Кинг Стивен
Ночной прибой

Стивен КИНГ

НОЧНОЙ ПРИБОЙ

После того, как парень был уже мертв и в воздухе повис густо запах горелого мяса, мы все снова пошли на пляж. Кори нес свой старый радиоприемник - из тех, что размером с чемодан и которым батареек нужно, наверное, штук сорок. Но на нем, все-таки, можно было слушать и кассеты. Качество звучания и громкость были, конечно, не ахти какими, но работал он вполне сносно. До того, как Кори ввели А6, он был довольно состоятельным человеком, но с тех пор деньги волновать его перестали. Даже эта старая магнитола была для него только осколком прошлого. Приемник мог поймать только два радиостанции. Первая, портсмутская, называлась WKDM и пичкала своих слушателей исключительно религиозными программами вперемежку с новостями. Даже ди-джеи были у них все какие-то рехнутые. Подборочки у них были приблизительно такие: Перри Комо - "Молитва", Джонни Рэй - "Псалом", Джеймс Дин - "Восточный Эдем", ну и так далее. Где только откапывали такие... Однажды какой-то идиот запел песенку под названием... что-то вроде "Вязания снопов". Мы с Нидлзом просто по земле катались от хохота. Чуть истерика не случилась.

Массачусетская станция была намного лучше, вообще совсем другое дело, но поймать ее можно было только в ночное время. Отличная молодежная радиостанция - много хорошей музыки и презабавные письма от радиослушателей. Думаю, они применяли для ретрансляции оборудование станций WRKO или WBZ, а может быть, WDOPE, KUNT или WA6 или какой-нибудь еще такого класса после того, как там все умерли или просто побросали свои рабочие места. Очень веселая радиостанция - просто ухохотаться, помереть со смеху можно. Как раз ее мы и слушали, когда шли обратно на пляж. Сюзи держала меня под руку, Келли и Джоан шли впереди, Нидлз плелся где-то сзади за нашими спинами. Замыкал шествие Кори, размахивая своим радиочемоданом в такт шагам. Стоунз пели свою "Энджи".

- Ты ЛЮБИШЬ меня? - то дело спрашивала меня Сюзи. - Я просто хочу знать: ты меня ЛЮБИШЬ?

Она просто нуждалась в том, чтобы я постоянно заверял ее в своей любви. Я был для нее плюшевым мишкой, как в одноименной песенке Элвиса.

- Нет, - честно ответил я, она уже в те годы была настоящей толстухой, и если она доживет до старости, в чем я сильно сомневаюсь, то станет настоящей жирной свиньей. К тому же, она была слишком болтлива.

- Ты мерзавец, - прохныкала она, и вырвав свою руку, закрыла лицо, ее покрытые лаком ногти тускло блеснули в свете почти полной луны, поднявшейся около часа назад.

- Снова реветь будешь?

- Заткнись! - крикнула она, и я понял, что сейчас она точно разревется.

Мы вышли на гребень холма, с которого начинается спуск к пляжу, и я остановился. Я всегда ненадолго останавливался на этом месте. До того, как применили А6, здесь был общественный пляж. Туристы, веселые компании и семьи, выехавшие на пикник, визгливая малышня, их толстозадые бабули в белых панамах или с шезлонгами с солнцезащитными козырьками и так далее. Люди на подстилках валялись здесь под ярким солнышком вперемежку с обгрызенными кукурузными початками и конфетными обертками, свежий морской воздух был смешан с автомобильными выхлопами и запахом машинного масла с находившейся тут же неподалеку стоянки.

Но сейчас никакой грязи и мусора нет. Все съедено приливом. Всю эту хреновину слизнул своим огромным прохладным языком океан. Люди уже не придут сюда и не нагадят здесь снова, как раньше. Есть только мы, но от нас не много вреда. Мы любили пляж, очень любили - и не мы ли только что сделали ему жертвоприношение? Даже Сюзи любила его, маленькая толстозадая сучка Сюзи в дурацких расклешенных брюках клюквенного цвета.

Песок был почти безупречно белым и покрытым мелкими ветряными барханчиками, как в пустыне. Только кое-где валялись на нем небольшие спутанные клубки бурых морских водорослей и щепки, принесенные прибоем. Все кругом было залито ярким лунным светом, предметы отбрасывали сочные чернильно-черные тени с четкими очертаниями. Высокая спасательная вышка, находившаяся ядрах пятидесяти от нас, была совершенно белой в этом свете и походила на какой-то гигантский фантастический скелет, грозно возвышающийся над пляжем.

