туалетной бумаге.

— Откуда у тебя столько денег? — удивился Колен.

Шик помрачнел:

— Я знаю, что все это очень дорого, но ничего не могу с собой поделать. Партр необходим мне, как воздух. Я его коллекционирую. У меня должно быть все, что он написал.

— Но ведь он чрезвычайно плодовит, — сказал Колен. — Он публикует не меньше пяти статей каждую неделю…

— Да, я знаю, — вздохнул Шик.

Колен предложил ему добавку.

— Как бы мне увидеться с Хлоей? — спросил он.

Шик взглянул на него и улыбнулся:

— Слушай, я тебе морочу голову своим Жан-Солем Партром, а ты страдаешь… Я хочу тебе помочь. Что я могу для тебя сделать?

— Это ужасно, — сказал Колен. — Я в отчаянии, и в то же время я безумно счастлив. Когда настолько сильно желаешь чего-то, это так здорово… Я хотел бы лежать на теплой траве, — продолжал он. — И чтобы вокруг была сухая земля, и солнце, и трава, знаешь, такая сухая, как солома, и ломкая, и вокруг все эти мелкие зверюшки, и мох тоже сухой. Я хотел бы лечь на живот и смотреть. И чтобы там была каменная изгородь, и изогнутые деревья, и мелкие листья. И это было бы здорово, ужасно здорово.

— А при чем здесь Хлоя? — спросил Шик.

— Это все про Хлою, — ответил Колен. — Хлоя в основе всего.

Они замолчали. Воспользовавшись паузой, графин сказал «дзинь!», и хрустальный звон эхом прокатился по стенам.

— Налей себе еще немного сотерна, — предложил Колен.

— Да, спасибо, — отозвался Шик.

Тем временем Николя принес ананасовый десерт с апельсиновым кремом.

— Спасибо, Николя, — поблагодарил Колен. — Посоветуйте, что мне предпринять, чтобы увидеться с девушкой, в которую я влюбился.

— Боже мой, месье, — сказал Николя, — случай наверняка представится… Должен признаться, со мной такого еще не было.

— Разумеется, — потвердил Шик. — Вы — вылитый Джонни Вейсмюллер. Но не всем же так везет.

— Позвольте поблагодарить вас, месье, за этот лестный комплимент. А вам, месье, я бы посоветовал, — сказал повар, обращаясь к Колену, — попытаться получить у лица, в гостях у которого вы повстречали полюбившееся вам лицо, информацию о привычках и круге общения лица, вам полюбившегося.

— Несмотря на всю сложность используемых вами оборотов, я полагаю, Николя, что в ваших словах есть доля истины. Но влюбленный человек обычно ведет себя как полный кретин, именно поэтому я и не сказал Шику, что уже давно рассматривал такую возможность.

Николя вернулся на кухню.

— Этот Николя — просто подарок, — сказал Колен.

— Да, он прекрасно готовит, — согласился Шик.

Они выпили сотерну, и в комнату вошел Николя с огромным тортом.

— Это еще один десерт, — сказал он.

Николя взял нож, но не решился вонзить его в идеально ровную поверхность торта.

— Он слишком красивый, — сказал Колен. — Давай подождем.

— Ожидание, — проговорил Шик, — подобно минорной прелюдии.

— Почему ты так думаешь? — спросил Колен.

Он взял бокал Шика и наполнил его золотистым вином, тяжелым и искрящимся, как густой эфир.

— Сам не знаю, — ответил Шик. — Для меня это тоже было неожиданно.

— Ну, попробуй! — воскликнул Колен.

Они залпом осушили бокалы.

— Потрясающе! — воскликнул Шик, и красные огоньки засверкали у него в глазах.

Колен прижал руки к груди.

— Неплохо, — сказал он, — во всяком случае, ни на что другое это не похоже.

— Ну и что, — возразил Шик. — Ты сейчас тоже ни на кого не похож.

— Мне кажется, что, если мы еще выпьем, появится Хлоя.

— С чего ты взял?

— Спорим? — сказал Колен, протягивая свой бокал.

Шик наполнил бокалы.

— Подожди! — сказал Колен.

Он погасил верхний свет и маленькую лампочку, освещавшую стол. Только в углу, под шотландской иконкой, где Колен обычно медитировал, мерцал зеленоватый свет.

— Вот это да! — прошептал Шик.

Неясное фосфоресцирующее сияние исходило из бокала и рассеивалось в воздухе в виде множества крошечных разноцветных капель.

— Пей! — сказал Колен.

Они выпили. Теперь сияние разлилось по их губам. Колен включил свет. Казалось, он с трудом держится на ногах.

— Один бокал дела не меняет, — сказал он. — По-моему, нам стоит допить бутылку.

— Может быть, разрежем торт? — предложил Шик.

Колен взял серебряный нож и стал рисовать спираль на гладкой белой глазури торта. Внезапно он остановился и с удивлением взглянул на то, что у него получилось.

— Сейчас я попробую кое-что сделать, — проговорил он.

Одной рукой он выхватил лист остролистника из стоящего на столе букета, а в другую взял торт. Быстро вращая его на кончике пальца, он погрузил лист в прочерченную им спираль.

— Вот, послушай, — сказал он.

Шик прислушался и без труда узнал Хлою в аранжировке Дюка Эллингтона.

Шик посмотрел на Колена. Тот был бледен как полотно.

Шик взял из рук Колена нож и уверенным движением вонзил его в торт и разрезал пополам. В одной из половинок они обнаружили новую статью Партра, а в другой — записку. В этой записке Хлоя назначала Колену свидание.

XIII

Колен стоял на углу площади. Он ждал Хлою. Площадь была круглая с церковью и голубями, со сквериком и скамейками, с машинами, автобусами и асфальтом. Солнце тоже ждало Хлою, но ему, в отличие от Колена, было чем себя занять. В ожидании Хлои солнце пускало зайчиков, взращивало фасолевые семена в асфальтовых трещинах, играло ставнями и намекало уличному фонарю, который по недосмотру дежурного электрика остался включенным, что он здесь явно лишний.

Колен теребил края перчаток и готовил приветственную фразу. По мере того как время приближалось, эта фраза менялась до неузнаваемости. Колен не знал, что он будет делать с Хлоей. Может быть, сводить ее в чайный салон? Но атмосфера там скорее тягостная и всегда полно прожорливых сорокалетних дамочек, которые, отставив в сторону мизинчик, поглощают одно пирожное за другим, нормального человека это не может не раздражать. Колен вообще полагал, что гурманство приличествует только мужчинам. В кино она не пойдет. Депутатоторий ее тоже едва ли заинтересует. Коровьи бега — это не для девушек. В больницу Св. Людовика посторонних не пускают, а в Лувре за каждым ассирийским херувимчиком притаился коварный сатир. На вокзале Сен-Лазар скучно: поездов там не осталось — одни багажные тележки.

— Здравствуйте!

Сзади неожиданно возникла Хлоя. Колен быстро снял перчатку, запутался в рукаве, ударил себя по носу, вскрикнул «Уф!» и пожал ей руку. Хлоя рассмеялась:

— У вас такой растерянный вид.

На ней было: пушистая шубка под цвет волос, меховая же шапочка и короткие сапожки, тоже на меху.

Она взяла Колена за руку.

— Вы не возражаете? Вы сегодня какой-то неловкий.

— Да, в прошлый раз мне было проще, — признался Колен.

Она расхохоталась, взглянула на него и расхохоталась с новой силой.

— Вы смеетесь надо мной, — сказал Колен, и вид у него был жалкий. — Будьте ко мне снисходительны.

— Вы рады меня видеть? — спросила Хлоя.

— Да, очень!.. — воскликнул Колен.

Они шли по первому попавшемуся тротуару. С неба спустилось маленькое розовое облачко и повисло прямо над ними.

— Я лечу к вам, — сказало облачко.

— Лети, — согласился Колен.

Облачко окутало их со всех сторон. Внутри было тепло и пахло корицей.

— Нас теперь никто не видит, — сказал Колен. — А мы зато видим всех!

— Оно немножко прозрачное, — заметила Хлоя, — надо быть начеку.

— Это не страшно, так все равно приятней, — сказал Колен. — Чем бы вам хотелось заняться?

— Просто погулять… Вам не будет скучно?

— Расскажите мне что-нибудь.

— Я не умею рассказывать, — призналась Хлоя. — Давайте посмотрим на витрины. Вот эта, например! Забавная, правда?

В витрине на пружинном матрасе сидела привлекательная дама с обнаженным бюстом. Хитроумное устройство начищало ее груди снизу вверх при помощи длинных шелковистых щеточек с тонкой белой щетиной. «Ваша обувь прослужит дольше с элитным гуталином Антипод Преподобного Шарля», — гласила надпись.

— Изящная идея! — сказала Хлоя.

— Не вижу никакой связи, — возразил Колен. — И вообще, гораздо приятнее делать это рукой.

Хлоя покраснела.

— Не говорите так. Терпеть не могу молодых людей, которые говорят девушкам всякие пошлости.

— Простите, — сказал Колен, — я не хотел.

Он так расстроился, что Хлоя улыбнулась и легонько дернула его за рукав, показывая тем самым, что она больше не сердится.

В следующей витрине толстяк в фартуке мясника резал младенцев. Это была рекламная акция Благотворительного Общества.

— Вот куда уходят деньги налогоплательщиков, — возмутился Колен. — Могу себе представить, во что им обходится каждый вечер убирать все это безобразие.

— Они ведь ненастоящие! — воскликнула Хлоя. Она была явно напугана.

— Проверить это все равно нельзя, — философски заметил Колен. — В Благотворительном Обществе младенцев пруд пруди…

— Мне не нравится такая реклама, — сказала Хлоя. — Раньше этого не было. Я не вижу здесь ничего остроумного.

— Это не важно, — ответил Колен. — Такая реклама рассчитана на людей, которые заранее верят во все эти глупости.

— А как насчет этого? — сказала Хлоя, указывая на следующую витрину.

Там на каучуковых колесиках располагался кругленький животик под лозунгом: «Не хотите складок на животе? Гладьте его электроутюгом».

— Я узнаю его! — воскликнул Колен. — Это живот Сержа, моего бывшего повара!.. Интересно, что он здесь делает?

— Не важно, — сказала Хлоя. — Этот живот не заслуживает внимания. К тому же он такой толстый…

— Еще бы, он так хорошо готовил!..

— Идем отсюда, — сказала Хлоя. — Мне надоели эти витрины, видеть их не хочу.

— А что мы будем делать? — спросил Колен. — Может быть, пойдем куда-нибудь выпьем чаю?

— В такое время? К тому же я не люблю чай.

Колен облегченно вздохнул. При этом его подтяжки затрещали.

— Что это за шум? — спросила Хлоя.

— Я наступил на сухую ветку, — пояснил Колен и покраснел.

— Пойдемте в Булонский лес, — предложила Хлоя.

Колен повеселел.

— Отличная идея, — сказал он. — Там как раз никого не будет.

На этот раз покраснела Хлоя.

— Я не это имела в виду. К тому же, — ехидно прибавила она, — мы будем гулять по главной аллее, чтобы не промочить ноги.

Колен легонько сжал ее руку.

— Пойдем по подземному переходу, — сказал он.

Переход был наводнен огромными вольерами, в которых городские власти держали запасных голубей для скверов и памятников. По бокам стояли клетки для воробьев, и был жуткий писк. В переходе было малолюдно, потому что все эти птицы своими крыльями создавали ужасный сквозняк и кругом летали перышки, беленькие и голубенькие.

— Они что, все время шевелятся? — спросила Хлоя, поправляя шляпку, чтобы та не улетела.

— Нет, они все по очереди, — ответил Колен, с трудом удерживая полы своего пальто.

— Пойдемте быстрее. Главное — обогнать голубей. Воробьи как-то поспокойнее, — сказала Хлоя, прижимаясь к Колену.

Они ускорили шаг и вышли из опасной зоны. Облачко за ними не последовало. Оно полетело напрямик и уже дожидалось их у выхода.

XIV

Они сели на темно-зеленую влажную скамейку. Главная аллея была почти пуста, и им было вполне уютно.

— Вам не холодно? — спросил Колен.

— Нет, меня греет облако, — сказала Хлоя и вдруг спросила: — А можно, я все-таки сяду к вам поближе?

— Конечно!.. — обрадовался Колен и покраснел.

У него возникло странное ощущение. Он обнял Хлою за талию. Ее шляпка склонилась в другую сторону, и совсем близко, прямо рядом с его губами, оказались ее блестящие кудри.

— Мне хорошо с вами, — сказал он.

Хлоя молчала. Ее дыхание участилось, и незаметно для самой себя она склонилась к нему еще ближе.

— Вам не скучно со мной? — прошептал ей на ухо Колен.

Она отрицательно покачала головой, и, воспользовавшись этим движением, Колен пододвинулся к ней совсем близко.

— Я… — прошептал он. И тут Хлоя как бы случайно повернула голову, и получилось так, что Колен ее поцеловал. Первый поцелуй был коротким, зато следующий удался на славу. Колен уткнулся лицом в волосы Хлои, и они так и застыли, не говоря ни слова.

XV

— Спасибо, что согласились прийти, Ализа, — сказал Колен. — Вы, кстати, будете единственной дамой…

— Ничего, — сказала Ализа, — Шик разрешил.

— Да-да, — подтвердил Шик.

Однако в голосе Ализы слышались печальные нотки.

— Хлои сейчас нет в Париже, — сказал Колен. — Она уехала с родителями на юг на три недели.

— Ты, наверно, очень страдаешь, — сказал Шик.

— Напротив, я совершенно счастлив, — ответил Колен. — Мы решили пожениться…

— Поздравляю, — сказал Шик.

Он старался не смотреть на Ализу.

— Что у вас случилось? — спросил Колен. — Вы сегодня оба какие-то странные.

— Нет, все в порядке, — сказала Ализа. — Просто Шик переживает из-за всяких глупостей.

— Да нет же, — сказал Шик. — Не слушай ее, Колен. Все в порядке.

— Вы говорите одно и то же и при этом противоречите друг другу, следовательно, один из вас лжет или, может быть, оба. Ладно, пойдем ужинать.

Они переместились в столовую.

— Садитесь рядом со мной, Ализа, — сказал Колен, — и расскажите мне все как есть.

— Шик такой глупый, — начала Ализа. — Он считает, что я не должна у него жить, потому что у него нет денег и он не может меня содержать. Ему стыдно, что он на мне не женится.

— Я последний негодяй, — сказал Шик.

— Я даже не знаю, что вам посоветовать, — признался Колен.

Он был безумно счастлив, и ему тяжело было видеть, как другие страдают.

— Дело не в деньгах, — оправдывался Шик, — Ализины родители никогда не согласятся выдать за меня свою дочь и будут правы. У Партра есть похожая история.

— Да, замечательная книга, — подтвердила Ализа. — Вы не читали, Колен?

— Вот, вот, — сказал Колен, — я уверен, что все ваши деньги уходят на Партра.

Шик и Ализа смутились.

— Это я виноват, — сказал Шик. — Ализа больше не тратит деньги на Партра. С тех пор как мы живем вместе, он ее практически не интересует.

В его голосе слышался упрек.

— Ты мне ближе Партра, и люблю я тебя больше, — ответила Ализа.

Казалось, она вот-вот заплачет.

— Ты у меня такая славная, — сознался Шик. — Я тебя не достоин. Я убежденный коллекционер Партра, это мой недостаток. Простой инженер не может себе позволить такую роскошь.

— Вы меня ужасно расстроили, — сказал Колен. — Мне бы так хотелось, чтобы у вас все было хорошо. Загляните, пожалуйста, под ваши салфетки.

Под салфеткой Шика обнаружился экземпляр «Рвотных масс» Партра в обложке из кожи вонючки американской, а под Ализиной — огромный золотой перстень с тошнотитом.

— Вот это да! — воскликнула Ализа.

Она обняла Колена за шею и поцеловала.

— Ты классный парень, — сказал Шик. — Не знаю, как тебя отблагодарить. К тому же я все равно не могу отблагодарить тебя так, как ты заслуживаешь.

Колен повеселел. Ализа в этот вечер была очень хороша.

— Как называются ваши духи? — спросил он. — Хлоя душится двойной орхидейной эссенцией.

— Я вообще не душусь, — сказала Ализа.

— Это от природы, — подтвердил Шик.

— Чудесный запах!.. — воскликнул Колен. — Как будто гуляешь по лесу, перед тобой ручей, а вокруг — маленькие кролики.

— Расскажите нам про Хлою, — попросила польщенная Ализа.

Николя принес закуску.

— Привет, Николя, — сказала Ализа. — Как поживаешь?

— Отлично, — сказал Николя и поставил поднос на стол.

— Поцелуй меня! — потребовала Ализа.

— Не стесняйтесь, Николя, — сказал Колен. — Я буду очень доволен, если вы с нами поужинаете.

— Да, Николя… — подхватила Ализа. — Поужинай с нами.

— Вы меня так смутили, месье, — сказал Николя. — Не могу же я сесть за стол в таком виде!

— Послушайте, Николя, — остановил его Колен, — если хотите, можете переодеться, но я требую, чтобы вы поужинали вместе с нами.

— Благодарю вас, месье, — сказал Николя. — Пойду переоденусь.

Он поставил поднос и удалился.

— Ну, — продолжила Ализа, — так что Хлоя?

— Берите закуску, — сказал Колен. — Я не знаю, что это, но обещаю, что будет вкусно.

— Рассказывай же наконец! — попросил Шик.

— Мы поженимся через месяц, — сказал Колен. — Но я готов жениться хоть завтра.

— Вам так повезло! — воскликнула Ализа.

Колену стало стыдно, что он такой богатый.

— Послушай, Шик, — предложил он, — хочешь, я дам тебе денег?

Он поймал на себе нежный взгляд Ализы. Он сказал это так искренне, что было видно, как пульсируют в его венах голубые и сиреневые мысли.

— Я думаю, это не поможет, — сказал Шик.

— Ты сможешь жениться на Ализе, — настаивал Колен.

— Ее родители против, — не согласился Шик, — я не хочу, чтобы она с ними поссорилась из-за меня. Она совсем еще девочка.

— Как личность я уже сформировалась, — сказала Ализа, выпячивая свой аппетитный бюст.

— Он не это имел в виду, — перебил ее Колен. — Послушай, Шик, у меня сто тысяч трублон, я дам тебе двадцать пять, и ты сможешь нормально жить. Ты продолжишь работать, и совместными усилиями мы поправим положение.

— Ты себе представить не можешь, как я тебе признателен! — воскликнул Шик.

— Не надо меня благодарить, — сказал Колен. — Просто меня мало волнует мир во всем мире. Я хочу, чтобы счастлив был каждый в отдельности.

В дверь позвонили.

— Пойду открою, — сказала Ализа. — Как вы заметили, я здесь самая молодая.

Она встала, и ее маленькие ножки засеменили по мягкому ковру.

На пороге стоял Николя. Он вышел через черный ход и теперь гордо звонил в парадную дверь. На нем было теплое пальто с бежевыми и зелеными шевронами и фетровая, невероятно плоская шляпа в стиле «янки». На его руках красовались перчатки из кожи беспризорной свиньи, а на ногах — гавиаловые ботинки. Сняв пальто, Николя предстал наконец во всем своем великолепии: велюровый пиджак с ярко-красным мамбасом и брюки цвета голубой нефти с отворотами в пять пальцев, включая большой.

— Какой прикид! — воскликнула Ализа.

— Как дела, племянница? Все хорошеем?

Он ласково погладил ее грудь и бедра.

— Иди к столу.

— Привет, друзья, — сказал Николя, входя в столовую.

— Наконец-то! — воскликнул Колен. — Наконец-то вы заговорили, как все нормальные люди.

— Ну конечно, — сказал Николя. — Я умею говорить как все. Послушай, Колен, а что, если мы все перейдем на «ты»?

— Согласен, — ответил Колен. — Давай начинай первым.

Николя сел напротив Шика.

— Попробуй закуску, — сказал Шик.

— Мужики, — спросил Колен, — будете моими свидетелями?

— С удовольствием, — отозвался Николя. — Только не вздумай нам подсунуть страшненьких свидетельниц. Такое часто случается, уж я-то знаю.

— Я надеюсь, что свидетельницами будут Ализа и Исида, а на роль свадебных педералов я хочу пригласить братьев Демарэ.

— Идет, — одобрил Шик.

— Ализа, — сказал Николя, — сходи-ка на кухню и принеси блюдо из духовки. Я думаю, там все уже готово.

Ализа в точности исполнила распоряжения Николя и принесла массивное серебряное блюдо. Когда Шик приподнял крышку, все увидели две фигурки из гусиного паштета: это были Колен и Хлоя, Колен — в визитке, а Хлоя — в подвенечном платье. Вверху значилась дата бракосочетания, а в самом углу стояла подпись: «Николя».

XVI

Колен мчался по улице.

«У нас будет прекрасная свадьба! Завтра, завтра мы поженимся! И соберутся все мои друзья…»

Улица вела к дому Хлои.

«Хлоя, у вас такие сладкие губы. У вас такая нежная кожа. Я хотел бы видеть мир вашими прекрасными глазами. Ваше тело для меня самое желанное…»

По улице катились стеклянные шарики, за ними бежали дети.

«Пройдут долгие месяцы, прежде чем иссякнут мои поцелуи. Пройдут долгие годы, прежде чем я устану вас целовать: целовать ваши руки, и ваши волосы, и ваши глаза, и вашу шею…»

На улице три маленькие девочки, весело напевая, водили треугольный хоровод. Колен пошел дальше.

«Хлоя, я хочу чувствовать ваши груди на своей груди. Я хочу вас обнять и чувствовать ваши руки у себя на шее, и вашу душистую головку у себя на плече, и вашу нежную кожу, и ваш сладкий запах…»

Небо было ясным и голубым, становилось теплее. На черных деревьях набухали крошечные зеленые почки.

«Хлоя, когда вы далеко, я вижу вас в том самом платье с серебряными пуговицами, но когда же вы были в нем? Нет, не в самый первый раз, а тогда, на том свидании, когда мы сидели на скамье, и оно облегало ваше тело под тяжелой мягкой шубкой…»

Колен вошел в цветочный магазин.

— Я хочу купить у вас море цветов для Хлои, — сказал он.

— Когда мы должны их доставить? — спросила цветочница.

Она была юной и хрупкой, с красными руками. Она очень любила цветы.

— Завтра утром. И ко мне домой тоже отнесите цветы, чтобы вся спальня была в цветах. Принесите лилии, и белые гладиолусы, и розы, и побольше разных белых цветов, и не забудьте, это особенно важно, прислать огромный букет красных роз…

XVII

Братья Демарэ одевались на свадьбу. Их часто приглашали свадебными педералами за представительную внешность. Они были близнецами. Старшего звали Кориолан. У него были черные кудри, нежная белая кожа, девственный вид, прямой нос, голубые глаза и длинные желтые ресницы.

Младшего звали Пегаз. Он был абсолютной копией старшего брата с той лишь разницей, что ресницы у него были зеленые, именно по этому признаку посторонние легко различали близнецов. Они вступили на путь педерастии из естественной склонности, а также по необходимости, но теперь, поскольку им прекрасно платили за свадебное педеральство, они почти уже не работали, а праздность, как известно, губительна и толкает людей к разврату. Так Кориолан накануне согрешил с девушкой. Пегаз был крайне этим возмущен. Он натирал себе поясницу кремом из сперматоидного миндаля, любовался своим отражением в трюмо и методично отчитывал старшего братца.

— Ты в котором часу вчера явился, а? — вопрошал он.

— Не знаю, не помню, — отвечал Кориолан. — Занимайся своей поясницей и оставь меня в покое.

Кориолан выщипывал себе брови медицинским пинцетом.

— Извращенец! — не унимался Пегаз. — Переспать с женщиной. Твой бабушка в гробу бы перевернулся.

— Можно подумать, что ты сам ни разу не пробовал, — перешел в наступление Кориолан.

— Я? Когда это я пробовал? — встревожился Пегаз.

Он перестал массировать поясницу и сделал несколько движений на растяжку, по-прежнему любуясь на свое отражение.

— Ладно, — сказал Кориолан. — Замнем для ясности. Не хочу, чтобы ты краснел. Лучше помоги мне застегнуть штаны.

Они носили специальные штаны, на которых ширинка была сзади, поэтому застегнуться самостоятельно было очень сложно.

— Вот видишь, — торжествовал Пегаз. — Ты не можешь ничего такого припомнить.

— Я же сказал: замнем для ясности, — парировал Кориолан. — Кто сегодня женится?

— Колен и Хлоя, — с видимым отвращением ответил Пегаз.

— Чем они тебе не угодили? — поинтересовался Кориолан. — Колен — славный парень.

— Да, очень славный, — сказал Пегаз с завистью. — Но эта Хлоя, у нее такой пышный бюст, что за мальчика ее никак не примешь.

Кориолан покраснел.

— А мне она нравится, — сказал он. — Ее грудь будит во мне безумные желания… А в тебе? В тебе не будит?

Пегаз был шокирован.

— Ну и поганец же ты! — со злобой выкрикнул он. — Порочный тип. Еще немного, и ты женишься на женщине!..

XVIII

Пюрэ вышел из резницы, за ним следовали Брюхотряс и Кряхобор. Все они несли огромные картонные коробки со всякого рода пышными украшениями.

— Когда приедет грузовик с малявщиками, вы, Иосиф, проводите их к алтарю, — сказал Пюрэ Кряхобору.

Всех профессиональных кряхоборов почему-то зовут Иосифами.

— Будем все красить в желтый? — спросил Иосиф.

— В желтый с фиолетовыми полосками, — уточнил свищщеник Брюхотряс по имени Иммануил Дзюдоист, высокий симпатичный верзила, облачение которого, увенчанное золотой цепью, блестело, как замерзший нос.

— Именно так, — согласился Пюрэ, — ибо сам Еписк прибудет на слабоговение. Пойдемте обрядим хоры, украсим их чем Бог послал.

— А сколько будет музыкантов? — спросил Брюхотряс.

— Шестьдесят тринадцать, — ответил Кряхобор.

— И хор из четырнадцати сирот, — с гордостью добавил Пюрэ.

Кряхобор даже поперхнулся.

— А женятся всего двое, — сказал он восхищенно.

— Вот именно, — проговорил Пюрэ, — с богачами всегда так.

— А народу много будет? — поинтересовался Брюхотряс.

— Очень, — ответил Кряхобор. — По такому случаю я буду держать в руках большую красную алебарду и красную трость с круглым набалдашником.

— На вашем месте, — вмешался Пюрэ, — я бы взял желтую алебарду и фиолетовую трость, так будет гораздо лучше смотреться.

Они подошли к хорам и остановились под ними. Пюрэ нащупал ручку двери, спрятанной в одной из колонн, поддерживающих свод, и потянул дверь на себя. Они поочередно проникли внутрь и стали подниматься по узкой винтовой лестнице, воскрешавшей в памяти Архимедовы открытия. Сверху сочился слабый свет.

Преодолев двадцать четыре витка, они остановились, чтобы перевести дух.

— Тяжело, — прохрипел Пюрэ.

Кряхобор, завершавший процессию, поддакнул, и Брюхотряс, оказавшийся таким образом в круговой осаде, был вынужден также присоединиться к мнению собратьев.

— Нам осталось два с половиной витка, — сказал Пюрэ.

Они вышли на площадку напротив алтаря на высоте ста пятидесяти метров, но разглядеть что-либо внизу было крайне трудно. Туман и облака заполоняли храм и неслись вдоль нефа огромными серыми хлопьями.

— Погода будет отменная, — сказал Брюхотряс, принюхиваясь к облакам. — Пахнет тимьяном.

— Тимьяном с легким лакричным ароматом, — поправил его Кряхобор, — нужно только получше принюхаться.

— Надеюсь, церемония удастся на славу! — воодушевленно произнес Пюрэ.

Они поставили ящики и принялись украшать стулья музыкантов картонными херувимами. Кряхобор разворачивал херувимов, сдувал с них пыль и передавал Брюхотрясу и Пюрэ.

Столбы над их головами устремлялись ввысь и сливались где-то в невидимой вышине. Матовый сливочно-белый камень, ласкаемый нежным отблеском дня, отражал его легкий умиротворяющий свет. А там, в вышине, все было лазурно-голубым.

— Нужно натереть микрофоны, — сказал Пюрэ Кряхобору.

— Сейчас я разберусь с последним херувимчиком и займусь микрофонами, — с готовностью откликнулся Кряхобор.

Он вынул из сумки красную шерстяную тряпочку и принялся энергично натирать ножку первого микрофона. Всего микрофонов было четыре, и стояли они перед стульями музыкантов. Подключены они были так, что каждая мелодия сопровождалась колокольным звоном, причем снаружи был слышен только звон, а внутри — только музыка.

— Поторопись же, Иосиф, — сказал Пюрэ. — Мы с Иммануилом уже все закончили.

— Подождите меня, — попросил Кряхобор, — мне осталось работы минут на пять.

Брюхотряс и Пюрэ закрыли свои короба и составили их в углу, чтобы после церемонии убрать всю утварь по местам.

— Я готов! — крикнул Кряхобор.

Щелкнув лямками парашютов, Пюрэ, Брюхотряс и Кряхобор легко устремились вниз. Три огромных разноцветных бутона с приятным шелковым шелестом раскрылись над их головами, и они мягко приземлились на полированные плиты нефа.

XIX

— Ты думаешь, я красивая?

Хлоя любовалась своим отражением в небольшом серебряном аквариуме, дно которого было посыпано желтым песком. В голубоватых водах весело плескалась красная рыбка. Серая мышка с черными усами, сидя на плече у Хлои, терла лапками нос и наблюдала за игрой отражений. Хлоя надела чулки, легкие, словно фимиам, такого же нежно-молочного цвета, как и ее кожа, и туфли на высоком каблуке из нежной белой замши. Это было, собственно, все, что она успела надеть, не считая тяжелого браслета из голубого золота, делавшего ее запястье еще более хрупким.

— Ты думаешь, мне уже пора одеваться?

Мышь сползла вниз по Хлоиной шее и устроилась на одной из ее грудей. Всем своим видом она совершенно явно говорила, что Хлое давно уже пора одеваться.

— Тогда тебе придется слезть, — сказала Хлоя. — Кстати, сегодня вечером ты вернешься к Колену. Не забудь здесь со всеми попрощаться!

Она поставила мышку на ковер, посмотрела в окно, опустила штору и подошла к своей постели, на которой лежало белое невестинское платье и светлые платья для Исиды и Ализы.

— Вы готовы?

В ванной комнате Ализа причесывала Исиду. На них были туфли и чулки. Больше ничего.

— Вы не хотите поторопиться? — с наигранной строгостью спросила Хлоя. — Я сегодня, между прочим, замуж выхожу. Вы в курсе?

— У тебя еще целый час! — сказала Ализа.

— И ты уже причесана! — подтвердила Исида.

Хлоя расхохоталась и замотала локонами. В ванной было тепло, и Ализина спина выглядела так аппетитно, что Хлоя погладила ее своей маленькой ладошкой. Исида сидела перед зеркалом, доверив Ализе свою шевелюру.

— Прекрати щекотаться! — захихикала Ализа.

Хлоя специально гладила ее в тех местах, где особенно щекотно: по бокам и возле бедер. Кожа у Ализы была теплой и как будто дышала.

