Оглавление

  • Часть первая Ястреб халифа
  •   Пролог
  •   -1- Ночь договора
  •   -2- Жемчужина Хорасана
  •   -3- Когти ястреба
  •   -4- Небесный волк
  •   -5- Пятничная проповедь
  •   -6- Тайная комната
  •   -7- Мудрость Хаджаджа
  •   -8- Волшебная лань Бени Умейя
  •   -9- Красный замок
  • Часть вторая Ветер гнева
  •   -1- Избранница тайн
  •   -2- Царевна-Лебедь
  •   -3- Над темной водой
  •   -4- Меч правоверного
  •   -5- Опасное лето
  •   -6- Ветер гнева
  •   -7- Царский город
  •   -8- Невидимка

    Ястреб халифа (fb2)


    К. П. Медведевич
    Ястреб халифа

    Часть первая
    Ястреб халифа

    Пролог

    Отпихнув ногой пару мандаринов, старый мулла уселся на коврик под садовым навесом.

    В небе неслись сорванные ветром цветы миндаля, в ведро с водой, как всегда, спустился из-под стропил большой серый паук — попить.

    Который раз за день мулла пытался прочитать письмо от друга из столицы — сколько ждал, между прочим. С письмом должен был прийти ответ на важный вопрос: можно ли поить осла водой, оставшейся после омовения? Старик на всякий случай попросил узнать мнение законников из столичной Пятничной мечети.

    Кряхтя, мулла развернул большой лист бумаги. И, конечно, вместо ответа нашел всякую ерунду. Описание казни заговорщиков — в том числе и старшего брата халифа. Имена посредников, поставляющих во дворец невольниц. Сплетни о споре двух уважаемых шейхов — почтенные наставники веры чуть не выдрали друг другу бороды, выясняя, как лучше защитить халифат от набегов кочевников.

    Прочитав про кочевников, старый мулла вздрогнул, на всякий случай поднялся на ноги и огляделся. В приграничье присловье «На Всевышнего надейся, а осла привязывай» помнили очень хорошо.

    В заметаемой бело-розовыми лепестками дали безмятежно синело небо. В весеннем воздухе четко рисовались желтоватые стены форта на холме. Под ними — беленые домишки. Вон — низенький купол мечети. Зеленые оливковые деревья на уступах террас колыхались под порывами ветра. На дне долины шумел огромный, в три человеческих роста камыш.

    А к югу долина раскрывалась — степью. Ровной, гладкой, нескончаемой степью. Великой степью, как ее называли ханьские купцы.

    Сейчас серо-зеленая травяная гладь выглядела тихой и приветливой. Потому что там не было никого.

    Старик облегченно вздохнул и сел. С ветки шлепнулся еще один мандарин.

    Шейхи спорили. Один требовал повысить налоги и увеличить численность халифской гвардии. Другой кричал, что в пустыне ему было откровение, и что ангел велел верующим искать защитника на западе. Мулла сочувственно покачал головой — умалишенные. Безумцы. Да, мало того, что защитника следовало искать на западе, так еще и не среди людей. Мол, Всевышний отдаст нам в руки военачальника из волшебного народа аль-самийа, сумеречников. Да-да-да. Конечно. Воистину, безумцы. Осла надо привязывать! Войско набирать, то есть! Идиоты.

    Неожиданно в форте на горе забил большой молитвенный барабан. Гулко, мерно, мощно — но в неурочное время. Ведь до вечерней молитвы еще…

    Старый мулла ахнул, тихо поднялся с коврика и снова посмотрел на юг.

    Теперь степь выглядела по-другому.

    Над горизонтом росло серо-коричневое облако.

    О Всевышний. Набег.

    Как семь лет назад.

    Черные, скрюченные от огня апельсиновые деревья. Раздувшиеся на жаре трупы. Кровь вместо воды в канавках дворика омовений.

    Старик сглотнул. Руки тряслись, он не сразу смог запихать письмо в рукав. Тут он вспомнил про жену. Его старая Наджа наверняка собирала воду во дворе омовений мечети! А мечеть стояла на самой окраине! Южной окраине! Будь проклято это дурацкое письмо, готорое он решил прочитать в уединении!

    Когда, задыхаясь и хрипя, мулла выбрался из сада, улицы уже заволокло пылью. Люди выбегали из дворов, кричали и бестолково метались, хватая и бросая вещи. У глинобитного забора и крутился верховой в кольчуге:

    — В крепость!.. Все в крепость!.. На нас идут джунгары!

    Прямо на старика выбежала молоденькая Зейнаб, жена шорника, — лицо перекошено, платок сбился, под мышкой орущий двухлетка. Мулла с силой развернул ее и пихнул обратно — вверх по улице.

    — В крепость, о неразумная!

    Из-под чалмы всадника тек пот. Воин замахнулся плетью:

    — К-куда, о враг веры! Я сказал — в крепость!

    Узнав, кто перед ним, раздумал бить:

    — Я сказал — идти в крепость крепость, о Абу Салам! Разве крепость там, куда ты идешь?!

    — У меня жена, — держась за колотящееся сердце, выдохнул мулла, — во дворе омовений. Одна — в крепость не поднимется. У нее колени…

    И кинулся прочь, не слушая ответную ругань.

    На соседней улице его чуть не стоптал на рысях идущий из крепости верховой отряд — хорошо, калитка в чей-то двор была открыта. Звон, топот, крики. Во дворе валялись пестрые подушки и бродили, глупо кудахча, куры.

    В небе засвистело. В навес над террасой воткнулась горящая стрела. Сухой камыш занялся сразу.

    На крохотной площади с колодцем его настигли крики — женские. Женщина кричала где-то в садах. Истошно. Оттуда же, из садов, несся вой. Нечеловеческий, хотелось думать. Мулла знал, что это не так. Человеческий. Джунгарский. Вой и гиканье.

    Вбежав во двор мечети, старик первым делом захлопнул и заложил засовом ворота. Кругом плавал дым, порывы ветра гоняли лепестки миндаля, но дыма все прибывало.

    — Наджа! — со всей оставшейся силы закричал он.

    Ему никто не ответил. Глаза слезились от дыма, над низеньким забором вдруг взметнулось пламя — сарай с дровами. Горит сарай.

    — Наджа!!!

    Держась за ходящую ходуном грудь, мулла поковылял через двор к ступеням входа.

    — Наджа!..

    С силой распахнув двери, он увидел то, что увидел, и тихо охнул. Они сидели — мужчины и женщины вперемежку — в молельном зале. Под куполом ходило эхо шепотков — и стояла тень страха. Увидев знакомую фигуру в просвете входа, Наджа жалобно вскрикнула — откуда-то от дальней стены. Как по команде заревели дети.

    — Почему… почему вы здесь… — в ужасе пробормотал мулла.

    — Всевышний… Нас защитит Всевышний… — это был голос Марьям, соседки.

    Марьям сидела у самого входа, спиной к колонне — с совершенно черными от ужаса глазами. Под полами абайи шевелился младенец.

    Треск и грохот за спиной заставили муллу обернуться.

    Ворота во двор дернулись от страшного удара, выдохнув щепки и пыль. На улице выли и гикали.

    От следующего удара скобы засова вылетели, и ворота широко распахнулись. В них вбежали, все еще держась за деревянный столб-таран, низенькие мохнатые… люди. Почему-то на них были наверчены овчинные шубы.

    Всадники на маленьких гнедых лошадках влетели во двор следом. Они радостно завывали.

    Муллу просто пихнули в сторону — как досадное препятствие. Старик упал, навзничь растянувшись на каменном полу, потом все-таки отполз к стене. С затылка на спину текло теплое — кровь.

    Ребенка Марьям они отбросили так же — как нечто ненужное. Маленький сверток ударился о стену — и упал вниз без звука. Марьям они обнажили грудь, потом сорвали платок. Муж ее сидел неподвижно и смотрел на это. И все остальные сидели и смотрели, молча смотрели, тесно прижимаясь друг к другу.

    А потом Марьям вытолкнули наружу. Повалили, растянули, задрали платье, быстро, в четыре руки стянули шальвары. Марьям все еще молчала. И все молчали.

    Закричали, только когда вонючий овчинный человечек ткнул копьем в старую Марджану. Старуха страшно захрипела. И все заорали.

    Женщин джунгары выволакивали по одной, сдирали платки и абайи, крутили, вертели, потом хозяйственно накидывали на шеи веревки. Или принимались толкать, от одного к другому, смеялись и кричали, а потом валили на землю и распускали завязки штанов. Старых и некрасивых тыкали в живот ножами. Мужчин кололи на месте — только двух мальчиков связали за шеи и повели со двора. А маленькими детьми они кидались, как тряпичными куклами — а потом поддевали на копья. Джунгары смеялись и кричали, словно это была веселая игра.

    Наджу убили на месте.

    Переступая через трупы и отпихивая ногами растопыренные руки-ноги, степняки еще долго бродили по мечети, потроша ящики с книгами, опрокидывая лари с бумагой и письменными принадлежностями. Потом нашли ханьский шелк, оставленный на хранение прошлогодними купцами, и потащили полотнища на двор — разматывая, разматывая локоть за локтем толстые свертки. Синие, оранжевые, зеленые ленты. Джунгары наверчивали их на шею лошадям, резали сикось-накось, набрасывали драгоценную материю на седла, как попону.

    В груди Марьям торчало копье. Одна из лошадей, пятясь, наступила на нее и брыкнула. Зухру — в окровавленном голом теле трудно было узнать дочку медника — джунгары, все также играючи, смеясь и перекидываясь шутками, зачем-то повесили на апельсиновом дереве. Зухра дрыгалась и задыхалась в петле долго — щупленькая была девушка, шея все не ломалась.

    Распотрошив мечеть, джунгары двинулись к выходу. Вонючий степняк в волчьем малахае тряс переплетом — кожаным, куртубским, с золотым тиснением — вытряхивая на пол страницы Книги Али. Ему был нужен только переплет.

    Один из листков слетел прямо к старым кожаным туфлям муллы. Это был список Книги, выполненный божественной рукой великого каллиграфа ибн Муклы. Желтоватая от старости страница тут же заплыла красным — с правого угла. Справа лежал Абу Саиб. Ему распороли грудь, и лужа натекла порядочная.

    — О Всевышний… — прохрипел мулла.

    Услышав его хрипение, степняк обернулся. Улыбнулся, пожал плечами и поднял копье для удара.

    В пустом небе безмятежно плыли облака. Летел миндальный цвет.

    — О Всевышний… — снова прошептал мулла.

    Джунгар ударил. Потом, морщась, выдернул наконечник копья из груди старика.

    В небе ничего не изменилось.

    Из рукава бессильно лежавшей руки высовывался клочок бумаги.

    До того, как он пропитался кровью, любопытный взгляд мог бы прочесть последние новости, так будоражившие столицу.

    «И представь себе, о Абу Салам, эмир верующих — да продлит дни его жизни Всевышний! — склонил свой слух к этим малоумным, поверившим в защитника-сумеречника! Мало того, что сумеречника, так еще и сумеречника из племени нерегилей! Тебе приходилось слышать о нерегилях, о Абу Салам? Это истинное бедствие из бедствий, мятежники, упрямые и злобные, как дикие ослы, сражающиеся против всех из чистой ослиной злобы! Но словно и этого мало, захватить и привезти нерегиля отправили — кого бы ты думал?! Этого старого, выжившего из ума астролога Яхью ибн Саида!»

    Написавший письмо еще долго возмущался и поносил глупость Яхьи и косность богословов, но, увы, оценить его безупречный почерк и изящество оборотов речи было некому. К тому же, лежавший в рукаве листок быстро намок от крови и буквы расплылись.

    В разоренный молельный зал влетели горящие факелы. Разметанная по полу бумага вспыхнула, огонь пополз по дереву расколоченных ящиков и разломанных полок, последними занялись деревянные брусья перекрытий.

    К вечеру от мечети осталась груда обгорелых камней. Над ними все так же летели бело-розовые лепестки. В пустом закатном небе плыли облака и тихо кружили птицы.

    Птицы, описывая круги, медленно снижались. Они знали, что их никто не прогонит. В вилаяте под стенами желтой крепости не осталось ни одной живой души.

    -1-
    Ночь договора

    Мадинат-аль-Заура, 402 год аята


    Дворец растревоженно гудел — и шелестел. Шепотками. Евнухи шептали невольницам, те — евнухам, сановники поглаживали бороды и важно кивали, подтверждая новость.

    Истинно, истинно так: Яхья ибн Саид вернулся из своего путешествия на запад. Три года странствий завершились — старый астроном прибыл в столицу. И — против всех ожиданий и домыслов! — привез обещанное! Привез живого сумеречника из племени нерегилей! Многие считали, что это знак от Всевышнего. В конце концов, по слухам, именно такого самийа шейху Исмаилу обещал в пустыне ангел: мол, военачальник из этого племени окажется в плену, а вы выкупите его жизнь. И купленный за золото чужой пленник не из числа людей станет служить халифату. Чудесное, чудесное избавление для аш-Шарийа…

    В Львиный двор этим утром набилось столько людей, что на один молитвенный коврик садились трое. В левый зал за плотными занавесями прошли мать покойного халифа и ее доверенные невольницы. Говорили, что за место на коврах левого зала женщины харима платили по две тысячи динаров.

    Все хотели увидеть чужеземного сумеречника.

    И все остались жестоко разочарованы: Яхья ибн Саид не привез нерегиля во дворец, а почему-то оставил под стражей в пригороде. Зато с ним приехали двое сумеречных магов — один из Лаона, другой из Ауранна. Говорили, что их пригласили за огромные выплаты золотом и рабами — осмотреть иноземного самийа, доставленного Яхьей. Ну, и присмотреть за ним, конечно. О нерегиле ходили самые разные слухи, и не все они были приятными.

    Когда двое магов — в роскошной длинной парче, с надменными каменными лицами, — шли в Львиный двор, их приближение угадывалось по вскрикам и возгласам: смотрите, смотрите, верующие, вот идут аль-самийа с острыми мордами и ушами, а за ними семенят крохотные джинны, придерживающие края расшитых золотом одежд!

    Сейчас оба мага и астроном сидели перед халифом. За тройными шелковыми занавесями мелькали тени — по двору сновали невольники, разносившие шербеты.

    Там, где изнывали от жары и ожидания охотники до последних новостей, бессильно плескался фонтан, в круглой мраморной чаше горела и умирала вода, и солнечный свет ярился над полированными мраморными плитами.

    В зале, где принимал халиф Аммар, стояла прохлада — поскрипывали опахала, на большом подносе медленно плавился лед. Маги сидели неподвижно — как большие кошки, сторожащие мышь. А вот Яхья ибн Саид явно тревожился — хотя и пытался не подавать виду.

    — Я ожидал, что увижу свое приобретение, — недовольно поморщился молодой халиф.

    В конце концов, он ждал три года.

    — А ты, о Яхья, принес мне только это, — и Аммар ткнул в лежавшие на шелковом платке предметы.

    Разорванная нечищенная серебряная цепочка, деревянная шкатулка и обрывок серебристой материи с цветочной вышивкой.

    — О мой повелитель! — неожиданно спокойно улыбнулся в ответ старый астроном. — Я… опасаюсь моего… ммм… подопечного. Мы имели возможность убедиться — нерегилю не по нраву, когда на него глазеют.

    — Но разве не ты сказал, о Яхья, что на границах наших земель он дал слово не набрасываться на свою стражу и подчиняться ее приказам?

    Ответ халифу пришел с неожиданной стороны:

    — Вот именно. Он дал слово не убивать свою стражу. Но о зеваках, придворных и случайных путниках нерегиль не говорил ничего.

    Произнесший это лаонский маг вежливо склонил голову — сверкнуло навершие золотой шпильки в узле волос на затылке — и очень неприятно улыбнулся. Халиф почувствовал, что начинает закипать от гнева. Впрочем, улыбка аль-самийа, народа Сумерек, всегда казалась Аммару злой. Приподнятые к вискам глаза, высокие скулы, узкий подбородок — стоит глазам сощуриться и губам изогнуться, как на лице проступает недоброе веселье. А еще раздражала их поддельная молодость — вот этому лаонцу, к примеру, сколько лет? Пятьсот, восемьсот? Ни дать ни взять, смазливый отрок — с холодными расчетливыми глазами старика, составляющего завещание.

    Лаонец, между тем, продолжил свою речь:

    — Однако, вы скоро увидитесь. Нерегиль согласился на… встречу с тобой.

    Аммар нетерпеливо кивнул. Встреча-то как раз интересовала его больше всего. Как известно, волшебные существа могут служить человеку добровольно. Но чаще всего их верность приходится завоевывать силой. По древним, еще до основания аш-Шарийа принятым, установлениям, на такой бой отводится три ночи. Впрочем, какой уж тут бой — скорее беседа. Нельзя заклинаниями захватывать разум — зато можно запугивать. Обманывать — тоже нельзя. Зато можно изводить хитростями. Да уж, хитрость — это исконная ашшаритская добродетель, что уж говорить. Но и сумеречники на плутни горазды, этого у них не отнимешь.

    Выигравший получает власть над проигравшим. Все честно. Победит Аммар — нерегиль станет верным слугой престола. О другом исходе поединка халиф старался не думать. А лаонский и аураннский маги прибыли за тем, чтобы все подготовить — и засвидетельствовать исход боя. Сумеречники уже сделали все необходимое — опечатали знаками отсечения все пути и двери из одного из внутренних дворов.

    Аммар спокойно спросил:

    — Нерегиль присягнет аш-Шарийа добровольно? Или… нет?

    А лаонец предупреждающе выставил вперед золотистую узкую ладонь — подожди, мол. Не спеши. И насмешливо, по-кошачьи, улыбнулся:

    — Нерегиль согласился либо подписать договор служения халифату, либо вступить с тобой в поединок.

    От этой чуши у Аммара пошла кругом голова, и он даже глотнул ледяной воды с патокой:

    — Подожди, о самийа, — поморщился халиф — зубы свело от холода.

    Как его зовут, этого лаонца? Морврин? Морврин ап-Сеанах? Нет, такое выговорить он не в силах, пусть ломает язык кто-то другой.

    — Вы видели это существо?

    — Да, — одинаково наклонили головы оба сумеречника.

    — Вы его осмотрели?

    — Да, — снова поклонились, как ханьские болванчики.

    — Так он согласился принести клятву верности престолу добровольно?! Или он решил вступить со мной в поединок?!

    — Нет, — золотая шпилька лаонца и черный хвостик волос аураннца снова нырнули в одинаковые поклоны.

    — А на что он, во имя Всевышнего, милостивого, прощающего, согласился?!

    — Он согласился, что либо подпишет Договор без поединка, либо вступит с тобой в поединок, — невозмутимо ответил золотистый, как ханьский карп, лаонец.