И прибой, ночной прибой, выбрасывающий на берег пенистые волны вдоль береговой линии, насколько хватало глаз. Может быть, эти волны еще прошлой ночью были где-нибудь у берегов Англии.

"Энджи" в исполнении Стоунз, - с потрескиванием объявил ди-джей из динамика радиоприемника. - Свою сегодняшнюю встречу с вами я открыл этой песенкой неспроста несмотря на то, что ей уже много лет. Ведь настоящее искусство вечно, а это его произведение - чистое, как говорится, золото. Я - Бобби. Сегодня ночью с вами должен быть Фред, но Фреда подкосил грипп и он весь буквально-таки опух, только не волнуйтесь, пожалуйста, дорогие слушатели и особенно слушательницы. С Фредом все будет в порядке".

В этом месте Сюзи хихикнула сквозь слезы, а я шагнул, наконец, к пляжу и быстро зашагал под уклон.

- Подождите! - послышался сзади голос Кори. - Берни! Эй, Берни, подожди!

Ведущий радиостанции без умолку тараторил какие-то забавные четверостишия, а его ассистентка спросила вдруг, куда он поставил пиво. Он что-то ответил ей через плечо, отвернувшись, видимо, от микрофона, - я так и не разобрал, что, пока они разбирались, где там у них пиво, мы уже почти дошли до пляжа. Я обернулся, чтобы посмотреть, где Кори. Он, как всегда, плелся сзади, и его походка была настолько потешной, что мне даже стало немного жаль его.

- Побежали, - предложил я Сюзи.

- Зачем?

- Просто так, потому, что я очень люблю побегать, - сказал я, шлепнул ее по заднице. Она снова захныкала.

Мы побежали. Тяжело пыхтя, как загнанна лошадь, она шлепнулась в песок где-то у меня за спиной и закричала, чтобы я остановился, но я уже выкинул ее из головы. Ветер свистел у меня в ушах и трепал мои волосы. Я вдыхал полной грудью резкий и терпкий запах морской соли. Все ближе и ближе были слышны тяжелые удары прибоя. Вода была как черное стекло с резко выделяющимися на нем белыми гребнями пены. Я скинул резиновые шлепанцы и побежал дальше босиком, не заботясь о том, что могу поранить себе ногу случайно подвернувшимся под нее осколок какой-нибудь раковины с острыми краями. Кровь просто кипела в моих жилах!

Вот я вбежал под навес, где уже был Нидлз. Келли и Джоан стояли снаружи, держась за руки и глядя на воду. Не останавливаясь, я сделал несколько кувырков через голову, чувствуя, как песок сыплется мне а шиворот, и остановился около Келли. он вскочил на меня верхом и шлепнул по ляжке, как наездники стегают своих лошадей. Джоан расхохоталась.

Вообще всем было очень весело. Всем, кроме Сюзи, которая уже не бежала, а еле волочила ноги. Даже Кори уже почти догнал ее.

- Небольшой костерчик, - сказал Келли.

- Думаешь, он в самом деле так и приехал из Нью-Йорка, как рассказал нам? - спросила Джоан.

- Не знаю.

Лично я не видел никакой разницы в том, так он приехал, как рассказал нам, или не так, из Нью-Йорка или откуда-нибудь еще. Когда мы натолкнулись на него, он сидел за рулем огромного роскошного "Линкольна" и что-то бессвязно бормотал, мало чего, по-видимому, понимая. Его голова раздувалась до размеров футбольного мяча, а шея, напротив, была тоненькой как сосиска. На коленях у него лежал путеводитель, почему-то вверх ногами. Видимо, ему было все равно. Мы вытащили его из машины, связали веревкой, нашедшейся у него же в багажнике, втащили на самый высокий холм около пляжа и сожгли там. Он сказал, что его зовут Элвин Сэкхейм и все время, как в бреду, звал свою бабушку. Он даже Сюзи принял за свою бабушку. Ее то очень развеселило. Бог ее знает, почему... У нее какое-то очень необычное, мягко выражаясь, чувство юмора. Вы бы знали, какие странные вещи могут порой рассмешить ее.