— Ты мне все испортишь, — сказала Исида, которая от нечего делать красила себе ногти.

— Вы такие красивые! — восхитилась Хлоя. — Жалко, что вы не можете остаться прямо так, в чулках и туфлях.

— Одевайся, малышка, — поторопила ее Ализа. — А то не успеешь.

— Поцелуй меня, — сказала Хлоя. — Я так счастлива.

Ализа выставила ее из ванной, и Хлоя уселась на своей кровати. Она смотрела на кружева и смеялась. Она надела маленький нейлоновый лифчик. Белые атласные трусики выгодно подчеркивали округлость ее ягодиц.

XX

— Получилось? — спросил Колен.

— Пока нет, — ответил Шик.

Шик уже в четырнадцатый раз пытался завязать галстук Колена, но у него ничего не выходило.

— Может быть, стоит попробовать в перчатках, — предложил Колен.

— С какой стати? — удивился Шик. — Это что, поможет?

— Нет, не знаю, — ответил Колен. — Это я так предложил, на всякий случай.

— Хорошо, что мы начали готовиться заранее, — сказал Шик.

— Да, но это еще не значит, что мы успеем вовремя, — возразил Колен.

— Ничего, успеем, — сказал Шик.

Быстро и проворно завязав узел, он потянул галстук за оба конца. Галстук треснул ровно посередине, оставив в руках Шика два никчемных хвоста.

— Это уже третий, — произнес Колен с отсутствующим видом.

— Ничего, не волнуйся, — успокаивал его Шик.

Он опустился на стул и потер себе подбородок. Вид у него был весьма озадаченный.

— Я не понимаю, что происходит, — сказал он.

— Я тоже, — отвечал Колен. — Это какое-то безумие.

— Абсолютное, — подтвердил Шик. — Попробую завязать не глядя.

Он взял четвертый галстук и небрежно накинул его на шею Колена, с интересом наблюдая за полетом мохнатого оса. Просунув длинный конец галстука под короткий, Шик протащил его в намечавшийся узел и резким движением вправо дернул вниз. Тут он случайно опустил глаза. Галстук как будто только этого и ждал: он изогнулся и схватил Шика за указательный палец. Шик охнул.

— Тысяча чертей! — взревел он. — Вот скотина!

— Тебе больно? — сочувствующе спросил Колен.

Шик сосал пострадавший палец.

— У меня весь ноготь будет черный, — сказал он.

— Бедняжка! — пожалел его Колен.

Шик что-то пролепетал и посмотрел на коленовскую шею.

— Тихо!.. — прошептал он. — Он завязался. Не двигайся!

Он осторожно попятился, не спуская глаз с галстука, и нащупал на столе позади себя бутылку фиксатора для пастели. Сжав зубами тюбик, Шик бесшумно приблизился к Колену, который демонстративно уставился в потолок, беззаботно мурлыкая.

Струя фиксатора ударила прямо в галстучный узел. Галстук предпринял последнюю отчаянную попытку к бегству и в конце концов сдался.

XXI

Колен и Шик вышли из дому и пешком отправились к Хлое. Николя должен был приехать прямо в церковь, потому что создавал очередной кулинарный шедевр по рецепту Гуффе.

По дороге им попался книжный магазин, у витрины которого Шик встал как вкопанный. В самом центре витрины красовался экземпляр «Тухлятины» Партра, в чудесном лиловом сафьяновом переплете с тисненым гербом герцогини де Будуар. Книга переливалась, как драгоценный камень.

— Вот это да! — воскликнул Шик. — Ты только посмотри, какая прелесть!

— Что там такое? — спросил Колен, подходя к нему. — А, это…

— Именно, — подтвердил Шик.

Ему так хотелось эту книгу, у него даже слюнки потекли изо рта и под ногами возник тоненький ручеек, который, извиваясь вдоль асфальтовых трещин, заструился по кромке тротуара.

— Ну и что? — спросил Колен. — У тебя такой уже есть.

— В таком переплете у меня нет, — сказал Шик.

— Послушай, — взбесился Колен. — Мы опаздываем.

— Он стоит не меньше трублона или даже двух, — сказал Шик.

— Да уж, — подтвердил Колен и пошел дальше.

Шик порылся в карманах.

— Колен! — попросил он. — Одолжи мне денег.

Колен остановился и укоризненно покачал головой.

— Похоже, что обещанных мною двадцати пяти тысяч тебе хватит ненадолго, — сказал он.

Шик покраснел, потупил глаза, но руку все-таки протянул. Схватив деньги, он бросился в магазин. Колен нетерпеливо ждал. Увидев совершенно счастливого Шика, он снова покачал головой, на этот раз понимающе, и губы его сами собой сложились в легкую улыбку.

— Бедный Шик, ты совсем спятил! Сколько ты за него заплатил?

— Какая разница! Пойдем быстрее, мы опаздываем! — радостно ответил тот.

Они ускорили шаг. Шик буквально парил от счастья.

У дома Хлои стояла праздничная белая машина с разряженным шофером. Прохожие останавливались, чтобы полюбоваться. Салон автомобиля, отделанный белым мехом, выглядел уютно. Внутри играла музыка.

Небо было голубым, облака — легкими и прозрачными. Погода стояла не слишком холодная, зима сходила на нет.

Когда они вошли в лифт, пол внезапно вздулся и легким пружинящим движением выбросил их на нужном этаже. Створки распахнулись, они позвонили в дверь, и им сразу открыли. Хлоя уже ждала.

Кроме нейлонового лифчика, атласных трусиков и чулок, на ней было два слоя муслина и огромная тюлевая фата, которая ниспадала с плеч, оставляя голову неприкрытой.

Ализа и Исида были одеты так же, только платья у них были другого оттенка. Их тяжелые ароматные локоны блестели на солнце и волной падали на плечи. Все три девицы были так хороши, что трудно было понять, которая невеста. Но Колен не ошибся. Он не стал целовать Хлою, чтобы не нарушить царившую вокруг нее муслиновую гармонию, и, светясь от счастья, устремился к ее подругам. Ализа и Исида радостно с ним поцеловались.

Всю комнату наполняли цветы, которые накануне выбрал Колен. Постель была разобрана, и на подушке лежал лепесток красной розы. Запах цветов словно соперничал с нежным девичьим ароматом, и Колен наслаждался, как пчелка на весеннем лугу. В волосах у Ализы красовалась сиреневая орхидея, в волосах у Исиды — пурпурная роза, а в волосах у Хлои — белая камелия. В руках она держала букет лилий, а на ее запястье рядом с массивным браслетом из голубого золота был еще один браслет — из блестящих, словно только что сорванных, листьев плюща. На пальце у Хлои переливалось обручальное кольцо, с квадратными и продолговатыми алмазами. Эти алмазы составляли имя «Колен» на языке Морзе. В углу комнаты из-под огромного букета виднелась лысина киномеханика, отчаянно вращавшего ручку камеры.

Ему позировали Хлоя и Колен, а потом Шик, Ализа и Исида, после чего все они вслед за невестой направились к лифту. Под тяжестью фаты трос натянулся так сильно, что им даже не пришлось нажимать на кнопку, и на первом этаже вся компания стремительно выскочила из кабины.

Парадный шофер открыл дверцу машины. Колен и девицы расположились на заднем сиденье, Шик уселся спереди, и они тронулись. Прохожие оборачивались и восторженно махали им вслед, в полной уверенности, что им посчастливилось наблюдать президентский выезд, и потом они еще долго думали о всяких приятных ослепительно-золотистых вещах.

Церковь была неподалеку. Машина описала правильную серцоиду и остановилась у ее ступеней.

На паперти между двух резных колонн Пюрэ, Брюхотряс и Кряхобор встречали жениха и невесту. За их спинами на фоне белого шелка, которым был задрапирован портал, четырнадцать сирот исполняли балетные па. Они были в длинных белых рубашечках, коротких красных штанишках и белых башмачках. На девочках вместо штанишек были надеты крошечные плиссированные юбочки, и в волосах у них сверкали красные перья. Пюрэ бил в барабан, Брюхотряс дул в дудку, а Кряхобор изо всех сил тряс маракасами. Они хором исполнили припев, после чего Кряхобор попытался отбить чечетку, а затем, схватив контрабас, исполнил сногсшибательный хорал на подобающую случаю музыку.

Семьдесят три музыканта уже играли на хорах, и колокола гремели на полную мощность.

Внезапно раздался резкий, диссонирующий аккорд. Это дирижер, увлекшись, подошел к самому краю хоров и рухнул вниз. На его место заступил вице-дирижер, и оркестр снова заиграл слаженно, причем в тот миг, когда дирижер шлепнулся о каменные плиты, музыканты специально взяли другой аккорд, чтобы заглушить грохот падающего тела, отчего церковь содрогнулась до основания.

Колен и Хлоя, как зачарованные, смотрели на Пюрэ, Брюхотряса и Кряхобора, а за дверьми храма ассистенты Кряхобора с трепетом ожидали выноса алебарды.

Пюрэ, жонглируя палочками, словно циркач, отбил последнюю дробь, Брюхотряс извлек из своей дудки такое сверхпронзительное мяуканье, что добрая половина святош, собравшихся на ступеньках, чтобы поглазеть на невесту, впала в неподдельный религиозный экстаз, а Кряхобор, рванув со всей силы последний аккорд, напрочь лишил свой контрабас всех положенных ему четырех струн. И тут сироты, семеня друг за дружкой, спустились по ступенькам и выстроились около машины — девочки справа, а мальчики слева.

Первой вышла Хлоя. Она была ослепительна и великолепна в своем белом платье. За ней появились Ализа и Исида. В последнюю минуту прибыл Николя и присоединился к праздничной процессии. Колен взял под руку Хлою, Николя — Исиду, Шик — Ализу, и все они двинулись вверх по ступеням, причем замыкали шествие братья Демарэ, справа — Кориолан, а слева — Пегаз. Сироты попарно выстроились вдоль лестницы. Пюрэ, Брюхотряс и Кряхобор убрали свои инструменты и принялись водить хоровод в ожидании жениха и невесты.

На паперти, выполнив сложную перестановку, компания приготовилась войти в церковь: Колен встал рядом с Ализой, Николя взял под руку Хлою, а Шику досталась Исида. Братья Демарэ по-прежнему завершали процессию, однако на этот раз Пегаз шел справа, а Кориолан слева. Пюрэ и его приспешники перестали кружиться и встали во главе процесса. Исполняя старинный григорианский хорал, все они двинулись в церковь. Младшие кряхоборы раскалывали о головы входящих шары из тонкого стекла со святой водой и каждому закалывали в волосы палочки курящегося ладана, который на головах у мужчин горел желтым пламенем, а на головах у женщин — фиолетовым.

Прямо у входа в церковь стояли вагонетки. Колен и Ализа сели в первую из них и покатили по темному коридору, в котором горько пахло религией. Грохот вагонетки по громкости не уступал музыке. Доехав до конца коридора, вагонетка вышибла дверцу, повернула под прямым углом и резко остановилась возле появившегося в зеленом сиянии Святого. Святой корчил такие рожи, что Ализа в ужасе прижалась к Колену. По лицам била свисавшая отовсюду паутина, отчего в памяти начинали вяло шевелиться обрывки молитв. Вторым видением была Богоматерь, а третьим — Сам Господь Бог, только вид у него почему-то был крайне недовольный и один глаз подбит. Колен наконец вспомнил всю молитву целиком и прошептал ее на ухо Ализе.

Оглушительно задребезжав, вагонетка въехала под своды бокового нефа и остановилась. Колен вышел и стал поджидать Хлою, которая прикатила следом, а Ализа отправилась на отведенное ей место.

Они взглянули на неф. Народу там было полным-полно. Они увидели всех своих знакомых, которые тем временем слушали музыку и восхищались великолепием обстановки.

Церемония началась. Первыми показались Кряхобор и Брюхотряс в торжественном облачении. Несмотря на пышность риз, они радовались, как дети. За ними вышел Пюрэ, державший под руку Еписка. Все встали, и Еписк уселся в огромное бархатное кресло. Ножки стульев с мелодичным скрипом проехали по каменным плитам.

Музыка внезапно смолкла. Пюрэ встал на колени перед алтарем, трижды хлопнулся лбом об пол, а Брюхотряс направился к Колену и Хлое, чтобы проводить их на положенные им места, в то время как Кряхобор расставлял сирот по обеим сторонам алтаря. В храме теперь установилась полнейшая тишина, и все присутствующие затаили дыхание.

Огромные люстры устремляли пучки света на многочисленные позолоченные предметы, которые, в свою очередь, заливали все вокруг своим отраженным сиянием. Желтые и фиолетовые полосы делали неф похожим на брюшко гигантской лежащей осы, если смотреть изнутри.

Где-то в вышине послышалось неясное пение. По храму поползли облака. От них пахло кориандром и горными травами. В церкви было тепло. Особая атмосфера погружала собравшихся в созерцание благолепия и создавала полную иллюзию отчуждения от внешнего мира.

Перед алтарем, преклонив колена на специальные обитые белым бархатом скамеечки, Колен и Хлоя, взявшись за руки, ждали начала венчания. Стоявший перед ними Пюрэ спешно рылся в огромной книге, поскольку никак не мог вспомнить свой текст. Время от времени он устремлял взгляд на Хлою. Ему нравилось ее платье. Наконец он нашел нужную страницу, гордо выпрямился, подал знак дирижеру, и оркестр заиграл увертюру.

Пюрэ набрал в легкие воздуха и затянул молитву, ему приглушенно вторили одиннадцать рожков, игравших в унисон. Еписк тихо дремал, опершись на посох. Он знал, что, когда понадобится, его разбудят.

Увертюра, как и весь церемониал, была выдержана в духе классических блюзов. Колен попросил, чтобы в момент обручения была исполнена «Хлоя» в аранжировке Дюка Эллингтона.

Прямо перед Коленом на стене висел пригвожденный к черному кресту Иисус Христос. Вид у него был радостный, судя по всему, он был счастлив, что попал на такую церемонию, и взирал на происходящее с неподдельным интересом. Колен держал за руку Хлою и рассеянно улыбался Христу. Он чувствовал себя немного уставшим. Церемония обошлась ему очень дорого, в пять тысяч трублон, и он был доволен, что все удалось на славу.

Вокруг алтаря было множество цветов. Колену нравилась музыка, которую исполнял оркестр. Он посмотрел на Пюрэ и узнал мелодию «Хлои». Тогда он закрыл глаза, немного наклонился и произнес: «Да».

Хлоя тоже сказала «Да», и Пюрэ крепко пожал им руки. Оркестр заиграл с новой силой, и Еписк встал, чтобы произнести Насупственное Слово. Кряхобор протиснулся меж плотных рядов гостей и пребольно ударил своей тростью по пальцам Шика, который читал свою книгу, вместо того чтобы слушать.

XXII

Еписк удалился. В резнице все поздравляли Колена и Хлою, жали им руки и отчаянно ругались, что, согласно легенде, приносит счастье. Их пытались просвещать по поводу первой брачной ночи, какой-то уличный торговец даже предложил набор порнографических открыток для расширения кругозора, и они неожиданно почувствовали себя ужасно усталыми. Музыка продолжала играть, и гости самозабвенно отплясывали в церкви, где им подносили очищающее душу мороженое и святую воду, а также сандвичи с треской. Пюрэ переоделся в свой будничный костюм с огромной дырой на заду, однако теперь, имея в кармане пять тысяч трублон, он рассчитывал приодеться. К тому же он, как водится, сильно обсчитал оркестр, а дирижеру вообще не заплатил, поскольку тот окончил свое бренное существование еще до начала увертюры. Брюхотряс и Кряхобор раздевали сирот, чтобы убрать их костюмчики на место, причем Кряхобор, являя образец самопожертвования, занимался исключительно девочками. Ассистенты Кряхобора уже разошлись. На улице ждал грузовик малявщиков, которые собирали желтую и фиолетовую краску обратно в свои отвратительные банки.

Стоявшие рядом с новобрачными Ализа, Шик, Николя и Исида тоже принимали поздравления, которые раздавали братья Демарэ. Кориолан изо всех сил льнул к Исиде, поэтому Пегаз щипал его за задницу и обзывал извращенцем.

Наконец осталось человек двенадцать. Это были близкие друзья Колена и Хлои, приглашенные на праздничный банкет. Все они вышли из церкви и бросили прощальный взгляд на усеянный цветами алтарь. На паперти холодный ветер ударил им прямо в лицо. Хлоя закашлялась и быстро спустилась по ступенькам. Она нырнула в теплую машину и, съежившись на подушках, ждала Колена.

Оставшиеся на ступеньках наблюдали, как музыканты, которым никто никогда не платил обещанный гонорар, прямо из оркестровой ямы садятся в свои долговые ямы на колесиках. Музыканты теснились там, как сельди в бочки, и, назло врагу, дули в свои инструменты, причем самый отвратительный звук выходил у скрипачей.

XXIII

Спальня у Колена была квадратная, с высоким потолком. Свет в нее проникал сквозь стеклянную полосу, высотой полметра, которая тянулась вдоль всей стены на расстоянии сто двадцать сантиметров от пола. Пол был устлан густым рыжим ковром, а стены обиты натуральной кожей.

Кровать стояла не на ковре, а на специальном возвышении, где-то посередине между полом и потолком. Добраться до нее можно было по приставной лесенке из стоеросового дуба, отделанной красно-белой медью. Под кроватью располагался будуар. Там стояли книги, удобные кресла и фотографии далай-ламы.

Колен еще спал, а Хлоя уже проснулась и смотрела на него. Ее волосы растрепались, отчего она казалась еще моложе. На кровати оставалась единственная простыня, все прочие предметы разлетелись по разным углам их теплой уютной спальни, которая нагревалась при помощи брандспойтов. Хлоя села на кровати, уткнувшись подбородком в колени, протерла глаза, потянулась и снова повалилась на подушку.

Колен лежал на животе, обняв свою подушку руками, и пускал слюни, как великовозрастный младенец. Хлоя расхохоталась, встала на колени и принялась его трясти. Колен проснулся, приподнялся на запястьях, сел, поцеловал Хлою и только после этого открыл глаза. Хлоя отнюдь не сопротивлялась его поцелую, а напротив, с удовольствием провела его губы по избранным местам. Ее янтарная кожа была ароматной, как марципан.

Серая мышка с черными усами забралась к ним по приставной лесенке и дала понять, что Николя уже ждет. Они вспомнили о предстоящем путешествии и спрыгнули вниз. Воспользовавшись их замешательством, мышка неспешно полакомилась шоколадными конфетами с сапотовой начинкой из большой коробки, стоявшей в изголовье кровати.

Они быстро умылись, надели одинаковые костюмы и устремились на кухню. Николя пригласил их на завтрак в свои владения. Мышка пошла было за ними, но в коридоре она задержалась. Ей показалось, что оба солнца светили недостаточно ярко, и она вознамерилась провести с ними по этому поводу воспитательную беседу.

— Ну что, — спросил Николя, — как спалось?

У него были круги под глазами и подозрительно заспанный вид.

— Прекрасно, — ответила Хлоя и свалилась на стул, потому что у нее не было сил держаться на ногах.

— А ты как? — спросил Колен, незаметно для самого себя сползая на пол.

— Я проводил Исиду домой, — ответил Николя, — и она меня, как водится, напоила.

— А как же ее родители?

— Их дома не оказалось. Зато наличествовали две кузины, и они стали требовать, чтобы я остался.

— Взрослые? — коварно поинтересовался Колен.

— Не знаю, — ответил Николя. — На ощупь одной лет шестнадцать, а другая на пару лет постарше.

— Так ты провел эту ночь с ними? — спросил Колен.

— Ну… — протянул Николя. — Девицы были слегка поддатые, мне пришлось уложить их в постель… У Исиды, в общем-то, большая постель… Там еще оставалось место. Я решил вас не будить и остался спать у нее.

— Так ты там просто спал? — удивилась Хлоя. — У тебя такой измученный вид, наверно, у Исиды ужасно жесткая кровать…

Николя как-то странно закашлялся и поспешил к своим приборам.

— Попробуйте, — сказал он, чтобы переменить тему.

Николя подал им абрикосы, начиненные финиками и черносливом и залитые густой ароматной карамелью.

— А ты машину-то сможешь вести? — спросил Колен.

— Я попытаюсь, — сказал Николя.

— Как вкусно! — воскликнула Хлоя. — Попробуй, Николя.

— Я лучше выпью что-нибудь для бодрости, — ответил Николя.

И на глазах у Хлои и Колена он сготовил себе отвратительное зелье. Он смешал белое вино, ложку уксуса, пять яичных желтков, двух устриц, сто грамм рубленого мяса со сметаной и щепотку гипосульфита натрия. Все это он проглотил со скоростью пущенного на полную мощность циклотрона.

Наблюдая, как корчится Николя, Колен давился от смеха.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Уже лучше, — ответил тот.

И действительно, синие круги под глазами моментально исчезли, как будто Николя протер веки бензином, щеки порозовели.

Он фыркнул, сжал кулаки и радостно заржал.

— Николя, у тебя живот не болит? — забеспокоилась Хлоя.

— Нисколько! — воскликнул Николя. — Я бодр, как никогда. Сейчас подам вам завтрак и поедем.

XXIV

Огромный белый автомобиль осторожно ехал по раздолбанной дороге. Сидя на заднем сиденье, Колен и Хлоя с некоторым беспокойством смотрели в окно. Небо было низким, и какие-то красные птицы летали над телеграфными столбами, едва не задевая за провода. Их резкие крики отражались в свинцовой синеве замерзших луж.

— Почему мы поехали по такой дороге? — спросила Хлоя у Колена.

— Это самый короткий путь, — ответил Колен. — К тому же обычная дорога пришла в негодность. Все ездили только по ней, потому что там всегда хорошая погода, и вконец заездили. Не волнуйся. Николя прекрасно водит.

— И еще этот свет, — сказала Хлоя.

Ее сердце билось сильно-сильно, как жемчужина в тесной раковине. Колен обнял ее и легонько ущипнул за шею, как маленького котенка.

— Да, прижми меня к себе, — сказала Хлоя, втягивая голову в плечи, потому что ей было щекотно. — Мне страшно.

— Хочешь, поднимем желтые стекла? — предложил Колен.

— Да, давай. Лучше разноцветные.

Колен стал нажимать на цветные кнопки, и на месте обычных стекол возникли новые: зеленые, синие, желтые и красные. Казалось, что они едут сквозь радугу, и на телеграфных столбах среди белого меха теперь танцевали пестрые фигурки. Хлоя повеселела.

По обеим сторонам дороги рос бледный мох. Время от времени мелькали голые скорченные деревья. Ветра не было совсем, и под колеса автомобиля ложилась гладью липкая грязь. Николя с трудом управлял машиной, и ему стоило немалых усилий вести ее по этому раскисшему шоссе.

— Не расстраивайтесь, — сказал Николя, оборачиваясь к Хлое, — это ненадолго. Там дальше будет нормальная дорога.

Хлоя посмотрела вправо и вздрогнула. Рядом с очередным столбом стоял странный чешуйчатый зверек и глядел прямо на них.

— Колен, посмотри… Что это?

— Не знаю, — ответил Колен. — Не бойся, он не злой.

— Это рабочий, обслуживающий телеграфную линию, — объяснил Николя. — Они так одеты для того, чтобы грязь не въедалась в кожу.

— Но ведь это… но ведь это ужасно… — прошептала Хлоя.

Колен поцеловал ее.

— Не бойся, моя маленькая, — сказал он, — это обычный человек.

Между тем дорога становилась тверже. На горизонте забрезжил слабый свет.

— Смотри, солнце, — сказал Колен.

— Это не солнце, — отозвался Николя. — Это медные копи. Мы будем проезжать мимо.

Мышь, сидевшая рядом с Николя, повела ухом.

— Ты права, — сказал ей Николя. — Дальше будет теплее.

Дорога все время виляла. Грязь под колесами начинала дымиться. Вокруг витал белый дым. Пахло медью. Наконец грязь стала совсем твердой, и показалось пыльное шоссе, все в трещинах. Далеко впереди воздух дрожал так видимо, как будто где-то внизу находилась огромная печь.

— Мне здесь совсем не нравится, — сказала Хлоя. — Можно, мы поедем по-другому?

— По-другому нельзя, — ответил Колен. — Хочешь почитать? Я взял Гуффе.

Другого багажа у них не было, потому что они рассчитывали купить все необходимое по дороге.

— Убрать цветные стекла? — спросил Колен.

— Да, — ответила Хлоя. — Теперь уже не так темно.

Дорога опять резко повернула, и они очутились посреди копей. Гигантская, иссушенная, покрытая зеленоватой медью равнина уходила за горизонт. Сотни рабочих в герметических комбинезонах возились около огненных горнов. Некоторые из них аккуратно складывали в штабеля топливо, безостановочно поступавшее в электрические вагонетки. Медь под воздействием высокой температуры плавилась и текла красными ручейками, вокруг которых нарастала короста твердой как камень, пористой окалины. Медь стекала в огромные резервуары, откуда гигантские насосы перекачивали ее по специальному трубопроводу.

— Какая ужасная работа! — сказала Хлоя со вздохом.

— Зато платят прилично, — констатировал Николя.

Несколько рабочих остановились, чтобы посмотреть на автомобиль. На их лицах читались жалость и насмешка. Все они были крупные, сильные и выносливые.

— Мы их раздражаем, — сказала Хлоя. — Давайте уедем отсюда.

— Они просто работают… — напомнил Колен.

— Это их не извиняет, — возразила Хлоя.

Николя прибавил газу. Они неслись по растрескавшемуся асфальту под грохот машин и шипение плавящейся меди.

— Мы скоро окажемся на старой дороге, — объявил Николя.

XXV

— Почему у них такой высокомерный вид? — удивилась Хлоя. — Разве работать — это так почетно?

— Им всю жизнь внушали, что это почетно, — ответил Колен. — Принято считать, что человек должен работать. На самом деле никто так не думает. Люди работают по привычке, чтобы ни о чем не думать.

— Мне кажется, что это очень глупо — заставлять людей делать работу, с которой вполне могут справиться машины.

— А кто тогда будет строить эти самые машины? — возразил Колен.

— Да, разумеется, чтобы появилось яйцо, нужна курица, — ответила Хлоя. — Но когда курица уже есть, яйца будут возникать сами собой. Наверно, логичнее начать с курицы.

— Прежде всего нужно выяснить, что мешает создавать машины, — сказал Колен. — Вероятно, для этого просто не хватает времени. Вместо того чтобы работать, люди теряют время: они просто живут.

— Может быть, как раз наоборот? — спросила Хлоя.

— Нет, — ответил Колен. — Если бы они однажды нашли время, чтобы создать машины, потом им было бы нечего делать. То есть я хочу сказать, что они работают для того, чтобы жить, вместо того, чтобы работать для того, чтобы создавать машины, которые бы позволили им просто жить и не работать.

— Как все это сложно, — признала Хлоя.

— Нет, — возразил Колен. — Это предельно просто. Когда-нибудь человечество к этому придет. А пока что все время уходит на производство вещей, которые потом приходят в негодность…

— Ты хочешь сказать, что эти люди не хотели бы сидеть дома, любить своих жен, ходить в бассейн и вообще развлекаться, вместо того чтобы…

— Нет, — ответил Колен. — Они об этом даже не помышляют.

— И все это потому, что они верят, что человек обязательно должен работать?

— Да, и они в этом совершенно не виноваты. Им просто сказали: «Работа — это свято, это прекрасно, это самое главное в жизни, мир принадлежит тем, кто работает». Только выходит так, что они все время работают и не успевают заметить, что им принадлежит мир.

— Они что, глупые? — удивилась Хлоя.

— Да, глупые, — заключил Колен. — Поэтому они так радостно соглашаются с теми, кто утверждает, что нет ничего лучше работы. Это избавляет их от необходимости размышлять, искать и изобретать, для того чтобы потом не работать.

— Давай сменим тему, — предложила Хлоя. — От всех этих разговоров так устаешь. Тебе нравятся мои волосы?

— Очень. Я тебе уже говорил…

Он взял ее на колени и снова почувствовал себя совершенно счастливым.

— Я тебе уже говорил, что люблю тебя всю, в целом и в частностях.

— Тогда давай поговорим об этих самых частностях, — сказала Хлоя, прижимаясь к Колену и ласкаясь, как маленькая змейка.

XXVI

— Простите меня, месье, не желаете ли вы остановиться именно здесь? — нарочито вежливо спросил Николя.

Автомобиль затормозил у гостиницы, находившейся прямо у обочины шоссе. Шоссе было прекрасное, гладкое; на его поверхности переливались солнечные лучи; по обеим сторонам росли безукоризненной формы деревья; зеленела трава; паслись в своих загончиках коровы; ползали по заборам прожорливые червяки; возвышались живые изгороди; яблони склонялись под тяжестью яблок; пестрели кучки сухих листьев; местами пейзаж оживляли небольшие сугробы; в парке перед гостиницей росли пальмы, мимоза, северные сосны, и по одной из тропинок взъерошенный рыжий мальчик волок за собой двух овец и пьяную собаку. С одной стороны от шоссе дул ветер, с другой — царило затишье. Таким образом, каждый мог выбрать, что ему по душе. Каждое второе дерево отбрасывало тень, а из многочисленных канав только одна была заселена лягушками.

— Здесь и остановимся, — сказал Колен. — Место неплохое, а до юга мы все равно сегодня не доберемся.

Николя открыл дверцу и вышел из машины. На нем был элегантный костюм шофера из свиной кожи и такая же фуражка. Он отошел в сторону и взглянул на автомобиль, из которого как раз выходили Колен и Хлоя.

— Машина невероятно замызганная, — констатировал он. — Столько грязи налипло.

— Ничего, в гостинице ее вымоют, — сказала Хлоя.

— Пойди узнай, есть ли у них свободные номера и как там кормят, — обратился Колен к Николя.

— Будет сделано, месье, — сказал Николя, поднося руку к фуражке и отвратительно кривляясь.

Он толкнул калитку из полированного дуба, вздрогнул, обнаружив, что ручка обита бархатом, и его шаги заскрипели по гравию. Преодолев две ступеньки, Николя открыл стеклянную дверь и исчез в глубине здания.

Ставни были опущены, и ни малейший шум не проникал наружу. Солнце согревало упавшие яблоки, из которых вырастали маленькие благоухающие яблони, которые, в свою очередь, мгновенно покрывались миниатюрными плодами. Эта рекурсивная операция продолжалась до бесконечности, но на третьем витке виден был только зеленовато-розовый мох, по которому катились крошечные яблочки размером с булавочную головку.

Множество мелких жужжащих насекомых роилось в солнечном свете. Увеселения, которым они предавались, были совершенно непонятны простым смертным: так некоторые осы преспокойно вращались вокруг собственной оси. С ветреной стороны шоссе доносился шелест злаков и легкий хруст порхающих листьев. Жесткокрылые жуки пытались лететь против ветра, прихлюпывая, как пароход, который плывет против течения, шлепая по воде всеми своими плицами и отчаянно чертыхаясь.

Колен и Хлоя, сидя рядом, молча грелись на солнце, и сердца их синхронно бились в ритме буги-вуги.

Стеклянная дверь открылась, и появился Николя. Его костюм был в беспорядке, фуражка сползла на ухо.

— Тебя что, выставили за дверь? — спросил Колен.