    Тут Аммар взорвался:

    — А что, он мог отказаться?!

    — Да, — безмятежно ответили сумеречники — и снова нырнули в поклоны.

    Яхья вежливо кашлянул.

    Аммар опустил занесенную было для проклятия руку.

    — Нерегиль мог отказаться вообще от всего, — подтверждающе покивал астроном. — Недаром это племя так и зовут — «нерегили».

    Действительно, так на ашшари называли большой орех, произрастающий на кокосовой пальме. Что значило это слово на языке аль-самийа, халиф не знал, но слышал, что переупрямить нерегиля — сложнее, чем разбить кокос без железного инструмента.

    — И что бы он тогда делал, о Яхья? — поинтересовался Аммар.

    — То же, что и всегда, — грустно улыбнулся старый астроном. — Орал, сквернословил и рвался с цепи.

    — Прекрасно, — пробормотал халиф.

    — О, сейчас наш подопечный ведет себя на редкость пристойно, — поспешил успокоить его Яхья.

    — Конечно, — подал голос молчавший до того аураннец. — Я думаю, он просто ждет поединка.

    И тонкие бледные губы на бледном, как смерть, лице изогнулись в ядовитой усмешке. Подобрав тяжелую парчу рукава, наглый сумеречный маг выбил о край бронзового блюда с песком тоненькую трубочку. Да, эта тварь курила какую-то едкую траву в присутствии халифа аш-Шарийа. И Аммар ничего не мог с этим поделать. Сейчас маги были нужны ему больше, чем он им. В том числе, и из-за возможного поединка.

    — Я не думаю, что нерегиль согласится на то, что вы ему предлагаете, — бесстрастно продолжил аураннец, затянулся трубочкой — и выпустил тоненькую струйку дыма. — Я бы на его месте дрался до последнего.

    Халиф лишь передернул плечами.

    — И вот еще что, — невозмутимо проговорил аураннец, выпуская дымок сквозь свои синюшные губы. — Он совершенно безумен, этот ваш нерегиль.

    — Что? — не веря своим ушам, переспросил Аммар.

    — Он сошел с ума, — наморщив в ухмылке фарфоровое личико, подтвердил маг. — Я думаю, из-за того, что лишился своей волшебной силы.

    — Что?!

    Золотистый лаонец широко раскрыл янтарные глазищи и тоже подтверждающе покивал, позванивая подвеской на шпильке, — да, мол, истинная правда. Рехнулся и колдовать не может.

    А Яхья облегченно вздохнул, как вздыхает человек, с сердца которого спало самое страшное. Аммар понял, что именно тревожило астронома с самого начала приема — конечно. Вот эти… новости.

    — Это правда, о Яхья? — грозно привстав на своей большой тронной подушке, тихо проговорил халиф.

    Его старый наставник вздохнул и ответил:

    — Когда ангел говорил с шейхом Исмаилом в пустыне, он упомянул и об этом. «У воина отнимется многое, но взамен он обретет знание»…

    — Какое знание, о ибн Саид?! Какой ангел?! И почему — во имя Всевышнего! — с нерегилем случилось такое несчастье?

    В беседу снова вступил аураннский маг:

    — Вот в этой шкатулке, — металлическая трубочка с крошечной глиняной чашечкой постучала о дерево коробки, — лежал его камень. Волшебный камень. А на этой серебряной цепочке камень висел. Нерегили надевают его на шею, как медальон. Через такой кристалл они направляют энергии. Без камня пользоваться силой они не умеют. А теперь, как видишь, в шкатулке — пусто.

    — Почему? — резко обернулся Аммар к астроному.

    — Увы, мой повелитель, — виновато развел ладонями Яхья. — Нам пришлось избавиться от этого предмета. Нас преследовали чудовища и чернокнижники, и шли они по следу камня. Мы выбросили кристалл в пропасть, когда переходили через горы.

    При этих словах оба самийа поежились и сморщились, словно лимон лизнули.

    — Он мне никто, — продолжая кривиться, заметил аураннец, — но лучше б вы его убили. Как убивают лошадь, которая сломала хребет.

    — У нас не было выбора, — горько откликнулся Яхья и вытер лоб платком. — Либо избавиться от камня, либо избавиться от обоих — погоня не отставала и не отстала бы. Лучше так, чем возвращаться с пустыми руками.

    — Почтеннейший, представьте себе горшечника, которому переломали пальцы и снова усадили за гончарный круг. Ваш нерегиль даже ореол проявить не может. И бесится — от боли, злости и беспомощности, — лаонца аж передернуло, когда он это говорил.

    Тут Аммар вспылил:

    — Зачем нам сумасшедший калека?! За три кинтара [1] золота! За них можно было нанять и вооружить отряд храбрецов-самийа, знающих толк и в мечном деле, и в волшебстве! Кого ты мне привез, о Яхья?

    — Того, на кого было указано! — неожиданно смело ответил астроном.

    — А почему три кинтара? — вдруг озадачился Аммар.

    — Потому что захватившие нерегиля мерзкие твари, да проклянет их Всевышний и лишит их потомства, впрочем, такие твари вряд ли вышли из утробы матери…

    — Яхья…

    — … так вот, эти порождения нечистого завалили его на весы закованным. А мы договаривались, что ценой будет вес нерегиля в золоте. Я думаю, что цепи весили больше, чем он сам. К тому же свирепое создание не желало лежать спокойно и брыкалось, как девять жеребцов сразу, так что уродливым слугам нечистого приходилось его придерживать, и я думаю, что на весы их навалилось тоже порядочно, и нам еще повезло, что он их частично раскидал к тому времени, как мы ударили по рукам.

    Сделав нескольких глубоких вдохов и выдохов, Аммар перешел к делу:

    — Мой нерегиль никогда не сможет… колдовать?

    — А вот тут, — сложив губки, затянулся дымком аураннский маг, — и кроется самое любопытное.

    Халиф почувствовал, как ногти вонзаются ему в ладони. Но сдержался:

    — И что же это?

    — Иногда, — выпуская синеватую струйку дыма, безмятежно откликнулся сумеречник, — у него получается.

    — А когда у него получается, а когда нет? — сдерживаясь из последних сил, спросил Аммар.

    — Это непредсказуемо, — сказал аураннец и расплылся в улыбке.

    Халиф аш-Шарийа медленно разжал ладони. Они саднили.

    — Где нерегиль? — сухо спросил он астронома.

    Яхья, не скрывая облегчения, вскинулся:

    — Мои воины должны доставить его к воротам квартала Карх ближе к…

    Во дворе раздался грохот. Женщины закричали.

    Оба сумеречника не изменились в лице, но явственно подобрались.

    Вдруг Аммар понял, что в комнате темно — хотя время едва перевалило заполдень. Куда подевался солнечный свет?

    Занавеси выдулись парусами и захлопали под порывами ветра. Женщины заголосили громче — евнухи наверняка кинулись подвязывать предательски взлетевшие ткани. Ветер дунул, и сидевшие в левом зале знатные ашшаритки оказались открытыми чужим взглядам.

    Отстранив рукой Яхью, халиф поднялся и быстрым шагом вышел во двор.

    Над крышами, переходами и двориками Мадинат-аль-Заура быстро неслись тени — с востока надвигался невиданный, от земли до неба, прибой пенных и дымных облаков. Синюшно-фиолетовая туча просверкивала молнией, где-то далеко-далеко погромыхивало.

    Аммар смотрел на темное подбрюшье неба с недоверием: никто не помнил, чтобы среди такого зноя вдруг пошли зимние дожди. В сизо-фиолетовом клубящемся небе с шипением вспыхнула ветвистая зарница. От последовавшего за ней удара люди во дворе присели и закрыли уши ладонями. Слева послышался испуганный женский вскрик.

    — Я думаю, о мой халиф, что тебе лучше не стоять на открытом месте, — тихо проговорил старый астроном.

    По крышам рванулся ветер, и в Львиный двор слетели две черепицы. Их разбрызнуло на мраморе пола, на плитах остались рыжие сколы. Подошел командующий Правой гвардией:

    — Я никогда не слышал, чтобы так выло и свистело.

    — Это потому, что воет и свистит не ветер, — звякнул за спиной халифа сумеречный голос.

    Аураннец стоял, запрокинув голову, и смотрел в небо — широко раскрыв глаза, словно завороженный:

    — С моря летят Всадники — Дети Тумана вышли на охоту, — в пустых жутких глазах мага, казалось, тоже бегут тени.

    Аммар поежился. Вообще-то, сумеречники боялись Атфаль-аль-Дабаб, Детей Тумана, как огня, предпочитая даже не именовать эту напасть и обходиться невразумительными знаками и кивками в северо-восточную сторону. Туда, где за холодными морями из тумана то выступали, то снова прятались населенные этими неназываемыми тварями Острова. Вон, лаонец так и остался в зале — халиф даже сквозь колышущиеся занавески видел, как сумеречник ломает руки и дрожит с головы до ног.

    А этот так и стоит — запрокинув лицо и с легкой безуминкой во взгляде.

    Халиф стиснул зубы.

    Всевышний хранил земли ашшаритов, и заморские демоны не беспокоили ни верующих, ни их дома. Всадники обыкновенно скакали и исчезали с верховым ветром — тот сносил их в пустоши, к неторным тропам и заброшенным полям, подальше от человеческого жилья и призывов муаззинов.

    С крыши опять слетела черепица и угодила прямо в голову каменного льва, поддерживавшего чашу. Аураннец уставился на Аммара со странной хищной радостью:

    — Вот видишь, человек, — не один ты ждешь своего нерегиля! Им, — и тонкая рука в опавшем парчовом рукаве остро ткнула в небо, — тоже не нравится ваш Договор!

    Аммар выдержал взгляд злорадно оскалившегося существа. И, не отводя глаз от фарфорового личика с черными щелками злобных глаз, приказал:

    — Подайте мне меч!

    Халиф уже выходил из двора, когда его догнал нечеловеческий, бронзовый, звонкий голос аураннца:

    — Иди к воротам Карха! Посмотри на твоего нерегиля, человек! Будешь знать, кто придет к тебе вечером побеседовать!

    На злой, нечеловеческий, ненавидящий хохот Аммар не обернулся.


    На улицах Карха метались и голосили люди. Стражники, бегущие перед халифом и его гулямами, нещадно лупили палками ополоумевших людей — расчищали дорогу. За стенами этого окраинного квартала столицы тек канал, испуганная толпа из пригорода ломилась через плавучий мост и в ворота.

    — Эти твари коснулись земли, о мой халиф! — проорал халифу в ухо Сардар аль-Масуди, командующий Правой, дворцовой гвардией. — Их видели уже совсем близко! Твари из Тумана скачут прямо к мосту!

    Сардар только что вернулся от ворот — до них, кстати, оставалось совсем чуть. Огромный куб первой башни уже маячил в заплывающем фиолетовым небе.

    — Не может быть! — крикнул Аммар на пределе легких.

    Твари из Тумана никогда не касались земли аш-Шарийа!

    — Клянусь Всевышним! — заорал командующий.

    — Дор-рогу! Дор-рогу повелителю верующих! — бритые головы стражников блестели от испарины.

    Над головами длинно покатился раскат грома. Кругом завизжали. По плоским крышам метались тени, спешно обрывающие занавески и половики, сгребающие разложенные для просушки финики. И выставляющие — а как же! дождь пойдет! — кувшины для сбора воды.

    — Где воины Яхьи? Где сумеречник?! — перекрикивая свист ветра и вопли, заорал Аммар.

    — Увязли в давке у ворот! — прикрываясь ладонью от секущих порывов, прокричал Сардар.

    Он почти лежал на шее своей гнедой кобылы — та косила круглым черным глазом и мотала башкой, с мундштука во все стороны летела пена, в том числе и в лицо халифу. Аммар утерся рукавом — сейчас было не до приличий — и дал шенкелей: напуганная шумом и давкой лошадь дичилась темного перехода под двумя воротными башнями.

    Во влажной смрадной темноте коридора глохли крики драки — стражники безжалостно отжимали к стенам стонущих беглецов, гвардейцы отпихивали голосящих феллахов вверх, заставляя взбираться на скамьи, на которых обычно сидела охрана ворот.

    — Эмир верующих, оооооо! Всевышний, спаси нас!.. — похоже, в город набилось все население пригородных усадеб…

    С оглушающим грохотом копыт по камню их вынесло наружу, на свет — в дикое месиво толпы и рвущих душу криков. Стражники увязли в плотной, обдирающей одежду с боков давке.

    — Всадники! Всадники-иииии!..

    Это они про него, Аммара?.. В небе ослепительно шваркнуло, сердце успело провалиться к желудку, когда ударило в уши — на мгновение халиф оглох.

    В следующий миг Аммар увидел — Всадников. Так, шипя и вставая все выше, закручиваясь гребнем, идет морская волна. Призрачные твари летели плотной, скрадывающей краски серой стаей — в рваной пене тумана белели скелеты коней и людей, посверкивала сталь.

    Среди людей, бегущих по настилу моста — связанные между собой лодки под досками ходили ходуном от топота и волны на воде — кто-то обернулся и увидел, что неба больше нет — только набегающий вал теней.

    Паника на мосту взорвалась, как горшок с нафтой. Колотя каблуками по бокам хрипящей кобылы, Аммар кричал от отчаяния — в воду с досок падали темными кулями люди, вода вскипела под бьющими в последнем усилии руками утопающих.

    А потом мост накрыла тишина.

    Она текла белесым маревом по доскам, затопляя людей и брошенную поклажу. Текла навстречу туману, в котором струились твари.

    Увидев, как текущая тишина вплескивается в серую пену, Аммар понял, что тишина была светом.

    — Ангел… — прошептал за спиной Сардар.

    — Что?.. — откликнулся халиф.

    Ангел.

    Ангел шел по мосту — навстречу туману. Наливающаяся ослепительным блеском фигура. Темными пятнами оседали вокруг, съеживались люди.

    Ангел света.

    Предводитель призрачной охоты медленно въехал на расшатанные доски настила — ржавый налобник на черепе лошади поймал отблеск нездешнего сияния, и Аммар сморгнул слезящимися глазами.

    Ангел поднял меч. И раскрыл огромные, полыхающие огнем крылья света.

    Все изогнулось, как в горлышке стеклянного сосуда, Аммар не сразу понял, что истошно кричит — вместе со всеми.

    Клинок в руке крылатого вспыхнул тем же саднящим блеском. А потом Аммар понял, что кричит — ангел, на своем странном, неземном, нечеловеческом языке. Звук нездешней, человеку не предназначенной речи, оказался невыносимым — вот почему все вопили, вопили от страха и боли.

    И в зареве света, терзающем заплывающие слезами глаза, вспыхнуло нечто совсем уж непереносимое — и твари исчезли. Разом. Словно их и не было никогда. Ни теней, ни скелетов, ни стали в серой пене. А с ними исчезли сияние и крылья — и ангел.

    Туман стлался низом, оседая на воду канала, на поверхности которой еще плавали доски и тряпки. И только эти ошметки кораблекрушения и испуганно ворочающиеся на мосту люди свидетельствовали — здесь что-то произошло.

    Словно просыпаясь, все оглядывались и задавали друг другу растерянные вопросы.

    А на мосту среди копошащихся, ползущих к своим вещам людей один стоял неподвижно.

    Уже без крыльев за спиной. С обнаженным, потухшим мечом в опущенной руке.

    И смотрел в сторону Аммара.

    — Я тебя вижу, — прошептал халиф.

    Высокая фигура в обычном дорожном бурнусе не шевельнулась.

    — Иногда у тебя получается, — одними губами сказал Аммар.

    И тогда нерегиль отозвался.

    Шелестом внутри головы:

    Я сверну тебе шею, смертный наглец. Сегодня же ночью…

    На мгновение они словно оказались лицом к лицу — бледная узкая морда, горящие, волчьего цвета глаза.

    Жди!

    Аммар непроизвольно вздрогнул и отшатнулся:

    — Т-тварь…

    Сардар тихо проговорил за спиной:

    — Какой безумец дал ему меч…

    — Ангел, говоришь? — и Аммар смерил взглядом враз смутившегося командующего.

    — Я пошлю моих людей, о повелитель…

    — Нет, — резко оборвал его халиф. — Найди кого-нибудь из воинов отряда Яхьи, о Сардар.

    Высокая фигура с длинным мечом легко, словно не замечая толпы на мосту, двигалась к ним.

    — И прикажи им забрать у него меч.

    В ответ на непонимающий взгляд командующего халиф пояснил:

    — Самийа связан словом. Он не может их убивать. И на нем долг повиновения — на время пути. Прикажи им забрать у нерегиля меч — и замотать ему голову накидкой.

    — Замотать… голову? — ошалело переспросил Сардар аль-Масуди.

    — Да, — прищурился Аммар. — Чтобы крыльями больше не хлопал.

    Разворачивая коня, халиф увидел: тварь остановилась как вкопанная.

    Я тебя не боюсь.

    На таком расстоянии Аммар не мог разглядеть лица. Но в груди сдавило так, что он был уверен: нерегиль злобно, паскудно улыбается.

    Жди!


    Ну что ж, вот оно, место их поединка. Смаргивая капли дождя, Аммар запрокинул голову, разглядывая все, словно в первый раз. Или в последний — непрошено свистнуло в голове, но молодой халиф прогнал эту мысль.

    В Масджид-Ширвани [2] вела лестница из четырех высоченных ступеней. Лестница поднималась между двух каменных стен — идущему к бронзовым дверям приходилось углубляться в тоннель из тесаного камня. В проходе могли разъехаться два всадника, но сейчас между булыжниками кипела дождевая вода, скользили листья из разоренных ветром садов. Казалось, что стены сдвинулись и между ними стемнело.

    Черно-фиолетовое небо лежало прямо на низком тяжелом куполе, с остроконечной арки портала потоком лилась вода. Серый камень стен лиловел в мрачных отсветах неба, струи и разбивающиеся о карнизы капли дождя стерли для человеческого глаза резьбу над входом. В сгущающейся гулкой тьме ливня плиты под ногами казались черными. Большой вход уходил в небо отвесной стеной, с которой на ступени хлестала вода.

    Вытерев лицо и опустив голову в тяжелой мокрой чалме, халиф вошел в каменный коридор.

    Оба мага ожидали Аммара внутри дома молитвы: два бледных профиля над золотой парчой раскинувшихся по полу мантий, — а между ними на высоком каменном столе вместо Книги Али лежал свиток Договора. Деревянные ручки держали его развернутым. Рядом виднелась рукоять большой государственной печати — и красный шелковый шнур, который должен был скрепить сургучный оттиск.

    Первым заговорил лаонец:

    — Мы знаем, что нерегиль не дал своего согласия на клятву верности. Сегодня ночью вы вступите в поединок.