Сжечь его предложил Кори, и это не было шуткой. Учась в колледже, он прочел массу книг по колдовству и черной магии и, отведя нас в темноту за "Линкольном" Элвина Сэкхейма, он сказал нам шепотом, что если мы принесем жертву темным силам, то, может быть, духи защитят нас от А6.

Конечно, никто из нас не поверил сначала во все это, но постепенно разговор становился все серьезнее и серьезнее. Для нас это было по меньшей мере дико, но в конце концов мы решились и сделали это. Мы привязали его к штативу, на котором был раньше наблюдательный бинокль, в который, если опустить десятицентовик, можно было увидеть в ясную погоду практически весь Портленд. Проверив, достаточно ли крепко он привязан, мы разошлись в разные стороны в поисках сухих веток или дров, как дети, играющие в новую игру. Все это время Элвин Сэкхейм почти безжизненно болтался там, где мы его оставили, уронив голову на грудь и невнятно бормоча что-то своей воображаемой бабушке. Глаза Сюзи ярко горели, как у какой-нибудь ведьмы во время шабаша, грудь сильно вздымалась от учащенного взволнованного дыхания. Все происходившее ей явно нравилось. Кода в поисках дров мы спустились в небольшую ложбинку за холмом, она подошла ко мне и, обняв, крепко поцеловала в губы. Ее губы были покрыты толстым слоем помады и потому ее поцелуй был похож скорее на прикосновение чего-то очень жирного и сального с приторным слащавым запахом.

Я с очень недовольным видом оттолкнул ее в сторону и она начала с тех пор дуться на меня.

Набрав достаточное количество сухих веток и досок, мы вернулись наверх и обложили ими Элвина Сэкхейма до пояса. Нилдз крутанул колесико своего "Зиппо" и костер стал быстро разгораться, даже бумаги не понадобилось. Сэкхйм закричал почему-то только после того, как огонь коснулся волос на его голове. Запах поплыл как от свежеприготовленной китайской свинины.

- Дай мне сигарету, Берни, - попросил Нидлз.

- Сзади тебя, в машине, у заднего стекла пачек, наверное, пятнадцать валяется.

- Идти не хочется, - проговорил он с какой-то странной улыбкой и прихлопнул комара на руке,

Я дал ему сигарету и присел на песок. Мы с Сюзи встретили Нидлза в Портленде. Он сидел на бордюре перед зданием театра и играл Лидбелли на старой большой гибсоновской гитаре. Гитара была настолько дорогой, что у нас почему-то, не возникло никаких сомнений в том, что он просто стащил ее где-нибудь. Звуки гитары неслись вдоль всей Конгресс-стрит, как будто он играл в концертном зале.

Сюзи, наконец, добрела до навеса, все еще не в силах отдышаться оттого, что пробежала несколько метров.

- Ты мерзавец, Берни, - пропыхтела она, плюхнувшись в песок.

- Ну, Сюзи. Давай-ка смени пластинку. Эта у тебя что-то совсем заедает.

- Подонок! Сукин сын безмозглый! БАРАН!

- Исчезни, - тихо сказал я, - или в глаз получишь. Сомневаешься?

Она снова заплакала. Нюни она распускать любила, может быть, даже больше всего на свете. К этому времени подошел Кори, он попытался успокоить ее, положив ей руку на плечо, но получил в ответ сильный удар локтем прямо между ног. Прошипев сквозь зубы какое-то самое сильное, наверное, его ругательство, он скрючился и отошел в сторону и, в конце концов, красноречиво плюнул в ее сторону.

- Я УБЬЮ ТЕБЯ! - взвизгнула она и бросилась вдруг на него, молотя по воздуху руками, как двумя пропеллерами. Кори от удивления несколько раз хлопнул глазами и, чуть не упав, бросился наутек, держать руками за свой самый важный орган. Разъяренная Сюзи неслась за ним во всю прыть, препотешно тряся своим жирным задом и истерично выкрикивая самые разнообразные ругательства и проклятия. Нидлз запрокинул голову и громко расхохотался. Шум прибоя почти заглушал звуки радиоприемника.

Келли и Джоан куда-то исчезли, повертев головой, я увидел, что они ушли уже далеко вдоль берега по самой кромке воды. Идут себе в обнимочку и не видят всего этого цирка. Они выглядели так, как будто только что сошли с рекламного плаката какого-нибудь туристического агентства - ПОСЕТИТЕ УДИВИТЕЛЬНУЮ СЕЙНТЛОРКУ. Ну прямо точь-в-точь. Они действительно здорово смотрелись, просто позавидовать можно.