— Никак нет, месье, — ответил Николя. — Они готовы принять вас и вашу супругу, а также привести автомобиль в надлежащий вид.

— Что с тобой стряслось? — спросила Хлоя.

— Уф!.. — сказал Николя. — Хозяина на месте не оказалось, пришлось договариваться с его дочерью.

— Приведи себя в порядок, — потребовал Колен. — Посмотри, на кого ты похож.

— Прошу меня извинить, месье, я счел, что ради двух номеров стоило пойти на жертвы.

— Оденься по-человечески, — потребовал Колен. — И постарайся изъясняться нормальным языком. Хватит играть у меня на нервах.

Хлоя нагнулась, чтобы поиграться со снегом. Его мягкие пушистые хлопья не таяли на ладони.

— Смотри, какая прелесть! — воскликнула Хлоя.

Под снегом показались примулы, васильки и маки.

— Да, красиво, — согласился Колен. — Только не надо брать снег в руки. Ты простудишься.

— Нет, не простужусь, — начала было Хлоя и вдруг сильно закашлялась. Казалось, что кто-то скрипучими ножницами разрезает шелковую ткань.

— Моя маленькая, — сказал Колен, прижимая ее к себе, — когда ты так кашляешь, у меня сердце разрывается.

Хлоя выпустила снежинки из рук, и они медленно, как тополиный пух, полетели вниз, переливаясь на солнце.

— Не нравится мне этот снег, — заметил Николя. — Прошу простить меня, месье, за подобную вольность, — поспешно добавил он.

Колен снял башмак и запустил им в физиономию Николя, который в это момент как раз нагнулся, чтобы вытереть пятнышко на брюках. Услышав над своей головой звон разбитого стекла, Николя стремительно выпрямился.

— Месье, — укоризненно произнес он, — позволю себе заметить, что вы разбили окно своей спальни.

— Ничего, — сказал Колен, — заодно проветримся. Надеюсь, это отучит тебя кривляться.

И, поддерживаемый Хлоей, он запрыгал на одной ножке по направлению к двери. На месте разбитого стекла постепенно вырастало новое, и дверная рама уже покрылась тоненькой пленочкой, которая переливалась всеми цветами радуги.

XXVII

— Как спалось? — спросил Колен.

— Неплохо, а тебе? — ответил Николя, который на этот раз облачился в штатское.

Хлоя зевнула и взяла графин с каперсовым сиропом.

— Это дурацкое окно мешало мне спать, — сказала она.

— Разве оно не затянулось? — удивился Николя.

— Не до конца, — сказала Хлоя. — Родничок еще открыт, и через него как раз и сквозит. Просыпаюсь и чувствую, что у меня вся грудь в снегу…

— Ужасно, — признал Николя. — Я им устрою. Кстати, мы ведь сегодня утром все равно уезжаем.

— Сегодня днем, — уточнил Колен.

— Пойду надену костюм шофера, — сказал Николя.

— Николя, ты опять начинаешь?

— Я случайно, — сказал Николя. Он залпом выпил свой сироп и проглотил бутерброды. — Сейчас посмотрим, что из себя представляет местная кухня, — важно проговорил он, подравнивая карманной дрелью узел своего галстука.

Николя вышел из комнаты, и шаги его затихли, возможно, в направлении кухни.

— Что мы будем делать, моя маленькая? — спросил Колен.

— Целоваться, — сказала Хлоя.

— Разумеется. А потом?

— А потом… я стесняюсь.

— Да, обязательно. Я имел в виду после этого.

— А потом уже пора будет обедать, — сказала Хлоя. — Обними меня. Мне холодно. Этот ужасный снег…

В комнату золотыми волнами вплывало солнце.

— Здесь так тепло, — сказал Колен.

— Да, но мне все равно холодно, — возразила Хлоя, прижимаясь к нему. — А потом я напишу письмо Ализе…

XXVIII

Улица была буквально наводнена поклонниками Партра, которые пытались прорваться в зал, где Жан-Соль должен был читать лекцию.

Они проявляли незаурядную находчивость в своих попытках надуть санитарный кордон, призванный проверять подлинность пригласительных билетов, поскольку в обращение были пущены десятки тысяч фальшивок.

Некоторые хитрецы прибывали на место в катафалках, но догадливые жандармы протыкали гробы стальными пиками, превращая, таким образом, хитрецов в мертвецов и навеки пригвождая их к гробовой доске. От этой операции незаслуженно пострадало немало истинных покойников, последний путь которых пролегал мимо лекционного зала и которым теперь предстояло явиться на страшный суд в дырявом саване. Иные с превеликим трудом садились в Бурже на специальный самолет и прыгали с парашютом. Пожарные направляли на них свои брандспойты, сбивали их прямо над сценой и топили там, как котят. Были и те, кто пытался проникнуть в зал из канализационных труб, но как только голова такого смельчака показывалась над люком, он тут же получал по суставам кованым сапогом, а остальное было уже делом крыс. Однако ничто не могло остановить уцелевших поклонников Жан-Соля. Они всеми силами пытались проникнуть в помещение. Гул голосов вздымался до небес, и эхо витало меж облаками.

И только избранные, только посвященные, только особы приближенные к лектору спокойно проходили сквозь кордон, предъявляя свои пригласительные билеты, которые, кстати сказать, не имели ни малейшего сходства с фальшивыми, и направлялись в зал по узкому проходу, оборудованному вдоль стены, где через каждые полметра стояли вооруженные до зубов тайные агенты, замаскированные под огнетушители. Но и законных гостей оказалось так много, что зал был уже полон, а приглашенные все прибывали.

Шик прибыл сюда еще накануне. Ему удалось за бешеные деньги подкупить швейцара и занять его место, предварительно перебив бедняге рессорой левую ногу, чтобы замена была оправданной. Когда речь шла о Партре, Шик не экономил. Вместе с ним прибытия лектора ждали Ализа и Исида. Они тоже провели в этом здании всю ночь, боясь пропустить столь важное событие. Шик был просто неотразим в темно-зеленой форме швейцара. С тех пор как Колен подарил ему двадцать пять тысяч трублон, к своей основной работе он относился весьма пренебрежительно.

Публика в зале выглядела колоритно. Среди мужчин преобладали дерганые лохматые очкарики с замусоленной сигаретой в зубах и арахисовой отрыжкой, а женский пол был представлен чахлыми барышнями с жалкими косичками, обмотанными вокруг черепа, и в канадках, надетых на голое тело и сильно протертых в области бюста.

В большом, наполовину застекленном холле с грубо намалеванными фресками, изображавшими безнадежно уродливых дам, уныло толпились опоздавшие. Их жизненное пространство было сильно ограничено. Стоя в глубине холла на одной ножке, они неуклюже размахивали свободной нижней конечностью, пытаясь распихать напирающих соседей. В парадной ложе, окруженная свитой, восседала герцогиня де Будуар. Истерзанная толпа взирала на нее с нескрываемой ненавистью. Привилегированное положение герцогини особенно нервировало многочисленных философов, скромно примостившихся на складных стульчиках.

По мере того как приближалось начало лекции, толпу лихорадило все больше и больше. Из глубины зала уже доносился смутный гул: там несколько студентов, желая возбудить брожение умов, принялись хором скандировать отрывки из «Нагорной проповеди» баронессы Орци.

Жан-Соль был уже недалеко. Трубный рев слонов возвестил его приближение, и Шик высунулся из окна своей ложи. Он увидел вдали силуэт Жан-Соля, гордо восседающего в своем бронированном паланкине, и отметил про себя, что слоновья спина, бугристая и морщинистая, в лучах красного прожектора выглядела особенно живописно. По углам паланкина расположились отборные стрелки, державшие наготове свои быстрые дротики. Слон уверенно прокладывал себе дорогу в толпе, бесстрастно давя массивными ногами всех, кто попадался у него на пути, и неуклонно двигаясь к цели. Перед входом в зал он опустился на колени, и первыми на землю ступили стрелки. За ними из паланкина легко выпорхнул Партр, и все они медленно двинулись к сцене. Стрелки дротиками расчищали ему путь. Тайные агенты наглухо заперли двери за его спиной. Между тем Исида, Ализа и Шик по секретному коридору устремились за сцену.

Шик предусмотрительно проделал дырочки в кулисе из инкапсулированного бархата, и, усевшись на подушки, они с нетерпением ждали начала. Буквально в метре от них Партр перебирал свои манускрипты. Что-то вроде радужного сияния исходило от гибкого аскетичного тела лектора, и публика, как зачарованная, следила за его малейшими жестами, с вожделением и тревогой ожидая, когда он наконец заговорит.

В зале имели место многочисленные обмороки, вызванные чрезмерным внутриматочным возбуждением, в основном среди женской части аудитории. Сидя на своих подушках, Ализа, Исида и Шик отчетливо слышали учащенное дыхание двух дюжин слушателей обоего пола, пробравшихся под сцену и вынужденных в целях экономии места снять с себя все до последней нитки.

— Ты помнишь? — спросила Ализа, нежно глядя на Шика.

— Да, — отвечал Шик. — Так мы и познакомились…

Он наклонился к Ализе и поцеловал ее.

— Вы что, тоже лежали под сценой? — удивилась Исида.

— Да, это было так чудесно, — ответила Ализа.

— Догадываюсь, — сказала Исида. — Что это там такое?

Шик открыл огромный черный ящик.

— Это фонограф, — пояснил он. — Я его специально купил, чтобы записать речь Партра.

— Здорово! — воскликнула Исида. — Можно не слушать лекцию.

— Да, — подтвердил Шик. — А потом всю ночь наслаждаться. Только мы пока не будем ее слушать, чтобы, не дай бог, не повредить запись, я сначала сделаю копию. А еще я, может быть, договорюсь со студией «Крик души» и налажу коммерческий выпуск этих дисков.

— Я думаю, это очень дорогое оборудование, — предположила Исида.

— В данном случае деньги роли не играют, — сказал Шик.

Ализа вздохнула, так тихо, что никто не услышал ее вздоха, даже она сама.

— Слушайте!.. — воскликнул Шик. — Он сейчас начнет. Я поставил свой микрофон рядом с микрофонами центрального радио, его там никто не обнаружит.

Жан-Соль действительно начал лекцию. Вначале, кроме фотоаппаратных щелчков, не было слышно решительно ничего. Фотографы, журналисты и кинорепортеры не отказывали себе в удовольствии поснимать. Один из них был сбит с ног мощнейшим откатом собственной камеры, и разъяренные коллеги густо посыпали его магниевым порошком. Несчастный вспыхнул, как спичка, и, ко всеобщей радости, угас навеки. Оставшихся забрал подоспевший наряд полиции.

— Вот это удача! — порадовался Шик. — Я буду единственным обладателем записи.

Публика, которая до этого момента хоть как-то себя сдерживала, занервничала и перешла к более активному проявлению своих эмоций. Каждое слово Партра сопровождалось восторженными криками, что делало произносимый им текст совершенно недоступным для понимания.

— Если вам что-то непонятно, не волнуйтесь, — сказал Шик. — Мы еще не раз послушаем эту лекцию в записи.

— Самое главное, что отсюда ничего не слышно, — констатировала Исида. — Он там что-то такое бормочет, как мышь. Кстати о мышах, вам Хлоя пишет?

— Да, я как раз получила от нее письмо, — ответила Ализа.

— Они наконец добрались до места?

— Да, но они недолго там пробудут, потому что Хлоя заболела.

— А как поживает Николя? — невинно поинтересовалась Исида.

— С ним все в порядке, не считая того, что он, по утверждению Хлои, в каждой гостинице умудрился совратить дочь владельца.

— Он славный парень, — признала Исида. — Не понимаю, почему он стал поваром.

— Действительно, странный выбор, — согласился Шик.

— Не вижу ничего странного, — сказала Ализа. — Во всяком случае, это ничуть не хуже, чем коллекционировать Партра, — прибавила она и ущипнула Шика за ухо.

— Хлоя сильно больна? — спросила Исида.

— Не знаю, она пишет что-то про боли в груди.

— Она такая милая, — сказала Исида. — Не могу себе представить, что она серьезно заболела.

— Да вы посмотрите, что делается! — воскликнул Шик.

В потолке образовалось отверстие, из которого выглядывали многочисленные головы. Это отважные почитатели Партра разбили стеклянную крышу. Сзади изо всех сил наседали их собратья, и первопроходцам приходилось держаться за край, чтобы не сорваться.

— Как я их понимаю, — сказал Шик. — Ради такой лекции можно пойти на любые жертвы.

Тем временем Партр отошел от кафедры и представил собравшимся муляжи разнообразных рвотных масс. Особым успехом пользовался муляж, представлявший непереваренное яблоко в красном вине. Зал так ревел, что даже там, где находились Ализа, Исида и Шик, уже невозможно было разговаривать.

— Когда они возвращаются? — кричала Исида.

— Завтра или послезавтра, — отвечала Ализа.

— Мы их так давно не видели.

— Да, с самой свадьбы.

— Никогда не забуду эту свадьбу, — заключила Исида.

— Потому что в тот вечер тебя провожал Николя, — неожиданно вмешался Шик.

К счастью, как раз в это мгновение обвалился потолок, что избавило Исиду от каких бы то ни было объяснений. В зале поднялась страшная пыль. Белые от известки силуэты метались по залу, теряли равновесие и, задыхаясь, падали на пол, заваленный всяческими обломками. Партр прекратил лекцию и стал хохотать, как ребенок, похлопывая себя по ляжкам: ему чрезвычайно нравилось, что образовалась такая куча-мала. В конце концов, изрядно наглотавшись пыли, он начал кашлять так, что задрожали стены.

Шик лихорадочно нажимал на кнопки своего фонографа. Из него выскочил какой-то зеленый лучик, юркнул на пол и скрылся в щели паркета. За ним последовал второй, за вторым — третий. Шик успел выдернуть вилку из розетки в тот самый момент, когда из магнитофонных потрохов уже собиралась вылезти мерзкого вида сороконожка.

— Боже мой, что я наделал! Фонограф сломался. Пыль забила микрофон.

Апокалиптический разгул в зале достиг своего апогея. Партр хлебал воду прямо из графина и собирался уходить, поскольку дочитал последнюю страницу своего манускрипта. И тут Шик решился на подвиг.

— Я предложу ему выйти через кулисы, — сказал он. — Идите вперед, я вас догоню.

XXIX

Проходя по коридору, Николя внезапно остановился. Солнца светили совсем не так ярко, как раньше, это было совершенно очевидно. Желтая керамическая плитка помутнела и покрылась тонким налетом, а лучи, которые прежде весело искрились, теперь безвольно падали на пол и растекались мелкими лужицами, поэтому стены заметно потускнели.

Мыши не обращали особого внимания на эту разительную перемену, и только серая мышка с черными усами вдруг сильно затосковала. Николя решил, что там, на юге, она завязала мимолетный роман и теперь переживает, что они вернулись домой раньше, чем предполагалось.

— Ты чем-то расстроена? — спросил он у мыши.

Мышь с негодованием посмотрела на бледные стены.

— Ты права, — сказал Николя. — Раньше они светили гораздо ярче. Не понимаю, что происходит.

Мышь на мгновение задумалась, покачала головой и сокрушенно развела лапками.

— Я тоже в замешательстве, — признался Николя. — Сколько ни трешь, все равно не помогает. Такое ощущение, что сам воздух здесь изменился.

Он еще некоторое время постоял в задумчивости, покачал головой и пошел дальше. Мышка скрестила лапки на груди и принялась жевать. К своему полнейшему отвращению, она обнаружила, что продавец ошибся и подсунул ей жвачку для котов. Мышка в сердцах выплюнула ненавистную резину.

Между тем Хлоя и Колен обедали в столовой.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Николя у Хлои.

— Смотрите-ка, он опять заговорил, как все, — воскликнул Колен.

— Просто на мне не те туфли, не форменные, — пояснил Николя.

— Неплохо, — ответила Хлоя.

У нее были розовые щечки. Глаза блестели. Было заметно, что она счастлива наконец очутиться дома.

— Хлое очень понравился твой пирог с курицей. Она съела половину, — радостно сказал Колен.

— Я польщен, — воскликнул Николя. — Этот пирог не по рецепту Гуффе. Это мое изобретение.

— Хлоя, что ты сегодня хочешь делать? — спросил Колен.

— Да, кстати, к которому часу готовить ужин? — подхватил Николя.

— Я хочу, чтобы мы встретились с Исидой, Шиком и Ализой, — ответила Хлоя, — и пошли на каток, а потом по магазинам и на дискотеку, а еще я хочу купить себе зеленое кольцо.

— Хорошо, — сказал Николя, — тогда я немедленно пойду мыть посуду.

— Только оставайся, пожалуйста, в штатском, — попросила Хлоя, — так всем будет проще, и нам не придется тебя ждать.

— Я возьму из сейфа трублоны, — сказал Колен, — а ты пока всем позвони, и пойдем развлекаться.

— Иду звонить, — согласилась Хлоя.

Она вскочила и помчалась к телефону. Сняв трубку, она изобразила крик лесной совы, отчего автоматически набрался номер Шика.

Николя нажал на рычаг, и грязная посуда по огромной пневматической трубе устремилась в раковину, спрятанную под ковром. Проделав эту операцию, Николя снова направился в коридор.

Серая мышка, стоя на задних лапках, передними натирала помутневшую плитку. Там, где она терла, плитка снова начинала блестеть.

— Вот это да! — удивился Николя. — У тебя выходит просто замечательно.

Мышка остановилась и, тяжело дыша, показала Николя свои маленькие ободранные лапки. Они кровоточили.

— Бедняжка, ты поранилась! — воскликнул Николя. — Оставь, здесь и так достаточно света. Пойдем, я тебя забинтую.

Он посадил мышку в нагрудный карман, так что торчали только маленькие израненные лапки. Мышка задыхалась, глаза ее были закрыты.

Колен вертел ручки сейфа, довольно мурлыкая себе под нос. Впервые за последнее время он не чувствовал острого беспокойства по поводу Хлои, и сердце его стало легким, как апельсин. Сейф был сделан из мрамора, инкрустированного слоновой костью, а ручки — из черно-зеленого аметиста. Стрелка циферблата показывала шестьдесят тысяч трублон. Крышка сейфа открылась с легким щелчком, и улыбка Колена померкла сама собой. Поколебавшись, стрелка остановилась на отметке тридцать пять тысяч трублон. Колен прикинул в уме свои последние траты и пришел к выводу, что эта цифра правдоподобна. Из ста тысяч трублон двадцать пять он отдал Шику, чтобы тот женился на Ализе, пятнадцать ушло на машину, еще пять — на церемонию. Остаток растаял сам собой. Это его немного успокоило.

— Все нормально, — сказал он громко, но голос его звучал как-то странно.

Он взял, сколько хотел, затем, после минутного раздумья, усталым жестом положил половину денег назад, в сейф, и захлопнул крышку. Ручки, приятно пощелкивая, завращались в обратную сторону. Он ударил пальцем по шкале, чтобы проверить, правильно ли она указывает оставшуюся сумму. Затем он встал и некоторое время стоял, как вкопанный. Только теперь он осознал, сколько трублон ему пришлось потратить, чтобы создать Хлое ту жизнь, которой она была достойна. При мысли о Хлое он невольно улыбнулся. Он отчетливо увидел, как она просыпается утром, с волосами, разметавшимися по подушке, когда одеяло так выгодно подчеркивает округлость ее форм. Он представил себе, как он срывает это самое одеяло и любуется ее янтарной кожей… «Сейчас не время думать о таких вещах», — строго сказал он сам себе.

Хлоя одевалась.

— Скажи Николя, чтобы он сделал бутерброды, нам пора выходить, — сказала она. — Мы договорились встретиться у Исиды.

Колен сквозь вырез поцеловал ее в плечо и побежал на кухню. Николя сделал мышке фиксирующую повязку и теперь мастерил ей крохотные бамбуковые костыли.

— Ну вот, — сказал он, — сегодня походишь так, а до завтра все заживет.

— Что с ней? — спросил Колен, поглаживая мышку по голове.

— Она пыталась отчистить плитку в коридоре, — ответил Николя, — и у нее получилось, только вот лапки себе поранила.

— Не волнуйся, плитка сама заблестит, — сказал Колен, обращаясь к мышке.

— Все-таки странно, — произнес Николя, — такое ощущение, что плитка не дышит.

— Ничего, — сказал Колен, — все восстановится. А раньше такого не было?

— Никогда, — ответил Николя.

Колен поглядел в окно.

— Может быть, просто пора менять плитку? — предположил он.

— Это очень дорого, — возразил Николя.

— Ты прав, — согласился Колен, — надо подождать.

— А зачем ты пришел? — спросил Николя.

— Сказать, чтобы ты ничего не готовил, — ответил Колен. — Сделай бутерброды и пойдем.

— Хорошо, я сейчас оденусь, — сказал Николя.

Он поставил мышку на пол, и она устремилась к двери, покачиваясь на своих крошечных костылях, так что по бокам торчали ее длинные черные усики.

XXX

Пока Колен и Хлоя путешествовали, улица сильно изменилась. Листья на деревьях выросли, дома приобрели зеленоватый оттенок и, казалось, вот-вот станут по-летнему кремовыми. Мостовая мягко пружинила под ногами. В воздухе пахло клубникой.

Было еще свежо, но за голубоватыми окнами уже угадывалось дыхание лета. Вдоль тротуаров распускались зеленые и синие цветы. Цветочный сок струился по тоненьким стебелькам со свистом, напоминавшим мокрый поцелуй двух улиток.

Впереди шел Николя. На нем был спортивный горчичного цвета костюм с начесом, под низ был надет свитер с высоким воротом. На груди красовался вышитый лосось по-шамборски, точно такой же, как на 607-й странице кулинарной книги Гуффе. Желтые кожаные башмаки на добротной каучуковой подошве практически не наносили ущерба травяному покрову земного шара, поскольку Николя старался шагать по специальным колеям, предусмотренным для проезда автомобилей.

Вслед за ним, взявшись за руки, шли Колен и Хлоя. Хлоя жадно вдыхала весенний воздух. На ней было скромное белое шерстяное платье и леопардовая, в бензоловых пятнах, накидка. Контуры этих пятен были размыты и причудливым образом наползали друг на друга. Ветер трепал ее пышные волосы, источавшие нежный аромат жасмина и гвоздики.

Колен шел, почти не глядя, ведомый ароматом Хлои, и при каждом вдохе его губы легонько подрагивали. Дома потихоньку расслаблялись и расплывались, поэтому Николя приходилось все время останавливаться и читать указатели.

— С чего мы начнем? — спросил Колен.

— Пойдем по магазинам, — ответила Хлоя. — Мне совершенно нечего надеть.

— Ты не будешь заходить в камилавку сестер Калотт?

— Нет, я хочу пойти по магазинам и купить готовые платья и все остальное.

— Николя, Исида, наверное, соскучилась по тебе, — предположил Колен.

— С чего бы это? — удивился Николя.

— Да нет, это я так…

Они свернули на улицу Сиднея Бечета и оказались перед домом Исиды. У входа гордо покачивалась консьержка в механическом кресле-качалке, мотор которого потрескивал в ритме польки, поскольку кресло было очень старое.

Исида радостно устремилась навстречу гостям. Шик и Ализа уже ждали. На Исиде было красное платье. Увидев Николя, она заулыбалась. Она поцеловала Хлою, а потом они все перецеловались.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала Исида Хлое, — а то я боялась, что ты и впрямь разболелась.

— Мне уже лучше, — отвечала Хлоя, — Николя и Колен так заботливо за мной ухаживали.

— Как поживают ваши кузины? — поинтересовался Николя.

Исида густо покраснела.

— Они каждые два дня у меня про вас спрашивали, — ответила она.

— Милые девушки, — сказал Николя, глядя в сторону, — но до вас им далеко…

— Да, — рассеянно ответила Исида.

— Как вы съездили? — спросил Шик.

— Хорошо, — ответил Колен. — Правда, дорога сначала была ужасная, но потом все устроилось.

— Только вот снег… — задумчиво проговорила Хлоя, — а все остальное было просто замечательно.

Она прижала руку к груди.

— Куда мы пойдем? — спросила Ализа.

— Хотите, я вам вкратце перескажу последнюю лекцию Партра? — предложил Шик.

— Ты много его накупил за это время? — спросил Колен.

— Нет, — сказал Шик.

— А что у тебя с работой?

— Все нормально. Я нашел одного парня, который меня время от времени подменяет.

— Бесплатно? — спросил Колен.

— Почти, — ответил Шик. — Так куда мы идем, на каток?

— Нет, сначала по магазинам, — сказала Хлоя. — Но если мальчики хотят кататься…

— Отличная идея, — воскликнул Колен.

— Я пойду с девицами, — предложил Николя. — Мне, кстати, тоже нужно кое-что купить.

— Хорошо, — обрадовалась Исида. — Вы идите на каток, а мы к вам потом присоединимся.

XXXI

Колен и Шик катались уже целый час, и народу на катке становилось все больше. Мелькали бесконечные девушки и бесконечные юноши, и все они постоянно падали, и за дело снова принимались чистильщики.

Дежурный дисковод опять поставил пластинку, до боли знакомую постоянным посетителям катка. Затем он перевернул ее, чем опять же полностью оправдал ожидания конькобежцев. Но музыка неожиданно остановилась, и изо всех динамиков, не считая одного, который по рассеянности продолжал передавать привычные аккорды, зазвучал глубокий бас, просивший господина Колена пройти на контроль, поскольку его вызывают к телефону.

— Кто бы это мог быть? — удивился Колен.

Он поспешил к бортику и запрыгнул на каучуковую дорожку. Шик устремился за ним. Колен миновал бар и очутился в кабине контролера, где стоял телефон. Дежурный дисковод грубой щеткой сметал с заезженных пластинок стружку, образовавшуюся в результате их чрезмерной эксплуатации.

— Алло! — сказал Колен в трубку.

Некоторое время он слушал невидимого собеседника, и Шик видел, как он бледнеет на глазах.

— Что-то серьезное? — спросил Шик.

Колен жестом попросил его замолчать.

— Я иду, — сказал он и повесил трубку.

Стенки кабины моментально захлопнулись, но они уже успели выскочить наружу. Колен бежал прямо на коньках. Его ноги то и дело разъезжались. В раздевалке он подозвал служащего.

— Откройте мне побыстрее кабинку. Номер 309.

— И мою тоже: 311, — закричал подоспевший Шик.

Служащий лениво поплелся за ними. Колен обернулся, увидел, что тот отстал метров на десять, и остановился. Когда служащий наконец приблизился, Колен размахнулся и с силой ударил его коньком по подбородку. Отрезанная голова подскочила вверх и застряла в вентиляционном отверстии холодильной установки. Колен склонился над телом и взял ключи, которые покойный все еще по инерции сжимал в руке. Затем он открыл одну из кабинок, запихнул туда труп, плюнул на него и устремился к триста девятой. Шик прикрыл за ним дверь.

— Что случилось? — спросил он, тяжело дыша.

Тем временем Колен уже успел снять коньки и обуться.

— Хлоя заболела, — сказал он.

— Серьезно?

— Не знаю, она упала в обморок.

И он побежал прочь.

— Куда ты? — крикнул ему Шик.

— Домой! — на бегу ответил Колен, и его шаги застучали по бетонной лестнице.

На другом конце катка рабочие холодильного отделения, задыхаясь, повыскакивали наружу. Доступ кислорода был прекращен, и они бессильно падали на дорожку.

Ошеломленный Шик так и застыл с коньком в руке, глядя вслед Колену.

Из-под двери кабинки 128 медленно заструился тоненький кровавый ручеек, и вскоре капли пенистой красной жидкости, тяжело дымясь, покатились по льду.

XXXII

Он бежал изо всех сил, и прохожие, словно бумажные кегли, валились ему под ноги и мягко шлепались на мостовую.

А Колен все бежал, и острый угол горизонта, зажатого между домами, летел ему навстречу. Внизу стелилась ночь, темная, мутная, бесформенная и неживая. Небо было бесцветным, острым и плоским, как потолок, и Колен бежал к самой верхушке ночной пирамиды, неизменно спотыкаясь на светлых гранях. Ему оставалось пробежать еще три улицы.

Там на их прекрасном свадебном ложе лежала Хлоя. Ее ясные глаза были открыты, но дышала она с трудом. Над ней склонилась Ализа. Исида помогала Николя готовить восстанавливающий отвар по рецепту Гуффе, а серая мышка своими острыми зубами разгрызала зернышки злаков для этого отвара.

Но Колен всего этого еще не знал, он бежал, и ему было страшно, неужели не достаточно просто быть вместе, нет, нужно еще все время бояться, вдруг она попала в аварию, ее сбила машина, она лежит на кровати, и они не захотят, чтобы я ее видел такой, и попытаются меня не пустить, неужели вы думаете, что я испугаюсь, я хочу увидеть Хлою во что бы то ни стало, нет, Колен, не надо, пожалуйста, не входи. Может быть, она просто поранилась, и завтра уже все будет в порядке, и мы пойдем гулять в Булонский лес и сядем на ту самую скамейку. Я возьму ее за руку, и наши волосы смешаются, и на подушке будет ее аромат. Я всегда пытаюсь отвоевать ее подушку, сегодня вечером мы опять подеремся, потому что моя подушка для нее слишком жесткая, и мне достанется подушка, на которой до этого лежала Хлоя, и наволочка будет пропитана ароматом ее волос.

Тротуар подбросил Колена вверх, и он сразу оказался на втором этаже. Он поднялся, открыл дверь, в прихожей было тихо и спокойно, никаких людей в черном, никаких священников, только мягкие ковры с серо-голубым рисунком. «Ничего страшного», — сказал Николя, а Хлоя радостно улыбнулась, когда он вошел. Она была так счастлива его видеть.

XXXIII

Колен нежно сжимал в руке теплую доверчивую ладошку Хлои. Она смотрела на него своими ясными, чуть удивленными глазами, и его тревога понемногу рассеялась, но ненадолго. Внизу, у подножия кровати, громоздились поводы для беспокойства. Они отчаянно друг друга колошматили. Хлоя ощущала какое-то странное оцепенение во всем теле, что-то мутное застряло у нее в гортани, и она не знала, как бороться с этой невидимой силой. Хлоя кашляла, чтобы вытеснить ее наружу, но неведомый враг засел где-то очень глубоко. Ей казалось, что стоит вдохнуть, и она окажется в плену, и тогда коварный злодей поглотит ее всю без остатка. Грудь ее еле вздымалась, и мягкие простыни, окутавшие ее длинные голые ножки, придавали спокойствие всем ее движениям. Колен сидел рядом, слегка ссутулившись. Он смотрел на Хлою. Ночь кругами сгущалась вокруг маленького светового пятна, исходящего от лампы в матовом хрустальном колпаке, вмонтированной в стену у изголовья кровати.

— Колен, милый, поставь мне музыку, — попросила Хлоя. — Что-нибудь из твоего любимого.

— Ты слишком устала, — сказал Колен.

Он говорил как бы издалека. Он был бледен. Сердце его билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Колен чувствовал, что оно раздулось до невероятных размеров.

— Нет, пожалуйста, я хочу музыку, — сказала Хлоя.

Колен встал, спустился по дубовой лесенке и включил проигрыватель. Во всех комнатах стояли динамики, но он включил только тот, который был в спальне.

— Что ты поставил? — спросила Хлоя. Она улыбалась, потому что сама знала ответ.