    Стены и ведущие из Двора Звездочета выходы маги уже опечатали своими колдовскими бумажками, сплошь изрисованными хвостатыми буквами и жутковато глядящими изображениями широко открытого глаза. Теперь, войдя во двор перед масджид, нерегиль не сможет его покинуть — даже если захочет.

    Сейчас Дворе Звездочета не осталось ни души — Яхья потребовал выставить оттуда всех его обитателей: картографов, писцов, своих домочадцев — всех до последнего невольника. Даже страже было велено стоять на стенах — но ни в коем случае не спускаться вниз. И, конечно, ни под каким предлогом не подходить к дому астронома с куполом обсерватории. И уж тем более держаться подальше от Масджид-Ширвани. Не спускаться, не подходить, не ступать на камни — что бы они ни услышали и ни увидели.

    — У нерегиля есть три ночи, до первых петухов, — кивнул Аммар. — Вы мне уже рассказывали.

    — Это… тяжелый Договор. Плохой. Потому что бессрочный, — снова покачал золотистой головой лаонец.

    Тяжелое навершие заколки у него на затылке заискрилось, переливаясь под огоньком ближайшего светильника.

    — К делу, Морврин, — металлически звякнул голос аураннца.

    Аммар внутренне подобрался: сумеречник явно не мог решить, кого он больше ненавидит, людей или своих лаонских сородичей — такая в этом голосе звенела ненависть. Впрочем, ему говорили, что эти двое не убили друг друга лишь по чистой случайности.

    Однако лаонец, словно ничего не заметив, согласно кивнул. И сказал:

    — Я обязан повторить тебе снова. У нерегиля есть три ночи. По условиям магического поединка ты должен выйти и встретиться с ним лицом к лицу. Твой противник не имеет права отводить глаза и захватывать разум. Но он имеет право запугивать тебя. Словами. Видениями. Вопросами. Кроме того, нерегиль имеет право вызвать любых союзников — правда, они тоже должны соблюдать условия поединка. А еще он не имеет права врать. Все, что ты услышишь в эти три ночи, есть чистая правда. Ты сможешь задать любые вопросы — и получишь на них нелживые ответы. Это плата за то, что тебе придется открыть двери и выйти к нему. А он будет рваться сюда, чтобы дотронуться до этого свитка, — лаонец постучал длинным, покрытым золотой краской ногтем по пергаменту Договора.

    Аммар кивнул, показывая, что все понимает. Золотоволосый маг продолжил:

    — Тебя защищают три печати Али — перед входом в каменный коридор, перед ступенями лестницы и перед дверью. А нерегилю нужно преодолеть их, чтобы войти. Помни — отступив за охраняемую печатью черту, ты приглашаешь его за собой. Он пойдет на любые уловки, чтобы заставить тебя сделать этот шаг назад. Помни, что последний шаг может оказаться для тебя гибельным.

    Аммар снова кивнул. Лаонец продолжил все тем же бесстрастным металлическим голосом:

    — Помни — он не должен дотрагиваться до свитка с Договором. Как только он наложит руку на свиток — ты проиграл. Но если на третью ночь, ко времени, как закричит первый петух, Договор не попадет к нему в руки, — он твой.

    Затем оба мага поклонились — одновременно, как это они умели. Подобрав длинные парчовые полы, сумеречники неспешно удалились в черноту михраба [3] — под золотой стрелой, указывающей направление молитвы, за стены масджид уводил тайный ход.

    Заскрипели, распахиваясь, наружные двери, вошел мокрый и несчастный Яхья.

    Аммар молча сел на пол.

    Его старый наставник горько вздохнул и отдал земной поклон.

    — Помнишь, ты рассказывал мне сказку о рабе, который раз в год говорил большую ложь? Помнишь, о Яхья? — тихо спросил Аммар.

    Астроном лишь снова вздохнул в ответ.

    — Почему ты не сказал мне правду? Почему не сказал, какое это чудовище?

    Яхья улыбнулся и сказал:

    — Мое молчание было не целой ложью, о мой халиф. Это была половина лжи — как в той сказке. Какой смысл в правде, о мой повелитель, если в эти три ночи нерегиль все равно не сможет пользоваться своей волшебной силой в полной мере?

    — Ты помнишь, что сказал хозяин тому рабу в ответ?

    — «Это не половина лжи, это бедствие из бедствий», — вздохнул Яхья.

    Аммар поежился — внутри масджид холодало. На стенах горели плошки светильников — окна потухли с началом ливня, их щели затянуло серой пеленой неурочной непогоды. Снаружи шипел, бурлил и стучал дождь.

    — Скоро ночь… — пробормотал он.

    Вдруг Яхья поднял голову и сказал — голосом из тех времен, когда он еще учил Аммара счету и уставному почерку:

    — Дитя мое. Я ничего не сказал тебе не потому, что жалел тебя. И не потому, что боялся за исход боя. Я ничего не сказал тебе, потому что исход твоей жизни предопределен Господом миров, и тут уже ничего не изменишь. А страх никакой пользы не приносит.

    Они долго смотрели друг другу в глаза. Потом Аммар кивнул. И сказал:

    — Я благодарен тебе, о наставник.

    Яхья ибн Саид медленно кивнул. А потом поднялся и направился к выходу из масджид.

    Он распахнул двери, и в них влилась чернота вечера.

    — Да поможет тебе Всевышний, Аммар. Он милостивый, прощающий.

    Халиф молча кивнул.

    Наступала темная ночь.

    — Я тебя не боюсь, — тихо сказал Аммар затаившейся где-то в тьме твари.

    Двери заскрипели и грохнули, закрываясь.

    — Ну? Приходи. Я тебя не боюсь, — упрямо повторил Аммар.


    Ночь первая


    В двери масджид ударил камень — бронза глухо звякнула в ответ. Снаружи донеслись визг, вой и хохот. Аммару стало интересно, кто празднует попущение Всевышнего во Дворе Звездочета. У взбешенного самийа наверняка подобралась многочисленная свита.

    — Амма-а-ар… — ласково позвали с той стороны. — Ты так боишься меня?

    Как и предупреждал аураннец, от мягкого голоса его отделяли три печати Али. Трижды разделенный письменами куфи круг, и в каждой из его частей каменная вязь повторяла: Али, Али, Али. Отсекаю путь всякой злой воле, и всякому злому намерению, и всякому волшебству я отсекаю путь — да совершится здесь лишь воля Всевышнего.

    Нерегиль бесился у первой черты.

    — Челове-е-чек!

    Неожиданно вопли стихли и настала полная тишина. Дождь давно кончился, и могло показаться, что дворец и город обезлюдели.

    В глухой полуночной тьме звякнул колокольчик. Тинь. Тинь. Тинь. Словно ветер играл с ветвями дерева у гробницы.

    За дверями послышался тихий вздох.

    — Дитя мое… Аммар?..

    Как там говорил лаонский маг?

    «Все, что ты услышишь в эти три ночи, есть чистая правда. Ты сможешь задать любые вопросы — и получишь на них нелживые ответы. Это плата за то, что тебе придется открыть двери и выйти к нему».

    Ну что ж. Нужно выходить, о Аммар ибн Амир. Даже если за дверями тебя ждет призрак покойной матери, которой ты никогда не видел. Текеш-ханум, сказали ему, умерла родами. Твоими родами, Аммар.

    Халиф аш-Шарийа толкнул створки, и они без скрипа и усилия, как во сне, распахнулись.

    В мягком свете большой луны одежды женщины казались сероватыми и потрепанными. Колокольцы на столбах погребальных носилок снова зазвенели — еще один порыв ветра вытянул занавеси. Она сидела на подушках. С колокольчиком в руке — тинь, тинь, тинь. Ветер дохнул еще раз, и белое полотнище откинулось и запуталось в ветвях ивы.

    Женщина подняла голову, и ткань медленно сползла с ее головы, открывая длинные темные волосы. Аммару было знакомо ее лицо — пять лет назад отец отвел его в тайное хранилище и показал портрет матери. Юноша вернулся живым из своего первого боя — с победой. Отец сказал: «Ты теперь мужчина и имеешь право знать все». До Аммара доходили слухи, что халиф любил его мать любовью безумца, какой не пристало мужчине любить женщину. В безумии своем отец вызвал во дворец художника-самийа и попросил написать портрет любимой. Халиф хотел, чтобы лицо Текеш-ханум сопровождало его в дальних походах, — и преступил запрет Али: не изображать живых существ. Текеш-ханум умерла в родах, оставив безутешному супругу Аммара — и шелковый свиток в ладонь длиной, с которого она глядела как живая: большие карие глаза газели, волна темных волос, стекающих прядями на плечи и грудь. Люди шептались, что халиф положил нечестивое изображение в могилу Текеш-ханум. Но Аммар с того самого дня знал, что под могильной плитой лежит лишь тело матери — а сердце отца и ее лицо хранятся в подземном склепе среди рукописей язычников и опасных предметов силы.

    — Дитя мое, — Текеш улыбнулась и раскрыла руки. — Я рада, что смогла увидеть тебя. Мне горько было уйти, не услышав твоего первого крика.

    Она спустила ноги с носилок и пошла по неровному скользкому булыжнику. У самых ступеней женщина подскользнулась — бросившийся вперед Аммар успел подхватить ее за руку.

    Они опустились на верхнюю ступеньку — Текеш рассеянно водила рукой по резьбе на тяжелой каменной глыбе. Две Сестры — так звали эти парные монолиты, лежавшие у входа в масджид.

    — Сдается мне, ты совершаешь ошибку, дитя мое. Я бы не хотела, чтобы ты окончил свои дни, как твой отец.

    — Его убили? — ходили и такие слухи в народе.

    — Нет, — покачала головой женщина. — Но он хотел смерти. Он остался один, и жизнь тяготила его.

    В последние годы отца действительно окружала прозрачная стена одиночества, сквозь которую к нему уже никто не мог пробиться.

    — Он отдал все — ради власти. И лишь в конце жизненного пути понял, что обменялся дарами с Иблисом.

    Аммар ужаснулся:

    — О чем вы, матушка?..

    — Ни о чем таком, что можно положить в тайник, — покачала головой Текеш. — Умереть задолго до собственной смерти можно, не дотрагиваясь до проклятого золота или оружия. Власть убивает человека исподволь.

    Аммар не сумел выдержать ее взгляд и опустил глаза. Потом сжал зубы, зажмурился, глубоко вздохнул и выдохнул — заветное, чаемое бессонными ночами:

    — Я хочу знать то, о чем умалчивают все вокруг.

    — Когда лекари и повитухи сказали ему, что спасти можно либо жизнь роженицы, либо жизнь ребенка, он воскликнул: «Женщин у меня предостаточно, спасайте сына!». Для меня он построил мавзолей из мервского мрамора — и лишь с годами понял, что навещает его чаще, чем харим.

    — А что Муса аль-Мадини, мой дядя?.. — они уже поднялись и шли в каменной тени прохода.

    — Твой отец приказал убить его.

    — Это правда, что его убили прямо в михрабе, где он искал убежища?

    — Да, — Текеш наклонила голову. — И меня печалит, что ты не спрашиваешь о главном — была ли за ним вина?

    — Прости, мама, — Аммар сел на первую из четырех ступеней, ведущих к арке входа, и обхватил руками голову.

    Сероватая ткань савана мокла на бугристых камнях у его ног.

    — Так была?..

    — Нет, — покачала головой женщина. — Твой отец поверил напраслине. Старый Муса, хоть и приходился ему старшим братом, был смирным и безобидным человеком. Он никогда не искал власти. Обоих сыновей Мусы твой отец приказал казнить тоже по ложному навету — они вовсе не желали завладеть Хорасаном и отделиться.

    Аммар встряхнулся и поднялся на ноги.

    — Я хочу помолиться за тебя. Пойдем, — и Текеш протянула ему руку, кивая на распахнутые двери масджид.

    Аммар кивнул и сделал шаг назад.

    Именно это его и спасло — ибо он оступился и поскользнулся. С маху сев задом на холодный камень, Аммар зашипел от боли в копчике — и в ладони. В руку ему впились какие-то острые борозды — глянув вниз, он обнаружил, что припечатал ладонью резьбу на плите пола перед лестницей.

    Ошалело таращась на собственные пальцы, распластанные среди каменных завитков вязи, Аммар понял, что его задница расположилась прямо посередине Печати Али.

    Истошный крик петуха застал его уже на ступенях масджид. Крича: «Да будет благословенно имя Всевышнего и его посланца!», Аммар рванулся к дверям и захлопнул их за собой, повторяя Девяносто Девять имен. Впрочем, он едва ли дошел до второго десятка — съехав спиной по холодным створкам, Аммар ибн Амир сел на пол и потерял сознание.


    Ночь вторая


    …— Амма-ар! — голос самийа истекал ядом и насмешкой. — Ну же, неужели ты так и не выйдешь к нам?

    Кто такие «мы», Аммар даже не хотел представлять. Судя по звукам, за дверями клубилось иблис знает что. Впрочем, нерегиль прав. Нужно выйти наружу.

    Голос самийа хлестнул, зло и жестко:

    — Выходи, смертный наглец!

    Аммар толкнул двери и шагнул на порог.

    Гадина стояла у нижней ступени, нагло попирая Печать. Впрочем, на следующий шаг у твари не было ни сил, ни прав. Задрав бледную морду, нерегиль смотрел на халифа снизу вверх. Широко распахнутые глаза не отражали ничего, лицо тонуло в какой-то мерзкой переливающейся дымке, похожей на болотный огонь в тумане.

    За спиной самийа собралось все, что могло собраться. На стенах висели, уцепившись когтистыми лапами, диковинные твари с заглавных букв в книгах из собрания Яхьи. В самом проходе скакали одноногие рогатые уродцы, за ними носились маленькие всадники в белых чалмах. Ну конечно, миниатюры из Шамахи, правоверный сражается с порождениями иблиса за любовь Всевышнего. Под копытцами лошадок ползали, посверкивая в лунном свете чешуйками, сколопендры и змеи явно ядовитого вида. Две рыбы на тонких ножках играли в чехарду прямо под Старой Ивой. С каких страниц соскочили эти порождения больного разума, Аммар не помнил.

    — Аммар, у твоего отца было две жены и штук пять наложниц, не считая рабынь, которыми он занимался между шербетом и докладом вазира. А ты — единственный сын? Поверить не могу, — нерегиль погрозил ему длинным белым пальцем.

    Руки у него тоже светились противным кладбищенским светом гнилушки.

    — Где твои братья? — вкрадчиво осведомился самийа.

    — Ты мне не откроешь ничего нового, — мрачно ответил Аммар, хорошо усвоивший уроки прошлой ночи. — Одни мои двоюродные братья погибли в бою, другие были казнены по ложному навету.

    — Любовь отца к сыну может принимать самые причудливые формы, — исчадие ада расплылось в улыбке. — Старика Амира не устраивала даже не воплощенная в намерения мысль об угрозе с их стороны. Ты ведь присутствовал при том, как твоему дяде Мусе принесли голову его сына Абд-аль-Азиза?

    Аммар присутствовал. Старик вышел из задних рядов, приблизился к трону, отдал отцу церемониальный поклон и попросил дозволения забрать голову сына. После милостивого кивка халифа он положил голову Абд-аль-Азиза на край рубашки и несколько раз обернул ее тканью. Рубашка сползла с одного плеча, обнажив дряблую морщинистую кожу плеча. Из сострадания Хусейн ибн Сахим сказал: «О сын Нусейра! Позволь мне помочь тебе!» И накинул на плечи старика плащ. Люди шептались, что за Хусейном не было другой вины, кроме этой. Его и второго сына Мусы, Абд-ар-Рахмана, казнили вместе на одном помосте.

    — А где твои младшие единокровные братья? — самийа ядовито улыбнулся.

    — Они умерли естественной смертью, — вскинулся Аммар.

    — Да ну, — между бледных губ, казалось, вот-вот покажется раздвоенный змеиный язык.

    И нерегиль пошевелил пальцами поднятой руки.

    Из них засочилась белесая дымка. В этом тумане халиф аш-Шарийа увидел горный склон, на склоне замок, под стенами речку с перекатами камней. На стене замка что-то блеснуло. Приглядевшись, Аммар увидел двух прогуливающихся вдоль зубцов малышей в нарядной одежде голубого царственного шелка. За ними вереницей поспешали няньки в расшитых золотом платках и золотистых хиджабах. Дети держались за руки, женщины смеялись и переговаривались, перекидывались апельсинами и орехами. Вдруг у одной из башен процессия остановилась — между зубцов показались мужчины. Видимо, они поднялись по лестнице с внутренней стороны стены. Женщины смешались и начали оглядываться — за их спинами на стене тоже замелькали шлемы и острия копий.

    Несчастных поднимали на копья и сбрасывали вниз, на камни обрыва и в реку. Кто-то упал во внутренний двор. Малышей подхватили за руки и за ноги и перекинули через каменный парапет. Тело одного из них долго билось между камнями внизу, застряв на перекате — наконец голубой кафтанчик смыло вниз по течению. На обрыве под стеной ветер трепал обрывок золотистого шелка. Еще через некоторое время вниз со стены полетели тела тех, кто упал во двор — кто-то еще был жив и дергался, бился и мотал головой. Им заматывали головы окровавленными платками и сбрасывали, раскачав за руки и за ноги.

    А потом река снова потекла серебристо-зеленым. И даже шелковый лоскут унесло ветром и утопило между порогами. Стена замка оставалась безлюдной. Где-то в пустом небе кричал ястреб.

    — Мне сказали, что они утонули, — хрипло выдавил Аммар.

    — Вместе с няньками и мамками? — ласково поинтересовался нерегиль. — Ах, прости… про рабынь ты спросить забыл… или не захотел, а, Аммар?!

    Последние слова самийа выкрикнул. Аммар отшатнулся, закрывая лицо руками, и отступил. Нерегиль шагнул вперед.

    — Признайся, наследный принц, ты ведь обрадовался, а?

    Аммар замотал головой.

    — Ты обрадовался! — рявкнул самийа. — Ты обрадовался, потому что подслушал разговор братьев твоей матери — а они сговаривались убить малышей.

    — Я ничего не слышал! — выкрикнул Аммар.

    И отступил еще на шаг. Самийа поднялся вверх на ступень.

    — Лжешь! — хлестнуло в ответ. — Лжешь! Не смей мне лгать! Ты слышал достаточно, чтобы подозревать и сказать об этом отцу. Но ты — промолчал. Ты побоялся, что отец откроет следствие и прикажет казнить тебя вместе с дядюшками по матери — потому что Амир любил своих младших. «Мои последыши, мое утешение в старости», — так он говорил? Сначала утешение, а потом, глядишь, и наследники, правда? А ты так боялся, так боялся оказаться лишним, верно я говорю?