- Берни?

- Что? - отозвался я. Я как раз вспоминал в тот момент, как Нидлз чиркнул своей зажигалкой и поднес огонек к сухим веткам у ног того бедняги, совсем как средневековый палач во времена инквизиции или как какой-нибудь звероподобный неандерталец.

- У меня начинается, - тихо проговорил он.

- Да? - я быстро посмотрел на него. - Ты уверен?

- Конечно уверен. Голова болит, желудок. Мочеиспускание тоже болезненное.

- Может, это просто Гонконгский грипп. У Сюзи он уже был и прошел, правда, с осложнениями на мозг, - усмехнулся я. Это было еще в университете, где-то за неделю до его закрытия и приблизительно за месяц до того, как человеческие тела начали вывозить за город грузовиками и закапывать в огромные могилы с помощью экскаваторов и бульдозеров.

- Смотри, - сказал он и, широко раскрыв рот, зажег перед ним зажигалку, чтобы было виднее. Я приподнялся и отчетливо разглядел первые грязно-серые пятна на его языке и слизистой горла, первые признаки опухания.

Да, это был А6... никаких сомнений.

- Действительно, - констатировал я и без того очевидный факт.

- Но я не так уж плохо себя, вообще-то, чувствую, - сказал он, - по крайней мере внушаю себе это и не раскисаю... Признайся, ты ведь очень много и чисто о нем думаешь.

- Вовсе нет, - соврал я.

- Думаешь... Как и тот парень. Ты тоже думаешь об этом, мне можешь не рассказывать. А что касается того бедолаги, то я считаю, что мы даже лучше ему сделали. А он даже и не понял, наверное, ничего.

- Понял.

- Не важно, - пожал он плечами и повернулся к морю. Мы молча курили и смотрели на волны, с шумом выкатывающиеся на песок и с шипением скатывавшиеся обратно. Все-таки, это не миновало Нидлза. Я сразу стал воспринимать все окружающее как-то по-другому. Был уже конец августа. Через пару недель уже, может быть, начнутся первые заморозки. Самое время перебраться куда-нибудь потеплее, под хорошую крышу с теплым очагом. Зима. К Рождеству, может быть, никого из нас уже не останется в живых. Может быть, все мы будем лежать и разлагаться в какой-нибудь гостиной чьего-то заброшенного дома, а приемник Кори будет еще какое-то время продолжать тихо работать, стоя на журнальном столике или книжной полке, если радиостанции к тому времени будут еще работать. Через никому не нужные уже занавески будет пробиваться слабый зимний свет.

Мое воображение нарисовало все это настолько ярко и явственно, что я передернул плечами. Не стоит думать о зиме в августе.

- Вот видишь? - рассмеялся Нидлз. - Ты ДУМАЕШЬ об этом.

Что мог я ему возразить? Я только поднялся на ноги и сказал:

- Пойду поищу Сюзи.

- Может быть, мы последние люди на земле, Берни. Ты не думал еще об этом?

В бледном лунном свете он сам выглядел наполовину покойником: черные круги под глазами на осунувшемся лице с обостренными чертами, мертвенно-блеными тонкие пальцы как кости...

Я подошел к воде и пристально посмотрел вдоль прибрежной линии в одну и в другую стороны, но не увидел ничего, кроме пустынного пляжа и черных волн с аккуратными белыми гребешками пены. Шум прибоя превратился уже в настоящий грохот, который сотрясал, казалось, всю землю. Я закрыл глаза и ввинтился в песок голыми пятками. Песок был прохладным, влажным и очень плотным. А если мы действительно последние люди на Земле, что тогда? Оставалось надеяться только на то, что к утру мои мысли будут не такими мрачными.

Тут я увидел Сюзи и Кори. Сюзи восседала на Кори, как на диком мустанге, брыкающемся, возмущенно трясущем головой и разбрызгивающим пену. Оба были мокрыми от пота. Я не спеша подошел к ним и столкнул ее с бедного Кори ногой. Освобожденный Кори быстро вскочил с четверенек и отбежал в сторону.

- Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! - заорала Сюзи, разинув при этом свою пасть так, как будто хотела проглотить меня. Пасть эта была как вход в комнату смеха. Когда я был малышом, мама часто водила меня в Гаррисоновский парк, где была очень любимая мною комната смеха с кривыми зеркалами. На фасаде этого здания вокруг входной двери было нарисовано огромное лицо весело смеющегося клоуна, а дверь была как раз как бы его ртом.

- Ну, давай, вставай, - протянул я ей руку. Она недоверчиво взялась за нее и поднялась. Вся она была в налипшем на мокрую одежду и кожу песке.

- Как ты посмел ударить меня?! Как ты мог...

- Да ну тебя, - попытался я оборвать ее, но остановить ее просто как проигрыватель было невозможно, пока это самой ей не надоедало.

Мы медленно побрели по песку к остальной компании. Они уже подходили к небольшому домику недалеко от пляжа. В нем, конечно, никого не было. В домике было всего четыре кровати, причем одна из них - двуспальняя, но для одного из нас места все равно не хватало. Нидлз великодушно объявил, что будет спать на полу, его, похоже, начинало одолевать безразличие ко всему.

В домике кроме жилых помещений, находившихся на верхнем этаже, была еще и небольшая лавка, располагавшаяся внизу. Все было покрыто уже довольно заметным слоем пыли. Решив посмотреть, что нам может пригодиться, я спустился в лавку. На полках лежало множество хлопчатобумажных футболок с надписью "ЭНСОН БИЧ" и трехцветным морским пейзажем на груди, дешевенькие медные браслеты, которые сияют как золотые при покупке, но начинают зеленеть уже на следующий день, яркие и тоже дешевые сережки из какого-то светлого металла, волейбольные мячи, безвкусно раскрашенные фарфоровые статуэтки, изображающие мадонну с младенцем, полиэтиленовые пакеты с забавной надписью: "ВОТ, ЖЕНА, КУПИЛ ТЕБЕ ПОДАРОК", бенгальские огни к Четвертому июля, который, похоже, никто и никогда праздновать не будет, пляжные полотенца и покрывала, названия различных знаменитых курортов, среди которых ярче всего выделялась, конечно, надпись ЭНДСОН БИЧ, воздушные шарики, женские купальники и мужские плавки чуть ли не всех оттенке радуги и прочая ерунда. По всему полу были разбросаны чьи-то визитные карточки. В углу был небольшой бар с зазывающей вывеской ОТВЕДАЙТЕ НАШИХ УСТРИЦ.

Я часто приезжал в Энсон Бич, когда учился в высшей школе. В последний раз это было за семь лет до А6, я приезжал тогда с девушкой по имени Морин. Это была высокая и очень красивая девушка. Чаще всего она надевала на пляж свой любимый купальник - розовый, а шутил по этому поводу, что купальника совсем не видно, а если приглядеться то выглядит он как нижнее белье. Мы любили выходить на дощатый причал и подолгу смотреть на океан, залитый лучами яркого солнца. Под босыми ногами доски причала были почти нестерпимо-горячими, но нам это все равно нравилось и мы так ни разу и не отведали ИХ УСТРИЦ.

- Что ты там высматриваешь?

- Да так просто, смотрю, что может пригодиться.

Ночью мне приснился кошмарный сон с участием Элвина Сэкхейма, и я проснулся весь в холодном поту. Он сидел за рулем своего сверкающего желтого "Линкольна" и, уставившись куда-то в пространство остекленевшими глазами, о чем-то разговаривал со своей бабушкой. Но страшнее было не это. Самым страшным было то, что это был не просто Элвин Сэкхейм. Это был обгоревший зловонный туп Элвина Сэкхейма. Он все говорил и говорил, а я все никак не мог проснуться и чуть не задохнулся во сне от жуткого зловония, исходившего от него.

Сюзи спала совершенно спокойно, неуклюже раскидав во сне ноги. На моих часах было без десяти четыре утра, но они остановились, На улице было еще темно. На море было сильное волнение, и волны разбивались о берег с невероятным грохотом. На самом деле была уже четверть пятого, и скоро должен был начаться рассвет. Я вылез из постели, подошел к балконной двери и распахнул ее. Мое разгоряченное тело приняло обдало прохладным свежим ветром с моря. Все-таки, несмотря ни на что, я не хотел умирать.