— Ты помнишь? — спросил Колен.

— Помню…

— Тебе больно?

— Не очень…

Там, где реки впадают в море, образуется невидимая преграда, где пенятся волны и танцуют обломки затонувших кораблей. Так между уличным мраком и комнатным светом всплывали воспоминания, кружились у лампы и погружались во тьму, откуда вновь возникали их белые животы и серебряные спины.

— Посиди со мной, — сказала Хлоя, приподнимаясь на подушках.

Колен лег поперек кровати и положил голову Хлои себе на руку. Легкая кружевная рубашечка причудливым узором обвивала ее золотистую кожу и нежно вздувалась у подножия груди.

Хлоя тронула его рукой за плечо.

— Ты не сердишься? — спросила она.

— За что?

— За то, что я такая глупая…

Она доверчиво потянулась к нему, и он поцеловал ее в ключицу.

— Убери руку под одеяло, ты замерзнешь, моя маленькая.

— Мне не холодно, — сказала Хлоя, — послушай музыку.

В игре Джонни Ходжеса ощущалось что-то воздушное, что-то неизъяснимое и бесконечно чувственное. То была чувственность в чистом виде, бестелесная, неосязаемая.

Под воздействием музыки углы комнаты смягчались и делались округлыми. Колен и Хлоя лежали теперь в самом центре сферы, некогда бывшей их спальней.

— Что это было? — спросила Хлоя.

— The Mood of the Wooed, — ответил Колен.

— Я так и почувствовала, — сказала Хлоя. — Как, интересно, доктор войдет к нам в спальню, когда она такой формы?

XXXIV

Николя открыл дверь. На пороге стоял доктор.

— Я — доктор, — сказал он.

— Хорошо, — ответил Николя. — Попрошу вас последовать за мной. — И он повел его на кухню. — Вот. Попробуйте и скажите мне, что вы об этом думаете.

Он преподнес доктору кремнекальциосодовый сосуд, в котором бурлил напиток необычного цвета, отливавший кассиусовым пурпуром и прозеленью рыбьего пузыря с легким оттенком синеватого хрома.

— Что это? — спросил доктор.

— Отвар… — ответил Николя.

— Это я и так вижу, — сказал доктор, — какой именно?

— Общеукрепляющий, — ответил Николя.

Доктор поднес сосуд к носу, понюхал, оживился, глотнул, попробовал, схватился обеими руками за живот и уронил свой саквояж для инструментов.

— Ну что, действует? — поинтересовался Николя.

— Уф! — пробурчал доктор. — Так и окочуриться недолго… Вы что, ветеринар?

— Нет, — гордо ответил Николя, — я повар. Значит, действует, да?

— Да, неслабый отвар, — признал доктор, — бодрящий.

— А теперь пойдемте к больной, — сказал Николя, — я вас продезинфицировал.

Доктор последовал было за ним, но почему-то повернул не в ту сторону. Казалось, он не вполне владеет ситуацией.

— Послушайте, — сказал Николя, — а вы вообще в состоянии осмотреть больную?

— Видите ли, — отвечал доктор, — я бы хотел проконсультироваться с коллегой. Доктор Членоед сейчас подойдет.

— Хорошо, — сказал Николя, — следуйте за мной.

Он открыл дверь, выходившую на черную лестницу.

— Спуститесь на три этажа, поверните направо, и вы окажетесь там, где нужно, — сказал он.

Доктор стал спускаться, но внезапно остановился.

— Где я нахожусь? — спросил он.

— Вы находитесь именно там, где находитесь, — ответил Николя.

— Вот и славненько, — сказал доктор.

Николя закрыл дверь. В прихожей показался Колен.

— Кто там приходил? — спросил он.

— Доктор. Он мне показался последним идиотом, и я отправил его обратно.

— Как же мы будем без доктора? — спросил Колен.

— Сейчас сюда придет профессор Членоед, — ответил Николя.

— Звучит убедительно, — признал Колен.

В дверь снова позвонили.

— Стой, я сам открою, — сказал Колен.

Пока он шел по коридору, серая мышка вскарабкалась вверх по его ноге и примостилась на правом плече. Колен открыл дверь, и на пороге возник профессор Членоед.

— Здравствуйте, — сказал он.

На нем был черный костюм и ослепительно желтая сорочка.

— Чисто физиологически сочетание черного с желтым соответствует максимальному контрасту, — торжественно изрек профессор. — Кроме того, подобная гамма не вредна для зрения и сразу бросается в глаза водителям, таким образом, я не рискую быть раздавленным.

— Вы совершенно правы, — согласился Колен.

Профессору было около сорока лет и ни годом больше. У него были гладковыбритые щеки, маленькая острая бородка и невыразительные очки.

— Не желаете ли последовать за мной? — предложил Колен.

— Не знаю, — сказал профессор. — Я как-то не уверен… — Но, поколебавшись, он все-таки решился. — А кто у вас болен? — спросил он.

— Хлоя, — ответил Колен.

— В аранжировке Дюка Эллингтона? — поинтересовался профессор.

— Именно, — подтвердил Колен.

— Хорошо, — заключил профессор, — пойдемте к больной. Что же вы мне сразу не сказали? Кстати, что с ней?

— Не знаю, — сказал Колен.

— По правде говоря, я тоже, — признался профессор.

— Но вы ведь попытаетесь это определить? — забеспокоился Колен.

— Для этого мне придется ее осмотреть…

— Так пойдемте же к ней, — сказал Колен.

— Ну, разумеется, — согласился профессор.

Колен подвел его к самой двери, но внезапно спохватился.

— Входите осторожно, она вся круглая, — предупредил он.

— Ничего, я врач, — сказал Членоед. — Так она беременна?

— Что за чушь! — воскликнул Колен. — Комната круглая.

— Что, совсем круглая? — переспросил профессор. — Вы слушали Эллингтона?

— Да, — ответил Колен.

— У меня он тоже есть. Знаете Slap Happy?

— Мне больше нравится… — начал было Колен, но вспомнил, что Хлоя ждет, и открыл профессору дверь спальни.

— Здравствуйте, — сказал профессор и полез вверх по лесенке.

— Здравствуйте, — отвечала Хлоя. — Как поживаете?

— Так себе, — вздохнул профессор. — Меня замучила печень, понимаете?

— Нет, — честно ответила Хлоя.

— Ну разумеется, — сказал профессор. — У вас-то она не болит.

Он наклонился к Хлое и взял ее за руку.

— Температура? — спросил он.

— Я не чувствую.

— В этом-то вся и беда, — сказал профессор. Он сел на кровать. — Сейчас я вас послушаю, вы не возражаете?

— Да, пожалуйста, — согласилась Хлоя.

Профессор достал из своего саквояжа фонендоскоп с усилителем и приложил мембрану к Хлоиной спине.

— Считайте, — приказал он.

Хлоя начала считать.

— Так дело не пойдет, — прервал ее профессор, — после двадцати шести следует двадцать семь.

— Простите, — сказала Хлоя.

— Ладно, достаточно, — проговорил доктор. — Вы кашляете?

— Да, — ответила Хлоя и закашлялась.

— Доктор, что с ней? — спросил Колен. — Это опасно?

— У нее что-то в правом легком, — сказал профессор. — Не знаю, что именно.

— И что же делать? — спросил Колен.

— Вам надо будет прийти ко мне на обследование, — заключил профессор.

— Мне бы не хотелось, чтобы она вставала, доктор, — сказал Колен. — Вдруг ей опять станет плохо, как сегодня.

— Нет, — возразил профессор. — Ничего серьезного у нее нет. Я вам сейчас выпишу рецепт, будете все делать, как я велю.

— Ну конечно, доктор, — послушно сказала Хлоя. Она поднесла руку ко рту и опять закашлялась.

— Не надо кашлять, — сказал Членоед.

— Не надо кашлять, моя милая, — попросил Колен.

— Я не могу не кашлять, — дрожащим голосом ответила Хлоя.

— У нее в легком звучит какая-то странная музыка, — с досадой сказал профессор.

— Это нормально, доктор? — спросил Колен.

— До некоторой степени… — ответил профессор.

Он подергал себя за бородку, и она с сухим хрустом встала на место.

— Когда мы должны прийти к вам на обследование, доктор? — спросил Колен.

— Через три дня, — ответил профессор. — Мне надо приготовить все приборы.

— Вы что, обычно ими не пользуетесь? — поинтересовалась Хлоя.

— Нет, — ответил профессор. — Мне больше нравится собирать из конструктора модели самолетов. Но меня все время отвлекают больные, поэтому я уже год мастерю один и тот же самолет и все никак не могу закончить. Никакого терпения не хватает!

— Да, я понимаю, — сказал Колен.

— Больные преследуют меня, как акулы, — продолжал профессор. — Я подобен человеку, потерпевшему кораблекрушение. Стоит мне утратить бдительность, и эти прожорливые хищники мигом опрокинут мой трепетный челнок.

— Какой красивый образ! — воскликнула Хлоя и тихонько, чтобы снова не раскашляться, засмеялась.

— Имейте в виду, дитя мое, — сказал профессор, хлопая ее по плечу, — образ этот достаточно надуманный. В книге «Гений в штатском», вышедшей 15 октября 1944 года, опровергается бытующая точка зрения, согласно которой акулы едят людей. На самом деле из известных на сегодняшний день тридцати пяти типов акул этим занимаются только три или четыре, причем они никогда не нападают первыми…

— Вы так интересно рассказываете, доктор, — восхищенно произнесла Хлоя.

Доктор ей явно нравился.

— Это была цитата, — ответил профессор. — Я тут ни при чем. Разрешите откланяться.

Он звучно поцеловал Хлою в правую щеку, похлопал ее по плечу и засеменил вниз по лесенке, при этом он случайно зацепился одной ногой за другую, споткнулся о последнюю ступеньку и полетел вниз.

— Оригинальная конструкция, — заметил он, энергично потирая ушибленную спину.

— Простите меня, — сказал Колен.

— И вообще, в этой сферической комнате есть что-то угнетающее, — продолжал профессор. — Попробуйте поставить Slap Happy, может быть, она сама исправится, или хотя бы исправьте ее вручную, рубанком.

— Да, обязательно, — сказал Колен. — За это надо выпить, если вы не возражаете.

— Идет, — согласился профессор. — До встречи, дитя мое, — крикнул он Хлое, выходя из комнаты.

Хлоя смеялась. Снизу ее кровать выглядела как сцена, освещенная электрической лампой. Полосы света падали на ее волосы, как солнечные лучи на весеннюю траву, и все вокруг делалось золотистым, как ее кожа.

— У вас такая красивая жена, — сказал профессор, когда они вышли в прихожую.

— Да, — ответил Колен и вдруг заплакал, потому что почувствовал, как страдает Хлоя.

— Мне, право, неловко, — сказал профессор. — Я хочу вас утешить…

Он порылся во внутреннем кармане пиджака и достал маленький блокнотик в красном кожаном переплете.

— А вот моя, — сказал он.

— Ваша? — переспросил Колен, пытаясь совладать с собой.

— Моя жена, — пояснил профессор.

Колен механически открыл блокнот и разразился хохотом.

— Так я и знал, — сказал профессор. — Каждый раз срабатывает. Не понимаю, что в ней такого?

— Я не… не… не знаю, — пролепетал Колен, корчась от смеха.

— Все вы похожи, — сказал профессор, забирая у Колена свой блокнот. — Вы почему-то считаете, что женщины должны быть красивыми… Ну так что насчет выпить?

XXXV

Колен толкнул дверь аптекарской лавки. Шик, по обыкновению, следовал за ним. Дверь вскричала «дзинь» и со стеклянным звоном обрушилась на сложное сооружение из многочисленных колб и прочего лабораторного оборудования.

На шум прибежал аптекарь, высокий, худой старик с седой взъерошенной гривой.

Он устремился к прилавку, взял трубку, быстро набрал знакомый номер и крикнул:

— Алло! — Звук его голоса напоминал зов сигнального рожка в густом тумане. Под его огромными плоскими черными ступнями пол то и дело ходил ходуном, отчего колбы с какой-то жидкостью опрокидывались на прилавок и обдавали аптекаря множеством брызг. — Алло! Торговый дом Гершвина? Вставьте мне, пожалуйста, новое стекло во входную дверь! Четверть часа? Нельзя ли побыстрее. Ко мне в любую минуту может нагрянуть новый покупатель. Хорошо…

Он положил трубку, и она с силой вцепилась в корпус телефона.

— Чем могу служить? — обратился он к вошедшим.

— Вот рецепт, — сказал Колен.

— Сейчас я с ним живо расправлюсь, — воскликнул аптекарь.

С этими словами он схватил рецепт, сложил его вдвое, скатал в трубочку и положил на маленькую настольную гильотинку.

— Ну вот, с рецептом покончено, — сказал аптекарь, нажимая на красную кнопку.

Нож опустился, рецепт обмяк и затих навеки.

— Зайдите сегодня вечером, часиков этак в шесть, и лекарство будет готово.

— Дело в том, что нам нужно срочно, — сказал Колен.

— Да, — подтвердил Шик, — мы бы хотели получить его прямо сейчас.

— Тогда подождите, я вам его приготовлю, — сказал аптекарь.

Колен и Шик опустились на красную бархатную банкетку напротив прилавка и стали ждать.

Аптекарь встал на четвереньки, залез под прилавок, открыл потайную дверь и бесшумно выполз из комнаты. Только паркет похрустывал под его длинным и тощим телом. Но вскоре и этот хруст растаял в воздухе.

Они огляделись. На высоких медных этажерках, устланных паутиной, стояли многочисленные склянки с разнообразными лекарственными снадобьями — от простейших до отборных топических, — причем крайние банки излучали какое-то потустороннее сияние. В конической емкости из корродированного стекла барахтались надутые головастики: они ныряли, ударялись о дно, подскакивали обратно и снова возвращались на орбиту, волоча за собой белесый пенистый след. Рядом, в огромном аквариуме, проводились эксперименты над лягушками, сплошь утыканными всякими проводами и трубками. На дно аквариума то и дело оседали вышедшие из строя лягушки, и желудочки их сердец слабо отбивали свои последние удары.

Вдоль стены, у которой сидели Шик и Колен, простиралась мозаика, представлявшая аптекаря в костюме Цезаря Борджиа. Он сидел в колеснице и развратничал со своей матушкой. На столах стояли многочисленные приборы, предназначенные для изготовления пилюль, некоторые из них работали, но вполсилы.

Как только пилюли выскакивали из голубоватой стеклянной трубочки, их немедленно подхватывали восковые руки и расфасовывали по пакетикам из гофрированной бумаги.

Колен решил заглянуть в одну из близстоящих машин. Он приподнял заржавелый кожух, прикрывавший механизм, и увидел внутри странное существо, наполовину состоявшее из плоти, а наполовину из металла. Оно бесперебойно поглощало исходный материал и тут же выдавало пилюли идеально круглой формы.

— Шик! — позвал Колен.

— Что там такое? — спросил Шик.

— Посмотри, как странно! — сказал Колен.

Шик взглянул на животное. У него была очень длинная челюсть, которая быстро двигалась из стороны в сторону. Сквозь прозрачную кожу виднелись трубчатые ребра из тонкой стали и пищеварительный тракт, который тоже работал вполсилы.

— Это модифицированный кролик, — констатировал Шик.

— Ты думаешь?

— Так теперь все делают. Оставляют только ту функцию, которая нужна для производства. Здесь, например, сохранили пищеварительный тракт, но без соответствующих химических реакций. Так гораздо проще изготавливать пилюли.

— А что он ест? — поинтересовался Колен.

— Хромированные морковки, — сказал Шик. — Их делают на заводе, где я работал сразу после института. А еще ему дают элементы пилюль.

— Как удачно придумано, — восхитился Колен, — и такие красивые пилюли выходят.

— Да, — подтвердил Шик, — идеально круглые.

— Послушай… — сказал Колен, возвращаясь на место.

— Да…

— Сколько у тебя осталось из тех двадцати пяти трублон, которые я дал тебе перед поездкой?

— Ну… — протянул Шик.

— Тебе пора наконец жениться на Ализе. Она больше не может жить с тобой просто так.

— Да, — согласился Шик.

— У тебя осталось хотя бы двадцать тысяч? Для свадьбы этого достаточно…

— Понимаешь… — начал Шик. Он замолк, не смея сказать правду.

— Что я должен понять? — настаивал Колен. — Не у тебя одного проблемы с деньгами.

— Я знаю, — сказал Шик.

— Ну так сколько у тебя осталось?

— Три тысячи двести трублон.

Колен внезапно почувствовал себя ужасно усталым. Острые мутные формы вертелись у него перед глазами, и он слышал в голове неровный шум прибоя.

— Не может быть… — выговорил он.

Он ощущал себя совершенно обессиленным, как будто только что совершил забег на три километра с барьерами.

— Не может быть, — повторил он. — Ты, наверно, шутишь.

— Нет, — сказал Шик.

Он стоял рядом и водил пальцем по краю стола. В стеклянных трубочках перекатывались пилюли, пакетики из гофрированной бумаги хрустели в восковых руках, наводя на мысль о доисторических харчевнях.

— На что ты их потратил? — спросил Колен.

— На Партра, — ответил Шик. Он достал из кармана экземпляр «Цветочной отрыжки» в сафьяновом с жемчугом переплете и с комментариями Кьеркегора. — Посмотри, какое чудо. Я купил его только вчера.

Колен взял книгу и стал машинально листать. Он видел перед собой взгляд Ализы, тот самый восторженный и грустный взгляд, с каким она разглядывала подвенечное платье Хлои. Но Шику не дано было этого понять: его больше трогала красота переплетов.

— Что ты хочешь от меня услышать? — прошептал Колен. — Как ты мог столько потратить?

— На той неделе я приобрел две его рукописи, — сказал Шик, и его голос задрожал от возбуждения. — Я уже записал семь его лекций.

— Вот как… — сказал Колен.

— Почему ты меня спрашиваешь про Ализу? Ей все равно, женюсь я на ней или нет. Ей и так хорошо. Ты же знаешь, я ее очень люблю, а потом она ведь тоже без ума от Партра.

Один из приборов внезапно забарахлил. Из него градом полетели пилюли, и, когда они наполняли гофрированные пакетики, возникали лиловые искры.

— Что происходит? — спросил Колен. — Это не опасно?

— Не думаю, — сказал Шик, — давай на всякий случай отойдем.

Они услышали, как вдалеке хлопнула дверь, и за прилавком показался аптекарь.

— Я заставил вас ждать, — сказал он.

— Ничего страшного, — заверил его Колен.

— Я нарочно, — заявил аптекарь. — Чтобы поднять свой престиж.

— Один из ваших приборов, кажется, зациклился, — сказал Колен, указывая пальцем на соответствующий механизм.

— Все ясно, — деловито заметил аптекарь.

Он наклонился, достал из-под прилавка карабин, неспешно прицелился и выстрелил. Прибор подскочил и упал бездыханный.

— Так бывает, — констатировал аптекарь, — иногда кролик берет верх над металлом, и тогда приходится его отстреливать. — Он приподнял агрегат, нажал на внутренний рычажок, чтобы стекла моча, и повесил его на крючок. — Вот ваше лекарство, — сказал он, доставая из кармана коробочку. — Будьте осторожны: оно сверхактивно. Не превышайте указанную дозу.

— Как вы думаете, от чего это? — спросил Колен.

— Не могу вам сказать… — ответил аптекарь. И он запустил длинную с волнистыми ногтями ладонь в свою белую мочалистую гриву. — Это может быть от чего угодно… — заключил он. — Но обычное растение долго такого не выдержит.

— Понятно, — протянул Колен. — Сколько я вам должен?

— О! Это очень дорогое лекарство, — сказал аптекарь. — На вашем месте я бы стукнул меня по голове чем-нибудь тяжелым и убежал, не заплатив.

— Я слишком устал, — вздохнул Колен.

— В таком случае с вас два трублона, — объявил аптекарь, и Колен достал бумажник.

— Я заломил варварскую цену, — сказал аптекарь.

— Мне все равно, — упавшим голосом отвечал Колен.

Он заплатил и направился к выходу. Шик следовал за ним.

— Как это глупо с вашей стороны, — сказал провожавший их аптекарь. — Я старый человек, вы легко со мной справитесь.

— Мне некогда, — пробормотал Колен.

— Неправда, — сказал аптекарь. — Тогда бы вы не стали так долго ждать.

— Зато я наконец получил лекарство, — возразил Колен. — Прощайте.

Он шел по улице наискосок, чтобы сэкономить силы.

— Ты же понимаешь, — сказал Шик, — то, что я не собираюсь жениться на Ализе, еще не означает, что я решил с ней расстаться.

— Я не хочу это обсуждать. В конце концов, это твое дело.

— Такова жизнь, — посетовал Шик.

— Я так не считаю, — возразил Колен.

XXXVI

Ветер прокладывал себе дорогу среди листьев и вырывался из густых крон весь пропитанный ароматом цветения. Прохожие парили над тротуарами и дышали свободней, чем обычно, потому что воздуха было предостаточно. Солнце неторопливо разгибало свои лучи и направляло их в труднодоступные места, предварительно сложив в дугу и смазав по краям, однако, наткнувшись на очередное абсолютно черное тело, оно немедленно втягивало свои щупальца обратно резким и точным движением золотистой тушки. Его огромный пылающий диск надвигался все ниже и ниже и наконец застыл неподвижно и принялся кипятить воду в морях и озерах, вследствие чего все часы пробили по три раза.

Колен читал Хлое книжку. Это была книжка про любовь, книжка со счастливым концом. В данный момент герой и героиня писали друг другу письма.

— Почему все так затянуто? — спросила Хлоя. — В жизни все происходит гораздо быстрее.

— У тебя такой богатый опыт? — поинтересовался Колен.

Он сильно ущипнул кончик солнечного луча, который направлялся в Хлоин зрачок. Луч изогнулся и принялся гулять по шкафам.

Хлоя покраснела.

— Нет, — застенчиво проговорила она, — просто мне так кажется.

Колен закрыл книжку.

— Ты права, моя любимая. — Он встал и подошел к кровати. — Пора принимать пилюлю, — сказал он.

Хлоя вздрогнула.

— Они такие невкусные, — воскликнула она. — Это обязательно?

— Боюсь, что да, — отвечал Колен. — Сегодня вечером мы пойдем к доктору, и он наконец скажет, что у тебя. Так что пока придется потерпеть, а потом он, может быть, пропишет тебе что-нибудь другое.

— Но они действительно ужасные, — сказала Хлоя.

— Будь благоразумна, прошу тебя.

— Когда я их принимаю, мне кажется, что у меня в груди сражаются какие-то зверьки. И вообще, глупо быть благоразумной.

— Но иногда приходится, — сказал Колен.

Он открыл коробочку с пилюлями.

— Они такого противного цвета, — сказала Хлоя, — и запах у них гадкий.

— Они действительно странные, — признал Колен, — но ничего не поделаешь.

— Смотри, — воскликнула Хлоя, — они шевелятся и просвечивают, по-моему, там внутри кто-то живет.

— Не волнуйся, ты запьешь их водой, и они перестанут двигаться.

— Не говори глупости… может быть, там рыба.

Колен засмеялся:

— Ну и прекрасно, заодно перекусишь. — Он наклонился и обнял ее. — Прими ее, моя девочка, будь умницей.

— Тогда поцелуй меня, — потребовала Хлоя.

— Обязательно, — сказал Колен. — Если тебе, конечно, не противно целоваться с таким страшненьким мужем…

— Ты и вправду не красавец, — заметила Хлоя, желая его подразнить.

— Я не виноват, — грустно сказал Колен. — Я просто мало сплю.

— Колен, поцелуй меня скорее, я такая гадкая, дай мне две пилюли.

— Ты с ума сошла! — воскликнул Колен. — Доктор велел принимать по одной. Ну, открой ротик…

Хлоя закрыла глаза, побледнела и прижала руку к груди.

— Ну вот, — тяжело проговорила она. — Сейчас начнется…

Капли пота выступили у нее на лбу.

Колен сел с ней рядом, обнял ее за шею. Хлоя вцепилась в его руку и застонала.

— Успокойся, моя милая, — сказал Колен, — так надо.

— Мне больно… — прошептала Хлоя.

Огромные слезы повисли у нее на кончиках ресниц и поползли вниз, оставляя холодные следы на ее нежных щеках.

XXXVII

— Я не могу удержать равновесие… — пролепетала Хлоя. Она поставила ноги на пол и попыталась подняться. — Не получается, — сказала она, — я вся такая вялая.

Колен подошел к ней и взял на руки. Она повисла у него на плечах.

— Держи меня, а то я упаду.

— Ты просто устала лежать… — сказал Колен.

— Нет, — возразила Хлоя. — Это все из-за пилюль твоего старого аптекаря.

Она снова попыталась встать на ноги и покачнулась. Колен подхватил ее, и они вместе повалились на постель.

— Мне так хорошо с тобой, — воскликнула Хлоя. — Полежи со мной. Мы так давно не спали вместе.

— Нельзя, — сказал Колен.

— Нет можно, нужно. Поцелуй меня. Я все-таки твоя жена.

— Да, — сказал Колен. — Но ты не здорова.

— Я не виновата, — прошептала Хлоя, и губы ее задрожали, как будто она собралась заплакать.

Колен наклонился и поцеловал ее так осторожно, как если бы она была цветком.

— Еще, — потребовала Хлоя, — и не только в лицо. Ты разлюбил меня? Ты меня больше не хочешь?

Он крепко сжал ее в своих объятиях. Она была вся теплая и ароматная, как обтянутый белым шелком флакончик духов, только что вынутый из коробки.

— Да, — сказала Хлоя, вытягиваясь на постели, — еще…

XXXVIII

— Мы опоздаем, — сказал Колен.

— Ничего страшного, переведи свои часы назад, — предложила Хлоя.

— Может быть, все-таки поедем на машине?

— Нет, — сказала Хлоя. — Я хочу, чтобы мы вместе побродили по улицам.

— Но ведь это далеко!

— Ничего, — возразила Хлоя. — После того как ты меня… поцеловал, я сразу почувствовала себя лучше. Я хочу пройтись пешком.

— Тогда я договорюсь с Николя, чтобы он заехал за нами на машине, — предложил Колен.

— Хорошо, — согласилась Хлоя.

Она надела короткое нежно-голубое платье с треугольным вырезом, накидку из рыси и такую же шляпку. На ногах у нее были ботиночки из крашеной змеиной кожи.

— Пойдем, мой котеночек, — сказал Колен.

— Я не котеночек, — заявила Хлоя. — Я вылитая рысь.

— Котеночек как-то лучше звучит.

Они вышли из комнаты и направились к выходу. У окна Хлоя остановилась.

— Что случилось? — спросила она. — Стало как-то темнее…

— Ты ошибаешься, — возразил Колен. — Здесь много солнца.

— Неправда, — сказала Хлоя. — Раньше солнце доходило до того узора на ковре, я точно помню, а теперь оно доходит только досюда…

— Это зависит от времени суток, — возразил Колен.

— Да нет же, — воскликнула Хлоя, — это было как раз в то же самое время.

— Хорошо, посмотрим завтра, — предложил Колен.

— Ты же сам видишь, оно доходило до седьмой черточки, а теперь доходит только до пятой.

— Пойдем, — сказал Колен. — Мы опаздываем.

Проходя по коридору, Хлоя улыбнулась своему отражению в зеркале. У нее не может быть ничего серьезного, и теперь они снова смогут гулять вместе. Колен будет экономить трублоны, у него их еще достаточно для нормальной жизни. Может быть, он будет работать.

Дверь со скрипом захлопнулась. Хлоя держала Колена под руку. Она шла маленькими легкими шажками. На каждый шаг Колена приходилось два ее шага.

— Мне так все это нравится, — радовалась она. — Столько солнца, и от деревьев так приятно пахнет.

— Еще бы! — сказал Колен. — Весна!

— Неужели? — переспросила Хлоя, хитро улыбаясь.

Они свернули направо. До медицинского квартала оставалось еще два дома. Пройдя сто метров, они стали отчетливо ощущать запах анестезирующих средств. Ветер выносил его далеко за пределы квартала. Тротуар тоже стал выглядеть иначе. Они шли теперь по бетонной решетке над широким мелким каналом. Под ногами у них лились потоки спирта и эфира, уносившие в неизвестном направлении ватные тампоны, перепачканные гноем и кровью. Волокнистые сгустки свернувшейся крови местами придавали потоку красноватый оттенок, на его поверхности то и дело возникали куски полуразложившейся человеческой плоти, вращавшиеся вокруг своей оси, подобно подтаявшему айсбергу. Запах эфира забивал все остальные запахи. Временами проплывали скомканные бинты, распуская свои ленивые кольца. По правую сторону каждого дома располагалась сточная труба, содержимое которой вливалось в общий поток, поэтому можно было без труда установить специализацию медика. Из одной такой трубы выкатился глаз, плюхнулся в канал и на очередном витке бросил на Колена и Хлою изумленный взгляд. Но вскоре глаз исчез под рухнувшим вслед за ним огромным куском окровавленной ваты, раскисшей как мерзкая медуза.

— Мне все это совсем не нравится, — сказала Хлоя. — Воздух здесь, конечно, здоровый, но зрелище малоприятное.

— Это уж точно, — подтвердил Колен.

— Давай пойдем по проезжей части.

— Давай, но нас могут раздавить.

— Жаль, что мы не поехали на машине, — сказала Хлоя. — Я уже просто ног под собой не чувствую.

— Тебе еще повезло, что наш доктор живет далеко от квартала хирургов-ампутаторов…

— Прекрати! — воскликнула Хлоя. — Нам еще долго?

Она вдруг опять раскашлялась, и Колен побледнел.

— Не кашляй, прошу тебя, — сказал он.

— Не буду, — с видимым усилием отвечала Хлоя.

— Не кашляй, мы уже пришли.

Вывеска над дверью профессорского дома изображала огромную челюсть, которая заглатывала лопату землекопа по самую ручку. Оставалось только догадываться, где в этот момент находился сам землекоп. Хлоя рассмеялась, тихонько, чтобы не закашляться. На стенах висели световые панно, изображавшие чудодейственные сцены из практики профессора. Жаль только, что освещение было отключено.

— Вот видишь, — сказал Колен. — Сразу видно, что имеешь дело со специалистом. Ни один дом не оформлен так профессионально, как этот.

— Это означает, что у него много денег, не более того.

— И что у него хороший вкус, — добавил Колен. — Он настоящий художник.

— Так обычно оформляют мясницкие лавки в богатых кварталах, — заметила Хлоя.

Они вошли в дом и оказались в огромном круглом вестибюле, крашенном белой эмалью. К ним подошла медсестра.

— Вы записаны? — спросила она.

— Да, — ответил Колен. — Только мы немножко опоздали…

— Это не важно, — заверила его медсестра. — Профессор уже все равно закончил оперировать. Пойдемте, я вас проведу.

Они последовали за медсестрой, и их шаги с приглушенным гулом застучали по эмалированному полу. Коридор плавно закруглялся. Они миновали множество дверей и остановились у той, на которой красовалась вывеска из чеканного золота, точно такая же, как при входе. Медсестра открыла дверь и деликатно растаяла в воздухе, чтобы не загораживать проход. Они толкнули массивную, совершенно прозрачную дверь и оказались в кабинете. Профессор Членоед, стоя у окна, натирал свою бородку душистым дягильным экстрактом при помощи обыкновенной зубной щетки.