    Аммар пошатнулся и качнулся назад. Нерегиль шагнул вверх.

    — И тебе полегчало на душе, когда сказали, что мальчики сбежали от прислужниц на речку и утонули. Ах да, я вспомнил вместо тебя: негодных рабынь побили камнями — как удобно, правда? А еще удобнее то, что матери обоих мальчиков удавились в тот же вечер, как получили известие об их смерти. И ты — ничего — не спросил.

    Халиф аш-Шарийа кивнул и отступил. Самийа сделал еще один шаг вверх.

    — Вы хотите избавиться от напастей с моей помощью? Не выйдет! Нет ничего омерзительнее в глазах Единого, чем лицемерие и фальшивая праведность. Сколько раз вы молитесь на дню? И сколько раз убиваете? Единый покарает тебя и весь твой род за преступления, которые вы совершаете, прикрываясь его Именем!

    Аммар пошатнулся и ухватился рукой за холодную бронзу дверной петли. Самийа поднялся на последнюю ступень и встал с ним лицом к лицу.

    — На вас уже идет страшная напасть из степей, и никто и ничто вам не поможет! Вас смоет, и никакие ухищрения не помогут вам! Лицемеры!

    Ледяные, ненавидящие глаза.

    Аммар прошептал: «Я виноват, горе мне».

    Над ним каркнула ворона, и на щеку тут же шлепнулось что-то холодное и влажное, как здоровенная сопля. «Тьфу ты, пропасть», сказал себе Аммар и мазнул по гадости рукавом.

    Во дворе покинутого дома Яхьи пронзительно заорал петух. Хлопанье крыльев и суетливое квохтанье эхом заметалось между стенами. Аммар опустил взгляд и увидел у себя под ногами разделенный на три части каменный резной круг.

    — Ты не пройдешь.

    Аммар нашел в себе силы посмотреть в лицо тому, кто стоял по другую сторону Печати Али.

    — Ты не пройдешь, во имя Всевышнего, милостивого, милосердного.


    Ночь третья


    …Все-таки странно, о какой чуши может думать временами человек. Сейчас Аммар, сидя на ступеньках под каменным столом для Книги Али, задавался вопросом: откуда самийа раздобыл флейту?

    Дудочка насвистывала что-то убаюкивающее и грустное — как колыбельная нежеланному ребенку. Спи, малютка, закрой глазки, не проснешься ты с утра, я сложу тебе в могилку дудочку из серебра; не ходи ты больше к маме, оставайся за окном, нет у мамы больше ляли, утащило ветерком.

    Вздыхающая мелодия словно бы водила пальчиком вдоль спинного хребта, посылая по коже мурашки. Ааххх, шепнули тростники напоследок, — и флейта умолкла.

    Перед закрытыми дверями стояла плошка с маслом. Фитилек задиристо торчал вверх, огонек прыгал в блюдце света. Аммар пошевелился, и вместе с ним задвигалась его тень на бронзовых створках.

    Петли скрипнули, в раздвинувшуюся щель просунулась бледная светящаяся рука и начала нашаривать задвинутый засов. Пока цепкие пальцы нащупывали скобы и подталкивали неподатливую деревяшку, Аммар успел рассмотреть оголившееся под съехавшим рукавом запястье. Оно и вправду было располосовано побледневшими, но еще розовыми, как крысиный хвост, шрамами. Причем изрезано оно было и вдоль, и поперек. Яхья рассказывал, что сначала нерегиль вскрыл вены неправильно и почем зря раскромсал сухожилия. Зато в следующий раз самийа сделал все по науке. Даже нашел подходящую мелкую заводь с теплой водичкой. Астроном говорил, что хватились они его слишком поздно: вокруг уже все плавало в кровище. Еще Яхья говорил, что выжить нерегиль не мог — из черного недельного беспамятства его кто-то вытолкнул. Впрочем, почему «кто-то»? Самийа метался в бреду и закрывал руками лицо, пытаясь скрыться от взгляда, который жег сквозь ладони, заставляя шептать несвязные оправдания. Очнувшись, нерегиль сказал Яхье, что у ангела смерти на лице нет глаз — он смотрит крыльями, и глаз на них десятки. Потом две недели молчал. Шел, не глядя по сторонам, время от времени спотыкаясь и шлепаясь в дорожную пыль, — но не позволял к себе прикоснуться.

    Засов заскрежетал. Белые длинные пальцы поддели его, и деревяшка с грохотом упала на пол. Створки натужно заскрипели и разошлись, цепляя неровный камень порога. Между ними, уцепившись за дверные кольца руками, как нетопырь лапами, повис нерегиль. Паскудно улыбнувшись сидящему Аммару, тварь уставилась на то, что лежало на каменном возвышении.

    Полированные ручки свитка с Договором отблескивали в свете масляной лампы.

    Аммар потеребил кисточку шнура печати и ехидно поинтересовался:

    — Ну что? Хочется да колется?

    За спиной у нерегиля висела желтая луна величиной с айву. Самийа отбрасывал взлохмаченную длинную тень — спутанная всклокоченная грива колыхалась в любопытном верчении головы. Гадина с интересом осматривала внутренность масджид. Налюбопытствовавшись, самийа снова уставился на развернутый на камне Договор. Ну-ну, что ты придумал на этот раз, давай поглядим.

    — К тебе гости, Аммар.

    В темноте у ступеней масджид что-то стояло. Приглядевшись, Аммар узнал треугольные очертания паланкина.

    Боковая циновка откинулась, изнутри кто-то выглянул. Аммару показалось, что профиль был женским.

    Оказалось, он угадал. Женщина словно вытекла наружу и медленно поднялась на ноги. Потом развернулась лицом к масджид и пошла вверх по ступеням. Когда ее лицо показалось над порогом, Аммар уже знал, кто это будет.

    — Зачем ты это сделал, любимый? Зачем ты отослал меня?

    Нерегиль посторонился, пропуская ее в дверной проем. Наглухо замотанная в покрывало фигура заколебалась в желтом лунном свете. Женщина ломала руки и оглядывалась. Казалось, она нетвердо держится на ногах.

    Аммар поднялся и подошел к дверям.

    — Ты обещал, что пришлешь за мной не позднее осени…

    Ну здравствуй, Наиля.

    Аммар навещал ее в пригородной усадьбе, пользуясь попустительством прислужниц и управляющего. Ее братья вечно находились в отъезде — купцы всегда в отъезде. Когда оказалось, что Наиля ждет ребенка, Аммар задумался: а нужен ли ему сын от простолюдинки? Он слишком хорошо помнил, как плохо иметь единокровных братьев — и сколько из-за родства по отцу может пролиться крови. Его наследником будет сын от благородной женщины — и что ему делать со старшим братом от простой наложницы? И Аммар приказал отослать женщину подальше, в глухомань — и там продать кому-нибудь в харим. Наиля была красивой и ласковой, из нее получилась бы преданная и покладистая жена. И плодовитая к тому же — он занимался ей четыре месяца, и поди ж ты, она уже понесла. Он хотел как лучше: в конце концов, она была всего лишь дочерью купца и сестрой купца — место жены в хариме какого-нибудь толстосума ей было определено самими звездами, и то при самом благоприятном раскладе. Учитывая, что она уже потеряла девственность и носила ребенка. Впрочем, Наиле было не более семнадцати, и при взгляде на ее грудь любой мужчина ощутил бы огонь в чреслах.

    Ему доложили, что женщина поплакала, а потом утешилась. Ее продали? — поинтересовался он. Да, последовал ответ, она в хороших руках.

    Тень на пороге качнулась — послышался всхлип.

    — Почему ты не взял меня к себе, как обещал?

    — Разве ты не попала в хорошие руки? Мне сказали…

    — Ах да, тебе сказали… — ядовитый шепот нерегиля заползал в уши, как сколопендра. — Тебе не солгали, Аммар. Она действительно попала в хорошие руки — в руки Всевышнего.

    — Нет, — Аммар замотал головой, отступая.

    — Зачем ты не вступился за меня и не объявил о нас? — голос звучал странно, женщина пришепетывала и с трудом выговаривала слова.

    — Я… не…

    — О любимый, почему, почему… мои братья взяли меня у тех людей и отвезли в горы…

    Аммар попятился, а женщина, пошатываясь, перешагнула черту порога и вошла в масджид.

    — Что они с тобой сделали? — обреченно спросил он.

    — Они забросали ее камнями в колодце, — отозвался холодный голос самийа.

    В тот же миг в масджид стало светло, как днем. Женщина протянула к нему руки, и Аммар увидел, что ее рот разбит и в нем не хватает зубов, череп проломлен надо лбом, руки и ноги перебиты, а покрывало заляпано кровью. Наиля пошла к нему, протягивая грязные руки.

    Аммар уперся спиной в камень и понял, что это конец.

    — Всевышний, — прошептал он, — я недостоин. Я недостоин ни прощения, ни власти, ни жизни. Я червь и прах. Возьми мою жизнь, Всевышний, но спаси мой народ. Спаси его ради тех, кто не заслужил смерти под мечами джунгар. Если найдутся в аш-Шарийа десять праведных, ради десяти праведных помилуй нас, милостивый, милосердный.

    Лицо Наили приблизилось вплотную.

    — Поцелуй меня, о любимый, — прошептали синие губы.

    Петух заорал так, словно его хотели зарезать. Лицо женщины пошло волнами и лопнуло вспышкой.

    Квохтанье куриц заглушил вопль нерегиля.

    Аммара дернули за плечо и потянули куда-то в сторону и назад. Потом он увидел себя уже за каменным столом — свиток Договора разматывался вниз, буквы вязи начинали расчерчиваться тонкими линиями слепящего сияния. Строка за строкой, они загорались нездешним светом:

    «Я клянусь служить халифам аш-Шарийа преданно и верно, и, ежели понадобится, не щадя силы и жизни;

    Я клянусь не причинять вреда халифу аш-Шарийа ни словом, ни делом, ни замыслом, ни умыслом;

    Я клянусь не вступать в сговор против аш-Шарийа и не держать руки врагов аш-Шарийа;

    Я клянусь Престолом Всевышнего, что стану охранять Престол аш-Шарийа и народ этой земли, верующих и неверующих, ибо все твари дороги Всевышнему;

    И пусть халиф аш-Шарийа не потребует от меня службы против моей чести, и не сделает меня через свой приказ преступником перед заповедями Всевышнего;

    И ежели нарушу я эту клятву, да покарает меня Судия, а ежели исполню, то пусть повелитель верующих наградит меня щедрой наградой».

    Когда отзвучало последнее слово, Аммар понял, что клятву мерно зачитывал чей-то металлический высокий голос. Аураннец вышел у него из-за правого плеча и встал справа. По левую руку золотой статуей застыл лаонец.

    — Запечатывайте, — снова зазвенел железом голос, и Аммар увидел, что это говорит аураннский маг.

    Самийа хрипел и брыкался в чьих-то руках, но его подтащили ближе и прижали обе ладони к поверхности каменного стола. Из-под левой потекли струйки крови. Нерегиль пронзительно закричал и выгнулся, как от страшной боли.

    — Левую руку, — приказал аураннец. — Приложите к Договору его руку силы.

    Хрипы, крик. Темно-красные струйки потекли по пергаменту. Вдруг крики оборвались, нерегиль замолчал, слышалось только его трудное, загнанное дыхание.

    — Я, Илве, свидетельствую заключение Договора с этим самийа.

    — Я, Морврин-ап-Сеанах, свидетельствую заключение Договора с этим самийа.

    Аураннец, а потом лаонец подали кому-то ладонь: лезвие кинжала оставляло красные полосы, которые стали быстро набухать каплями. Приложив камни перстней к ранам, маги оставили кровавые оттиски на пергаменте по обе стороны от истекающей красным ладони нерегиля. Ее намертво прижали к свитку, но, похоже, самийа уже не мог сопротивляться и лишь бессильно висел в руках у стражников.

    — Теперь читай, — снова прозвенел голос мага.

    Аммар выдохнул и четко произнес:

    — Я, Аммар ибн Амир, халиф аш-Шарийа, свидетельствую заключение этого Договора и запечатываю его следующими Именами Всевышнего: Милостивый, Величайший, Миротворящий, Дарующий безопасность…

    И вот тогда нерегиль снова закричал. Закричал так, что люди, слышавшие его, не могли забыть услышанное до конца жизни и молились о том, чтобы ни они, ни их близкие никогда не испытали бы мучений, заставляющих живое существо исходить в таком крике.

    К тому времени, как Аммар произнес последнее, девяносто девятое Имя, нерегиль потерял голос и только хватал ртом воздух, как пойманная рыба. На пергамент опустилась Большая печать, раздавив сургучный оттиск с пропущенным внутри шнуром. Стражники отняли от свитка сведенную судорогой ладонь самийа.

    Взяв свиток Договора за обе ручки, Аммар смотал его и сделал знак стражникам отпустить нерегиля. Тот обвалился на пол, не издав ни стона, ни звука.

    — Отнесите это в сокровищницу, — приказал Аммар, перекладывая свиток на бархатную подушку. — Объявите, что этот день и два дня, последующих за этим днем, — дни праздника. Раздайте милостыню, и пусть все нуждающиеся придут к воротам дворца, чтобы получить еду и одежду. Наши уважаемые гости получат обещанную награду, и пусть никто не сможет упрекнуть меня в скупости, — оба мага благодарно склонили головы.

    Обойдя каменный стол, Аммар посмотрел себе под ноги.

    Самийа лежал на боку, не подавая никаких признаков жизни. Волосы, залепившие мокрое от крови и слез лицо, не шевелились дыханием. Намертво сжавшиеся в кулаки руки едва высовывались из рукавов грязной дорожной накидки.

    — Пусть… он… лежит здесь. Когда очнется, передайте ему мой приказ привести себя в порядок и присутствовать на пиру.

    Аммар перешагнул через скорчившееся тело и пошел к выходу из масджид. Двор перед его глазами заливало утреннее солнце.

    Столпившиеся во дворе люди стали опускаться на колени, кланялись, касаясь лбом земли. Отовсюду слышались слова благодарности Всевышнему — и почему-то плач. Аммар протер засыпанные песком бессонницы глаза и заметил Яхью — тот стоял на коленях прямо перед ступенями лестницы. Его старый наставник тоже плакал.

    — Поднимись, учитель, — Аммар протянул к нему руку. — И почему по твоим щекам текут слезы, ведь сейчас время радости?

    Астроном лишь покачал головой, продолжая глядеть ему в лицо.

    Дойдя до пруда под Старой Ивой, Аммар посмотрел на свое отражение в воде и понимающе кивнул. Его черные волосы девятнадцатилетнего юноши стали седыми, как у дряхлого старика.


    …Среди грохота бубнов и свиста флейт можно было разговаривать спокойно, не опасаясь быть подслушанными.

    — Откуда он узнал? Откуда нерегиль узнал все это?

    Яхья осуждающе покачал головой:

    — О мой повелитель, ты задаешь праздные вопросы. Какая польза тебе выйдет, если ты узнаешь ответ?

    — Я и так знаю ответ, — мрачно сказал Аммар и подлил себе еще вина. — «Он имеет право призвать любых союзников», — эти сумеречники мне сказали истинную правду. Вот только забыли упомянуть, что они и есть те самые союзники. Хорошо же они подготовились, все разузнали…

    — Они исполняли свой долг, и ты не вправе винить их, — мягко заметил старый астроном. — У аль-самийа свои законы, и это не законы людей. Мы попросили их помочь в этом деле — они и помогли, но так, как принято у них в Сумерках…

    К вечеру второго дня праздника у Аммара начала слегка кружиться голова — в обычные дни он не позволял себе одурманиваться вином. К тому же над дворцовыми садами плыл одуряющий аромат роз. В плещущей воде огромного, длинного, в двадцать локтей пруда отражались черные свечи кипарисов и огонь факелов и ламп.

    Поэтому он не сразу заметил, что в Павильоне лилий стало необычно тихо. Потом он увидел, что у края ковра стоит на коленях его доверенный невольник, Хисан.

    — Почему у тебя перекошено лицо, о Хисан? — пытаясь шутить, спросил Аммар.

    Шутка не удалась, а холодок, поселившийся под сердцем с самого рассвета, превратился в склизкую огромную жабу. Жаба толкалась в груди — Аммар понял, что самые нехорошие его предчувствия начинают сбываться.

    — Во Дворе Приемов гонец, о повелитель, — Хисан заплакал.

    И положил на ковер окровавленный грязный сверток из когда-то зеленого шелка. Аммар извлек оттуда свиток и углубился в чтение.

    Потом поднял голову и посмотрел на раба. Хисан был родом из Мерва. Если верить письму — и гонцу, ожидавшему смерти за дурные вести в нижнем дворе, — Мерва, жемчужины Хорасана, больше не было. Луну назад его взяли джунгары.

    — Где… он? — поинтересовался Аммар у командующего Левой гвардией.

    Сардар аль-Масуди ответил с низким поклоном:

    — Там, куда ты приказал его отвести после вчерашнего торжества, мой повелитель. В Алой башне.

    — Передайте ему мой приказ быть в Львином дворе до окончания этой стражи. Я собираю военный совет.

    Аммар помолчал и добавил:

    — И пусть Всевышний поможет ему оправдать мое доверие. Потому что если он не сумеет отбросить джунгар, клянусь четвертым Именем, именем Судии, — я повешу его на том, что осталось от стен Мерва, за ноги.

    -2-
    Жемчужина Хорасана

    …Шлепнувшись на подушку, Абд-аль-Барр, чиновник военного ведомства, поднял тучу пыли. Раскладывая перед собой принадлежности для письма и бумагу, он задумался о нерадивости смотрителя дворцовых покоев. А если треснуть по ковру, какая туча поднимется? Хорошо, что повелитель верных избрал местом сбора военного совета открытый свежему воздуху Львиный двор — над городом давно сомкнулась ночь, и прохлада позволила всем рассесться не во внутренних комнатах, а в самой галерее вокруг знаменитого фонтана.

    От размышлений Абд-аль-Барра отвлекли шум и перешептывания. Все, кто успел рассесться на коврах и подушках, смотрели в одну сторону.

    Между Хасаном ибн Ахмадом, командующим Правой гвардией, и Сардаром аль-Масуди, командующим Левой гвардией халифа, уселся некто еще не знакомый чиновнику. Абд-аль-Барр присмотрелся и понял, что видит источник недельного переполоха дворца и столицы — самийа, вывезенного из западных земель Яхьей ибн Саидом. Ничего особенного он не разглядел: самийа как самийа, в ведомствах посланий, хараджа и имений халифа сумеречные лица мелькали куда как часто.

    Вошел повелитель верующих, и все отдали земной поклон. Аммар ибн Амир сел лицом к востоку и подал знак начинать.