Я спустился в лавку и нашел там, подсвечивая себе огоньком зажигалки, четыре упаковки пива "Буд" и несколько больших карточных коробок с самыми разнообразными сигаретами. Пиво было теплым, поскольку электричества не было и холодильник поэтому не работал. Я не отношусь к любителям теплого пива. Пиво есть пиво, а настоящее пиво должно быть холодным. Выбирать, однако, не приходится. Я взял пачку сигарет и, выйдя на крыльцо, уселся на каменные ступеньки. Открыв банку, я сделал несколько больших глотков.

Ветер с океана уже почти высушил мою кожу от противного липкого пота, и я почувствовал, как начинаю сходить с ума от мыслей о том, что я сижу вот здесь и пью пиво, а практически все остальное человечество уже погибло. Уничтожено. Не ядерным или каким-нибудь биологически оружием. ПРОСТО ГРИПП. У меня появилось желание поставить огромную мемориальную доску в память о себе где-нибудь на Бонневильском соляном озере, например. Из бронзы. И чтобы ее хорошо было видно издалека. И большими буквами на ней: ПРОСТО ГРИПП.

Я швырнул пустую банку в левую сторону от крыльца. Она пусто звякнула о бетон и закатилась за угол здания. Невдалеке на пляже черным треугольником темнел навес, под которым мы вчера стояли. Я подумал о том, как хорошо было бы, если бы Нидлз тоже проснулся сейчас и спустился ко мне.

- Берни?

Она стояла в дверях, накинув на себя мою рубашку. Ненавижу, когда кто-нибудь надевает мои вещи. К тому же, от нее воняло, как от свиньи.

- Ты больше не любишь меня? Да, Берни?

Я ничего не ответил ей. Бывают моменты, когда я чувствую какое-то вселенское сострадание буквально ко всему, что окружает меня. Сейчас мне было очень жаль ее, хотя она этого совершенно не заслуживала.

- Можно посидеть с тобой?

- Вряд ли мы здесь вместе поместимся.

Она обиженно шмыгнула носом и повернулась, чтобы уйти.

- Нидлз подцепил А6, - тихо сказал я.

Она остановилась и посмотрела на меня. Ее лицо было совершенно спокойным. Не лицо даже, а какая-то совершенно тупая физиономия.

- Не шути так, Берни.

Я молча закурил сигарету.

- Не может быть. Он же... У него же...

- Да, у него не было А2. Гонконгского гриппа, как у тебя, у меня, у Кори, у Джоан. Как у всех, одним словом.

- Но, значит, у него нет...

- Иммунитета против А6, - закончил за нее я.

- Может быть, мы тоже, все-таки, можем заразиться от него?

- Вряд ли. Но это не исключено. Получается, он просто наврал нам, что перенес А2, чтобы мы взяли его с собой тогда, - задумчиво проговорил я.

- Конечно наврал, - вздохнула она. - Я бы точно так же поступила на его месте. Никто ведь не хочет оставаться один... Пойдем, может быть, спать?

- Нет, я посижу еще.

Она ушла в дом. Я мог и не говорить ей о том, что А2 не дает практически никаких гарантий против А6. Она сама прекрасно знала об этом. Я сидел и смотрел на прибой. Несколько лет назад Энсон был одним из главных центров серфингистов в Америке. Вдалеке я увидел какую-то высокую вышку типа наблюдательной. Через несколько мгновений она как-то пропала. Не знаю - может померещилась мне. Иногда Келли так мерещится Джоан или кто-нибудь или что-нибудь еще. В последнее время они, кстати, пристрастились отделяться от всей остальной компании и бродить вместе по окрестным холмам, горам или пляжу. Вот и сейчас их наверняка нет наверху.

Я спрятал лицо в ладони и с силой сжал его, чувствуя руками каждую образовавшуюся напряженную морщинку.

А волны все обрушивались на песок и откатывались, обрушивались и откатывались, обрушивались и откатывались... Бесконечно. Мы приехали сюда летом, я и Морин. В первое лето после окончания высшей школы и перед поступлением в колледж, задолго до того, как А6 пополз из юго-восточной Азии и постепенно накрыл весь земной шар черным покрывалом смерти. Мы ели пиццу, слушали радио и втирали друг другу в спину масло для загара. Стояла замечательная погода. Яркое солнце, ослепительно-белый песок и пронзительно голубой океан...


создание сайтов