Заслышав шум шагов, профессор обернулся и протянул Хлое руку.

— Вам уже лучше? — спросил он.

— Эти пилюли были ужасные, — призналась Хлоя.

Профессор помрачнел и стал похож на октавианца.

— Какая досада, — прошептал он. — Так я и думал. — Он застыл в глубокой задумчивости и простоял так с минуту, пока наконец не осознал, что все еще держит в руках зубную щетку. — Возьмите, — сказал он, пихая щетку Колену. — А вы присаживайтесь, дитя мое, — прибавил он, обращаясь к Хлое.

Профессор прошелся по кабинету и тоже сел.

— Понимаете, у вас что-то в легких, — сказал он Хлое. — Вернее, в одном из легких. Судя по всему…

Он встал, не договорив.

— Ладно, хватит болтать, — прервал он сам себя. — Попрошу вас следовать за мной. — Да положите же вы наконец эту щетку, — сказал он Колену, который совершенно не понимал, зачем ему ее вручили.

Колен пошел было за Хлоей и профессором, но между ними возникло нечто вроде занавеса, плотного и совершенно невидимого. Его сердце сжималось от тоски и подскакивало в груди. Сделав над собой усилие, он сжал кулаки и, собрав всю свою волю, догнал Хлою. Как только он прикоснулся к ее руке, занавес исчез.

Профессор привел ее в маленькую светлую комнату с хромированным потолком, добрую часть которой занимал невысокий аппарат из полированного металла.

— Я бы предпочел, чтобы вы сели, — проговорил профессор. — Это недолго.

Перед аппаратом находился экран из красного серебра, окаймленный искрящимся хрусталем. На цоколе сверкала черная эмалированная кнопка.

— Вы хотите присутствовать? — спросил профессор у Колена.

— Да, если можно, — отвечал тот.

Профессор нажал на кнопку. Свет из кабинета плотным потоком устремился в щель под дверью и в вентиляционное отверстие. Серебряный экран постепенно наливался красками.

XXXIX

Профессор Членоед похлопал Колена по плечу.

— Не падайте духом, мой друг, — сказал он. — Может быть, все еще обойдется.

Колен смотрел в пол, он был совершенно подавлен. Хлоя держала его под руку и изо всех сил старалась казаться веселой.

— Да, — подтвердила она, — это, наверное, скоро кончится…

— Конечно, — пробормотал Колен.

— Если она будет следовать моим предписаниям, — продолжал профессор, — она вполне может поправиться.

— Вполне, — механически повторил Колен.

Они стояли в круглом белом вестибюле, и голос Колена отдавался эхом, как если бы он говорил откуда-то издалека.

— Счет я вам все-таки вышлю, — сказал профессор.

— Ну разумеется, — ответил Колен. — Спасибо вам, доктор, вы были к нам так внимательны.

— А если и это лечение не поможет, приходите ко мне. В конце концов, есть еще один выход — оперативное вмешательство, мы его пока даже не рассматривали…

— Да, конечно, — сказала Хлоя, изо всех сил сжимая руку Колена, и зарыдала.

Профессор отчаянно щипал себя за бороду.

— Какая досада, — проговорил он.

Воцарилось молчание. За прозрачной дверью показалась медсестра и дважды постучала. Зеленые буквы, из которых ловко сложилось слово «Войдите», вспыхнули в толще дверного стекла.

— Там пришел какой-то господин, просил передать, что Николя уже ждет.

— Спасибо, Куртизанна, — сказал ей профессор, — вы свободны. — И медсестра удалилась.

— Ну что же, доктор, мы, пожалуй, пойдем… — пролепетал Колен.

— Да, да… — отвечал профессор. — До свидания… Лечитесь… Попробуйте съездить куда-нибудь…

XL

— Плохой диагноз? — спросил Николя, не оборачиваясь, прежде чем они тронулись с места.

Хлоя все еще плакала, уткнувшись носом в меховую накидку, а Колен был мертвенно-бледен. Запах тротуара ощущался все явственней. Эфирные пары наполняли улицу.

— Поехали, — сказал Колен.

— Что с ней? — спросил Николя.

— Хуже и быть не могло! — воскликнул Колен.

Он спохватился, что произнес это в присутствии Хлои. Он так любил ее в этот момент, что готов был убить себя за это.

Хлоя съежилась в углу машины и кусала пальцы. Волосы падали ей на глаза, шапочка свалилась под сиденье, и она, сама того не замечая, топтала ее ногами. Она плакала так, как плачут маленькие дети, изо всех сил, но совершенно бесшумно.

— Любимая, прости меня, — сказал Колен, — я чудовище.

Он сел поближе и прижал ее к себе. Он целовал ее усталые мокрые веки и чувствовал, как тяжело и медленно бьется сердце в ее груди.

— Мы вылечим тебя, — уверял он. — Я хотел сказать, что не может быть ничего хуже, чем видеть тебя больной, даже если болезнь не опасна…

— Мне страшно… — пожаловалась Хлоя. — Я знаю, он будет меня оперировать.

— Нет, — возразил Колен. — Ты сама поправишься.

— Да что с ней такое? — не унимался Николя. — Я могу чем-нибудь помочь?

Он тоже выглядел совершенно несчастным, от обычной самонадеянности не осталось и следа.

— Хлоя, милая, успокойся, — сказал Колен.

— Она очень скоро поправится, — подтвердил Николя.

— Ума не приложу, где она могла подцепить эту дурацкую кувшинку, — сказал Колен.

— У нее там кувшинка? — недоверчиво переспросил Николя.

— В правом легком, — пояснил Колен. — Профессор сначала думал, что там какой-то зверек, но выяснилось, что это кувшинка. Мы видели ее на экране. Большая кувшинка, но мы с ней справимся.

— Конечно, — сказал Николя.

— Вы просто не понимаете, что это такое, — проговорила Хлоя сквозь слезы. — Когда она шевелится, мне так больно!!!

— Не плачьте, — сказал ей Николя. — Это все равно не поможет, вы только устанете.

Они наконец тронулись. Николя осторожно вел машину вдоль громоздких строений медицинского квартала. Солнце потихоньку садилось за кроны деревьев, становилось ветрено.

— Доктор хочет, чтобы она поехала в горы, — сказал Колен. — Он полагает, что холодный воздух подействует на эту гадость…

— Она подхватила эту заразу в дороге, — заметил Николя. — Там было полно всяких мерзостей.

— А еще он сказал, что надо всю комнату заставить цветами, — продолжал Колен, — чтобы запугать кувшинку…

— Зачем? — спросил Николя.

— Чтобы она не зацвела, — объяснил Колен, — потому что тогда появятся другие кувшинки. Но мы не дадим ей зацвести.

— И это все лечение? — спросил Николя.

— Нет, — ответил Колен.

— А что еще?

Колен молчал. Он чувствовал, как Хлоя рыдает у него на плече, и не решался объявить ей этот страшный приговор.

— А еще она не должна пить… — проговорил он наконец.

— Что, совсем? — удивился Николя.

— Да?

— Совсем ничего не пить?

— Два глотка в день… — прошептал Колен.

— Два глотка!.. — повторил Николя.

Он ничего больше не сказал и тупо уставился на дорогу.

XLI

Ализа дважды позвонила и принялась ждать. Ей вдруг показалось, что входная дверь стала как-то уже. Ковер тоже потускнел и выглядел менее густым, чем обычно. Ей открыл Николя.

— Привет! — сказал он. — Ты к ним?

— Да, — ответила Ализа. — Они дома?

— Да, — сказал Николя. — Проходи, Хлоя дома.

Он закрыл дверь. Ализа задумчиво разглядывала ковер.

— Здесь стало темнее, чем раньше, — заметила она. — Почему?

— Не знаю, — ответил Николя.

— Странно, — воскликнула Ализа. — Мне кажется, что на этом месте висела картина.

— Возможно, я точно не помню, — вздохнул Николя. Он рассеянно провел рукой по волосам. — У меня такое ощущение, — проговорил он, — что в этом доме изменилось все, даже воздух.

— Мне тоже так кажется, — сказала Ализа.

На ней был элегантный коричневый костюм, в руке она держала огромный букет нарциссов.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал Николя. — У вас все в порядке?

— Да, — ответила Ализа. — Шик подарил мне костюм. Тебе нравится?

— Он тебе очень идет, — одобрил Николя.

— Мне просто повезло, что у герцогини де Будуар абсолютно такие же размеры, как у меня. Это ее костюм. Шик хотел завладеть запиской, забытой в одном из карманов, и ему пришлось купить весь костюм. — Она посмотрела на Николя и сказала: — Мне не нравится, как ты выглядишь.

— Ну, понимаешь… — промямлил Николя. — Мне в принципе тоже кажется, что я как-то постарел.

— Ну-ка покажи свой паспорт, — потребовала Ализа.

Николя покопался во внутреннем кармане.

— Вот, держи, — сказал он.

Ализа открыла паспорт и побледнела.

— Сколько тебе, по-твоему, лет? — спросила она вполголоса.

— Двадцать девять… — ответил Николя.

— Посмотри…

Николя посчитал. Выходило, что ему тридцать пять лет.

— Ничего не понимаю, — проговорил он.

— Здесь, наверно, ошибка, — предположила Ализа. — На вид тебе не больше двадцати девяти.

— Раньше я выглядел на двадцать один, — вздохнул Николя.

— Не волнуйся, все устроится, — заверила его Ализа.

— Мне нравятся твои волосы, — сказал Николя. — Пойдем, я проведу тебя к Хлое.

— Что здесь все-таки происходит? — задумчиво проговорила Ализа.

— Все из-за этой болезни, — констатировал Николя. — Мы все настолько подавлены. Когда она выздоровеет, я опять помолодею.

Хлоя лежала на постели в лиловой шелковой пижаме и бежевом стеганом халате с оранжевым отливом. Вся комната была наводнена цветами, в основном розами и орхидеями. Здесь были также гортензии, гвоздики, длиннющие персиковые и миндальные ветви в цвету и целые охапки жасмина. Грудь Хлои была обнажена, и под правой грудью отчетливо виднелся прорезавший янтарную кожу крупный синий венчик. На ее щеках выступил едва заметный румянец, а глаза блестели каким-то странным сухим блеском. Ее легкие волосы напоминали шелковые нити под электрическим током.

— Укройся, ты простудишься! — воскликнула Ализа.

— Нет, — прошептала Хлоя. — Так надо. Это такое лечение.

— Какие красивые цветы! — восхищенно сказала Ализа. — Твой Колен просто разорится, — добавила она, желая развеселить Хлою.

— Да, — пробормотала Хлоя с грустной улыбкой. — Он как раз ищет работу, — сказала она тихо, — поэтому ты его не застала.

— Почему ты так странно разговариваешь? — спросила Ализа.

— Я хочу пить… — прошептала Хлоя.

— Ты действительно пьешь всего два глотка в день? — спросила Ализа.

— Да… — вздохнула Хлоя.

Ализа наклонилась и поцеловала ее.

— Ты скоро поправишься, — сказала она.

— Да, — кивнула Хлоя. — Завтра Николя повезет меня в горы.

— А Колен? — спросила Ализа.

— Он останется здесь, — посетовала Хлоя. — Он должен работать. Мой бедный Колен, у него совсем не осталось трублон.

— Почему? — спросила Ализа.

— Все ушло на цветы.

— Она растет? — прошептала Ализа.

— Кувшинка? — тихо переспросила Хлоя. — Нет, я думаю, она завянет.

— Ты рада?

— Да, только мне ужасно хочется пить.

— Почему ты не включаешь свет? — спросила Ализа. — Здесь так темно.

— Здесь теперь все время так, — ответила Хлоя. — Все время. Ничего не поделаешь. Попробуй ты.

Ализа потянулась к выключателю, и вокруг лампы возникло слабое сияние.

— Лампы гаснут, — сказала Хлоя. — Стены сжимаются. И окна тоже.

— Не может быть! — воскликнула Ализа.

— Посмотри…

От огромного окна, которое прежде занимало весь проем, остались две узенькие полоски, округлившиеся по краям. Между ними проросла стена, разделив их своего рода дужкой, которая преграждала путь солнечным лучам. Потолок заметно опустился, и платформа, на которой стояла кровать Колена и Хлои, тоже осела.

— Как это могло случиться? — спросила Ализа.

— Не знаю, — сказала Хлоя. — А вот и свет.

В комнате показалась мышка с черными усами. Она несла кусочек коридорной плитки, от которого исходило ясное сияние.

— Когда здесь становится совсем темно, она приносит мне немножко света, — пояснила Хлоя, поглаживая зверька.

Мышка положила свою добычу на ночной столик.

— Я так рада, что ты приехала, — сказала Хлоя.

— Ты же знаешь, как я тебя люблю, — ответила Ализа.

— Да, — сказала Хлоя. — Как там Шик?

— Хорошо, — ответила Ализа. — Он подарил мне костюм.

— Красивый, — сказала Хлоя. — Тебе идет.

Она замолчала.

— Тебе больно? — спросила Ализа. — Бедная ты моя! — Она наклонилась и потрепала Хлою по щеке.

— Я так хочу пить, — простонала та.

— Сейчас я тебя поцелую, и тебе станет лучше, — сказала Ализа.

Хлоя кивнула. Ализа наклонилась и поцеловала ее.

— Какие у тебя свежие губы, — вздохнула Хлоя.

Ализа улыбнулась, и слезы выступили у нее на глазах.

— Куда ты едешь? — спросила она.

— Недалеко. В горы, — ответила Хлоя. Она повернулась на левый бок. — Ты любишь Шика? — спросила она.

— Да, — ответила Ализа. — Только он больше любит свои книги.

— Да, наверное, — сказала Хлоя. — Знаешь, если бы я не была женой Колена, я бы так хотела, чтобы его женой стала ты.

Ализа снова поцеловала ее.

XLII

Шик вышел из книжного магазина. Ничего интересного там не обнаружилось. По дороге он внимательно разглядывал свои кожаные красно-коричневые ботинки, один из которых пытался идти налево, а другой почему-то направо. Шик на мгновение задумался, затем мысленно разделил угол пополам и зашагал вдоль биссектрисы. В результате его едва не сбило жирное такси. Однако в последнюю секунду он успел подпрыгнуть и приземлился на ногу какому-то прохожему, который, чертыхаясь, отправился в травмопункт.

Шик двинулся дальше, поскольку впереди его ждал еще один книжный магазин, на улице Джимми Нуна, вывеска которого была выполнена в стиле «Mahogany Hall» Лулу Вайта. Он толкнул дверь. Дверь ответила ему тем же. Тогда он смело шагнул в витрину и проник внутрь.

Владелец магазина курил трубку мира, восседая на полном собрании сочинений Жюля Ромена, которое было задумано именно для этого. Трубка была очень красивая, из вересковой глины. Он набивал ее листом оливкового дерева. Рядом с ним стоял тазик, в который он то и дело сплевывал, и графин с мятной настойкой, усиливавшей действие курева. В ногах лежало влажное полотенце для протирания висков.

Он поднял на Шика зловонный бессмысленный взгляд.

— Что вам угодно? — процедил он.

— Я хотел бы посмотреть книги…

— Смотрите, — равнодушно проговорил владелец магазина и спешно склонился над тазиком, но тревога оказалась ложной.

Шик устремился в глубь магазина и почувствовал себя первопроходцем, чему немало способствовала атмосфера. Какие-то насекомые хрустели у него под ногами. Пахло старой кожей и палеными оливковыми листьями. От этого аромата Шика едва не стошнило.

Книги были расставлены в алфавитном порядке, но владелец лавки, судя по всему, был знаком с ним весьма поверхностно, поэтому Партра Шик обнаружил между буквами «Б» и «Т». Вооружившись лупой, он принялся изучать переплеты. Вскоре на одном из экземпляров книги «Бить или не бить», знаменитом исследовании световой рекламы, он обнаружил интересующий его отпечаток пальца. Шик поспешно вытащил из кармана маленькую коробочку, в которой находились сверхмягкие кисточки, графитный порошок и «Памятка образцового Шпика», составленная каноником Вуй. Шик тщательно обработал поверхность, сравнивая результаты с образцом, который он всегда носил в бумажнике, и наконец замер, затаив дыхание. Да, это был подлинный отпечаток указательного пальца левой руки Партра, который до сих пор никто не мог обнаружить нигде, кроме как на старых трубках маэстро.

Прижимая к сердцу бесценную находку, Шик вернулся к продавцу.

— Почем? — спросил он.

Тот взглянул на книгу и захихикал:

— Откопали-таки!..

— А что в ней такого? — спросил Шик, стараясь казаться удивленным.

— Ха! — прыснул торговец, уронил трубку в тазик, и она с шипением потухла.

Он грязно выругался, радостно потирая руки. Он был счастлив, что ему больше не придется сосать эту пакость.

— Так что в ней такого? — не унимался Шик.

Однако сердце его предательски колотилось о ребра.

Звук был громкий и глубокий, как будто у него в груди грохотал гонг.

— Ну вы даете! — промычал торговец, который, задыхаясь, катался по полу. — Вот шутник попался!

— Послушайте, — нерешительно произнес Шик. — Объясните мне наконец, что происходит.

— Как вспомню, что ради этого отпечатка мне пришлось подсовывать ему мою трубку мира и вместо нее в последний момент ухитриться всучить эту самую книгу, я даже специально брал уроки магии…

— Ладно, — согласился Шик. — Мы друг друга поняли. Сколько вы за нее хотите?

— Не так уж дорого, — ответил торговец, — но у меня тут есть кое-что получше. Подождите, я сейчас приду.

Он встал, исчез за перегородкой, разделявшей магазинчик на две половины, порылся в какой-то куче и вскоре появился вновь.

— Вот! — воскликнул он, швыряя на прилавок брюки.

— Что это такое? — с тревогой проговорил Шик. Сладостное возбуждение разливалось по всем его членам.

— Брюки Партра! — гордо объявил торговец.

— Как вам это удалось? — изумился Шик, все глубже и глубже погружаясь в экстаз.

— Во время лекции, — пояснил торговец. — Он даже не заметил. Тут в некоторых местах подпалины, видите…

— Покупаю, — отрезал Шик.

— Что именно? — поинтересовался торговец. — Ведь у меня есть еще одна штуковина…

Шик схватился за грудь. Он никак не мог совладать со своим сердцем, которое буквально разрывалось на части.

— Вот, посмотрите, — снова произнес торговец.

Это была трубка, на мундштуке которой Шик сразу же обнаружил след от зубов Партра.

— Сколько? — выдохнул Шик.

— Вам, должно быть, известно, — произнес торговец, — что в настоящий момент он работает над двадцатитомной энциклопедией рвоты с цветными вклейками, я рассчитываю получить часть рукописи…

— На это у меня никогда не хватит денег, — прошептал Шик, совершенно подавленный.

— А мне-то что, — равнодушно сказал торговец.

— Сколько я вам должен за эти три предмета? — спросил Шик.

— Тысячу трублон, — ответил торговец. — Это мое последнее слово. Вчера мне за них предлагали тысячу двести. Вам я уступаю, потому что вижу: вы настоящий его ценитель.

Шик достал бумажник. Он был бледен как смерть.

XLIII

— Видишь, мы теперь обходимся без скатерти, — грустно констатировал Колен.

— Ну и что, — сказал Шик. — Я только не понимаю, почему стол стал таким жирным.

— Не знаю, — рассеянно ответил Колен. — По-моему, его уже не отмоешь. Жир проступает изнутри.

— Мне кажется, что раньше здесь был шерстяной ковер, — заметил Шик, — а этот вроде из хлопка…

— Не помню, — ответил Колен, — честно говоря, я не вижу разницы.

— Странно, — сказал Шик, — такое ощущение, что все вокруг как бы сжимается.

Николя подал бульон, в котором барахтались гренки. Он налил им по полной тарелке.

— Что это за блюдо, Николя? — поинтересовался Шик.

— Кубический суп с отрубями, — ответил Николя, — объеденье!

— Это из Гуффе? — воскликнул Шик.

— Да что вы, в самом деле! — возмутился Николя. — Это по рецепту Помиана. Мы не снобы какие-нибудь, чтобы питаться от Гуффе. Да и оборудования у нас такого нет!..

— Но у вас же столько приборов, Николя, — удивился Шик.

— Не знаю, что вы там себе вообразили, — проворчал Николя. — У нас тут только газовая плита и холодюшник, как в любом доме.

— Простите, я спутал, — проговорил Шик.

Он не знал, как поддержать этот дурацкий разговор, и беспокойно ерзал на стуле.

— Хочешь вина? — предложил Колен. — У меня в погребе осталось только это. Оно, в общем, неплохое.

Шик протянул свой стакан.

— Ализа навещала Хлою три дня тому назад, — сказал Колен, — я ее, к сожалению, не застал. А Хлою Николя вчера в горы отвез.

— Да, мне Ализа рассказывала, — поддержал разговор Шик.

— Я получил письмо от профессора Членоеда, — продолжал Колен. — Он просит огромный гонорар. Наверно, и впрямь стоящий доктор.

У Колена болела голова. Ему хотелось, чтобы Шик болтал без умолку, рассказывал что-нибудь, неважно что, а тот неподвижно уставился куда-то вдаль. Неожиданно он поднялся, достал из кармана сантиметр и измерил оконную раму.

— Мне кажется, что она все время меняется, — сказал он.

— Как это так? — отрешенно спросил Колен.

— Оседает, — пояснил Шик, — и комната тоже.

— Так не бывает, — сказал Колен. — Это противоречит здравому смыслу…

Шик промолчал. Он достал блокнот и карандаш, записал результаты обмера.

— Ты нашел работу? — спросил он.

— Нет… — сказал Колен. — У меня сегодня собеседование и завтра тоже.

— А кем ты хочешь устроиться? — спросил Шик.

— Мне все равно, — ответил Колен. — Главное, чтоб платили. Цветы обходятся очень дорого.

— Я понимаю, — сказал Шик.

— А у тебя что с работой? — спросил Колен.

— Вместо меня временно работал один парень, — ответил Шик, — потому что у меня было много других дел…

— И они были согласны? — удивился Колен.

— Да, все шло отлично, парень был в курсе.

— А теперь?

— Когда я решил вернуться, они заявили, что тот парень прекрасно справляется, а мне они готовы предложить другую должность. Только платят за нее меньше…

— И дядя тебе тоже больше ничего не дает, — констатировал Колен.

Он не требовал от Шика ответа, ситуация казалась ему совершенно очевидной.

— Дядя умер, — сообщил Шик.

— Ты мне не говорил…

— Я не думал, что тебе это интересно, — пробормотал Шик.

Вошел Николя с засаленной сковородкой, в которой дрыгались три почерневшие сосиски.

— Ешьте прямо так, — сказал он. — Я что-то никак с ними не справлюсь. Удивительно упрямые сосиски. Я уже даже поливал их азотной кислотой, поэтому они такие черные, и все равно не помогло.

Колен изловчился, метко воткнул вилку, и одна из сосисок забилась в предсмертной агонии.

— Есть, — сказал он. — Давай, Шик!

— Это не так-то просто, — признался Шик.

Сосиска увернулась и забрызгала стол жиром.

— Черт! — воскликнул Шик.

— Ничего страшного, это как раз полезно для дерева, — заверил его Николя.

Наконец Шик отвоевал себе сосиску. Оставшуюся сосиску Николя унес обратно на кухню.

— Не понимаю, что происходит, — сказал Шик. — Раньше здесь все было по-другому.

— Да, — ответил Колен, — здесь все изменилось, и я ничего не могу с этим поделать. Это как болезнь. Все с тех пор, как у меня кончились трублоны…

— У тебя их что, совсем не осталось? — спросил Шик.

— Почти, — ответил Колен. — Я заплатил авансом за поездку в горы и за цветы, потому что самое главное, чтобы Хлоя пошла на поправку. А в остальном дела идут все хуже и хуже.

Шик прикончил сосиску.

— Пойдем, я тебе покажу, что стало с кухонным коридором, — сказал Колен.

— Пойдем, — согласился Шик.

По обе стороны коридора сквозь помутневшее стекло виднелись тусклые бледные солнца. Они были усеяны черными пятнами, и только из самого центра исходил слабый свет. Ослабевшие лучики местами пробивались наружу, но при соприкосновении с плитками, еще недавно ослепительно сиявшими, они превращались в вялые ручейки и растекались по кафелю. Стены источали запах сырости. В самом углу на некотором расстоянии от пола серая мышка с черными усами устроила себе гнездышко. Она уже больше не могла играть с золотыми лучами, как раньше. Устроившись в кучке тряпья, она тряслась от холода. Ее усики были совершенно мокрые. Сначала она изо всех сил пыталась вернуть плитке первоначальный блеск, но эта задача оказалась непосильной для ее крошечных лапок, и теперь, забившись в свой уголок, она беспомощно дрожала.

— Почему ты не включаешь обогреватель? — спросил Шик, поднимая воротник.

— Он работает целый день, и ничего не меняется. Отсюда все и пошло…

— Чертовщина какая-то! — воскликнул Шик. — Надо проконсультироваться со специалистом.

— Здесь уже был архитектор, — ответил Колен, — и сразу заболел.

— Может быть, все еще устроится, — предположил Шик.

— Я не думаю, — ответил Колен, — пойдем к Николя, закончим обедать.

Они вошли на кухню, которая тоже уменьшилась в размерах. Сидя за лакированным белым столом, Николя рассеянно ел, уткнувшись в книгу.

— Николя… — позвал Колен.

— Да, конечно, я сейчас подам десерт, — откликнулся тот.

— Не надо, мы здесь поедим. Я просто хотел с тобой поговорить. Николя, ты не возражаешь, если я тебя уволю?

— Я никуда отсюда не уйду.

— Так будет лучше. Здесь ты деградируешь. За последнюю неделю ты постарел на десять лет.

— На семь, — уточнил Николя.

— Я больше не могу на это смотреть. Ты здесь ни при чем. Это все воздух.

— Но сам-то ты остаешься, — сказал Николя.

— Со мной все иначе, — ответил Колен. — Для меня сейчас имеет значение только Хлоя, все остальное мне безразлично. Кстати, что у тебя в клубе?

— Я там больше не бываю, — сказал Николя.

— Хватит, — воскликнул Колен. — Глупари ищут нового повара. Я уже подписал контракт от твоего имени. Ты согласен?

— Нет, — ответил Николя.

— Ничего не поделаешь, — сказал Колен. — Другого выхода все равно нет.

— Как это подло с твоей стороны! — возмутился Николя. — Ты хочешь, чтобы я, как крыса, бежал с тонущего корабля.

— Нет, — возразил Колен, — просто так надо. Ты знаешь, как мне больно с тобой расставаться…

— Да, я знаю, — сказал Николя. Он отложил книгу и закрыл лицо руками.

— Не сердись, — попросил Колен.

— Я не сержусь, — пробормотал Николя. Он поднял голову. По его щекам беззвучно катились слезы. — Я последний кретин, — сказал он.

— Нет, Николя, ты просто хороший человек, — возразил Колен.

— Я хотел бы укрыться в зарослях айвы, — сказал Николя. — Там приятный запах. Там бы меня никто не нашел…

XLIV

Колен поднялся по залитой тусклым светом лестнице и оказался на втором этаже. Прямо перед собой он увидел черную дверь посреди холодной каменной стены. Он вошел без звонка, заполнил бланк и отдал секретарю. Секретарь старательно выпотрошил бланк, скатал его в бумажный шарик и зарядил в пистолет. Он аккуратно прицелился и пальнул в соседнее окошечко, предварительно заткнув себе правое ухо левой рукой, чтобы не оглохнуть от взрыва. Затем он спокойно уселся и принялся чистить пистолет, поскольку в любой момент мог нагрянуть следующий посетитель.

Колен стоял и ждал. Наконец раздался звонок и секретарь повел его в кабинет директора.

Они шли по длинному коридору, пол которого приподнимался на поворотах. Стены на виражах были строго перпендикулярны полу и сходились к потолку под определенным углом, поэтому Колену приходилось почти бежать, чтобы не потерять равновесия. Не успел он опомниться, как оказался перед директором. Ему предложили сесть, и он послушно опустился в кресло, которое немедленно попыталось его сбросить, но директор жестом приказал креслу успокоиться.

— Ну?.. — вопросительно проговорил директор.

— Я пришел!.. — сказал Колен.

— Что вы умеете делать? — спросил директор.

— Я в общем-то кое-чему учился… — ответил Колен.

— Я хотел сказать: как вы проводите время?

— В основном теряю, — признался Колен.

— Почему? — понизил голос директор.

— У нас с ним непростые отношения, — сказал Колен.

— Гм! — пробормотал директор. — Вам известно, на какую вакансию вы претендуете?

— Нет, — сказал Колен.

— Мне тоже, — заявил директор. — Надо будет спросить у моего заместителя. Но мне кажется, что вы нам не подходите.

— Почему? — спросил Колен.

— Не знаю, — ответил директор.

Он с беспокойным видом отодвинул свое кресло назад.

— Не приближайтесь ко мне! — сказал он скороговоркой.

— Я и не думал, — удивился Колен.

— Все вы так говорите, — сказал директор. Он наклонился к столу, ни на минуту не спуская с Колена глаз, снял трубку, энергично ее потряс и закричал: — Сию минуту ко мне! — Он положил трубку и с опаской уставился на Колена. — Сколько вам лет? — спросил он.

— Двадцать один, — ответил Колен.

— Так я и думал, — пробормотал директор.

В дверь постучали.

— Войдите, — крикнул директор и сразу как-то успокоился.

На пороге возник человек, здоровье которого было явно подорвано постоянным поглощением бумажной пыли. Судя по всему, его бронхи были забиты вязкой целлюлозной массой по самую диафрагму. Под мышкой он держал папку.

— Вы сломали стул, — сказал директор.

— Не отрицаю, — проговорил заместитель и положил папку на стол, — но это поправимо. — Он бросил взгляд на Колена и спросил: — Вы умеете чинить стулья?

— Думаю, что да, — растерянно сказал Колен. — Разве это так сложно?

— У меня ушло три тюбика канцелярского клея, — заверил его заместитель, — и все напрасно.

— Вы мне за это заплатите, — сказал директор. — Я вычту из вашего жалованья.

— Не беспокойтесь, шеф, — ответил заместитель, — я уже вычел необходимую сумму из жалованья своей секретарши.

— Значит, вам нужен сотрудник для починки стульев? — робко спросил Колен.

— Ну разумеется! — ответил директор.

— Я, кстати, не уверен, — сказал заместитель. — Но вы ведь все равно не сможете чинить стулья.

— Почему? — спросил Колен.

— Не сможете, и все, — ответил заместитель.

— Как вы это поняли? — спросил директор.

— Во-первых, у нас все стулья одноразовые, — ответил заместитель, — а во-вторых, он не производит впечатление человека, который в состоянии починить стул.

— Для работы в конторе этого не требуется, — сказал Колен.

— А на чем вы собираетесь сидеть? — усмехнулся директор.

— Сразу видно, что вы не часто утруждаете себя работой, — поддержал его заместитель.

— Вы просто тунеядец, вот вы кто, — сказал директор.

— Вот именно, вылитый тунеядец, — подтвердил заместитель.

— Мы, — заключил директор, — никогда не возьмем на работу тунеядца.

— Особенно, когда нам нечем его занять, — сказал заместитель.

— Это не логично, — проговорил Колен, совершенно подавленный.