    Потом говорили, что халиф зря сохранил жизнь гонцу, принесшему известие о взятии Мерва. Впрочем, многие соглашались, что Аммар ибн Амир проявил великодушие и милосердие пред лицом Всевышнего.

    Гонец, пыльный и потный, в затрепанной накидке поверх кольчуги, рассказывал об ужасающем поражении и страшной осаде города. Джунгары пришли большой силой, двадцатитысячным войском. Впрочем, их передовой отряд насчитывал не более трех тысяч всадников. Разграбив усадьбы и замки в окрестностях города, джунгары взяли богатую добычу и множество пленных, и повернули назад…

    Абд-аль-Барр записывал речь гонца, и его перо резво бежало по бумаге в свете ламп.

    Потом случилось то, что случилось, и катиб [4], повидавший на своем веку многое и служивший уже второму халифу, сначала не поверил своим глазам.

    Чужеземный самийа хлопнул в ладоши и жестом прервал речь гонца. Воин, обращавшийся к халифу, застыл в ужасе и недоумении, так и оставшись стоять на коленях и с открытым ртом.

    — Я не понял, — на хорошем ашшари заявил сумеречник.

    Воистину, доставленное Яхьей существо явилось бедствием из бедствий и источником неурядиц. Тем временем наглое приобретение дома халифа продолжило, совершенно не стесняясь вздохов ужаса и обращенных на него уничтожающих взглядов:

    — Я ничего не понял и не могу слушать дальше, не получив ответов на свои вопросы.

    Повелитель, сохраняя спокойствие, вдруг спросил:

    — Как тебя зовут?

    Самийа пропел свое чужеземное имя. Все пожали плечами и переглянулись — чего сказал, разобрать было можно, да не особенно хотелось.

    — Тарик, — кивнул халиф. — Здесь тебя будут звать Тарик.

    Лицо самийа скривилось в кислой и злобной гримасе. Затем неверное порождение сумерек прошипело:

    — Если ты все равно хотел подарить меня собачьей кличкой, зачем просил назвать имя?

    Во дворе повисло страшное молчание. За куда меньшее проявление неуважения к халифу распинали на мосту через Тиджр.

    Повелитель правоверных, между тем, совершенно не изменился в лице и невозмутимо ответствовал:

    — Ты хотел спросить, Тарик? Спрашивай.

    Самийа посмотрел-посмотрел, потом пожал плечами и спросил:

    — Когда взяли город?

    Халиф обратился к гонцу:

    — Отвечай.

    — Луну назад… — растерянно ответил гонец, не понимая, кому отвечать, и если отвечать язычнику из Сумерек, то как к нему обращаться. — Луну назад, о мой повелитель, — гонец все-таки решил обратиться к халифу.

    — Отвечай ему, — халиф показал в сторону неподвижно сидевшего самийа. — Называй его «господин».

    Как это ни странно, существо из сумерек учтиво склонило голову в знак признательности.

    — Луну назад… господин, — гонец опасливо развернулся в сторону нового собеседника.

    — Почему мы узнаем о взятии крупного города только месяц спустя?

    — Может, потому, что у нас нет волшебных зеркал и птиц? — подал голос прославленный полководец Тахир ибн аль-Хусайн, и все засмеялись.

    Самийа, однако, не разделил всеобщего веселья:

    — А может, потому что у вас нет службы, которая бы доставляла известия и послания? Нет ничего проще, чем устроить почтовые станции в каждом крупном городе. И завести почтовых голубей для сокращения расстояний. Так можно доставить послание в пять дней — а не за месяц.

    Воистину, сегодняшний вечер обещал быть вечером чудес и необычных свершений. Абд-аль-Барр записал и эти дерзкие слова, размышляя, не отрубят ли ему руки и уши, — за то, что не отвалились сами от стыда. А ведь он мог сказаться больным…

    — И еще, — не унимался этот ужас ночи, — как так вышло, что враг подошел к городу, отстоящему на тридцать фарсахов от рубежей — если я могу верить вашей карте, конечно, — так вот, как так вышло, что двадцатитысячное войско врага перешло границу незамеченным?

    — Жителей Мерва предупредили о набеге, многие успели спрятаться за стенами, — растерянно ответил гонец.

    — Какие действия предприняли командующие гарнизонами пограничных крепостей? Где была разведка? Когда по степи идут двадцать тысяч всадников, это очень заметно, не правда ли? Почему жителей не предупредили заранее? Почему окрестности города кишели людьми?

    Во дворе наступило долгое молчание, только ветерок качал занавески и трещало пламя светильников.

    — Пограничных крепостей?… — отозвался наконец окончательно сбитый с толку гонец. — Каких… крепостей?

    Лицо самийа скривилось в непередаваемой гримасе презрения:

    — Я что, плохо говорю на ашшари? Я непонятно спрашиваю?

    — Мы высылаем в ничейные земли дозорных, — ответил наконец Сардар аль-Масуди.

    — Как выглядит ваша граница со степью? — резко спросил самийа.

    — Как полоса ничейной земли, — вмешался Тахир ибн аль-Хусайн. — Говорят, что раньше там тянулись пустыни и солончаки, но уже во времена моего деда эти земли зазеленели — и кочевники переправляются через них большой силой.

    — Понятно, — процедило исчадие ада и сделало гонцу знак продолжать.

    Явно сбитый с толку, бедняга продолжил:

    — Так вот, наместник вывел свой отряд из города и повел его против джунгар. А джунгары заманили его в ловушку: они сделали вид, что обратились в бегство, и бросили всю свою поклажу и всех своих женщин, и воины наместника стали заниматься брошенной добычей…

    И тут это бедствие из бедствий снова хлопнуло в ладоши:

    — Почтеннейший, я правильно вас понял: воины наместника, вместо того, чтобы продолжать преследование врага, остановились для грабежа и мародерства?

    — Это возмутительно! — крикнул кто-то из задних рядов, и все разом зашумели, узнав голос. Очередного издевательства не потерпел Хакам аль-Хатиби — видно, сердце старого воина переполнилось заслуженной обидой. — Луна не видывала подобных речей! «Грабеж»? «Мародерство»? Повелитель, кто этот бледномордый ублюдок, что ты позволяешь ему вести такие наглые речи?

    Самийа вскочил, на его плечах немедленно повисли оба командующих гвардией, кто-то в сердцах треснул кулаком по подушке — и собрание немедленно окуталось облаком пыли.

    — Молчать, о дети гиен и порождения шакалов! — рявкнул халиф и тоже ударил кулаком по ковру.

    Пыль окутала и его, все потонуло в проклятиях и чихании. Когда крики и пыль улеглись, повелитель верных сурово оглядел дерзкого сумеречника и сказал:

    — Ты хотел задать вопрос — и я позволил тебе сделать это! Но я не позволял тебе никого оскорблять!

    Они долго смотрели друг на друга, человек и самийа, тяжело дыша и взвешивая в уме колкие слова, как дротики. Наконец бледный, как сама смерть, сумеречник сказал:

    — Я понимаю так: если отдан приказ преследовать врага, то его следует исполнять. Все остальное — добыча в том числе — может подождать. Почему вы позволяете своим воинам отвлекаться на… дележ имущества?

    — Потому что это священное право воина! Имущество врага принадлежит победителю! Почему мы должны проходить мимо брошенного добра и щадить девственность пленниц?! — взревел старый Хакам под одобрительные возгласы.

    — Так они еще и с женщинами там успели поразвлечься? — зашипел самийа, подбираясь, как готовящаяся к броску кобра.

    Старый Хакам и на это дал бы достойный ответ, но повелитель верных дал всем знак замолчать и спросил сам:

    — Тарик, если воинам на походе запретить прикасаться к имуществу врага и к женщинам врага, то зачем они будут ходить в поход?

    — Затем, чтобы выполнить приказ военачальника, — сообщил самийа.

    Все начали было смеяться, но потом, глядя на халифа и сидящее перед ним существо, раздумали веселиться.

    — А зачем им выполнять приказ военачальника? Какая им от этого выгода? — когда все затихли, снова спросил повелитель верующих.

    — Никакой, — невозмутимо ответил самийа. — Воины сражаются не из-за выгоды и не из-за добычи. Это удел грабителей. Воин ищет чести и славы. Наградить храбрецов — дело благое. Но храбрость и доблесть нельзя купить обещанием дать развлечься с бабами в захваченном лагере.

    — Мы вернемся к этому вопросу, — медленно проговорил халиф.

    И гаркнул на гонца:

    — Продолжай, о ущербный разумом!

    Весь дрожа, бедняга завел свою повесть в третий раз, несомненно, молясь о благополучном завершении рассказа:

    — Так вот, наместник отдал приказ вернуться в город, но молодой Абу Бакр с двумя сотнями всадников воскликнул «Грязные собаки не уйдут от нас!», и бросился в погоню…

    Но молитвы гонца не были услышаны.

    — Что? Куда бросился? — ахнул самийа.

    — Ну а тут что не так? — мрачно спросил его сидевший рядом Хасан ибн Ахмад.

    — У этого Абу Бакра или как его там был приказ вернуться в город, — процедил сумеречник. — Или я плохо понимаю на аш-шари?! Он нарушил приказ, и ты еще спрашиваешь, «что не так»?! Его нужно повесить! В назидание другим придуркам!

    — Абу Бакр погиб, — печально сказал гонец. — Джунгары заманили его в засаду.

    — Вы уже несколько столетий имеете дело с кочевниками и до сих пор позволяете молодым Абу Бакрам попадаться в ловушку для глупых перепелов, — презрительно поморщился самийа.

    — Наместник не имел власти приказать Абу Бакру остановиться, — терпеливо стал объяснять чужаку очевидное Хасан ибн Ахмад. Видно, Всевышний одарил командующего Правой гвардией изрядным запасом терпения. — Абу Бакр — из рода Бени Умейа, он знатнее наместника Мерва, Бени Умейа держат земли к северу от Мерва и войска повелителя верных должны спрашивать разрешения на проход через их земли — ведь Бени Умейа ведут свой род от сына Али…

    — Я понял, — мрачно перебил командующего сумеречник.

    — Что ты понял? — спросил халиф.

    И самийа поднял глаза на повелителя правоверных и сказал:

    — У тебя не государство, а хлам, не армия, а сброд, и если ты хочешь моей помощи, то тебе придется дать мне право упорядочивать и упразднять все, что я сочту нужным. Раньше на вас налетал сброд, вооруженный хламом. Твои отряды были лучше снаряжены и могли дать отпор этой шелупони. Но, судя по донесению, которое привез этот человек, ваши нынешние противники умеют нападать строем и возвращаться в строй, действуют четко и согласно приказам. Если ты не противопоставишь им настоящую армию и настоящую власть, всадники из степи вас сметут.

    В ужасе все присутствующие ждали ответа повелителя. Многие уже придумывали, какой казни предложить подвергнуть дерзкую тварь. Халиф, меж тем, продолжал перебирать четки и смотреть на своего собеседника задумчиво и без тени гнева. Потом кивнул и сказал:

    — Действуй.

    * * *

    Из рассказов о деяниях правителей и хроник:

    «Рассказывают, что Тарик аль-Мансур и халиф Аммар ибн Амир долго не ладили. Однажды, сидя в собрании мужей, Тарик показывал, как надо укрепить южную границу, построив вдоль нее линию укреплений и поселений-рибатов:

    — Замки должны отстоять друг от друга так, чтобы огонь, зажженный в одном из них, был виден в другом, и так по цепочке они могли бы передать известие о набеге врага. И от границы до самой Мадинат-аль-Заура мы должны устроить стоянки барида [5] для гонцов и осведомителей, чтобы люди халифа могли брать там свежих верблюдов и лошадей и известия поступали бы в столицу в кратчайшие сроки.

    В ответ на это халиф Аммар ибн Амир сказал:

    — Не один десяток лет пройдет, прежде чем мы сможем сделать, как ты говоришь.

    А Тарик ответил:

    — Мне все равно, сколько времени вы, смертные, потратите на исполнение этого замысла. Двадцать, тридцать, сорок лет — для меня лишь мгновение между сменой весны и лета.

    Тогда халиф сказал:

    — Я бы тоже хотел увидеть свою землю устроенной и под надежной защитой. Но я смертен, и даже двадцать лет для меня — большой срок.

    Тарик ничего не ответил, а затем поклонился и принес свои извинения. С тех пор с людьми он говорил о времени как человек, не заглядывая далеко в будущее и безо всякого высокомерия».

    Ибн Кутыйа, «Книга усмирения пороков».
    * * *

    О том, что Мерв — вернее, то, что осталось от Мерва, — близко, стало понятно по виду дороги. В разбитых колеях ворочались арбы и тележки поменьше, ревели волы и ослы, квохтали в клетках куры и орали дети. Люди уходили из Хорасана на север, волоча за собой семьи, подгоняя скотину и в страхе оглядываясь назад — не идут ли джунгары.

    Впрочем, облако пыли над армией Аммара приводило их в не меньший ужас: феллахи с криками убегали с дороги в холмы и дичающие поля с несобранной пшеницей. Один вид белых султанов на шлемах всадников и блеск копий разгоняли толпу беженцев, как ястреб цыплячий выводок. В пыли когда-то оживленного древнего торгового пути оставались увечные и старики, потерявшиеся дети и брошенная поклажа. Ну и непроходимо глупые стада овец, которые следовало пережидать, как нудный дождь в сезон муссонов: кучерявый блеющий живой ковер перетекал с одной обочины на другую, а потом втягивался в рыже-серые впадины каменистых холмов.

    Поговаривали, что в Мервской долине и на плоскогорье Хисма стервятничают шайки работорговцев. Хватали тех, кто отстал, потерял родственников или, на свою беду, шел один. Рассказывали о вопиющем случае нападения на караван, везший харим купца, который бедняга вовремя успел отослать из города. После падения Мерва ехавшие под невеликой охраной женщины и дети остались без отца и родичей, и за тех, кто уходил из города на север, больше некому было вступиться. Их быстро прибрали к рукам люди из Басры. Родственники одной из жен, родом из Табука, долго потом пытались найти следы молодой женщины — но она, попав в руки перекупщиков, так и затерялась на забитых испуганными людьми дорогах и, видимо, уже рожала детей новому господину.

    Впрочем, участь молоденькой вдовы, перепроданной против воли и законов, вызывала зависть, а не сострадание. Когда джунгары взяли город, они вывели всех жителей, не разбирая пола, состояния и возраста, за стены. Кочевники отвели в сторону несколько сотен ремесленников и детей обоего пола — их потом угнали в рабство. Остальных мужчин, женщин и детей джунгары разделили между собой и перебили. Говорили, что погибло больше семидесяти тысяч человек, оросительные каналы и Мургаб текли красным. Трупы выстилали землю от горизонта до горизонта, и неба не стало видно из-за стервятников. Джунгары ушли, оставив в живых не более пяти сотен человек, по какой-то странной прихоти назначив наместником Зияда аль-Дина, племянника погибшего при штурме губернатора. Видимо, они сочли его достаточно тупым и безвредным, чтобы управляться со скотом, — так джунгары называли всех, кто не кочевал, как они, а обрабатывал землю. Зияд аль-Дин обязался платить дань хану Булгу. Поговаривали, что после ухода джунгар на развалины города потихоньку стал сползаться выживший в бойне народишко, и теперь в Мерве ютятся тысяч шесть обитателей.

    …Черные тучи в затянутом перистой дымкой небе оказались стаями птиц. Самая большая кружила над серым иззубренным венцом стен цитадели Мерва, еще пять — над предместьями. Множество стаек поменьше вилось над островками зелени на красно-коричневом платке равнины — видимо, над вырезанными усадьбами. Садовая, Плодоносная долина — так ее воспевали поэты. С холмов было видно, что птицы то опускаются к земле, то взлетают. И то и дело дерутся между собой.

    На подходе к городу выяснилось много нового. Оказалось, что за три месяца, прошедших со времени падения города, джунгары успели наведаться в Мерв еще раз. Это случилось две недели назад. К городу подошли кочевники, не участвовавшие в осаде и штурме, и потребовали от Зияда аль-Дина своей доли в убийствах жителей. Они перебили всех, кого сумели выловить на равнине, и подступили к городу. Говорили, что Зияд аль-Дин закрылся в полуразрушенной пожаром и предыдущим штурмом цитадели и отбивался до последнего. Но не отбился.


    Тарег стоял перед огромным каменным чаном-альхибом [6], в который рачительные земледельцы собирали дождевую воду. Широкие и длинные водоемы тянулись один за другим — они не давали полям засохнуть в жаркие летние месяцы, когда вода в оросительных каналах течет еле-еле. Шесть больших, на совесть врытых в землю чанов перед воротами Водомеров.

    Сейчас над ними не было видно неба из-за мух. Да и того, что в них еще лежало, тоже не было видно — по той же причине. Стервятники сорвались с водоемов на площади Водомеров тучей, оглушающей граем и хлопаньем крыльев. Мухи остались, продолжая занудно гудеть над подсохшими буро-красными заводями. Уровень… жидкости… в чанах упал — на стенах остались полосы, отмечающие более высокие степени наполненности кровью. Самый верхний уровень был отчерчен прямо под каменным парапетом альхиба. Впрочем, камни площади тоже пятнали бурые разводы — видимо, кровь переливалась и через край. Уцелевшие говорили, что джунгары связывали жителей, как верблюдов, за шею, по десять-двадцать человек, и бросали в чаны. Потом в ход шли стрелы, дротики, копья и ножи.

    Из тягучей густой жидкости виднелись спины, торчали руки и локти, в маслянистых лужах плавали длинные женские волосы. В соседнем чане лежавшие сверху трупы были сплошь детскими — распухшие младенцы плавали, как дохлые котята, трупы детей постарше все оказались сплошь расчлененными.

    Нерегиль снял шлем и склонил голову.

    — Засыпьте их, — приказал он молоденькому каиду, зачарованно таращившемуся вниз, в мушиное гудение.

    — Да, господин, — как во сне, ответил паренек и тоже снял шлем.

    — Саид, — нерегиль хлопнул в ладоши, выводя мальчишку из полуобморочного состояния. — Возьмите себе в помощь десяток Мухаммада и всех, кого найдете из местных жителей.

    — Да, господин, — ненамногим бодрее пробормотал юноша и отправился выполнять приказ.

    По булыжнику площади зацокали копыта. Аммар спешился у сумеречника за спиной и долго смотрел вниз.

    — Нравится? — с неожиданной ненавистью спросил человек. — Поделом нам, правда? Так ты кричал?

    — Это были пустые и глупые слова. К тому же я не знал, что здесь тоже есть……— далее последовало нечто непонятное — видимо, слово на родном языке нерегиля.

    — Кто?..