— Почему не логично? — спросил директор.

— Потому что тунеядец как раз не хочет ничем заниматься, — пояснил Колен.

— Так вы претендуете на место директора? — сказал заместитель.

При этих словах директор радостно рассмеялся.

— Вот оригинал, — проговорил он.

Его лицо опять помрачнело, и он отодвинул кресло еще дальше.

— Уведите его, — приказал он заместителю. — Теперь я вижу, зачем он пришел. Вон, иждивенец!

Заместитель кинулся к Колену, но тот успел вооружиться папкой, забытой на столе.

— Только троньте меня… — сказал он, тихонько отступая к двери.

— Убирайся! — кричал директор. — Прочь, разгильдяй!

— Вы просто старый идиот, — сказал Колен и повернул ручку входной двери.

Он швырнул папку в направлении стола и устремился в коридор. В прихожей секретарь выстрелил в него из пистолета. Колен увернулся, и бумажная пуля пробила в захлопнувшейся двери дырку, похожую на череп.

XLV

— Должен признать, что штука действительно стоящая, — констатировал антикватор, расхаживая вокруг шейкерояля.

— Полированный клен, — сказал Колен.

— Вижу, — ответил антикватор, — надеюсь, он хорошо работает.

— Я стараюсь продавать все самое лучшее, — сказал Колен.

— Вам, наверное, тяжело с ним расставаться, — проговорил антикватор.

Он наклонился, чтобы получше рассмотреть узорчатую фактуру дерева, и сдул с его поверхности несколько пылинок.

— Скажите, вам не приходило в голову зарабатывать деньги своим трудом, вместо того чтобы продавать вещи?

Колен отчетливо увидел кабинет директора и секретаря с пистолетом и отрицательно замотал головой.

— Все равно, рано или поздно, вам придется работать, — сказал антикватор, — когда вам нечего будет продавать…

— Если мои расходы перестанут расти… — начал Колен, — то есть я хотел сказать, если мои расходы не будут увеличиваться, я смогу обеспечить себе скромную жизнь за счет продажи вещей и не работать.

— Вам не нравится работать? — спросил антикватор.

— Работа — это ужасно, — сказал Колен. — Она превращает человека в бездумную машину.

— Ваши расходы постоянно растут? — спросил антикватор.

— Цветы обходятся очень дорого, — сказал Колен, — и жизнь в горах тоже.

— Может быть, она выздоровеет? — предположил антикватор.

— Да! — ответил Колен со счастливой улыбкой. — Это было бы так чудесно! — добавил он шепотом.

— Такой возможности никогда нельзя исключать, — сказал антикватор.

— Ну разумеется, — подтвердил Колен.

— Только для этого потребуется немало времени, — продолжал антикватор.

— Да, — вздохнул Колен, — а солнце тускнеет.

— Все еще может встать на свои места, — сказал антикватор, желая его подбодрить.

— Не думаю, — ответил Колен. — Это происходит где-то внутри.

Они замолчали.

— Он заправлен? — спросил наконец антикватор, указывая на шейкерояль.

— Да, — сказал Колен. — Все емкости заполнены.

— Я неплохо играю, можем его испытать.

— Как вам угодно, — сказал Колен.

— Пойду за табуреткой.

Они стояли посреди антикварной лавки, куда Колен доставил свой шейкерояль. Кругом лежали груды загадочных старинных предметов, отдаленно напоминавших кресла, стулья, туалетные столики и прочую мебель. Было довольно темно, пахло индийским воском и синим эмбриолином. Антикватор принес себе табуретку из кованого дерева и приготовился играть. Он заткнул замочную скважину ключом, отчего дверь сразу замолчала, и в комнате воцарилась полнейшая тишина.

— Вы играете Дюка Эллингтона? — спросил Колен.

— Да, — сказал антикватор, — я вам сейчас исполню Blues of the Vagabond.

— Как мне его настроить? — спросил Колен. — Вы одолеете три импровизации на основную тему?

— Легко, — ответил антикватор.

— Хорошо, — сказал Колен. — Всего пол-литра. Можете начинать.

— Отлично, — отозвался антикватор и принялся играть.

Играл он в высшей степени чувственно, звуки таяли в воздухе, словно жемчужины кларнетного тремоло Барни Бегарда в аранжировке Дюка.

Колен сидел, прижавшись спиной к шейкероялю. Гибкие, эллиптической формы, слезы капали из его глаз, сползали вниз по одежде и оседали на пыльном полу. Музыка подступала к его сердцу и выливалась обратно, все больше и больше напоминая Хлою. Антикватор играл, напевая себе под нос что-то совершенно другое, какую-то простенькую песенку, и покачивал головой из стороны в сторону, словно змейка, привлеченная звуками флейты. Он сыграл три импровизации и остановился. Колен почувствовал себя счастливым. Он сидел не шевелясь, и ему казалось, что все по-старому, что Хлоя здорова.

— А как дальше? — спросил антикватор.

Колен встал, открыл крышку на передней панели и вынул два стакана с радужным напитком. Антикватор попробовал первым и удовлетворенно цокнул языком.

— Действительно, вкус блюза, — сказал он, — причем того самого. Гениальное изобретение!

— Главное, работает безотказно.

— Я вам за него предложу хорошую цену, — сказал антикватор.

— Я буду очень рад. Знаете, у меня сейчас так все плохо.

— Так уж устроен мир, — сказал антикватор, — жизнь не бывает безоблачной.

— И все-таки хотелось бы, чтобы жизнь не была беспросветной. Запоминаются только счастливые минуты, а тяжелые вообще не понятно зачем нужны.

— А не сыграть ли мне Misty Morning? — предложил антикватор. — Интересно, что получится?

— Восхитительный коктейль. Перламутрово-мятный с привкусом перца и дыма.

Антикватор снова сел играть и исполнил Misty Morning. Потом они опустошили свои стаканы. Потом он сыграл Blues Bubbles, а потом ему пришлось остановиться, потому что он начал играть по две ноты одновременно, а Колену слышались сразу четыре мелодии. Колен аккуратно закрыл клавиатуру.

— А теперь поговорим о деле, — сказал антикватор.

— Угу, — отозвался Колен.

— Ваш шейкерояль — потрясающая штука, — сказал антикватор, — я дам вам за него три тысячи трублон.

— Нет, — возразил Колен. — Он не стоит таких денег.

— Я настаиваю, — сказал антикватор.

— Глупости! — ответил Колен. — Я не согласен. Больше двух я не возьму.

— Тогда увозите его, — сказал антикватор, — я отказываюсь его покупать.

— Я не хочу его продавать за три тысячи! — воскликнул Колен. — Это грабеж среди бела дня.

— Вы ошибаетесь, — возразил антикватор, — я в любую минуту смогу перепродать его за четыре тысячи.

— Вы же сами понимаете, что оставите его у себя, — сказал Колен.

— Ну разумеется, — ответил антикватор. — Ладно, давайте пойдем на компромисс: две с половиной тысячи.

— Идет, — согласился Колен.

— Вот ваши деньги, — сказал антикватор.

Колен аккуратно сложил их в бумажник. Он покачивался.

— Я еле держусь на ногах, — признался он.

— Ничего удивительного, — сказал антикватор. — Вы будете ко мне приходить слушать музыку?

— Обязательно, — ответил Колен. — А теперь мне пора идти, а то Николя на меня наорет.

— Я выйду вместе с вами, — сказал антикватор. — Мне нужно кое-что купить.

— Как это любезно с вашей стороны! — воскликнул Колен.

Они вышли на улицу. Низкое синевато-зеленое небо едва не касалось асфальта. Белые облака разбивались о тротуар.

— Похоже, была гроза, — сказал антикватор.

Они прошли несколько шагов и остановились у магазина.

— Подождите меня здесь, — сказал антикватор.

Он вошел в магазин. Колен наблюдал за ним через стекло. Он видел, как антикватор долго рассматривает какой-то предмет и наконец кладет его в карман.

— Ну вот, — сказал он, выходя из магазина.

— Что это вы купили? — спросил Колен.

— Прибор для измерения уровня жидкости, — ответил антикватор. — Я хочу сегодня сыграть весь свой репертуар.

XLVI

Николя разглядывал духовку. Он сидел перед ней с кочергой и паяльной лампой, пытаясь понять, что происходит внутри. Она вся как-то оползла, листовое железо размягчилось и походило на плавленый сыр. Услышав шаги Колена, Николя поднялся. Он чувствовал себя очень усталым. Колен толкнул дверь и вошел на кухню. Вид у него был довольный.

— Ну что? — спросил Николя. — Все в порядке?

— Продал, — сказал Колен. — За две с половиной тысячи…

— Трублон? — переспросил Николя.

— Да, — подтвердил Колен.

— Невероятно!

— Я и сам не ожидал. Ты изучаешь духовку?

— Да, — ответил Николя, — она постепенно превращается в обыкновенный котелок. Интересно, черт возьми, как это получается.

— Так странно, — сказал Колен. — Здесь вообще происходит что-то непонятное. Ты видел, что стало с коридором?

— Да, — ответил Николя. — Он теперь сосновый…

— Я не хочу, чтобы ты здесь оставался, Николя, — сказал Колен, — ты меня понял?

— Тебе письмо, — ответил Николя.

— От Хлои?

— Да, — ответил Николя, — на столе.

Колен распечатал конверт, и в ушах у него зазвучал нежный голос Хлои. Вместо того чтобы читать, он просто слушал. Письмо было таким:

«Мой милый Колен!

У меня все хорошо, погода прекрасная. Беспокоит меня здесь единственное — это снежные кроты. Эти зверьки ползают под снегом, у них оранжевая шкурка, и по ночам они очень противно кричат. Они делают горки из снега, и все спотыкаются. Здесь много солнца, и скоро я вернусь».

— Хорошие новости, — сказал Колен. — Итак, ты отправляешься к Глупарям.

— Нет, — возразил Николя.

— Так надо, — сказал Колен. — Им как раз нужен повар. Я не хочу, чтобы ты здесь оставался, ты ужасно стареешь, я уже подписал за тебя контракт.

— А как же мышка? — спросил Николя. — Кто ее будет кормить?

— Я, — ответил Колен.

— У тебя не получится, — сказал Николя. — К тому же я все равно разучился готовить.

— Неправда, — возразил Колен. — Просто здесь гнетущая обстановка. Никто из вас не выдерживает.

— Ты все время так говоришь, — напомнил Николя. — Это ничего не объясняет.

— Этот вопрос обсуждению не подлежит, — сказал Колен.

Николя встал. Вид у него был грустный.

— Ты забросил своего Гуффе, — продолжал Колен. — Ты не занимаешься кухней, ты опускаешься.

— Неправда, — запротестовал Николя.

— Дай мне договорить, — сказал Колен. — Ты больше не надеваешь парадную форму по воскресеньям. Ты даже бреешься не каждый день.

— Это не криминал, — возразил Николя.

— Я так не считаю, — сказал Колен. — Я не могу платить тебе достойное жалованье. Ты теряешь навыки, и в этом виноват я.

— Неправда, — ответил Николя. — Ты не виноват, что у тебя неприятности.

— Виноват, — сказал Колен, — это все из-за того, что я женился, и из-за того…

— И вообще, — продолжал Николя, — кто у вас будет готовить?

— Я, — сказал Колен.

— У тебя не будет времени. Ты будешь работать.

— Я не буду работать. Я продал свой шейкерояль за две с половиной тысячи.

— И надолго тебе их хватит?

— Ты поступишь к Глупарям, — сказал Колен.

— Хорошо, — ответил Николя. — Ты меня достал. Я пойду к Глупарям. Редкостное свинство с твоей стороны.

— Ты восстановишь свои хорошие манеры…

— Которые тебя так бесили…

— Потому что здесь они были ни к чему, — сказал Колен.

— Ты меня достал! — воскликнул Николя. — Достал! Достал! Достал!

XLVII

В дверь постучали, и Колен побежал открывать. На одном из его тапочек зияла огромная дыра, поэтому ему пришлось спрятать ногу под ковер.

Вошел профессор Членоед.

— Как вы высоко поселились, — проговорил он, тяжело дыша.

— Здравствуйте, доктор, — сказал Колен и покраснел, потому что из-под ковра в этот момент показалась его нога в дырявом тапочке.

— Вы переехали? — спросил профессор. — Раньше вы жили ближе.

— Нет, — ответил Колен. — Мы всегда здесь жили.

— Послушайте, — сказал профессор, — когда шутите, нужно делать серьезное лицо и говорить остроумные вещи.

— Да, конечно, — согласился Колен.

— Как поживает больная? — спросил профессор.

— Лучше, — ответил Колен. — Выглядит неплохо, и боль вроде прошла.

— Гм! — сказал профессор. — Подозрительно.

Он прошел вслед за Коленом в комнату Хлои и пригнулся, чтобы не удариться о притолоку, но коварная притолока ловко извернулась, вследствие чего профессор грязно выругался. Хлоя, наблюдавшая из постели всю эту сцену, расхохоталась, увидев, как профессор сражается с притолокой.

Между тем комната заметно уменьшилась в размерах. Ковер же, напротив, уплотнился, так что кровать теперь стояла в маленькой нише с атласными занавесками. Оконный проем окончательно разбился на четыре маленьких квадратных окошка. В комнате царил полумрак. Было тепло.

— И вы утверждаете, что это та же самая квартира? — спросил профессор.

— Клянусь вам, доктор… — начал было Колен, но запнулся, поймав на себе беспокойный и недоверчивый взгляд профессора.

— Я пошутил, — проговорил он наконец и рассмеялся.

Членоед подошел к кровати.

— Раскройтесь, — сказал он, — я вас послушаю.

Хлоя приподняла меховую накидку.

— Так вот оно что! — воскликнул профессор. — Они вас там прооперировали.

— Да, — ответила Хлоя.

Под правой грудью у нее виднелся шрам совершенно круглой формы.

— Она завяла, и они ее вытащили? — спросил профессор. — Она была длинная?

— Около метра, — ответила Хлоя. — И цветок сантиметров двадцать.

— Какая гадость! — пробормотал профессор. — Все-таки вам решительно не везет. Такого размера эти кувшинки достигают крайне редко!

— Она завяла, потому что вокруг было много других цветов, — продолжала Хлоя. — А больше всего помог цветок ванили, который они мне принесли незадолго до операции.

— Странно, — сказал профессор. — Никогда не думал, что ваниль может так подействовать. Я был скорее сторонником можжевельника или даже акации. Как видите, в медицине все довольно по-дурацки, — заключил он.

— Это уж точно, — согласилась Хлоя.

Профессор послушал ее и поднялся.

— Все нормально, — сказал он, — если не считать последствий.

— Последствий? — переспросила Хлоя.

— Ну да, — подтвердил профессор, — одно из легких у вас теперь практически не работает.

— Ну и что, — сказала Хлоя. — Другое-то в порядке.

— Но если вы умудритесь подцепить что-нибудь еще во второе легкое, вашего мужа будет очень жаль.

— А меня? — спросила Хлоя.

— Вам тогда уже будет все равно, — ответил профессор. Он встал. — Не хочу вас зря пугать, — заключил он, — но будьте осторожны.

— Я и так осторожна, — сказала Хлоя. От страха ее глаза расширились. Она провела рукой по волосам и спросила застенчиво: — А я точно больше ничего не подцеплю? — Она почти плакала.

— Не бойтесь, дитя мое, — успокоил ее профессор. — С какой стати вы подцепите что-нибудь еще? — Он посмотрел по сторонам. — Честно говоря, ваша прежняя квартира мне нравилась больше, — сказал он. — В ней лучше дышалось.

— Да, — ответил Колен. — Но мы не виноваты…

— А чем вы, собственно, занимаетесь? — спросил профессор у Колена.

— Я наблюдаю за ходом вещей, — ответил Колен. — И люблю Хлою.

— Вы не зарабатываете деньги? — спросил профессор.

— Нет, — ответил Колен. — У меня нет работы в привычном смысле слова.

— Работа действует на нас пагубно, — сказал профессор, — но зарабатывать деньги тем, что нам нравится делать, невозможно, поскольку… — Он прервал свою тираду и спросил: — Помните, вы мне в тот раз показывали удивительный прибор? Он все еще у вас?

— Нет, — ответил Колен. — Я его продал. Но выпить мы можем и так…

Членоед просунул пальцы за воротник своей желтой рубашки и почесал шею.

— Пойдемте, — сказал он. — До свидания, милая барышня.

— До свидания, доктор, — ответила Хлоя.

Она забилась в угол кровати и натянула одеяло по самый подбородок. Ее лицо казалось светлым и нежным на фоне лавандового белья, отделанного ярко-красной каймой.

XLVIII

Шик миновал секретный контрольно-пропускной пункт и прокомпостировал персональную карточку учета времени. Дойдя до металлической двери, он, как всегда, споткнулся о порог коридора, ведущего в цех. Густой пар и черный дым грубо ударили ему в лицо. Звуки тоже были соответствующие: глухое гудение турбогенераторов, скрип мостовых кранов, ползавших по перекрестным рельсам, дребезжание кровельного железа под давлением хаотических воздушных масс. Коридор был очень темный, через каждые шесть метров с потолка свисали лампочки, излучавшие слабый красный свет, который лениво струился по гладким предметам и, прилипая к шероховатостям стен и пола, вычерчивал на их равнодушных поверхностях безликие контуры. Горячий металлический пол был весь во вмятинах, местами даже зияли дыры, сквозь которые виднелись багровые глотки каменных печей с нижнего этажа. Над головой по серым и красным трубам с бульканьем проносились всевозможные жидкости, а от каждого сокращения механического мотора-сердца, давление в котором нагнеталось специальными приборами, с некоторым запаздыванием прогибались и вибрировали металлические опоры, поддерживавшие потолок. От этого движения со стен срывались крупные капли и устремлялись Шику за воротник, и каждый раз Шик невольно вздрагивал. Капли эти были совершенно бесцветны и пахли озоном. На повороте коридор стал прозрачным, и Шик мог видеть все, что происходило в цехе.

Внизу, у невысоких станков, прикованные за правую щиколотку рабочие изо всех сил старались не попасться в алчные зубцы шестеренок. Железное кольцо отстегивали два раза в день, в обед и вечером. Эти рабочие собирали какие-то детали, которые то и дело вылетали из узкой щели в нижней части агрегатов. Если рабочий не успевал поймать деталь, она снова падала в разверстую пасть, набитую шестеренками, где осуществлялась операция синтеза.

В цехе было множество машин разнообразного калибра. Шику это зрелище было прекрасно знакомо. Его комната находилась в самом конце цеха, он должен был следить за работой станков и консультировать в случае необходимости рабочих, если какой-то станок, вырвав у кого-либо кусок мяса, внезапно останавливался.

Атмосферу в цехе очищали при помощи бороздящих воздух серебристых бензиновых струй. Они притягивали к себе копоть, металлические стружки и капли раскаленного масла, которые ровной и тонкой струей поднимались вертикально вверх над каждым станком. Шик поднял голову. Под потолком по-прежнему тянулись трубы. Он дошел до спаянного из металлических прутьев лифта, ступил на платформу, захлопнул дверь, достал из кармана томик Партра, нажал на кнопку и погрузился в чтение, пока кабина послушно везла его вниз.

Глухой удар платформы о металлическую рессору амортизатора вывел его из оцепенения. Тогда он вышел и направился в свой кабинет, остекленное со всех сторон небольшое помещение со слабо горящей лампочкой, откуда он мог наблюдать за работой цеха. Шик сел на стул, вновь открыл книгу и принялся читать, шум станков и монотонная вибрация убаюкивали его.

Неожиданно звук изменился. Шик оторвался от книги и мгновенно нашел источник подозрительных звуков. Одна из бензиновых струй застыла точно посредине цеха и повисла в воздухе, рассеченная пополам. Четыре станка, до которых она теперь не доходила, бились, словно в агонии. Видно было, как рядом с каждым из них на землю медленно сползал человек. Шик положил книгу и бросился из кабинета в цех. Он подлетел к пульту управления струями и опустил рубильник. Разорванная струя так и осталась неподвижной, подобно лезвию косы, и над четырьмя машинами плотные кольца дыма вздымались к потолку. От пульта управления он кинулся в цех. Станки медленно испускали дух. Приставленные к ним рабочие лежали на полу. У каждого из них правая нога, к которой было приковано кольцо, изгибалась под странным, неестественным углом, а правая кисть была оторвана. Кровь дымилась, капая на раскаленную цепь и распространяя в воздухе ужасный запах паленого мяса.

Шик снял кандалы с ног погибших и разложил тела у станков. Затем, вернувшись в свой кабинет, вызвал по телефону санитаров и побежал к пульту, чтобы снова попытаться запустить струю. Ничего не вышло. Струя била прямо, но, доходя до четвертого станка, она разрывалась, будто кто-то разрезал ее ножом пополам.

С тоской ощупывая свой карман, где лежала книжка, Шик направился в Центральное управление. У выхода ему пришлось прижаться к стене, чтобы пропустить санитаров, увозивших на небольшой электрической тележке в Генеральный коллектор четыре трупа.

Шик шагал теперь по другому коридору. Где-то вдали мелькала электрическая тележка, заполнявшая кишку коридора мерным поскрипыванием. Она резко свернула в сторону и выпустила из-под колес сноп ярких, ослепляющих искр. Низкий потолок глухо отзывался на каждый шаг. Чтобы пройти в Центральное управление, нужно было миновать три других цеха. Шик рассеянно брел по коридору. Наконец он достиг главного блока и вошел в приемную старшего кадровика.

— Авария в секциях семьсот девять, семьсот десять, семьсот одиннадцать и семьсот двенадцать, — сказал он секретарше, просунув голову в окошечко. — Нужно заменить четырех рабочих и машины, я думаю, тоже. Я бы хотел поговорить со старшим кадровиком.

Секретарша принялась нажимать на какие-то красные кнопки, расположенные на пестрой отполированной панели, и после паузы проговорила:

— Входите, он вас ждет.

Шик вошел и плюхнулся на стул. Кадровик бросил на него вопросительный взгляд.

— Мне нужно четверо рабочих.

— Хорошо, — ответил кадровик, — завтра вы их получите.

— Одна из очистительных струй вышла из строя, — продолжал Шик.

— Меня это не касается, — сказал главный кадровик. — Зайдите в соседний кабинет.

Шик вышел из комнаты и после ряда необходимых формальностей оказался в кабинете технического директора.

— Одна из очистительных струй семисотого цеха вышла из строя, — проговорил он.

— Окончательно?

— Она прерывается на середине цеха, — ответил Шик.

— Вы не пытались ее исправить?

— Нет, — ответил Шик, — боюсь, что это невозможно.

— Я распоряжусь, чтобы ваш цех проинспектировали, — сказал технический директор.

— Побыстрее, если можно, — попросил Шик, — у меня производительность падает.

— Меня это не касается, — ответил технический директор, — обратитесь к директору по производственной части.

Шик отправился в соседний блок. В кабинете директора было светло, как в солярии. На стене висел матовый стеклянный экран, по которому из левого угла в правый, подобно большой красной гусенице, медленно ползла жирная линия, стрелки больших круглых хромированных индикаторов вращались еще медленнее.

— Производительность вашего цеха понизилась на 0,7 процента, — сказал директор. — Что случилось?

— Четыре станка полностью обесточены, — ответил Шик.

— Если она опустится до 0,8, вас уволят, — сказал директор. Он развернулся на своем хромированном кресле и посмотрел на график. — Уже 0,78, — констатировал он. — На вашем месте я бы собирал вещи.

— Но у меня еще никогда не бывало аварий, — сказал Шик.

— Сочувствую вам, — ответил директор. — Может быть, нам удастся вас перевести на другую должность.

— Я на этом не настаиваю, — ответил Шик. — Мне не нравится работать. Противное занятие.

— Никто не имеет права так рассуждать, — сказал директор по производству, — вы уволены.

— Но я ведь не виноват в том, что произошла авария. Где справедливость?

— Мне все бросить и искать ее, да?! — возмутился директор. — Вы разве не видите, что я занят?

Шик вышел из его кабинета и вернулся к главному кадровику.

— Рассчитайте меня, пожалуйста, — сказал он.

— Номер цеха? — спросил кадровик.

— 700-й. Я инженер.

— Хорошо. — Он повернулся к секретарше и сказал: — Рассчитайте его. — А сам прокричал в трубку: — Алло! В 700-й цех запасного инженера пятой категории.

— Возьмите ваши деньги, — сказала секретарша, протягивая Шику конверт. — Здесь сто десять трублон.

— Спасибо, — проговорил Шик и пошел к выходу.

По дороге он столкнулся с инженером, принятым на его место. Это был молодой человек, худощавый, светловолосый, с усталыми глазами. Шик направился к ближайшему лифту и вошел в кабину.

XLIX

— Войдите! — крикнул дисковод. Он повернулся к двери и увидел Шика.

— Здравствуйте! — сказал Шик. — Я пришел за своими записями.

— Давайте считать, — произнес дисковод. — Итак, тридцать сторон, плюс изготовление пластинок, плюс двусторонние пантограммы на двадцати пронумерованных экземплярах, итого сто восемь трублон. Я вам уступаю за сто пять.

— Вот чек на сто десять трублон, — сказал Шик. — Возьмите его и дайте мне пять трублон сдачи.

— Идет, — ответил дисковод.

Он открыл ящик и выдал Шику новенькую пяти-трублонку.

Глаза Шика совершенно померкли.

L

Исида вышла из машины. За рулем сидел Николя. Он проводил ее взглядом до самого дома Колена и взглянул на часы. На нем была новая униформа из белого габардина и белая кожаная фуражка. Он помолодел, но тревожное выражение его лица выдавало полное душевное смятение.

Ближе к коленовскому этажу лестница резко сужалась, так что Исида при желании могла одновременно дотронуться до холодной стены и до перил, даже не разводя рук в стороны. Ковер превратился в легкую пуховую подстилку, едва покрывавшую деревянный пол. Исида остановилась на лестничной площадке, отдышалась и позвонила в дверь.

Ей никто не открыл. На лестнице было тихо. Только изредка с хрустом прогибались ступеньки.

Исида позвонила еще. Она слышала, как с другой стороны стальной молоточек легонько, словно нехотя, стукнул по металлической наковаленке. Исида тронула дверь, и та отворилась сама собой.

Она вошла и наткнулась на Колена. Он лежал, уткнувшись лицом в пол и выбросив вперед руки. Глаза его были закрыты. В прихожей царил мрак. Свет застывал у окна и не проникал дальше. Колен тихо посапывал. Он спал.

Исида наклонилась, встала на колени и погладила его по щеке. Он поморщился, заморгал, взглянул на Исиду и снова уснул. Исида все-таки растолкала его. Колен сел, вытер рот рукой и сказал:

— Я спал.

— Я знаю, — ответила Исида. — А почему ты не спишь в постели?

— Чтобы не пропустить доктора, — сказал Колен. — А еще мне нужно сходить за цветами.

Вид у него был совершенно растерянный.

— Что случилось? — спросила Исида.

— Она опять кашляет, — ответил Колен.

— Это остаточные явления, — сказала Исида.

— Нет, — ответил Колен. — Это второе легкое.

Исида встала и побежала в спальню. Пол хлюпал у нее под ногами. Комната показалась Исиде совершенно незнакомой. Хлоя лежала на кровати, уткнувшись головой в подушку и не переставая кашляла, совершенно бесшумно. Услышав шаги, она приподнялась и отдышалась. При виде Исиды на ее лице показалась слабая улыбка. Исида села на край кровати и обняла Хлою, как ребенка.

— Хлоя, милая, не кашляй, — сказала она.

— У тебя такой красивый цветок, — произнесла Хлоя на одном дыхании, жадно глотая аромат красной гвоздики в волосах у Исиды. — Мне от него лучше.

— Ты все еще болеешь? — спросила Исида.

— Я думаю, это второе легкое, — ответила Хлоя.

— Не переживай, — успокоила ее Исида, — это просто остаточные явления.

— Нет, — сказала Хлоя. — А где Колен? Он пошел за цветами?

— Он сейчас придет, — ответила Исида. — Я его встретила. У вас остались деньги?

— Немного, — сказала Хлоя. — Но какой от них толк?

— Тебе больно? — спросила Исида.

— Да, — ответила Хлоя, — но не очень. Видишь, и комната изменилась.

— Мне так даже больше нравится, — сказала Исида. — Раньше она была слишком просторной.

— А остальные комнаты ты видела? — спросила Хлоя.

— Да, с ними все в порядке, — уклончиво ответила Исида. Она вспомнила, как шла по холодному паркету, напоминавшему болото.

— А мне все равно, что они меняются, — сказала Хлоя. — Главное, чтобы было тепло и уютно…

— Ну конечно, — воскликнула Исида, — маленькие квартиры вообще уютней.

— И мышка теперь все время со мной, — сказала Хлоя. — Видишь, там, в углу. Не знаю, что она себе думает, но в коридор больше идти не хочет.

— Понятно… — кивнула Исида.

— Дай мне подышать гвоздикой, — попросила Хлоя.

Исида вынула цветок из своей прически и протянула Хлое. Хлоя поднесла его к губам и стала вдыхать его аромат.

— Как там Николя? — спросила она.

— Хорошо, — ответила Исида. — Только погрустнел. Я еще приеду и привезу тебе другие цветы.

— Он такой милый, Николя, — продолжала Хлоя. — Ты не хочешь выйти за него замуж?

— Я не могу, — прошептала Исида. — Я его не достойна.

— Но ведь он же любит тебя, — возразила Хлоя.

— Мои родители не смеют заговаривать с ним на эту тему, — сказала Исида. — Ой! — воскликнула она, увидев, как гвоздика побледнела, сморщилась и тонкой пыльцой осыпалась Хлое на грудь.

— Я опять буду кашлять, — погрустнела Хлоя. — Ты видела? — Она запнулась, поднесла руку ко рту и сильно закашлялась. — Эта… эта гадость у меня внутри… Она убивает другие цветы… — пролепетала Хлоя.

— Не говори, если тебе тяжело, — сказала Исида. — Это не страшно. Колен тебе еще принесет.

Свет в комнате был синий, а по углам вообще зеленый. Сырость сюда еще не проникла, и ковер еще не поредел, но одно из четырех окошек практически исчезло.

Исида услышала, как в прихожей захлюпали шаги Колена.

— А вот и он, — обрадовалась Исида. — Наверно, купил тебе цветов.

На пороге возник Колен с огромной охапкой сирени.

— Возьми, моя маленькая, — сказал он.

Хлоя потянулась к нему и пролепетала:

— Спасибо, мой хороший. — Она положила цветы на вторую подушку, повернулась на бок и зарылась лицом в белые сладкие лепестки.

Исида встала.

— Ты уже уходишь? — спросил Колен.

— Да, — ответила Исида, — меня там ждут. Я еще приеду и привезу цветов.

— Было бы здорово, если бы ты смогла приехать завтра утром, — сказал Колен. — Я пойду искать работу и не хочу оставлять ее одну, пока доктор ее не посмотрит.

— Я приду, — согласилась Исида.

Она наклонилась и осторожно поцеловала Хлою в щечку. Хлоя подняла руку и погладила Исиду по лицу, не поднимая головы. Она жадно вдыхала аромат сирени, который огромным облаком окутывал ее сверкающие волосы.

LI

Колен угрюмо шагал вдоль дороги. Она косо сворачивала между двух земляных насыпей, увенчанных стеклянными куполами. Купола блестели на солнце неприятным и мутным блеском.

Время от времени Колен поднимал голову и читал дорожные указатели, чтобы убедиться, что он идет в правильном направлении, и тогда он видел над собой небо, испещренное грязно-коричневыми и синими полосками.

Далеко впереди, за склоном, виднелся стройный ряд труб. Там находилась главная теплица.

В кармане у Колена лежала газета с объявлением, в котором говорилось, что требуются молодые люди от двадцати до тридцати лет для работы в оборонном секторе. Он старался идти как можно быстрее, но его ноги увязали в теплой земле, которой становилось все больше и больше.

В какой-то момент он уже не видел вокруг себя никакой зелени. Сплошь одна земля, спрессованная в одноцветные блоки, но блоки эти были недостаточно прочны, иногда от них откалывались огромные глыбы и, рыхлым комом скатываясь по отлогому склону, падали на проезжую часть.

Местами эти насыпи оседали, и Колен различал сквозь мутные стекла куполов какие-то темно-синие тени, медленно плывшие в лучах тусклого света.

Он ускорил шаг, с трудом вытаскивая ноги из вязкой земли. Его следы моментально затягивались, и на их месте оставалась едва различимая вмятина. Но и она вскоре рассасывалась.

Колен шел в направлении труб. С каждым шагом он чувствовал, что его сердце все сильнее и сильнее рвалось наружу, словно разъяренный зверь, загнанный в грудную клетку. Колен сжал рукой лежавшую в кармане газету.

Теперь земля сделалась какой-то склизкой и то и дело выскальзывала у него из-под ног, но ноги увязали уже меньше, поскольку дорога стала значительно более плотной. Наконец он подошел к одной из труб, торчащей из земли, как свая. Из ее горловины сочилась тонкая струйка зеленоватого дыма, кругом летали огромные птицы. Основание трубы охватывала плотная муфта, отвечавшая за ее устойчивость. Чуть дальше начинались корпуса. Вход был один-единственный.

Колен вошел, потер ноги о решетку из острых лезвий и двинулся по низкому коридору, освещенному пульсирующим светом ламп, висевших по бокам. Пол и нижняя часть стен были выложены из красного кирпича, верхняя их часть и потолок состояли из стеклянных блоков в несколько сантиметров толщиной, сквозь которые можно было разглядеть нечто темное и неподвижное. В самом конце коридора находилась дверь с номером, указанным в газете. Колен вошел без стука, как предписывало объявление.

Он увидел растрепанного старика в длинном белом халате. Тот сидел за письменным столом и читал какой-то учебник. По стенам было развешано разного рода оружие, сверкающие бинокли, огнестрельные ружья, смертометы различных калибров и полный набор всевозможных сердцедеров.

— Здравствуйте, — сказал Колен.

— Здравствуйте, месье, — прозвучал в ответ надтреснутый и хриплый старческий голос.

— Я пришел по объявлению, — сказал Колен.

— Правда? — удивился старик. — Мы поместили его месяц назад, и никто еще не приходил. У нас ведь очень тяжелая работа, вы знаете?

— Да, — ответил Колен, — зато платят прилично.

— Боже мой! — воскликнул старик. — Эта работа вас совершенно истощит. Здоровье не стоит тех денег, которые за нее платят, хотя, может быть, мне и не следовало бы так чернить нашу администрацию. Впрочем, как видите, я еще жив…

— А вы давно здесь работаете? — спросил Колен.

— Год, — ответил старик. — Мне двадцать девять лет. — Он провел дрожащей морщинистой рукой по своему изможденному лицу. — А теперь меня повысили в должности. Я могу весь день сидеть в кабинете и читать учебник…

— Мне очень нужны деньги, — сказал Колен.

— Это часто случается, — ответил старик, — но работа сделает вас философом, месяца через три вы будете относиться к деньгам совершенно иначе.

— Мне нужны деньги, чтобы вылечить жену, — сказал Колен.

— Да? — удивился старик.

— Она больна, — объяснил Колен. — А вообще я не люблю работать.

— Мне жаль вас, — проговорил старик, — больная жена больше ни на что не годится.

— Я люблю ее, — возразил Колен.

— Ну разумеется, — сказал старик, — иначе вы бы сюда не пришли. Пойдемте, я покажу вам ваше рабочее место. Это этажом выше.

Он повел Колена по узким переходам с низкими потолками и лестницами из красного кирпича. Затем они вошли в одну из дверей, на которой был начертан нужный символ.

— Мы пришли, — сказал старик, — сейчас я вас введу в курс дела.

Колен вошел в маленькую квадратную комнатку. Стены и пол были стеклянными. На полу стоял огромный блок земли, по форме напоминавший гроб около метра толщиной. На полу лежало тяжелое шерстяное одеяло. Мебели не было никакой. В небольшой нише стоял сундучок из синего железа. Старик подошел к сундучку, открыл его и вынул двенадцать блестящих цилиндрических предметов, в центре каждого из которых была проделана крошечная дырочка.

— Земля здесь стерильна, понимаете, — проговорил старик, — для обороны страны нужны отборнейшие материалы. Но для того чтобы стволы винтовок росли правильно, без вывихов, им необходимо человеческое тепло. Нам это точно известно. Впрочем, это относится к любому оружию.

— Понятно, — проговорил Колен.

— Вы делаете в земле двенадцать маленьких отверстий, — сказал старик, — таким образом, чтобы, когда вы ляжете, они оказались между сердцем и печенью. Потом вы раздеваетесь догола, ложитесь на землю и тщательно укрываетесь стерильным шерстяным одеялом. Вы должны постараться выделять максимально ровное тепло. — Он надтреснуто хихикнул и похлопал себя по правому бедру. — Я каждый месяц выращивал по четырнадцать стволов за первые две декады. Вот каким я был сильным!

— Ну и что потом? — спросил Колен.

— Вы лежите так ровно сутки, и стволы поднимаются. После этого мы их извлекаем. Потом землю польют маслом, и вы начнете сначала.

— Они растут вниз? — спросил Колен.

— Да, и подсвечивают их снизу, чтобы не было вывихов, — ответил старик. — Они тяжелее земли, и фототрофизм у них положительный, поэтому они растут вниз.

— А как же резьба? — спросил Колен.

— Стволы этой породы растут прямо с резьбой, — ответил старик. — Это заложено в генотип зерна.

— А трубы зачем? — спросил Колен.

— Для вентиляции, — ответил старик, — а еще для стерилизации одеял и вообще сооружения в целом. Никаких специальных мер предосторожности не нужно, поскольку все уже заранее продумано.

— А нельзя их искусственно греть? — спросил Колен.

— Это нездорово, — сказал старик. — Чтобы нормально расти, им необходимо человеческое тепло.

— А женщины у вас работают?

— Они не могут выполнять эту работу, — ответил старик. — У них недостаточно плоская грудь, чтобы равномерно распространять тепло. Работайте, не буду мешать вам.

— Я правда буду получать десять трублон в день? — спросил Колен.

— Правда, а если вырастите больше двенадцати стволов, то еще и премию.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Колен сжимал в руке двенадцать зерен. Он положил их рядом с собой и начал раздеваться. Глаза его были закрыты, а губы судорожно подергивались.

LII

— Я не понимаю, что происходит, — сказал старик. — Вы так хорошо начинали. А ваши последние стволы годятся только для особого вида оружия.

— Но ведь вы мне все-таки заплатите? — встревожился Колен.

Он рассчитывал получить за свою работу семьдесят трублон и еще десять в виде премии. Он старался изо всех сил, но контроль выявил некоторые отклонения от нормы.

— Вот, посмотрите, — сказал старик.

Он показал Колену ствол, один конец которого был заметно шире другого.

— Ничего не понимаю, — признался Колен, — до сих пор они вырастали правильной цилиндрической формы.

— Мы, конечно, можем их использовать при изготовлении гранатометов, — сказал старик, — но эта модель была известна еще пять войн тому назад. К тому же у нас их уже предостаточно. Жаль, что так вышло.

— Я хотел, как лучше, — вздохнул Колен.

— Я вам верю, — сказал старик, — свои восемьдесят трублон вы получите.

Он достал из ящика запечатанный конверт.

— Я велел доставить ваши деньги сюда, — продолжал он, — иначе вам бы пришлось идти в расчетную часть, там иногда приходится ждать месяцами, а вам ведь срочно нужно.

— Я очень вам благодарен, — ответил Колен.

— Вчерашнюю партию я еще не видел, — сказал старик. — Ее сейчас принесут. Подождете еще минутку?

Звук его голоса, дрожащий и неровный, причинял Колену нестерпимую боль.

— Хорошо, я подожду, — согласился он.

— Видите ли, — продолжал старик, — мы вынуждены с превеликим вниманием относиться к самым мельчайшим деталям, поскольку винтовки должны непременно соответствовать стандарту, даже если для них нет патронов…

— Понятно, — ответил Колен.

— А патронов у нас частенько недостает, — сказал старик, — план по патронам мы совершенно не выполняем, у нас ими весь склад завален, только это патроны старого образца, для винтовок, которые мы давно уже не выпускаем, поэтому использовать их невозможно. На самом деле это все вообще не играет роли. Что может сделать винтовка против пушки? У противника на каждые наши две винтовки по одной пушке. Конечно, численное превосходство на нашей стороне. Но для пушки, что одна винтовка, что десять — один черт. Особенно, если они без патронов…

— Разве здесь не производят пушек? — спросил Колен.

— В принципе производят, но мы только подходим к выполнению плана за прошлую войну. Эти пушки неважно работают, и их нужно уничтожать, но они очень прочные, поэтому на их уничтожение уходит много времени.

В дверь постучали, и в комнату вошел заведующий складом. Перед собой он толкал белую стерильную тележку, где под белоснежной простыней лежала последняя продукция Колена. Простыня заметно приподнималась с одной стороны, и Колен с тревогой подумал, что стволы, должно быть, не вышли цилиндрическими.

— Нет, — воскликнул старик, — дело так и не пошло на лад.

Он снял простыню, и Колен увидел двенадцать холодных стволов из синей стали. На конце каждого ствола распустились свежие белые розы с бархатистыми кремовыми лепестками.

— Какие красивые, — прошептал Колен.

Старик ничего не ответил. Он откашлялся и проговорил, не очень уверенно:

— Я думаю, завтра вы можете не приходить.

Он нервно барабанил пальцами по краю тележки.

— Можно, я заберу их с собой? — попросил Колен. — Для моей Хлои?

— Если вы их сорвете, они завянут, — ответил старик. — Вы же знаете: они стальные.

— Не может быть, — прошептал Колен.

Он осторожно дотронулся до одной из роз и попытался сорвать ее. Но пальцы его соскользнули, и один из лепестков рассек ему руку. Рана была несколько сантиметров длиной. Из нее, медленно пульсируя, вытекала кровь, и Колен машинально начал слизывать языком огромные темные сгустки. Он не отрываясь смотрел на белый лепесток, на котором виднелся влажный кровавый полумесяц. Старик похлопал его по плечу и осторожно подтолкнул к двери.

LIII

Хлоя спала. Днем ее кожа была того же цвета, что и кувшинка, казалось, что цветок подсвечивает ее изнутри, но стоило Хлое уснуть, как на ее щеках выступали красные пятна. Густая синева заливала ее глаза, и издали нельзя было сказать, закрыты они или открыты. Колен сидел на стуле в столовой и ждал. Вокруг Хлои стояло множество цветов. Колену оставалось еще несколько часов до очередного собеседования, и он хотел отдохнуть, чтобы произвести хорошее впечатление и получить приличное место. В комнате было почти совсем темно. Окно уже практически заросло, оставалось только сантиметров десять над подоконником, и свет вяло сочился из этой узкой щели. Полоска света падала Колену на лоб и глаза, остальная часть лица оставалась в тени. Проигрыватель сломался, приходилось ставить пластинки вручную, это было утомительно. Да и сами пластинки порядком износились. Иногда было даже сложно узнать мелодию. Колен подумал, что, если Хлоя захочет его позвать, она отправит к нему мышку. Интересно, женится ли Николя на Исиде? Интересно, какое платье Исида наденет на свою свадьбу? Интересно, кто это звонит в дверь?

— Здравствуй, Ализа, — сказал Колен. — Ты пришла навестить Хлою?

— Нет, — ответила Ализа. — Я пришла просто так.

Единственной комнатой, где они могли посидеть, была столовая. Там еще оставалось два стула. От Ализиных волос сразу стало светлее.

— Ты грустишь, — сказал Колен. — Я даже знаю почему.

— Шик остался там, — ответила Ализа. — Он у себя.

— Он просил тебя зайти к нам, — предположил Колен.

— Нет, он просто просил меня уйти, — пояснила Ализа.

— Понятно, — сказал Колен. — Он красит стены.

— Нет, — ответила Ализа. — Он собрал все книги Партра и больше меня не хочет.

— Ты устроила ему скандал? — спросил Колен.

— Нет, — ответила Ализа.

— Он просто не понял, что ты имела в виду. Когда он успокоится, ты ему все объяснишь.

— Да нет же, — сказала Ализа. — Он мне просто заявил, что у него как раз осталось достаточно трублон, чтобы переплести последнюю книгу в обложку из небытия, и поэтому он не хочет, чтобы я с ним оставалась, он не может мне ничего дать, я стану некрасивой, с шершавыми руками.

— Он прав, — откликнулся Колен. — Ты не должна работать.

— Я люблю Шика, — сказала Ализа. — Ради него я готова даже работать.

— Это бесполезно, — возразил Колен. — К тому же ты слишком красивая, чтобы работать.

— Почему же он меня выставил за дверь? — спросила Ализа. — Я, правда, красивая?

— Не знаю, — ответил Колен, — но мне почему-то очень нравятся твои волосы и твое лицо тоже.

— Посмотри на меня, — сказала Ализа.

Она встала, дернула за маленькое колечко застежки, и ее платье, светлое шерстяное платье, соскользнуло на пол.

— Да… — выдохнул Колен.

В комнате сразу стало светло, и он увидел Ализу всю целиком. Ее груди, казалось, готовы были вот-вот взлететь, ее длинные легкие ноги на ощупь оказались теплыми и упругими.

— Можно, я тебя поцелую? — спросил Колен.

— Да, — ответила Ализа, — ты мне нравишься.

— Ты простудишься, — сказал Колен.

Ализа подошла к нему, уселась ему на колени, безмолвные слезы покатились по ее щекам.

— Почему он меня разлюбил? — вопрошала она.

Колен укачивал ее, как ребенка.

— Он просто не понимает. Но знаешь, Ализа, в душе он славный.

— Он так любил меня, — говорила Ализа. — Он думал, что книги смогут со мной ужиться, но так не бывает.

— Ты простудишься, — повторял Колен.

Он целовал ее. Он гладил ее волосы.

— Если бы я встретила сначала тебя, я бы тебя так же полюбила, — говорила Ализа. — А теперь я уже не могу, потому что я больше люблю его.

— Я знаю, — отвечал Колен. — Я тоже теперь уже больше люблю Хлою. — Он помог ей встать, подобрал ее платье. — Оденься, моя малышка, — попросил он. — Ты простудишься.

— Я не простужусь, — ответила Ализа. — И вообще, мне все равно. — Тем не менее она стала машинально одеваться.

— Мне жалко, что ты такая грустная, — сказал Колен.

— Ты такой милый, — ответила Ализа. — Я не грустная. Мне кажется, я могу еще кое-что сделать для Шика.

— Пойди к своим родителям, — сказал Колен. — Они, наверное, будут рады тебя видеть. Или к Исиде.

— Там не будет Шика, — ответила Ализа. — Я не хочу быть там, где нет Шика.

— Он придет, — сказал Колен. — Я его навещу.

— Нет, — ответила Ализа, — ты к нему не попадешь. Он теперь всегда закрывается на ключ.

— Я его все равно навещу, — сказал Колен. — Или он меня.

— Вряд ли, — ответила Ализа, — теперь это совершенно другой человек.

— Не думаю, — возразил Колен. — Люди не меняются. Меняются только обстоятельства.

— Не знаю, может быть, — ответила Ализа.

— Я тебя провожу, — сказал Колен. — Мне пора искать работу.

— Мне в другую сторону, — ответила Ализа.

— Тогда спустимся вместе, — сказал Колен.

Они стояли совсем рядом. Колен обнял ее за плечи и ощутил теплое дыхание ее мягких вьющихся волос, ее нежной шеи. Он гладил ее всю, и она больше не плакала. Казалось, она где-то очень далеко.

— Только не делай глупостей, — попросил Колен.

— Я не буду делать глупостей, — ответила Ализа.

— Если тебе будет тоскливо, приходи ко мне, — сказал Колен.

— Да, я, может быть, приду, — согласилась Ализа.

Она была погружена в себя. Колен взял ее за руку.

Они вместе спустились по лестнице. Влажные ступеньки скользили у них под ногами. Внизу Колен сказал ей «до свидания». Ализа стояла и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.

LIV

Шик только что забрал у переплетчика последнюю книгу. Он не спешил ставить ее на место и нежно поглаживал обложку. Книга была переплетена в кожу небытия, толстую и зеленую, с вытисненным на ней именем Партра. Все тома собрания сочинений стояли на отдельном стеллаже, а черновики, манускрипты, первые издания и отдельные страницы хранились в специальных нишах.

Шик вздохнул. Сегодня утром от него ушла Ализа. Он был вынужден прогнать ее. У него оставался один трублон и кусочек сыра, и его раздражало, что в шкафу висят Ализины платья, ведь на их место он мог бы повесить одежду, которую носил сам Партр и которую книготорговец просто чудом раздобыл специально для него. Он не мог вспомнить, когда последний раз целовал Ализу. У него не было времени на поцелуи. Ему нужно было починить проигрыватель, чтобы выучить наизусть лекции Партра на случай, если пластинки вдруг разобьются.

Ему удалось собрать все книги Партра и все издания: роскошные переплеты в надежных кожаных футлярах с позолоченными застежками, дорогие издания на голубой бумаге с широкими полями, элитарные малотиражные издания, напечатанные на мухобойках и гигиенических прокладках — для них отводилась целая стена со специальными, обитыми бархатом ячейками. В каждой ячейке хранилось по одному такому сокровищу. Противоположная стена была оборудована стеллажами, на которых стояли переплетенные пачки статей Партра, которые Шик трепещущей рукой вырезал из несметного количества газет, журналов и других периодических изданий: всем что-нибудь перепадало от великого плодовитейшего Партра.

Шик провел рукой по лбу. Сколько времени они прожили вместе? Колен дал ему трублоны, чтобы он женился на Ализе, но она ведь не настаивала. Она просто ждала, ей было достаточно того, что он рядом, но не мог же он оставить ее у себя только потому, что она его любит. Он ведь тоже ее любил. И потому не хотел, чтобы она зря тратила время, потому что она больше не увлекалась Партром. Как это произошло? Как можно потерять интерес к такому человеку, как Партр? К человеку, который способен написать все что угодно, на любую тему, и так точно, так тонко! Партру понадобится не больше года, чтобы составить «Энциклопедию рвоты», он напишет ее в соавторстве с герцогиней де Будуар, и, конечно, манускрипты превзойдут все ожидания… Надо будет только заработать достаточно денег, чтобы вручить книготорговцу хотя бы задаток. Шик не заплатил налогов. Эта сумма была потрачена с пользой — на экземпляр «Берложки Святой Голубицы». Ализа, конечно, предпочла бы, чтобы он их заплатил, она даже предложила ему продать что-нибудь из своих вещей. Он согласился, и этих денег как раз хватило на то, чтобы достойным образом переплести «Берложку Святой Голубицы». Что же до Ализы, то ей и без колье прекрасно жилось…

Шик колебался, открывать ему дверь или нет. А вдруг за дверью стоит она? Хотя вряд ли, конечно. Ее каблучки стучали по лестнице, как маленькие молоточки по наковальне. Она, наверно, вернется к родителям и снова будет учиться. Она пропустила много лекций, но это не страшно, она легко наверстает упущенное. Последнее время Ализа совершенно не училась. Она занималась проблемами Шика, готовила ему, гладила его галстук. Налогов они так и не заплатили. И это тоже не страшно, ведь не могут же его, в конце концов, арестовать из-за такого пустяка. В крайнем случае можно будет отдать часть суммы, какой-нибудь трублон, и его на некоторое время оставят в покое. Интересно, Партр платит налоги? Может, конечно, и платит, но с этической точки платить налоги безнравственно, потому что на деньги налогоплательщиков содержат полицию и чиновничий аппарат, то есть тех, кто может тебя упрятать за решетку. Получается порочный круг. И его следует разомкнуть. Нужно, чтобы никто не платил налогов и подольше, тогда чиновники умрут от недоедания и наступит мир во всем мире.

Шик открыл проигрыватель с двумя дорожками и поставил две различные записи Жан-Соль Партра. Он хотел послушать их одновременно, чтобы на стыке старых идей родились новые, неожиданные. Он расположился на равном расстоянии от обоих динамиков, чтобы его голова оказалась как раз в том месте, где будет происходить желаемое столкновение, и автоматически фиксировала результаты эксперимента.

Иголки скрипнули, попав на холостые участки пластинок, но вскоре добрались до звуковых дорожек, и слова Партра хлынули прямо в мозг Шика. Со своего места он мог видеть огромные клубы дыма за окном, которые вздымались над крышами, отливая попеременно синим и красным светом, как полоски бумаги. Шик машинально отметил, что красный цвет вытесняет синий, и слова Партра при столкновении наливаются волшебным сиянием, погружая его усталое сознание в сон. И вдруг все вокруг стало нежным и мягким, как майский мох.

LV

Сенешаль полиции вынул из кармана свисток и ударил им по огромному перуанскому гонгу, висевшему за его спиной. Вслед за этим на всех этажах послышался стук кованых сапог, затем грохот падающих тел, и шесть лучших полицейских влетели из спускового люка прямо в кабинет сенешаля.

Они встали на ноги, хлопнули себя по ягодицам, подняв в воздух облако пыли, и вытянулись по стойке «смирног».

— Дуглас! — рявкнул сенешаль.

— Я! — отозвался первый полицейский.

— Дуглас! — снова проревел сенешаль.

— Я! — ответил второй полицейский.

Перекличка продолжалась. Сенешаль полиции не мог запомнить имена всего наличного состава и поэтому всех своих подчиненных называл «Дугласами».

— Специальное задание! — объявил сенешаль, когда перекличка успешно завершилась.

Четким синхронным жестом шестеро полицейских положили руку на задний карман брюк, тем самым демонстрируя, что выравниватели приведены в боевую готовность. Кстати сказать, каждый выравниватель был снабжен двенадцатью брызгометами.

— Командовать операцией буду я! — выкрикнул сенешаль.

Он снова ударил в гонг. Дверь открылась, и на пороге возник секретарь.

— Я отправляюсь на задание, — объявил сенешаль. — На особое задание. Блокнотируйте.

Секретарь выхватил свой блокнот и в установленном порядке принял позу номер шесть.

— «Взимание недоимки у господина Шика с предварительной описью имущества, — продиктовал сенешаль. — Подпольный мордобой и всеобщий порицай. Полная и частичная конфискация со взломом».

— Записано, — отрапортовал секретарь.

— Дугласы, вперед! — скомандовал сенешаль.

Он вскочил и самолично возглавил колонну, которая грузно двинулась вперед, напоминая игрушечный паровозик. Все полицейские были одеты в облегающие комбинезоны из черной кожи с бронированными накладными нагрудниками, а их каски из черненой стали походили на настоящие военные шлемы, надежно защищавшие затылок, лоб и виски. Обуты они были в тяжелые кованые сапоги. На сенешале был точно такой же костюм, но только из красной кожи, а на его эполетах красовались огромные золотые звезды. Двенадцатиствольные выравниватели грозно торчали из задних карманов личного состава. Сенешаль держал в руке небольшую золотую дубинку, а на поясе у него болталась тяжелая золотая граната. Они спустились по парадной лестнице, и часовой встал по стойке «смир-нос», когда сенешаль поднес свою руку к каске. У дверей их ждала специальная машина. Сенешаль в гордом одиночестве уселся на заднее сиденье, шестеро полицейских пристроились на подножках, двое потолще — с одной стороны, а четверо похудее — с другой. Шофер был тоже одет в форму из облегающей черной кожи, но каска на нем отсутствовала. Машина тронулась. Вместо колес у нее под днищем мелькало множество вибрирующих ножек, чтобы шальная пуля не пробила шин. Ножки зашаркали по асфальту, и водитель круто свернул на первой развилке. Казалось, что машина, подобно катеру, взметнулась на гребне волны, которая вот-вот разобьется.

LVI

Ализа глядела Колену вслед и внутренне прощалась с ним. Он так любил Хлою, ради нее он шел искать работу, чтобы потом купить ей цветов и помочь ей бороться с этим ужасом, раздиравшим ее изнутри. Его некогда широкие плечи от усталости казались меньше, белокурые волосы спутались и торчали во все стороны. Шик бывал таким нежным, когда рассказывал о какой-нибудь книге Партра или объяснял одну из его идей. Он действительно не может жить без Партра, ему бы и в голову не пришло искать для себя что-нибудь новое, потому что Партр говорит именно то, что хотел бы сказать сам Шик. Нужно сделать так, чтобы эта энциклопедия не вышла, потому что иначе Шик погиб, он начнет воровать, он убьет какого-нибудь книготорговца. Ализа медленно брела по улице. Партр проводит все свое время в маленьком кафе, там он пьет и пишет. Там собираются ему подобные, и все они тоже пьют и пишут. Они пьют чай из морских водорослей и столовое вино, и это избавляет их от необходимости задумываться над тем, что они пишут, там круглый день толкотня, там брожение идей, и каждый пытается выловить себе идейку-другую; в этом сгустке идей нет ничего лишнего, нужно просто пощедрее развести его водицей, и готово. Люди без труда воспринимают идеи в разбавленном виде, особенно женщины, женщины всегда все разбавляют. Кафе находилось недалеко, и Ализа издали увидела, как один из официантов в белой куртке и лимонного цвета брюках подкладывал нашпигованную свинью Дону Эвани Марке, прославленному трахболисту, который никогда не пил и ел все самое острое и перченое, тем самым вызывая у соседей непреодолимые приступы жажды. Войдя в кафе, Ализа увидела Жан-Соля Партра. Он сидел на своем обычном месте и писал. Кроме него в кафе было множество посетителей, и все они оживленно разговаривали. Как это ни странно, рядом со стулом Партра стоял свободный стул, и Ализа села. Она положила на колени тяжелую сумку и расстегнула застежку. Заглянув через плечо Жан-Соля, она прочла заголовок страницы: «Энциклопедия», том девятнадцатый. Она робко положила руку ему на плечо. Жан-Соль поднял голову.

— Вы уже так много написали? — спросила Ализа.

— Да, — ответил Жан-Соль. — Вы хотели со мной поговорить?

— Я хотела вас попросить, чтобы вы ее не печатали.

— Это невозможно, — ответил Жан-Соль. — Читатели с нетерпением ждут выхода книги.

Он снял очки, подул на стекла и надел их обратно, так что не было видно глаз.

— Я понимаю, — сказала Ализа. — Я просто хотела вас попросить, чтобы она вышла немного позже.

— Вот как, — протянул Жан-Соль, — немного позже?

— Да, — сказала Ализа, — лет на десять.

— На десять? — переспросил Жан-Соль.

— Да, — продолжала Ализа, — хотя бы на десять, чтобы читатели успели накопить денег.

— Это будет очень скучная энциклопедия, — ответил Жан-Соль Партр, — мне даже скучно ее писать. У меня все время сводит левую руку, которой я придерживаю лист бумаги.

— Мне очень жаль, — сказала Ализа.

— Что у меня сводит руку?

— Нет, — сказала Ализа, — что вы не хотите отложить публикацию.

— Почему?

— Понимаете, Шик тратит все свои деньги на покупку ваших трудов, и как раз сейчас деньги у него кончились.

— Лучше бы покупал что-нибудь путное, — заметил Жан-Соль, — я никогда не покупаю своих книг.

— Ему нравится то, что вы пишете.

— Это его право, — ответил Жан-Соль. — Каждый сам выбирает, что ему ближе.

— По-моему, он слишком увлекся, — сказала Ализа. — Я вот тоже выбрала, что мне ближе, но теперь это уже не имеет значения, потому что он больше не хочет, чтобы мы жили вместе. И мне придется вас убить, раз вы не хотите отложить публикацию.

— Вы оставите меня без средств к существованию, — запротестовал Жан-Соль. — Если я умру, мне не будут платить гонорары.

— Это уже ваши проблемы, — заметила Ализа, — я не могу учесть интересы всех сторон, потому что прежде всего мне хочется вас убить.

— Я надеюсь, вы допускаете, что не убедили меня? — спросил Жан-Соль.

— Допускаю, — ответила Ализа. Она открыла сумку и вынула сердцедер. Этот сердцедер она обнаружила у Шика в ящике несколько дней назад.

— Расстегните воротник, — сказала она.

— Послушайте, — воскликнул Жан-Соль, снимая очки, — прекратите разыгрывать комедию.

Он расстегнул верхнюю пуговицу, Ализа собралась с силами и решительным жестом вонзила сердцедер ему в грудь. Партр удивленно уставился на Ализу, он умер очень быстро, последнее, что он успел увидеть, было его собственное сердце, имевшее форму тетраэдра. Ализа побледнела. Жан-Соль был мертв. На столе стыл чай. Она схватила рукопись и порвала ее в клочья. Официант стер следы крови и чернил с прямоугольного стола. Ализа заплатила. Она разомкнула клешни сердцедера, и сердце Партра упало на стол. Ализа сложила сердцедер и убрала его в сумку. Потом она вышла на улицу, сжимая в руке спичечный коробок из кармана Партра.

LVII

Ализа оглянулась. Густой черный дым окутал витрину, и прохожие останавливались, чтобы посмотреть на интересное зрелище. Ализа извела три спички, прежде чем ей удалось поджечь книги Партра, которые упорно не хотели гореть. Книготорговец лежал под прилавком, рядом с ним покоилось его сердце. Оно начинало медленно гореть черным пламенем, и кипящая кровь била из него фонтаном. Позади уже вовсю полыхали две книжные лавки, перекрытия с хрустом падали на бездыханные тела книготорговцев. Подобная участь ожидала всех, кто продавал Шику книги. Ализа плакала. Ей нужно было торопиться. Перед глазами у нее стояло изумленное лицо Партра, который смотрел на свое сердце. Она не собиралась его убивать, она только хотела, чтобы не вышла его новая книга. Она хотела спасти своего Шика, который был на краю пропасти. Они все были в сговоре, все хотели отнять у Шика последние деньги, пользуясь тем, что он увлекся Партром. Они продавали ему тряпье и трубки с отпечатками пальцев, они заслужили эту страшную смерть. Слева от себя Ализа увидела витрину с дорогими книгами. Она остановилась, перевела дыхание и толкнула дверь. Книготорговец вышел ей навстречу.

— Чем могу служить? — сказал он.

— У вас есть Партр? — спросила Ализа.

— Конечно есть, — сказал книготорговец. — Только реликвий я вам предложить не могу, их заказал один из моих постоянных клиентов.

— Шик? — спросила Ализа.

— Кажется, его зовут именно так, — ответил книготорговец.

— Больше он у вас ничего не купит, — сказала Ализа.