    — Нелюди. Твари, похожие на людей, но не люди. Их единственная радость — смерть и мучения других живых существ. Любопытно, что размножаются они тоже как люди…

    — Это джунгары, — устало проговорил человек. — Кочевники как кочевники. Желтолицые, круглоголовые, с косыми узенькими глазками, низенькие, вонючие и кривоногие. Это люди, Тарик.

    — Я такое уже видел, Аммар, — твердо сказал нерегиль. — Много раз. Там, на западе. Именно так они и выглядят. И это — не люди.


    Им пришлось потрудиться, чтобы найти место для ставки и лагеря. Сначала пришлось рыть длинные глубокие рвы — чтобы из могил не вылез мор, обычно косящий тех, кто остается в живых после гибели города.

    Когда мертвые ушли к мертвым, пришлось обустраивать немногих живых. Из канав, из подвалов сожженных домов выползали, пошатываясь, люди и плелись к кострам — выпрашивать еду. Аммар мысленно благодарил Всевышнего, что пока может уделить этим несчастным хотя бы толику провизии. А также поблагодарил Всевышнего за то, что выживших при втором штурме Мерва осталось так мало, что ему не пришлось никому отказывать. Пока.

    На сегодняшнем военном совете предстояло решить, как поступить дальше. Хасан ибн Ахмад и Тахир ибн аль-Хусайн стояли за то, чтобы оставить в Мерве гарнизон и наместника, а затем пройти к Фейсале, дрожащей в ожидании возможного набега. Укрепить тамошний гарнизон. А потом так же поступить с Хатибой и Беникассимом. Если джунгары сунутся еще раз, мы будем наготове, — многим этот план казался и разумным, и осторожным. В конце концов, джунгары пришли с силой двадцати тысяч конных. В войске Аммара, спешно собранном из отрядов гвардейцев, не было и пяти тысяч копий. Новый набег — да не попустит этого Всевышний! — следовало переждать под защитой надежных стен Фейсалы или Хатибы.

    …Во внутреннем дворе уцелевшей от огня и расчищенной от трупов прежних обитателей усадьбы уже собрались все военачальники. Повелитель, впрочем, еще не выходил. Кто-то сказал, что халиф ждет каких-то известий от самийа. Сумеречника нигде не было видно. Потом прибежал мальчик-невольник и передал всем волю повелителя: сейчас подадут вино и напитки, всем ждать и не расходиться. Мальчишку засыпали вопросами, и тот с гордостью доверенного раба признался: самийа понесло в город. Он что-то там ищет. И все теперь должны ждать, что же он там, среди окоченевших расклеванных трупов и крыс, найдет.


    …Саид оскользнулся и упал на четвереньки, как кошка. Оторвав от пола ладони в перчатках, юноша боязливо их осмотрел: никто не мог поручиться, чем именно был заляпан пол этой комнаты на втором этаже разоренного дома в предместье. Разрубленная дверь висела на одной петле, ставни окна болтались снаружи, как вывернутые в суставах руки — Саид уже знал, почему. На изразцовой плитке внутреннего дворика лежали трупы трех женщин и двоих детей. Их поддели на копья и выкинули из окна. Они погибли еще в первую осаду — тела по летней жаре раздулись до безобразных размеров и уже давно лопнули, выпустив всю гнойную влагу.

    Юноша поднялся на ноги и огляделся. Самийа стоял в двух шагах от него, в опоясывающем галерею коридоре — на пороге другой комнаты. И на что-то смотрел. Затем тряхнул головой, поправил закрывавший нос и рот платок и вошел. Саид тоже поправил ткань платка у себя на носу и решил не отставать.

    Переступив порог комнаты, он понял, что зря это сделал. Надо было подождать снаружи. Но выбегать и тошниться в углу было стыдно — в конце концов, он каид гвардии халифа, к тому же не просто гвардии — корпуса южан.

    Комната оказалась хозяйской спальней — в ней стояло роскошное ложе на кипарисовых ножках. Шелковые простыни оливкового шелка, зеленое шелковое же покрывало, подбитое мехом норки, — все было сбито и смято. Среди вороха переливающихся тканей лежало тело девушки. Вот она умерла, похоже, недавно. Возможно, несчастная пыталась пережить второй набег, спрятавшись в уже разоренном доме, — видно, надеялась, что в разграбленное жилище джунгары не войдут. Во всяком случае, та одежда, которая на ней оставалась, была одеждой бедной крестьянки — некрашеное полотно головного платка, грубая рубаха, юбка — впрочем, юбки на ней как раз не было. Платок был, а юбки не было. Видимо, ее насиловали долго и не по одному разу — даже у разлагающегося трупа видны были потеки крови между ногами. Потом ей вспороли грудную клетку и вырвали сердце. Говорили, что джунгары любили этим заниматься на спор — у кого ловчее получится, и сколько раз отрезанное от артерий сердце сократится в руке. Оказывается, джунгары умели считать.

    Самийа опустился на колени рядом с телом и взял в руки свесившуюся с кровати черно-фиолетовую кисть. Рука девушки была сжата в кулак. Приглядевшись, Саид заметил, что в кулаке что-то зажато. Сумеречник что-то зашептал, платок у него на губах зашевелился — и скрюченные в мертвой хватке пальцы разжались. На пол со стуком упал какой-то предмет. Саид понял, что это такое, и облегченно вздохнул — они нашли, что хотели, в мертвом городе среди мертвецов.


    …— Это называется пайцза, — сообщил паренек-толмач.

    Аммар про себя подивился и даже позавидовал мальчишке — не каждый сумел бы пережить то, через что довелось пройти этому одиннадцатилетке. И уж точно не каждый бы сумел сохранить после всего пережитого беззаботный и веселый нрав.

    Пять лет назад Ханида — так звали мальчика — вместе с матерью увели в рабство джунгары. Мать, не выдержав тяжелой работы и суровой степной зимы, умерла через год плена. А Ханид выжил. Повезло. Потом ему повезло еще больше — мимо стоянки джунгар проходил караван купцов, а год был голодный. Хозяин юрты решил, что зарезать Ханида на мясо будет не так выгодно, как продать, — и уступил мальчика купцам за мешочек соли. Так Ханид вернулся в аш-Шарийа, пусть рабом, но вернулся. Потом ему снова повезло! Как-то купец пришел с ним к кади Беникассима по своим делам, а кади поинтересовался, по какому праву ханьский купец удерживает в рабстве свободнорожденного верующего ашшарита. Так Ханид получил свободу — а теперь и место при войске.

    — Пайцза — это как наше письмо-фирман с печатью, — резво трещал паренек. — Это пайцза десятника, видите, медная!

    — Я понял, — кивнул Аммар и, вспомнив про обстоятельства, при которых Тарик нашел… предмет, не смог избавиться от мысли: значит, их было по крайней мере десятеро.

    Парнишка тем временем, разинув рот, вытаращился на самийа. Да, на наших южных границах сумеречников почитай что и не увидишь. Нерегиль, кстати, на разинутый рот пацана не обращал ровно никакого внимания.

    — Что ты хочешь с этим делать? — поинтересовался Аммар.

    Тарик очень странно улыбнулся:

    — Больше всего я опасался, что владелец пайцзы мертв. У джунгар жесткая дисциплина, за утерю значка его могли и казнить. Но наш любитель плотских наслаждений жив. И я узнаю, где он сейчас. И где сейчас его семья. Я все узнаю.

    Последние слова самийа произнес так, что Аммар понял: это никакая не улыбка. Лицо Тарика сводит гримаса холодного, страшного, едва сдерживаемого гнева.

    — Зачем нам это? Зачем нам грязная юрта одного джунгара?

    — Затем, что рядом с нашим другом могут оказаться и все остальные герои осады Мерва. Я хочу знать, где они кочуют.

    — Так, — Аммар начал понимать, что к чему, и это его скорее пугало, чем устраивало. — Ты что же, хочешь перейти через ничейные земли и напасть на джунгар в их степях?

    — Да, а что?

    — Ты с ума сошел! Так никто никогда не делал!

    Самийа ничего не ответил, а занялся тем, что начерпал в умывальный таз воды из почти пересохшего фонтанчика — джунгары разрушили плотину Мургаба, и вода больше не поступала по арыкам в усадьбы Долины. Затем сумеречник бросил в таз медный кругляшик пайцзы.

    Послеполуденное солнце бликами заходило в крошечных волнах на поверхности воды. В подсохшем, но еще живом саду оглушительно трещали цикады. На беленую ограду сада присела горлица и сказала свое «угу-гу, угу-гу». Из-за дверей во внутренние комнаты дома доносились голоса военачальников, покорно ждавших выхода повелителя верных.

    — Смотри, — широко раскрывая глаза, прошептал Тарик, и серые полосы отражений взбаламученной воды зазмеились по бледному лицу.

    Вода сверкнула и раскрылась зеленым ковром степи. Среди холмов белыми пупырышками виднелись юрты, там и сям паслись маленькие мохнатые джунгарские лошадки.

    — Ну просто идиллия какая-то, — хищно усмехнулся нерегиль.

    — Ну и как ты поймешь, где они кочуют? — взорвался Аммар. — Там, за ничейной землей, фарсахи и фарсахи зеленых холмов — и одинаковые юрты этих вонючих джунгар!

    — У меня есть проводник, — очень серьезно, без тени насмешки, ответил самийа.

    — Вот он вот, что ли? — Аммар кивнул на Ханида, ошалело наблюдавшего за тем, как халиф всех правоверных и нечеловеческое существо решают судьбы тысяч людей.

    — Нет, — неожиданно расхохотался нерегиль, — не он!

    В небе крикнул ястреб. Через мгновение огромный взъерошенный перепелятник спикировал Тарику на кожаный наруч.

    — Я зову его Митрион. Он будет помогать нам, потому что эти твари сожгли его гнездо на стенах. И подстрелили подругу.

    Сказать, что Аммар удивился, значило ничего не сказать. Аммар честно признался себе, что на этот раз он просто обалдел.

    — Тарик. Ты хочешь, чтобы мы сейчас вышли к моим военачальникам, и я бы им сказал, что мы отправляемся в рейд по степным кочевьям джунгар, потому что только что в умывальном тазу я увидел стоянку одного из побывавших в Мерве ублюдков, а дорогу к победе нам будет показывать твой знакомый ястреб, у которого к джунгарам личные семейные счеты?

    — Да, а что?..


    Как Аммар и опасался, безмятежность нерегиля в отношении похода в степи разделили не все. По правде говоря, ее не разделил вообще никто.

    Пока каиды вскакивали на ноги и, размахивая руками, поносили безумие самийа, Тарик забавлялся с ястребом, не давая ему ущипнуть клювом палец. Когда все высказались, нерегиль пересадил птицу на деревянную резную балюстраду вокруг жухлого цветника, и обратился ко всем присутствующим:

    — Почтеннейшие! Единственный способ показать противнику, что его действия не останутся безнаказанными, — это перенести войну на его землю. Удерживая пограничные города, мы не осаждаем Большую Степь — это Большая Степь держит нас в осаде, уж поверьте моему горькому опыту, — тут нерегиль странно поморщился и закашлялся. — Если мы хотим защитить Хорасан, мы должны сделать две вещи. Первая — провести сейчас карательную экспедицию и уничтожить ирчи, которые с оружием в руках пришли на эту землю. Желательно с семьями — эти твари имеют удивительные способности к размножению. Наш рейд должен быть быстрым и… удачным. Он должен внушить тварям мысль — возмездие неотвратимо.

    Тарик обвел взглядом слушателей и кивнул сам себе:

    — Вторая задача — проводить такие рейды регулярно. Этих… существ… необходимо… прореживать. Мы должны где-то раз в три года выходить в степь и уничтожать их кочевья, не давая им подняться с колен. Они должны усвоить мысль: за ничейной землей их ждут только смерть и огонь, потому что только смерть и огонь приходят из-за ничейной земли в степи. И тогда никому, даже самому отчаянному смельчаку, не придет в голову даже тень мысли перейти границу и ступить на землю аш-Шарийа. А если вдруг придет, то он очень быстро ее прогонит, — потому что к этому времени подоспеет очередная конная сотня и начнет выкашивать его кочевье.

    Ястреб затоптался на балюстраде и захлопал крыльями. В истоме раннего вечера звенели цикады. Тарик еще раз окинул взглядом собрание и перешел к завершающей части своей речи:

    — Я понимаю, что предложенный мною план может кому-то показаться безрассудным — но лишь на первый взгляд. Однако же если кому-то мои доводы представляются неубедительными, я готов уступить: в поход на улус хана Булга я зову с собой лишь тех, кто желает отправиться туда по доброй воле. Возможно, когда я привезу голову этого достойного воина на пике, мнение неприсоединившихся изменится. Вопросы, почтеннейшие?..

    — Я бы хотел узнать вот что, — покрутил ус Тахир ибн аль-Хусайн. — Считаете ли вы, уважаемый, необходимым захват пленных? Не в этом походе, разумеется, а в дальнейшем?

    Тарик подумал и сказал:

    — Мой опыт общения с ирчи убеждает меня в том, что ирчи хороши только в мертвом виде. Впрочем, я допускаю мысль, что в Большой Степи могут обитать и размножаться другие племена, более похожие на человеческие. Если мы встретим там тех, кто может сойти за человека, что ж — я думаю, мы сможем найти им применение. Почтеннейшие, дороги аш-Шарийа находятся в ужасном состоянии. Пленные кочевники вполне могут быть использованы при строительстве мостов и прокладывании дорог. В общем же и целом я полагаю, что население Большой Степи необходимо… упразднить.


    Из рассказов о славных деяниях и хроник:

    «Рассказывают, что в свой первый поход Тарик аль-Мансур выступил с четырьмя тысячами конных воинов. Враги же значительно превосходили войско Тарика в числе, и многие полагали, что аль-Мансур действует безрассудно. Вот почему перед началом похода все военачальники приступили к Тарику со словами: „Делай что хочешь, о сын Сумерек, но повелитель верующих не должен идти с тобой на верную смерть!“. А халиф Аммар ибн Амир уже сделал свою саблю острой и выставил перед шатром щит в знак готовности выступить в поход. И Тарик сказал: „Удержите его“. Но военачальники смешались и молчали. Тогда Тарик понял, что они опасаются гнева своего повелителя, и сказал: „Во имя Сумерек, я удержу его“. И Тарик наслал на халифа волшебный сон, и когда пришло время выступать, запретил трубить в трубы, дабы сон не слетел с Аммара ибн Амира. Так и вышло, что халиф верных не выступил с войском, а остался с тысячью преданных воинов у стен города.

    Когда же Тарик вернулся из похода, он не нашел милости в глазах халифа, ибо хитрость с волшебным сном вызвала гнев Аммара ибн Амира. И повелитель верующих сказал:

    — Во имя Всевышнего, кто измыслил эту уловку? Ты или мои полководцы?

    — Я, — ответил Тарик.

    — Ты заслуживаешь самой суровой кары, — сказал тогда Аммар ибн Амир. — Ты дважды провинился передо мной. Ты лишил меня славы победы, а сейчас прибавил к этому проступку еще и ложь. Ведь мне известно, что это Тахир ибн аль-Хусайн, молочный брат моего отца, просил удержать меня от похода. Что скажешь?

    И Тарик сказал:

    — Сюда идут джунгары всей своей силой.

    — Воистину моя слава выступила мне навстречу! — воскликнул Аммар ибн Амир. — За эту добрую весть я прощаю тебя».

    Ибн Бассайн, «Драгоценные ожерелья».

    «Рассказывают, что когда воины Тарика увидели стан джунгар, их сердца объял страх. Они приступили к Тарику со словами:

    — Господин! В долине горят десятки тысяч костров, и вражеский лагерь подобен небу в бесчисленных огнях звезд! Как мы одолеем врага, когда нас так мало?

    Тарик же сказал:

    — О люди! Куда бежать? За спиной у нас пустоши ничейной земли, а враг перед лицом. Клянусь Сумерками, не остается ничего, кроме как быть стойкими и отважными. Воистину, бесстрашие и стойкость непобедимы, они — два славных воина, которым повсюду и всегда дарована победа, ибо бесстрашного не испугает малочисленность, а стойкому не грозят бегство и поражение. А вот если войско велико, то может в нем вспыхнуть смута или одолеть людей гордыня и леность. О люди, во всем следуйте за мной, — если я нападу, то и вы нападайте, если я встану, то и вы остановитесь, в битве войско должно действовать, как один человек. Не губите свою жизнь собственными руками, не разменивайте честь и величие на унижение и падение, не отказывайтесь от дарованной вам доли в мученичестве и геройской погибели, ибо, кто откажется, тот уронит себя в глазах всех верующих, и никто не помянет его завтра добрым словом. Я сам поведу вас в бой, а вы следуйте за мной, помня, что вам нельзя отклониться от выбранного пути.»

    Ибн аль-Хатыб, «Деяния великих мужей».

    Они напали, как и приказал самийа, на рассвете, когда сон всего крепче. Ни один дозорный не сумел предупредить джунгар о подкравшемся враге — ястребы Мерва выследили их всех до единого, и два десятка кочевников легли в высокую траву, пронзенные стрелами ашшаритов.

    Саид приказал своей полусотне наклонить луки с наложенными стрелами — вдоль строя шел человек с факелом в руке, поджигая пропитанную сырой нефтью паклю на наконечниках. Человек обогнул ряд его воинов, и зашагал вдоль второй линии конных лучников. Кони вскидывали головы и топтались, кося большими глазами на разгорающиеся огоньки. Похлопывая аль-Аксума по теплой шее, Саид оглянулся на холм, где стояли Тарик с Хасаном ибн Ахмадом. В сероватом рассветном небе свистнула, прочерчивая яркую дугу, одинокая зажженная стрела. Собрав повод в левую руку, Саид поднял правую и рявкнул:

    — Залп!..

    За его спиной то же самое выкрикнул Юсуф. Над их головами полетели горящие стрелы, выпущенной второй полусотней. Теперь снова пришел их черед:

    — Залп!..

    После тридцатого залпа — Тарик сказал: «Не нужно беречь стрелы, мы найдем их достаточно, когда окончится бой», — в лагере джунгар горели все юрты с южной стороны стойбища. От воплей мечущихся в огне людей волосы вставали дыбом. Среди пораженных стрелами и горящих на земле тел катались, бегали и пытались стряхнуть с себя пламя еще живые джунгары.

    Саид услышал в голове шелестящий голос самийа: «Не мучить, не калечить, не щадить. В атаку». В прозрачном воздухе степи, вторя мысленному приказу Тарика, разнесся голос трубы.

    — Вперед, во имя Всевышнего! — заорал Саид, высоко вскидывая длинное копье.

    И они подняли коней в галоп.

    …Джунгары, нужно отдать им должное, все-таки сумели построиться для встречной атаки. Полусотня Саида уже оставила копья и взялась за мечи, когда с обоих флангов раздались улюлюкающие вопли и посвистывание налетающих кочевников — и тяжелый топот слаженно бьющих в землю тысяч и тысяч копыт. Ответом мерзкому визгу стал мощный выкрик «Али!», и в бой вступили две тысячи Хасана ибн Ахмада.