Она подошла к нему поближе и как бы невзначай уронила платок. Книготорговец с хрустом нагнулся, чтобы поднять его. Ализа быстро вонзила ему в спину сердцедер. Она плакала и вся дрожала. Торговец упал навзничь, сжав в кулаке ее платок. Ализа извлекла из него сердцедер, в клешнях которого билось маленькое розоватое сердце. Она разжала клешни, и сердце покатилось на пол. Нужно было торопиться. Она взяла стопку газет, чиркнула спичкой, соорудила нечто вроде факела и положила охваченные пламенем газеты на прилавок. Затем она кинула туда дюжину томов Николя Каласа с ближайшей полки, и пламя жадно набросилось на трепетные страницы. Следом начал полыхать прилавок. Дым клубами расползался по всему магазину. Ализа бросила в пламя еще одну стопку книг и на ощупь выбралась из магазина. Она сорвала дверную ручку, чтобы никто не мог проникнуть внутрь, и бросилась бежать. Ее глаза слезились от дыма, волосы пахли копотью, она бежала что было сил, и слезы на ее щеках высыхали от бившего в лицо ветра. Она все ближе и ближе подходила к кварталу, в котором жил Шик. Оставалось всего две или три книжных лавки, остальные никакой опасности не представляли. Прежде чем войти в следующий магазин, она огляделась. Далеко позади в небо взмывали мощные столбы дыма, и прохожие стекались со всех сторон, чтобы поглазеть на загадочные приборы пожарной бригады. Когда Ализа входила в очередную лавку, по улице как раз проезжали огромные белые машины. Ализа глядела на них сквозь витрину. Ей навстречу вышел книготорговец с неизменным вопросом «Чем могу служить?».

LVIII

— Дуглас, — скомандовал сенешаль, — встаньте справа от двери, а вы, Дуглас, — сказал он второму крупному жандарму, — встаньте слева и никого не впускайте.

Двое означенных полицейских вынули свои выравниватели и вытянули правую руку вдоль правого бедра, направляя ствол в колено в строгом соответствии с инструкцией. Затем они так крепко затянули ремешки на своих касках, что те грубо врезались в их массивные подбородки. А сенешаль в сопровождении четырех жандармов помельче вошел в подъезд. За входной дверью он также поставил по одному жандарму и отдал распоряжение никого не выпускать, а сам начал подниматься по лестнице с двумя другими жандармами помельче. Мелкие жандармы были до странности похожи: их смуглые лица, черные глаза и тонкие губы совершенно ничем не отличались.

LIX

Шик остановил проигрыватель, чтобы сменить обе пластинки, которые он одновременно прослушал до самого конца. Он взял две пластинки из другой серии и обнаружил под одной из них фотографию Ализы. Он был уверен, что давно потерял эту фотографию. Ализа была снята вполоборота, на ее лице дрожали блики света, наверно, фотограф поместил сзади лампу, чтобы создать иллюзию ясного дня, и казалось, что в волосах у Ализы играют солнечные лучи. Шик поставил пластинки. В руке он по-прежнему держал фотографию. Взглянув в окно, он отметил, что в небо вздымаются все новые и новые клубы дыма, теперь уже где-то недалеко. Шик собирался дослушать пластинки и зайти в ближайшую книжную лавку. Он сел и принялся разглядывать фотографию Ализы. Чем дольше он на нее смотрел, тем больше она ему напоминала Партра, черты Партра проступали все отчетливее, и вот уже Партр с улыбкой смотрел на Шика, он даст ему автограф, сделает дарственную надпись на любой из своих книг. На лестнице послышались шаги. Шик прислушался. В дверь постучали. Шик положил фотографию, остановил проигрыватель и пошел открывать. На пороге возник полицейский в черной кожаной форме, потом еще один. Последним в квартиру вошел сенешаль. Вялые блики света с лестничной площадки переметнулись на его красную кожаную форму и черную каску.

— Господин Шик? — спросил сенешаль.

Шик отступил назад и побледнел. Он отошел к стене, загораживая спиной свои самые ценные книги.

— Что я такого сделал? — спросил он.

Сенешаль порылся в нагрудном кармане, достал бумагу и прочел:

— «Взимание недоимки у господина Шика с предварительной описью имущества. Подпольный мордобой и всеобщий порицай. Полная и частичная конфискация со взломом».

— Я заплачу налоги! — закричал Шик.

— Это само собой, но потом, — сказал сенешаль. — Вначале мы вам устроим подпольный мордобой, хотя на самом деле это напольный мордобой, мы его так называем, чтобы клиент не психовал раньше времени.

— Я вам заплачу! — закричал Шик.

— Это уж точно, — ответил сенешаль.

Шик подошел к столу и выдвинул ящик. Там у него хранился сердцедер последнего образца и раздолбанная антиментоловая хлопушка. Сердцедера он не нашел, но хлопушка была на месте, в куче старых бумаг.

— Скажите на милость, вы там что, действительно деньги ищете? — поинтересовался сенешаль.

Полицейские разошлись в разные стороны и прицелились в Шика из своих грозных орудий. Шик повернулся к ним. В руках у него была антиментоловая хлопушка.

— Будьте осторожны, шеф! — сказал один из полицейских.

— Спускать курок? — спросил другой.

— Так просто я вам не сдамся, — закричал Шик.

— Чудненько, — сказал сенешаль, — тогда мы займемся вашими книгами.

Один из полицейских схватил первую попавшуюся книгу и грубо раскрыл ее.

— Сплошная писанина, шеф, — доложил он.

— Громите! — приказал сенешаль.

Полицейский схватил книжку за переплет и начал с остервенением ее трясти.

— Не трогайте книги! — завопил Шик.

— Интересно, — проговорил сенешаль, — а почему это вы не хлопаете своей хлопушкой? Мы же ворвались к вам в дом, нарушили, так сказать, неприкосновенность жилища!

— Оставьте книгу, — взревел Шик в бешенстве и поднял свою хлопушку, но хлопка не послышалось.

— Спускать курок? — снова спросил полицейский.

Переплет оторвался, и Шик кинулся спасать книгу, отбросив в сторону свою никчемную хлопушку.

— Стреляйте, Дуглас, — произнес сенешаль, отступая назад.

Полицейские выстрелили одновременно, и Шик рухнул у их ног.

— Будем производить напольный мордобой, шеф? — спросил второй полицейский.

Шик еще шевелился. Он приподнялся на руках и встал на колени. Он держался руками за живот, лицо его исказила судорога, крупные капли пота падали ему на глаза. На лбу зияла кровавая рана.

— Не трогайте книги, — прошептал он хриплым, надтреснутым голосом.

— Мы сотрем их в порошок, — сказал сенешаль, — как только вы умрете. А это случится очень скоро.

Голова Шика все время падала на грудь, он пытался приподнять ее, но его живот раздирала такая боль, словно там вращались трехгранные лезвия. Он поставил одну ногу на пол, но распрямить вторую коленку ему так и не удалось. Полицейские подошли к книжным полкам, а сенешаль смело шагнул в сторону Шика.

— Не трогайте мои книги, — простонал Шик. Было слышно, как кровь булькает у него в горле. Он все ниже и ниже склонял голову. Он уже не держался за живот, руки его были в крови, он беспомощно взмахнул ими и повалился лицом вниз. Сенешаль полиции сапогом перевернул труп. Шик больше не двигался, и его широко раскрытые глаза глядели куда-то вдаль. Струйка крови, стекавшая со лба, делила его лицо на две симметричные половинки.

— Дугласы, топчите книги! — приказал сенешаль. — А эту шумную машинку я разнесу собственноручно.

Он подошел к окну и увидел, что на улице медленно вытягивается огромный гриб пламени и норовит проникнуть в комнату. Дым шел с первого этажа соседнего дома.

— Особенно не старайтесь, — сказал сенешаль, — там напротив дом горит. Главное, действуйте быстро. Следов не останется, но в рапорте я подробно опишу проделанную вами работу.

Лицо Шика почернело. Он лежал в огромной луже крови, которая очень напоминала остывающую звезду.

LX

Николя миновал книжную лавку, которую Ализа подожгла последней. Он знал, что его племянница в отчаянии: он встретил Колена, когда тот шел на очередное собеседование. О смерти Партра Николя сообщили в клубе, и он сразу отправился искать Ализу. Он хотел приободрить и утешить ее, он хотел забрать ее к себе, чтобы она опять повеселела. Проходя мимо дома, где жил Шик, он увидел, как длинный язык пламени выползает из витрины книжного магазина напротив. Витринное стекло лопнуло ровно посередине, как будто кто-то ударил по нему молотком. Николя заметил машину сенешаля у входной двери. Водитель пытался вырулить из опасной зоны. Внутри маячили черные силуэты полицейских. Вскоре подоспели пожарники. Пожарная машина с грохотом затормозила неподалеку от книжной лавки. Николя безуспешно попытался сломать замок. Наконец он выбил дверь ногой и устремился в лавку. Тело книготорговца лежало на полу; его ноги были объяты пламенем; неподалеку валялось сердце и сердцедер Шика. Пламя клубилось огромными шарами; отдельные острые язычки пронзали толстые стены лавки. Николя кинулся на пол и почувствовал, как над его головой пронесся мощный воздушный поток. Это пожарные пустили в ход свои брандспойты. Рев пламени становился все сильнее по мере того, как струя пыталась с ним справиться. Кругом с треском горели книги, и охваченные пламенем страницы, взмывая в воздух, кружились над головой Николя. Он мог еще дышать, несмотря на царивший вокруг грохот и буйство огня. Он думал, что Ализы здесь уже нет, но не понимал, как она умудрилась выбраться наружу. Огонь не сдавался; он вздымался ввысь, оставляя под собой серое выжженное пространство. Внезапно по грязному пепелищу заструилось какое-то переливчатое сияние, более яркое, чем огонь.

Дым мгновенно улетучился. Книги уже не горели, но потолок полыхал сильнее прежнего, а по полу разливалось это загадочное сияние.

Вымазанный в пепле, с почерневшими волосами Николя, задыхаясь, кинулся искать. Он слышал, как приближаются пожарные. Под искореженной железной балкой он заметил удивительные сияющие белокурые волосы. Пламя не смогло с ними справиться, потому что они сверкали ярче огня. Николя положил их во внутренний карман и вышел.

Он шел покачиваясь, и пожарники удивленно смотрели ему вслед. Пламя яростно металось по верхним этажам, а пожарные изо всех сил пытались изолировать очаг. Их брандспойты были пусты.

Николя шел по тротуару, прижимая к груди волосы Ализы и поглаживая их правой рукой. Мимо с грохотом промчалась машина сенешаля. Сам сенешаль в красной кожаной форме сидел на заднем сиденье. Николя оттопырил куртку и увидел, что он весь залит солнечным светом. Только глаза его были черны, как ночь.

LXI

Впереди замаячил тридцатый столб. Колен начал свой обход рано утром. Он работал теперь в подвале Золотохранилища. Завидев грабителей, он должен был громко кричать. Хранилище было огромным. Чтобы его обойти, требовался целый день, да и то если шагать очень быстро. В центре хранилища располагалась бронированная комната со смертоносным газом, где медленно вызревало золото. За эту работу хорошо платили, надо было только успеть совершить полный обход за день. Колен чувствовал слабость. В подвале было очень темно. Ему все время хотелось оглянуться назад, поэтому он выбивался из графика. Позади крошечным пятном светилась последняя лампочка, впереди виднелась следующая. По мере того как Колен приближался, она увеличивалась в размерах.

Грабители приходили не каждый день, но Колен должен был оказаться у нужного столба в строго определенное время, иначе у него из зарплаты вычитали штраф. Чтобы вовремя закричать, нужно было четко следовать графику. Будучи людьми аккуратными, грабители всегда приходили в одно и то же время.

У Колена болела правая нога. Пол в хранилище был неровный и весь в выбоинах, он был сделан из искусственного камня. Дойдя до восьмой белой черты, Колен ускорил шаг, чтобы поспеть к тридцатому столбу в запланированное время. Он начал было петь, но эхо отвечало ему грозными невнятными словами, и мелодия тоже страшно искажалась.

Колен шел, превозмогая боль, и наконец миновал тридцатый столб. Он машинально оглянулся: ему все время казалось, что сзади кто-то идет. Потом он снова ускорил шаг, чтобы наверстать упущенные пять секунд.

LXII

Войти в столовую было теперь невозможно. Потолок низко нависал над полом, между ними в пропитанном влагой мраке бурно разрастались какие-то странные породы — не то растения, не то минералы. Дверь в коридор не открывалась. Оставался только узкий проход, который вел в спальню Хлои. Исида вошла первой. За ней проследовал Николя. Вид у него был совершенно пришибленный. Внутренний карман куртки был оттопырен, и Николя то и дело хватался за грудь.

Исида бросила взгляд на постель. Хлоя, как обычно, утопала в цветах. В руках она пыталась удержать огромную белую орхидею, которая казалась бежевой рядом с ее полупрозрачным белым лицом. Ее глаза были открыты. Когда Исида села на постель, Хлоя пошевелилась. При виде Хлои Николя отвернулся. Он хотел улыбнуться ей, но у него ничего не вышло. Он подошел к постели, погладил Хлою по руке. Потом он сел рядом с Исидой. Хлоя закрыла глаза и опять открыла. Она была рада, что они пришли.

— Ты спала? — тихо спросила Исида.

Хлоя взглядом ответила «нет». Своими тоненькими пальцами она попыталась нащупать Исидину руку. В другой руке она держала мышку. Мышка блестящими черными глазами смотрела на них из темноты. Она засеменила навстречу Николя. Николя взял ее на ладонь, поцеловал в мордочку, и она вернулась на место. Цветы дрожали под натиском болезни, и Хлоя с каждым часом слабела.

— Где Колен? — спросила Исида.

— Работа… — прошептала Хлоя.

— Тебе тяжело говорить, — сказала Исида. — Отвечай только «да» и «нет».

Она наклонила к Хлое свое хорошенькое, обрамленное черными волосами личико и осторожно поцеловала ее.

— Он работает в банке? — спросила она.

Веки Хлои сомкнулись.

В прихожей послышались шаги, и в комнату вошел Колен. В руках у него были цветы, но с работы его опять уволили. Ему просто не повезло: грабители пришли раньше времени. Колен еле стоял на ногах. Он был не виноват, что они пришли раньше, поэтому ему заплатили немного денег и он даже купил цветов. Хлоя успокоилась, она почти улыбалась. Колен склонился над ней. Он так любил ее, а она почти совсем истаяла. Он прикоснулся к ней бережно, чтобы не сломать ее. Своими измученными шершавыми руками он легонько провел по ее каштановым волосам.

Теперь их было четверо: Николя, Колен, Исида и Хлоя. И Николя заплакал, потому что Шик и Ализа уже никогда не придут, а Хлое становилось все хуже и хуже.

LXIII

На этот раз Колену действительно хорошо платили, но было поздно. Он каждый день ходил по домам. Администрация давала ему список, и он должен был сообщать людям о несчастьях, которые ожидали их на следующий день.

Каждый день он отправлялся в разные кварталы, бедные и богатые, и поднимался по бесконечным лестницам. Встречали его очень плохо. В него швыряли тяжелые и острые предметы, его осыпали бранью, выставляли за дверь. За все это ему платили, и он был доволен. Он очень дорожил этой работой. Единственное, на что он теперь был способен, это терпеть оскорбления.

Колен поднялся по ступенькам, прошел по коридору и постучал в дверь. Затем он быстро отскочил назад. Люди видели его черную фуражку и сразу все понимали. Они обходились с ним чудовищно, но Колен терпел, за это ему и платили. Дверь открылась. Он предупредил о несчастье и побежал прочь. Вслед за ним полетел тяжелый древесный брус и ударил его в спину.

Колен взглянул в список и увидел, что следующим стояло его имя. Он бросил на землю фуражку, и сердце его словно окаменело. Он узнал, что завтра умрет Хлоя.

LXIV

Колен подождал, пока Пюрэ и Брюхотряс закончат беседовать, и робко направился к ним. Земля уходила у него из-под ног, он все время спотыкался. Ему мерещилась Хлоя, лежавшая на кровати в спальне. Он видел ее бледное личико, черные волосы, прямой нос, чуть выпуклый лоб, нежный овал ее лица. Ее веки были закрыты, как будто невидимый занавес опустился между нею и остальным миром.

— Вы пришли по поводу похорон? — спросил Пюрэ.

— Хлоя умерла, — ответил Колен.

Услышав слова Колена, Пюрэ не сразу поверил ему.

— Сколько вы готовы заплатить? — спросил он наконец. — Вы, наверно, хотите заказать красивую церемонию?

— Да, — ответил Колен.

— Я могу вам предложить исключительно сильное зрелище за две тысячи трублон, — сказал Пюрэ. — Если вы рассчитываете на большую сумму…

— У меня всего двадцать трублон, — ответил Колен. — Я могу заплатить еще тридцать или даже сорок, но не сразу.

Пюрэ набрал полные легкие воздуха и презрительно свистнул.

— Тогда вам нужна церемония для бедных, — ухмыльнулся он.

— Я действительно беден, — сказал Колен. — А Хлоя умерла.

— Понятно, — протянул Пюрэ. — Нужно заранее готовиться к смерти, зарабатывать на достойные похороны. Неужели у вас не найдется пятисот трублон?

— Нет, — ответил Колен. — Я мог бы дотянуть до ста, если вы позволите мне заплатить в рассрочку. Вы понимаете, что значит эта страшная фраза «Хлоя умерла»?

— Знаете, — сказал Пюрэ, — я уже так привык к подобным вещам, что на меня все это не производит никакого впечатления. Я бы мог вам посоветовать обратиться к Всевышнему, но боюсь, что за такую ничтожную сумму его не положено беспокоить…

— Я не собираюсь его беспокоить, — ответил Колен. — Я не думаю, что он может мне чем-то помочь, когда Хлоя умерла…

— Не зацикливайтесь на этом, — сказал Пюрэ. — Подумайте о чем-нибудь другом, например, ну, я даже не знаю…

— А за сто трублон я могу получить достойную церемонию? — спросил Колен.

— Я даже не хочу это обсуждать, — ответил Пюрэ. — Рассчитывайте не меньше чем на сто пятьдесят.

— Можно я буду платить в рассрочку?

— Так уж и быть. Поскольку вы работаете, мы готовы взять с вас расписку.

— Хорошо, — согласился Колен.

— Может быть, вы все-таки готовы выложить двести, — настаивал Пюрэ, — тогда Брюхотряс и Кряхобор тоже будут с нами, а за сто пятьдесят они будут против нас.

— Не думаю, — сказал Колен. — Я не уверен, что эта работа надолго.

— Ну что ж, остановимся на ста пятидесяти, — подытожил Пюрэ. — Жаль, конечно, — добавил он, — церемония будет прегнуснейшая. Надо же быть таким скрягой! Мне даже смотреть на вас противно.

— Простите меня, — сказал Колен.

— Идите распишитесь, — буркнул Пюрэ и грубо пихнул его, так что Колен налетел на стул. Пюрэ страшно рассердился и снова пихнул его в направлении резницы. А сам, ругаясь, поплелся сзади.

LXV

В квартиру неслышно вошли гробоносцы. Колен ждал их в прихожей. Одежда гробоносцев была страшно перепачкана и дурно пахла, поскольку лестница окончательно стерлась и превратилась в грязную горку. Однако гробоносцы нарочно надели все самое старое и драное, поэтому лишние пятна и дырки уже не меняли общей картины. Сквозь прорехи виднелись их тощие уродливые ноги, подернутые красноватым пушком. В знак приветствия гробоносцы несколько раз похлопали Колена по животу, как это предусмотрено на бедных похоронах. Прихожая теперь больше всего напоминала погреб. Прежде чем войти в спальню, гробоносцы втянули голову в плечи, чтобы не удариться о притолоку. Носильщики, доставившие гроб, уже ушли. Хлои в комнате не было, на ее месте лежала черная коробка с порядковым номером, вся побитая и исцарапанная. Гробоносцы схватили ее за скобы и швырнули в окно, как тушу барана. Чтобы гроб несли на руках, нужно было выложить не меньше пятисот трублон.

«Теперь понятно, почему на нем столько вмятин», — подумал Колен и заплакал: он представил себе, как тело Хлои покалечилось при падении. Потом он вспомнил, что она уже все равно ничего не чувствует, и заплакал еще сильнее. Гроб с шумом грохнулся на мостовую, сломав ногу игравшему неподалеку ребенку. Гробоносцы подпихнули гроб к тротуару и закинули на катафалк. Это был старый грузовик, выкрашенный в красный цвет. Вел машину один из гробоносцев. За катафалком следовало совсем немного народу: Николя, Исида, Колен и еще двое или трое незнакомых людей. Грузовик ехал быстро, и им приходилось бежать, чтобы не отстать от него. Водитель во все горло орал какие-то песни. Чтобы он замолчал, нужно было выложить не меньше двухсот пятидесяти трублон.

Перед церковью машина остановилась, но черная коробка так и осталась стоять, где стояла, несмотря на то, что все вошли внутрь, где происходила траурная церемония. Пюрэ угрюмо повернулся к ним спиной и начал что-то невнятно бормотать. Колен стоял перед алтарем.

На мгновение он поднял глаза: прямо перед ним, пришпиленный к стене, висел Христос на своем деревянном кресте. Вид у него был скучающий. Колен не выдержал и спросил:

— Почему умерла Хлоя?

— Я не несу за это никакой ответственности, — сказал Христос, — давайте сменим тему…

— А кто же тогда за это отвечает? — спросил Колен.

— Во всяком случае, не мы, — заявил Христос.

— Я вас даже на свадьбу к себе приглашал, — сказал Колен.

— Хорошая была свадьба, — протянул Христос. — Мне понравилось. Что же вы в этот раз не заплатили как следует?

— У меня кончились деньги, — сказал Колен. — К тому же это ведь не свадьба.

— Понятно, — смущенно протянул Христос.

— В этот раз все иначе, — продолжал Колен, — потому что Хлоя умерла… Мне совсем не нравится эта черная коробка.

— Угу… — протянул Христос.

Он с отсутствующим видом смотрел по сторонам. Пюрэ крутил какую-то трещотку и выкрикивал латинские стихи.

— За что вы погубили ее? — спросил Колен.

— Ну что вы заладили… — воскликнул Христос. Он ерзал на гвоздях, пытаясь устроиться поудобнее.

— Она была такая нежная. Она никому не делала зла, ни в помыслах, ни в поступках.

— Религия здесь совершенно ни при чем, — пробормотал Христос, зевая во весь рот. Он немного потряс головой, чтобы поправить терновый венец.

— Я не понимаю, за что вы нас так наказали, — сказал Колен. — Мы этого не заслужили.

Он опустил глаза. Христос не ответил. Колен снова поднял голову. На лице Христа застыло выражение наивысшего покоя. Грудь его мерно вздымалась от ровного дыхания. Он сладко посапывал носом, как сытый довольный кот. В этот момент Пюрэ перепрыгнул с одной ноги на другую и дунул в дудку. Церемония закончилась.

Пюрэ проследовал в резницу, чтобы надеть огромные башмаки, кованные железом.

Колен, Исида и Николя вышли на улицу и стали ждать его у грузовика.

В этот момент появились Брюхотряс и Кряхобор в цветастых ризах. Они с гиканьем принялись плясать вокруг грузовика. Колен заткнул себе уши. Он не мог им помешать, потому что сам согласился на бедную церемонию и обязан был смиренно терпеть, пока Брюхотряс и Кряхобор швыряли в него камни.

LXVI

Они бесконечно долго шли по каким-то улицам. Прохожие больше не обращали на них внимания. Приближалась ночь. Кладбище для бедных находилось очень далеко. Грузовик катил по разбитым дорогам, подскакивая на каждой кочке, и мотор радостно похрюкивал.

Колен не замечал, что происходит вокруг. Его жизнь осталась позади. Он погрузился в воспоминания. Он настолько забылся, что на его лице иногда всплывала счастливая улыбка. За ним шли Николя и Исида. Исида время от времени гладила Колена по плечу.

Дорога внезапно кончилась, и грузовик остановился: впереди была вода. Гробоносцы сняли черную коробку с катафалка и поставили на землю. Колен еще ни разу здесь не был. Кладбище находилось на островке, очертания которого менялись в зависимости от уровня воды. Оно едва проглядывало сквозь завесу тумана. Дальше дорога обрывалась. На остров вела трухлявая серая доска, конец которой исчезал за горизонтом. Гробоносцы, чертыхаясь, подняли гроб, и первый из них ступил на доску. Она была такой узкой, что по ней можно было идти только друг за другом. Гробоносцы несли черную коробку на широких ремнях из свежесодранной кожи. Лямки петлей обхватывали их шеи. Второй гробоносец начал задыхаться и весь посинел, на фоне серого унылого тумана он казался фиолетовым. Вслед за гробоносцами по доске шел Колен, за ним — Николя и Исида. Первый гробоносец нарочно раскачивался, и доска ходила ходуном. Потом он исчез в тумане, который лился на землю, как сахарный сироп. Звук шагов нисходящей гаммой разносился по округе, и, когда они дошли до середины, доска, прогнувшись, коснулась воды. От нее в разные стороны побежали симметричные волны. Темная прозрачная вода покрывала ее почти полностью. Колен наклонился вправо и посмотрел вниз: ему померещилось, что глубоко под водой шевелится что-то белое. Николя и Исида тоже остановились. Казалось, что они стоят прямо на водной глади. Между тем гробоносцы продолжали свой путь. Дальше доска изгибалась вверх, волнение уменьшилось, и она с хлюпаньем оторвалась от воды.

Гробоносцы пустились бежать. Их ботинки громко стучали, и ручки гроба с шумом ударялись о его металлические стенки. Они достигли острова раньше, чем Колен и его друзья, и ступили на узкую тропинку, по обеим сторонам которой росли неведомые темные растения. Тропинка выписывала странные унылые синусоиды, земля под ногами была рыхлая и пористая. Постепенно тропинка становилась шире. На мохнатых серых листьях выступили золотые прожилки. Высокие деревья с узкими гибкими стволами бесконечным сводом склонялись над дорогой. Сквозь ветви пробивался белый тусклый свет. Дальше дорога разветвлялась, и гробоносцы, не раздумывая, свернули направо. Колен, Исида и Николя ускорили шаг, чтобы догнать их. Деревья казались совершенно безжизненными, и только изредка тяжелые серые листья срывались с ветки и грузно падали на землю. Тропинка то и дело петляла. Гробоносцы пинали ногами деревья, и их тяжелые башмаки оставляли на губчатой коре глубокие голубоватые ссадины. Кладбище находилось посередине острова. Взобравшись на камни, можно было разглядеть вдали, за чахлой рощицей, узенькую полоску неба у самого берега. Неуклюжие планеры, летавшие над полями мокрицы и укропа, избороздили этот кусочек неба вдоль и поперек.

Гробоносцы остановились около большой ямы. Они стали раскачивать гроб, в котором лежала Хлоя, напевая: «И-ого-го и бутылка рома». Потом один из них нажал на защелку. Крышка откинулась, и что-то с треском упало в яму. При этом второй гробоносец, задыхаясь, рухнул на землю, потому что лямка не сразу отстегнулась и сдавила ему шею. В этот момент к яме подбежали Колен и Николя. Исида все время спотыкалась и не поспевала за ними. Внезапно откуда-то сзади выскочили Брюхотряс и Кряхобор в промасленных комбинезонах и принялись кидать в яму комья земли и камни, завывая, как волки.

Колен опустился на колени и закрыл лицо руками. Камни глухо падали в яму. Брюхотряс, Кряхобор и двое гробоносцев взялись за руки и стали водить хоровод вокруг могилы, потом они, пританцовывая, устремились к тропинке и скрылись из виду. При этом Брюхотряс отчаянно дул в крумгорн, наполняя мертвый воздух хриплыми звуками. Яма постепенно зарастала, и через несколько минут тело Хлои исчезло под землей.

LXVII

Серая мышка с черными усами в последнюю минуту успела выскочить из комнаты. Это стоило ей невероятных усилий. Как только она оказалась снаружи, потолок сомкнулся с полом. Изо всех щелей брызнули желтые струйки непонятной жидкости, похожей на расплавленный сыр, и, извиваясь, поползли по трещинам. Мышка протиснулась в темный коридор, и дрожащие стены сомкнулись за ее спиной. Она выскользнула на лестничную площадку и спустилась вниз. Некоторое время мышка в задумчивости стояла на тротуаре и наконец засеменила в направлении кладбища.

LXVIII

— Если честно, — сказал кот, — твое предложение меня не особенно заинтересовало.

— Ты не прав, — настаивала мышка. — Я еще совсем молоденькая, и до последнего времени меня хорошо кормили.

— Меня тоже хорошо кормят, — ответил кот. — К тому же мне никогда не хотелось покончить с собой, поэтому твоя затея мне кажется абсурдной.

— Если бы ты его видел, ты бы сразу понял, что я не могу поступить иначе, — сказала мышка.

— И что же он делает? — спросил кот.

Он спросил это только из вежливости. Ему было тепло, его шерстка блестела на солнце.

— Он все время стоит над водой, — сказала мышка, — и ждет, а в определенный час он доходит до середины доски и останавливается. Он видит там в глубине что-то особенное.

— Ну что он там может видеть, — возразил кот, — разве что кувшинку.

— Да, — сказала мышка, — он ждет, когда кувшинка всплывет, чтобы убить ее.

— Какие глупости, — протянул кот, — мне это совершенно не интересно.

— А потом, — продолжала мышка, — он возвращается на берег и разглядывает ее фотографию.

— Он что, ничего не ест? — спросил кот.

— Ничего, — подтвердила мышка. — Он слабеет с каждым днем. Это невыносимо. Когда-нибудь он споткнется на этой скользкой доске.

— А тебе то что? — ответил кот. — Он просто несчастный человек.

— Нет, — возразила мышка. — Я не могу видеть, как он страдает. Он так низко склоняется над водой, я боюсь, что он упадет.

— Ну если все так ужасно, — сказал кот, — я выполню твою просьбу, хотя, честно говоря, я так и не понял, что там у вас происходит.

— Спасибо, — ответила мышка.

— Положи голову мне в пасть, — сказал кот, — и жди.

— А это долго? — спросила мышка.

— Пока кто-нибудь не наступит мне на хвост, — ответил кот. — Тогда мои челюсти сомкнутся сами собой. Не бойся, я положу свой хвост так, чтобы на него побыстрее наступили.

Мышка разжала острые кошачьи зубы, положила голову внутрь и быстро высунула ее обратно.

— Что ты сегодня ел на завтрак? — воскликнула она. — Неужели акулу?

— Послушай, — не выдержал кот, — если тебя что-то не устраивает, можешь идти. По-моему, эта комедия затянулась. В конце концов, решай свои проблемы сама.

— Не сердись на меня, — попросила мышка.

Она закрыла свои маленькие черные глазки и просунула голову в кошачью пасть. Кот осторожно прикоснулся клыками к ее нежной серой шейке. Его усы смешались с усами мышки. Он размотал свой мохнатый хвост и положил его на тротуар.

Вдали послышалось нежное пение: одиннадцать слепых девочек из приюта Юлиана Заступника осторожно вышли на улицу и засеменили по тротуару.

Мемфис, 8 марта 1946 года.
Дейвенпорт, 10 марта 1946 года.

создание сайтов