    Джунгар, однако, было так много, и так была велика их мстительная ярость, что всадники Хасана не сумели их задержать. Кочевники прорвались обратно в лагерь. Бой барабанов подал сигнал отойти и перестроиться.

    Из дымного удушливого лабиринта пылающих юрт им удалось вырваться на удивление быстро. Небо уже совсем посветлело, но трава еще казалось серой. Кони плясали на истоптанной и взрытой земле, когда их осаживали и разворачивали. «В строй, в строй», гремели барабаны-таблы. Саид оглянулся на белое знамя Аббасидов над холмом, и вид длинного, извивающегося на ветру кольцами стяга вселил в него радость.

    Под золотистой дымкой розовеющего неба вспыхнули, затем погасли, а затем снова засверкали копья отряда резерва — колышась, конная тысяча приходила в движение.

    А в степи стояла пыль, в ней мельтешили высверками оружия бьющиеся конники. Поле боя заволокло настолько плотно, что Саид не мог понять, идет ли к джунгарам подкрепление, или грохот, крики и ржание лошадей поднимаются к небесам доблестными усилиями воинов Хасана ибн Ахмада.

    Потом Саид узнал, что из степи действительно шло еще несколько тысяч конных джунгар, и юноша задумался о мудрости Всевышнего: знай он об этом в то утро, возможно, его сердце охватило бы отчаяние.

    — Прощай, мученик! — несмотря на грохот и шум боя, его воины готовились к атаке согласно обычаю.

    Саид обменялся последним приветствием верующего с Галибом Крохой и потянул из ножен саиф. Хищное металлическое свиристение обнажаемого оружия послышалось со всех сторон — этот звук он различил бы среди сотен других. Юноша не сумел сдержать улыбку.

    Перед ними прорысил вестовой, размахивая рукой и крича:

    — Идем в бой вместе с резервным отрядом!

    Над холмами мерно, как на молитву, били барабаны, обещая белый виноград и свежую воду в зеленых садах Али.

    «В атаку» — спокойно и уверенно приказал у него в голове голос Тарика.

    — Али-и-иии!..

    Саид поддал шипами стремян в бока аль-Аксума. Конь вскинулся и рванул вперед так, словно хотел выбежать из-под седла.


    …— Он убил его! Убил хана Булга! — крикнул Галиб, показывая туда, где все равно ничего не видно было за плотной пылью.

    — Откуда ты знаешь? — изо всех сил заорал Саид и тут же закашлялся.

    Впрочем, джунгары покидали поле боя, бросали поединки и разворачивались в степь. Над головами кричали ястребы. Птиц не было видно в пыли — пока они не пикировали вниз и не вцеплялись когтями в лица кочевников. Джунгары орали как резаные и глупо размахивали руками.

    В той стороне, куда показывал Галиб, заорали еще сильнее. Налетел порыв ветра и погнал пылищу прочь. В желто-сером мареве Саид увидел, наконец, силуэты всадников. А когда пригляделся, то не поверил собственным глазам. Впрочем, ему приходилось видеть, как много может сделать хороший, прямой как стрела киблы, толайтольский клинок в умелой руке. И Саид, конечно, много раз видел, как убивают с одного удара. Но он ни разу не видел, чтобы убивали с одного удара всякий раз, когда наносили удар. Отмашка — труп. Отмашка — труп. Тарик рубился сплеча и очень быстро.

    — Да помилует нас Всевышний, — зачарованно прошептал Саид, глядя, как вокруг самийа снопами валятся джунгары.

    — Ааа! — в восторге заорали все, кто мог видеть бьющегося нерегиля. — Вперед, во имя Всевышнего! К стремени военачальника!

    Саида потом много расспрашивали: а правда? Неужели это возможно? И всякий раз Саид важно кивал и, засвидетельствовав свою честность перед Вечным Судьей, отвечал: чистая правда. Направо взмахнет — голова с плеч. Налево — из седла выбьет. И мы собрались у стремени Тарика и рубились до полудня, пока трупы врагов не покрыли степь на многие фарсахи вокруг, и трава не стала мокрой от крови, и наши кони не стали оскальзываться и падать. Нет, это не поэты придумали. Это так и было.

    Саид действительно упал, вместе с конем. Правда, аль-Аксум не поскользнулся — ну, тут важно не врать в главном, не правда ли? — а неудачно прыгнул через завал из конских и человеческих тел. Так они вместе и завалились — слава Милостивому, ничего не сломали, ни он, ни конь. Воистину, у повода этого самийа летела удача.

    Поднимая на ноги своего золотистого красавца, Саид осмотрелся. В схватке они вырвались на разнотравье, и пыль улеглась. Ускакавшие вперед воины придержали поводящих боками коней и остановились. За их спинами барабаны прогрохотали сигнал прекратить преследование и возвращаться.

    …Вернувшись, им пришлось еще навести порядок в разоренном джунгарском становище. Уцелевшие кочевники, большей частью женщины и дети, просили о милости. Тарик велел в милости отказать. Саид с остальными отправились подбирать стрелы, свои и джунгарские. Много времени это не заняло: когда солнце перешло на запад и присело над холмами, они уже набрали полные колчаны — и столько же запасных стрел. Впрочем, расстреливая уцелевших джунгар, они опять израсходовали весь запас, и им снова пришлось отправляться на поиски — а это было уже нелегко, потому что день клонился к вечеру и стало темнеть.

    Наконец, Тарик приказал залить все, что еще не сгорело, сырой нефтью и поджечь.

    Занимая свое место в походном строю, Саид обернулся. В темном вечернем небе колыхалось зарево пожара. Тарик черным силуэтом стоял над бушующим пламенем, из которого взлетали вверх искры, выстреливали головешки, доносились слабые человеческие вскрики и пронзительный визг раненых и недобитых лошадей.

    Пересев на запасных лошадей, они двинулись на север, к границе, не задерживаясь для отдыха — джунгары могли решиться на мщение. Когда на рассвете ашшариты вступили на ничейные земли, отсветы далекого пожара еще отражались на пепельных облаках. Утреннее небо сливалось со стелющейся травой бесконечной степи. Тарик проскакал назад, в хвост колонны. В строю передавали, что дозорные заметили джунгарских разведчиков. Впрочем, те и не скрывались — всадники в шапках-малахаях на низеньких лошаденках маячили в нескольких полетах стрелы на песчаном гребне. Тарик неспешно двинулся им навстречу — белую накидку развевало ветром, конь, серый сухопарый сиглави, мягко переступал в траве. Поглядев на призрачно-бледного всадника, джунгары развернулись и припустили обратно в степь.

    -3-
    Когти ястреба

    Оказалось, не так-то просто решить задачу: сколько дневных переходов понадобится четырем тысячам конников, чтобы пройти ничейные земли, а затем двадцать четыре ширванских фарсаха от ничейных земель до Мерва? Все считали, что от силы шесть. На третий день прискакали гонцы — с радостным известием. На шестой день в долине показался авангард войск, который вел Хасан ибн Ахмад. Их приняли за джунгар: облако пыли шло над ними, как грозовая туча, и люди с воплями метались среди полей, бросая мотыги и корзины. Даже когда ибн Ахмад развернул белое длинное знамя Аббасидов, феллахи продолжали голосить и молиться, простираясь в сторону киблы там, где их застало страшное зрелище надвигающегося войска.

    Оказалось, что самийа отстал на фарсах с сотней конных. Почему-то он решил допросить четырех пленных — единственных, кто уцелел из улуса хана Булга, — не в Мерве, а среди безлюдных пустошей плоскогорья Мухсин. Так что пику с головой хана Булга в военный лагерь повелителя верующих привез Хасан ибн Ахмад, а самийа прискакал — с почтительной поспешностью, так, что полы его джуббы развевал ветер — еще через два дня.

    Гнев Аммара успел остыть, а когда было получено известие о победе, и вовсе улетучился. К тому же ему не приходилось скучать: к Мерву подходили все новые и новые войска. Гвардия — одиннадцать тысяч воинов, к которым должны были добавиться четыре тысячи южан-ханаттани, ушедших с Тариком, — уже стояла отдельным, окруженным глубоким рвом и частоколом лагерем. Наместникам областей и краев также было приказано выслать войска и запасы провизии. Такие же приказы получили главы знатных родов: Амири, Курайши, Бану Худ, клан ибн Марнадиша, а также Бени Умейа. Всего ожидали собрать не менее сорока тысяч воинов. Теперь бирюзовый купол мавзолея Санджара, чудом уцелевшего чуда Мерва, из знака горя и поражения стал как камень бахт [7] для сердец верующих. Блеск его изразцов, видимый на расстоянии дневного перехода, радовал сердца и вселял надежду на победу.

    За пять дней до возвращения победителей в долину вступили войска Хайрана ибн Махсуда, наместника Саракусты, которые вел его сын, Зияд ибн Хайран. А еще за день до этого из столицы пришел большой караван, в котором ехали лучшие катибы двора халифа и его надим [8], Ибрахим аз-Зухри, искусный поэт и ученый собеседник. Наместник Саракусты прислал в подарок халифу двух рабынь, искусных в игре на лютне и на флейте, а Ибрахим аз-Зухри привез с собой несравненную Камар, слава которой распространялась по всему Хорасану. Говорили, что он купил знаменитую певицу у ее хозяина за пять тысяч динаров, — лишь бы доставить удовольствие Аммару и развлечь халифа среди тоскливых будней военного лагеря.

    Аммар, озадаченный нежданно открывшимся выбором, долго прикидывал, с чего начать, и в конце концов остановил свой выбор на Камар.


    Прошло три дня

    со времени прихода войск Саракусты


    Надим Ибрахим разместился — впрочем, как и все, кто прибывал в Мерв этой осенью — в одном из пустующих домов к западу от города.

    Аммар с четырьмя приближенными, среди которых был и его любимец, поэт и насмешник Абу-ль-Саиб Аль-Архами, вошел в комнату. Под стенами стояли два дивана с вытертой до ниток обивкой, и два колченогих табурета. Разместившись среди убогой мебели, все стали хихикать и переглядываться. Ибрахим пошел за певицей и долго не возвращался, и отпускаемые на его счет шутки становились все злее.

    Наконец в пыльную неприбранную комнату вошла женщина в выцветшем линялом платье когда-то желтого цвета. К тому же она была рыжей, а ноги ее были черны от грязи. Аль-Архами прошептал: «Черны глаза возлюбленной моей…», и все так и покатились со смеху. Женщина, однако, невозмутимо уселась в углу прямо на голые доски пола. Затем принялась настраивать лютню. Когда она взяла первый аккорд, все затихли — правда, кое-кому пришлось зажать себе рот рукавом, чтобы сдержать смех.

    Камар тронула струны и запела:

    — Завершилось время обмана! Где бы ты ни прятался, выйдет на свет твоя тайна…

    Когда она дошла до строк: «Мое сокровище — тайна, которая лучше клада; Бессмертием награждает пленительная ограда. Нельзя не убить мне тайны; живет она только в смерти, Как тот, кто пленен любовью: тоска для него — отрада», Аммар и аль-Архами, едва сдерживая крики восторга, повалились с диванов на пол. Аль-Архами сдернул с головы свой талейсан и натянул драное одеяло с дивана, а его друг ибн Маккари схватил корзину с бутылками оливкового масла и водрузил себе на макушку, руками продолжая отбивать такт. Бутылки разбились и в корзине, и на полу, масло текло по лицу и груди ибн Маккари, а он кричал, как торговки на базаре, от переполнявших его чувств, — не обращая внимания на Ибрахима аз-Зухри, который бегал вокруг и восклицал: «Мое масло! Мои бутылки! Мое масло!»

    Так певица Камар заняла свое место на пирах халифа Аммара ибн Амира, и слава ее распространилась по всем землям верующих.


    Прошло еще четыре дня


    …Сопроводительное послание, прилагаемое к дарам Хайрана ибн Махсуда, было составлено по всем правилам и написано изящным почерком насх с прекрасно выдержанными по размеру буквами алиф. Но, как уродливое пятно на белой верблюдице, все портила досадная ошибка, допущенная катибом: вместо «Неужели ты, да возвеличит тебя Всевышний, сорвал с меня покров своих милостей и лишил меня щедрот своей дружбы?» было написано «лишил меня щедротами своей дружбы». Аммар пришел в страшную ярость: стоило ли выбирать калам из лучшего басрийского тростника и выводить заглавные буквы почерком сульса, чтобы вот так опозориться и испортить дорогую хатибскую бумагу? И он написал наместнику Саракусты: «Что же ты шлешь мне послания с ошибками? Бичом убеди своего катиба в необходимости соблюдения правил».

    Свое ответное письмо Аммар отдал начальнику тайной стражи Исхаку ибн Хальдуну, которого только что назначил управляющим новым ведомством — диваном барида. Теперь в ведении хитрого и склонного к коварству ибн Хальдуна находились еще и почтовые станции — а также пересылаемые через них письма.

    «Посмотрим, через сколько дней Хайран выпорет своего катиба», с удовлетворением подумал Аммар. Ему самому было любопытно, насколько быстро получится обменяться письмами с далекой Саракустой.

    Так он подумал — и с не меньшим удовлетворением осмотрел обеих присланных женщин.

    Хайран почтительнейше уведомлял его о достоинствах каждой. Обе были купленными невольницами, которых берут не для потомства, а приближают к ложу ради наслаждения. Одной едва исполнилось восемнадцать, и ее привезли из Ханатты, — она утратила чистоту, зато была обучена всем премудростям любовного искусства. Аммару уже приходилось смотреть на бесстыжие и попирающие целомудрие книги ханаттани с рисунками и миниатюрами, от которых кружилась голова и восставало все, что могло восстать у мужчины. На этих изображениях не сразу можно было понять, сколько человек проделывают то, что происходит между мужчиной и женщиной, и кто из участвующих в забавах мужчина, а кто женщина, — настолько замысловатыми оказывались позы, в которых сплетались гибкие смуглые тела на рисунках.

    Хайран сообщал, что ханаттянка «искусна в игре на флейте — во всех смыслах, мой повелитель», и Аммар, сообразив, что имеется в виду, осмотрел женщину еще раз. Та выдержала взгляд с неподобающим женщине ее положения бесстыдством. Лицо ее было открыто как лицо рабыни-язычницы, а шелковое платье едва сходилось на пышной груди. Талию девушки можно было охватить ладонями, и чеканный пояс перехватывал ее, как спинку осы. Красавица была смуглой, как все уроженки Ханатты, каштановые волосы завивались в крупные мягкие локоны. Рот у нее и впрямь был большой и пухлый, а глаза смотрели нагло и приглашающе. «Она наездница среди наездниц, неутомимая в скачке», расхваливал девушку Хайран.

    Вторая невольница была из верующих ашшариток, и Хайран выписал ее из столицы. Она была полной противоположностью ханаттянке: девственна, стыдлива, с белой гладкой кожей, черноволоса — несколько худощава на Аммаров вкус, зато искусна в игре на лютне. Под игрой на лютне имелась в виду именно игра на лютне, безо всяких подвохов, к тому же девушка, несмотря на юный возраст (ей едва исполнилось шестнадцать) прекрасно слагала стихи. Таких невольниц в столице принято было покупать ради нового философского поветрия — любви узри, не предполагающей соития. Во всяком случае, в течение какого-то времени, которое влюбленные проводили в разжигающих ласках. По правилам игры позволялось лишь «срывать тюльпаны уст и наслаждаться гранатами грудей».

    Самое притягательное в этом развлечении было то, что с возлюбленной можно было соединяться в собрании — хотя Аммар, попробовав сам, решил, что только в собрании это и возможно. Будь они наедине, он бы не устоял перед желанием сгрести женщину в охапку и поступить с ней, как мужчина поступает с женщиной. Впрочем, возможно, он просто несколько одичал на этой войне, пребывая вдали от столицы, в окружении старых вояк, которые, глядя на модные новшества, бурчали, что женщина дана мужчине как пашня, и ее нужно пахать за занавеской, а не лизаться с ней, как котенок, за подушками.

    Еще раз посмотрев на обеих невольниц, сначала на каурую, потом на черненькую, Аммар решил заняться ими, не откладывая.


    Вечер того же дня


    …За подушками они оказались, когда вино уже кончалось. Аммар забрал лютню из рук девушки, и они опустились на ковер за валиками и отороченными бахромой и кисточками майасир. Белолицая красавица нежно вздыхала, они жадно целовались. Среди немыслимого числа шелковых одежд, скрепленных шнурами на застежках, он не сразу освободил ее плечо. И уж совсем нескоро его ладони добрались до прохладной кожи ее грудей. Она разожгла Аммара так, что ему пришлось ее оттолкнуть, когда она прикусила ему нижнюю губу. Тяжело дыша, он поднялся и пошел к себе во внутренние комнаты. Хотелось чего-то простого и понятного, и Аммар велел привести ханаттянку.

    Без длинных вступлений он приказал ей раздеться, прилег на высокие подушки, поставил ее на колени и разрешил доставить себе удовольствие.

    Она оказалась воистину прекрасной флейтисткой, но Аммар, устав от излишеств, через некоторое время поставил ее на четвереньки и хотел уже приступать, как в дверь поскреблись.

    Женщина тихонько застонала, выгибая спину и облизывая губы язычком. «Господин, не оставляй меня как надкушенное яблоко». Она тянула шею и встряхивала гнедой гривой, как породистая кобылица. Ее ладони разъезжались на гладкой шерсти ковра. Аммар заметил, что одним коленом его кобылка стоит на краю карты, и если он ее не переставит, то под угрозой окажется огромная стопка писем и документов — с перечислением имен военачальников, описанием войск, докладами о начислении жалованья, перечнями должностей и званий, и кучей всего, чем приходится заниматься халифу во время, не занятое объездкой лошадей.

    — Какой шайтан несет тебя, о Хисан? — подавив стон, спросил Аммар скребущегося.

    — Прибыл самийа, о мой господин, — дрожащим голосом откликнулся невольник.

    — Вот пусть и отправляется к джиннам, — с удовлетворением ответил Аммар — и провел ладонью по ложбинке смуглой спины. Женщина наклонилась и повела бедрами, раскрывая свой цветок.

    — О мой господин! Не ты ли приказал ему явиться с докладом немедленно, как только он прибудет? — Хисан явно опасался плетей и решил обезопасить себя напоминанием об отданном приказе.

    — А где он? — поинтересовался Аммар.

    — А вот прямо здесь, о мой господин, — сказал Хисан.

    — Ну так вот пусть подождет прямо здесь.

    Сказав так, Аммар решительно придвинулся к женщине. Та ахнула и выпустила воздух сквозь стиснутые зубы.


    Она сама оказалась как флейта — таких стонов и вздохов Аммар еще не слышал, и, хотя подозревал, что они по большей частью притворны, это еще больше распаляло — он хотел добиться от нее настоящего вскрика. Она вскрикнула, как раненая газель, и опустилась лбом на ковер в любовном изнеможении.

    Довольно вздохнув, Аммар натянул шальвары, запахнул халат, и, шлепнув женщину по круглому заду, пихнул ее в гору подушек. Майасир оказалось достаточно, чтобы закидать ее полностью. То, что все-таки торчало, — маленькую смуглую ступню с кроваво-красными ноготками и золотым браслетиком с подвесками, — он прикрыл ее же вуалью.

    — Пусть заходит, — крикнув это Хисану, Аммар взял единственную оставшуюся не использованной здоровенную бархатную подушку и уселся на нее.

    Самийа вошел с совершенно невозмутимым лицом. Отдал земной поклон и сел на ковре напротив.

    — Ты опоздал к празднику. Мне пришлось чествовать Хасана ибн Ахмада без тебя. Впрочем, учитывая, что ты сделал в ночь перед выступлением, я бы отправил тебя повисеть на мосту через Мургаб, — зевая и прикрывая ладонью рот, сказал Аммар.

    — Вот поэтому я и решил подождать вдали от моста, — нерегиль невесело усмехнулся.

    — Это правда, что ты допрашивал пленных джунгар? Что тебе удалось узнать?

    Самийа наклонил голову к плечу и кивнул в сторону горы подушек, под которыми кто-то мягко пошевелился. Аммар отмахнулся:

    — Это рабыня.

    — Я понимаю, что не жена, — пожал плечами Тарик.

    — Считай, что здесь никого нет, — отмахнулся Аммар. — Я с ней еще не закончил.

    Тарик помолчал, затем кашлянул в кулак и поднялся на ноги.

    Аммар вздохнул и покачал головой — мол, делай как знаешь. Самийа тем временем раскидал подушки. Раскопанная женщина перевернулась на спину, потянулась и медленно раздвинула согнутые в коленях ноги. И поманила Тарика ручкой с острыми красными ногтями. Самийа отвесил ей несильного пинка в бок. Хихикая, она перевернулась на живот, потянула из разноцветной шелковой груды вуаль и, подымаясь, не спеша обвернула ее вокруг себя. Полупрозрачная белая ткань не скрывала ничего. Ханаттянка смерила нерегиля наглым развратным взглядом, улыбнулась и пошла прочь из комнаты — покачивая бедрами и позвякивая подвесками ножных браслетов.

    Тарик вдруг спросил ее вслед:

    — Как тебя зовут?

    Она остановилась и обернулась, распрямляя спину и показывая соблазнительные холмы грудей с еще острыми сосками:

    — Румайкийа.

    — Почему? — бесцветным голосом проговорил нерегиль.

    — Моего прежнего хозяина и… наставника… — тут ее полные губы изогнулись в бесстыдной усмешке, — …звали Румайк.

    Тарик кивнул и отвернулся. Женщина встряхнула пышной каштановой гривой и снова двинулась к двери. Ее бедра покачивались, тревожа чресла мужчины.

    — Вот сучка, — одобрительно фыркнул Аммар ей вслед.

    И подумал, что ханаттянка — язычница, и лекарю с ней дозволено будет поступить, как поступают с женщинами из харимов младших братьев халифа. Говорили, что сейчас есть быстрые и безопасные способы сделать женщину бесплодной. Тогда смуглянка не будет представлять опасности, и ее можно будет безбоязненно брать с собой в походы — если придется бежать, невольницу можно будет в случае чего бросить, не опасаясь, что она… жеребая. А в походах, похоже, Аммару теперь придется проводить много времени.

    — Ну, рассказывай, — довольно потягиваясь, приказал он.

    Дверь за женщиной закрылась. Тут Тарик, перекосившись лицом, схватил из ближайшей стопки бумаги и швырнул их в лицо Аммару.

    — Не смей так больше поступать со мной! — рявкнул он, трясясь от злости.

    Аммар вовремя отмахнулся и расхохотался:

    — Что с тобой? Может, тебе завидно? Я могу подарить тебе наложницу, ты заслужил…

    Тут Аммар заметил, что у Тарика лицо стало таким же, как тогда над водой с отражением джунгарского становища. Тем не менее, халиф не отказал себе в удовольствии подразнить заледеневшего в черной ярости нерегиля:

    — Тебе подыщут женщину из твоих, из аль-самийа — говорят, в Айютайа их выучивают с детства та-аким штукам, что, когда их продают мужчине, тот забывает имя матери, — веселился Аммар.

    Тарик, видимо, понял, что чем больше он будет злиться, тем дольше будет над ним издеваться Аммар, — и, глубоко вздохнув, успокоился. Помолчав, он сказал:

    — Я не такой, как ваши соседи, Аммар. Я нерегиль. Мы разделяем ложе только с женой. И жена у нерегиля может быть только одна.

    — Сурово, — покачал головой Аммар.

    — Естественно, — возразил Тарик. — Для нас, конечно.

    — Илва говорил мне, что вы, нерегили, — страшные чистоплюи.

    — А мы считаем эти племена оскорблением имени аль-самийа, — отрезал Тарик.

    Аммар расхохотался и смеялся, пока на глазах у него не выступили слезы.

    — Ну ты и гордец, — отсмеявшись и отдышавшись, наконец проговорил он. — Прошу тебя, о… — тут он снова расхихикался, — …зерцало целомудрия, расскажи мне, что ты там выдрал из немытых голов джунгар.

    — Ничего хорошего, — ледяным голосом осадил его Тарик. — У ирчи появился великий хан…

    — У них он всегда был, — скривился Аммар.

    — …который объединил все племена и дал им единый закон.

    Аммар присвистнул:

    — Все племена?…

    — Все племена, — жестко ответил Тарик. — Его зовут Эсэн. Эсэн-хан. Видишь ли, небо послало ему откровение и велело идти и завоевать все земли, лежащие к северу от степи. Еще небо сообщило ему, что дарует победу его воинам, и на месте уродливых нечестивых городов снова будут простираться зеленые степи, на которых народ джунгар будет пасти своих овец, лошадей и прочий вонючий рогатый скот. Я впервые слышу, чтобы ирчи поминали небо и строили далеко идущие планы на будущее, но, видимо, у вас тут расплодились особо умные ирчи.

    — То-то я удивился, что они поставили в Мерве наместника, — протянул Аммар.

    — Да, — кивнул Тарик, — они собирались вернуться. И продолжить поход.

    — Они же все время между собой дрались, — рассердился Аммар.

    — Теперь не дерутся. Этот Эсэн перебил всех братьев и всех противников, а в тех племенах, что не желали ему подчиняться, он примерил всех мужчин к тележной оси.

    — Что?..

    — Они оставили в живых только мальчиков, не доросших до тележной оси. Маленьких мальчиков, Аммар. Тележная ось — она низкая. Всех остальных мужчин перебили.

    — Они так всегда поступали, — мрачно кивнул Аммар.

    — Так вот у них теперь есть желание поступить так со всеми жителями аш-Шарийа.

    — Численность их войска?

    Тарик вдруг рассмеялся:

    — Не знаю!

    — Чего заливаешься? — теперь пришла очередь Аммара надуться.

    Тарик продолжал веселиться:

    — Не знаю! Они же считать не умеют, эти твари! Впрочем, — нерегиль посерьезнел, — какая разница, Аммар? Сколько бы их ни было, нам придется встретиться с ними в бою и всех убить.

    — Хороший план, — одобрительно кивнул Аммар.

    На этот раз оба мужчины, человек и самийа, рассмеялись вместе.


    Прошло еще два дня


    …— Далее следует глава «Проступки», — звучным, хорошо поставленным голосом возгласил катиб Абд-аль-Барр.

    Зачитывалось новое «Уложение об армии верующих». Аммар, оглядев сидевших рядами высших военачальников, сделал знак продолжать.

    — «Кто самовольно оставит строй, да будет казнен. Кто нарушит отданный приказ, да будет казнен. Кто обратится в бегство, да будет казнен. Кто после приказа занять место в строю не вернется на свое место, да будет казнен. Кто наложит руку на какое-либо имущество до раздела добычи между воинами верующих, да будет казнен»…

    Нерегиль, сидевший по правую руку от Аммара лицом к присутствующим, удовлетворенно жмурился. Глядя на него, человек сразу понимал, что Всевышний лепил лица аль-самийа, глядя на кошку. Большие миндалевидные глаза светились и щурились на солнце, острые уши шевелились, то прижимаясь, то настораживаясь, — словом, нерегиль являл собой вид огромного черно-белого кота, пригревшегося на солнце. Сходство довершали белый шелковый кафтан и черная накидка-бишт.

    Катиб, меж тем, продолжал зачитывать вслух с длинного пергаментного свитка:

    — «…Кто дотронется до женщины, не принадлежащей ему по законам аш-Шарийа, да будет казнен. Кто утаит что из военной добычи, подлежащей разделу, будь то оружие, конь, женщина или невольник любого пола, да будет казнен. Кто поднимет руку на мирного жителя без приказа, да будет казнен. Кто в походе возьмет что в чужом доме или уведет животное, или женщину, или раба, да будет казнен. Кто откажется совершать молитву в положенное время, да будет казнен. Кто откажется повиноваться повелителю верующих во время объявленной войны за веру, да будет казнен. Кто отдаст женщину, присужденную ему из военной добычи, во временное пользование другому, да будет казнен. Кто отдаст женщину, присужденную ему из военной добычи, в пользование за деньги, да будет казнен. Кто утеряет свое оружие в походе или на поле боя и не сможет его вернуть, да будет казнен. Кто потеряет запасного коня и не сможет следовать за войском, да будет казнен»…

    Военачальники только переглядывались. Мудрость нового закона никто оспаривать не решался — ведь Али в Книге говорил то же самое от имени Всевышнего. Тем не менее, среди каидов витала одна и та же мысль. Наконец ее озвучил старый Тахир ибн аль-Хусайн. Он тихо, словно для самого себя, проговорил:

    — А у нас армия-то после исполнения этих законов останется?

    Тарик встрепенулся, сощурил свои кошачьи глаза и ответил:

    — Именно. Останется армия.


    Когда катиб окончил чтение, он смотал свиток, поцеловал печать повелителя верующих и благоговейно возложил документ на голубую подушку с золотым шитьем. Аммар с удовлетворением осмотрел ряды воинов в поблескивающих под бурутами кольчугах и кивнул, разрешая всем разойтись.

    Тут он вспомнил, что хотел спросить самийа кое о чем — и не обнаружил Тарика рядом с собой. Аммар невольно вздрогнул.

    Он пока так и не смог привыкнуть к бесшумности и мгновенности текучих перемещений нерегиля. Не зря те, кто видел самийа в бою, говорили, что человеку с мечом против него делать нечего. Те, кого он убивал в сражении в степи, даже не всегда понимали, что уже лишились головы или половины тела. Аль-самийа всегда были страшными противниками, Всевышний тому свидетель, но нерегиль, как рассказывали, и вправду оказался чем-то особенным. Аммару было даже любопытно, против кого же Тарик воевал на западе, если его сумели скрутить, заковать и продать, как верблюда или раба-зинджа, Яхье за три кинтара золота.

    Черную гриву нерегиля Аммар приметил на другой стороне двора, у резных ворот, ведущих в сад. В черной накидке и туго перетянутом поясом кафтане Тарик казался обманчиво хрупким — и обманчиво безобидным. «Ножки тоненькие, запястья тоненькие, шейка худенькая, жилка на шейке дрожит, ушки торчат, глазки большие — что это, девица, или антилопа?». Яхья рассказывал, а потом записал в назидание потомкам халифов, что так ворчали воины, когда увидели нерегиля в первый раз. Самийа был без сознания — его укололи жалом большого человекоядного паука из тех страшных земель. Потом он очнулся, и Фейсал ибн Масуди не нашел ничего лучшего, чем брезгливо развязать тонкокостное, жалостно остриженное, большеглазое существо, и снять стягивающую ему рот повязку. Яхья говорил, что Фейсал погиб первым. И не заметил, что умер — от удара в горло собственной джамбией. По милости Всевышнего, нерегиль не сумел быстро выдернуть кинжал из горла Фейсала, и на ибн Укайши бросился с голыми руками. Пока самийа сворачивал ибн Укайши шею, брат Фейсала, Джафар ибн Масуди, тоже по милости Всевышнего, успел накинуть на горло самийа веревку и душил его до тех пор, пока нерегиль не обмяк. У Джафара до сих пор на лице и шее сохранились шрамы от когтей самийа — тот боролся до последнего. Яхья писал, что они решились расклепать на нерегиле цепи только у самой границы аш-Шарийа — и то лишь после того, как в результате длительных увещаний самийа с кислой миной дал слово, что ни на кого больше не будет бросаться. Впрочем, до этого кандалы не мешали ему бросаться на всех подряд — за время пути отряд Яхьи потерял еще троих человек. Один зазевался, когда давал нерегилю в руки миску с едой — самийа плеснул ему горячей похлебкой в лицо и придушил цепью. Другой вообразил себя неизвестно кем и решил, что если нерегиль удостаивает его ответов на вопросы и даже иногда что-то спрашивает, то они вроде как «подружились», ага. «Дружба» окончилась очень быстро — опять же ударом джамбией, которую нерегиль на этот раз успел молниеносно выдернуть из горла убитого. И полоснуть сначала одного беднягу, потом другого. Ибн Зайдун показывал ему шрам через всю грудь — он выжил чудом, то ли поскользнулся, то ли оступился, и так ушел от быстрого и очень точного удара. А вот от его товарища удача отвернулась — ему самийа рассек горло. По милости Всевышнего Джафар снова выступил укротителем дракона — он треснул нерегиля по затылку своей здоровенной булавой. Как он потом сказал, хотел убить на месте. Слава Всевышнему, у самийа оказался на удивление крепкий череп — получилось только оглушить.

    Аммар тряхнул головой, прогоняя эти пустые мысли — все, теперь Тарик на надежной привязи, ну а его, Аммара, волосы и так и так стали бы седыми — просто чуть позже.

    Кстати, присмотревшись к собеседнику нерегиля, халиф почувствовал неприятное удивление — этим собеседником оказался ибн Хальдун. О чем могли говорить самийа и начальник тайной стражи? Словно отвечая на его подозрения, оба вдруг повернулись и посмотрели на своего халифа. И Аммар услышал внутри головы голос Тарика: «Очень неспешно и не выказывая никакой тревоги постепенно продвигайся к нам».


    …— Улыбайся, улыбайся, Аммар, — сквозь вполне естественную улыбку процедил Тарик, — у тебя все хорошо и мы сообщаем тебе хорошие новости.

    Ибн Хальдун тоже весь расплылся от радости созерцать своего повелителя: одутловатый, с тонкими ножками, но большим животом — старый вазир не мог отказать себе в слишком многих блюдах, — начальник тайной стражи выглядел как простоватый дядюшка из пригорода, приехавший в столицу продавать финики.

    — О мой халиф, у меня воистину есть любопытные известия для тебя.

    — Я слушаю, — Аммара уже трясло от злости на этих двоих — что они себе возомнили, знатоки тайн, вершители судеб?

    — Ответ Хайрана ибн Махсуда пришел даже раньше, чем мы предполагали — он прислал его с почтовым голубем.

    — Видимо, он хотел обрадовать меня как можно скорее, — отрезал Аммар. — Катибу всыпали плетей? Сколько?

    — Увы, мой повелитель, — усмехнулся ибн Хальдун и сложил руки в извиняющемся жесте, — уважаемый наместник на смог выполнить твой приказ относительно нерадивого писца.

    — Это еще почему? — вскипел Аммар.

    — Потому что он не приказывал никому из своих катибов составить это послание, — блестя глазами, заулыбался начальник тайной стражи. — Он его не диктовал, не приказывал записать, не составлял и не отправлял, о мой халиф. И он не посылал тебе женщин, мой повелитель. Он посылал тебе саиф [9] аш-шамской стали и латный доспех с золотой насечкой.

    — Эти бабы пристали к каравану уже на выходе из Саракусты, — мрачно сообщил нерегиль. — С ними было столько рабов и прислужниц, и они везли столько драгоценностей и одежды, что никто и не усомнился, что их прислал ибн Махсуд.

    — Ну-ну, мой сумеречный друг, вы нас недооцениваете, — просиял Исхак ибн Хальдун. — И выправленная по всем правилам подорожная, и купчие на невольниц, и сопроводительное письмо Хайрана — все было при них.

    — Вот только буковка подвела, — усмехнулся Тарик.

    — И невинная привычка врать в ответ на вопрос «как тебя зовут?», — вазир снова расплылся в улыбке кота над сметаной. — Я ваш должник, мой сумеречный друг. Если бы не ваша подозрительность… У вас потрясающее чутье на ложь.

    — Это не чутье, — дернул плечом Тарик.

    — Где они? — процедил Аммар. — Где эти девки?

    — Уже в подвалах замка, — закивал ибн Хальдун. — Обе красавицы и вся их прислуга: шесть невольниц и три невольника. В городской цитадели очень глубокие, надежные зинданы. И прекрасные комнаты для допросов, в которых джунгары, как это ни странно, не тронули ни одного инструмента. Видимо, они предпочитают другие способы развязывать языки.

    Тут Аммар понял: все девять дней, с момента появления этих женщин в его лагере, он ходил по краю гибели. Войди он сперва не к Камар-певице, а к ханаттянке, будь наместник Саракусты менее расторопен, а его голубь — хуже обучен, нынешняя ночь могла бы стать для него последней. Впрочем, прошлая тоже — если бы он занимался не «Уложением», а рабыней.


    После недели допросов Аммар решил, что не притронется к женщинам по крайней мере год — настолько ему надоел вид обнаженного женского тела.

    Невольницы из числа прислуги действительно ничего не знали — их купили в Саракусте перед самым отходом каравана. Тарик, вызванный ради своих способностей отличать правду ото лжи, послушал их слезные крики на дыбе и подтвердил, что они не лгут. Затем самийа несказанно удивил всех, предложив отпустить девушек. Самой младшей из них не было и двенадцати, это правда, но ибн Хальдун справедливо заметил, что шпионки должны исчезнуть без следа — это должно было сбить с толку тех, кто их послал. Тарик же уперся и твердил, что шпионки пусть исчезают, а девочки, мол, здесь не при чем. А если уж так хочется, чтобы они исчезли, то почему бы не позвать казенную сваху и не устроить их продажу в харимы — зачем, мол, проливать невинную кровь. Аммар в конце концов не выдержал и поинтересовался, чем эти девчонки отличаются от тех, что самийа приказал расстрелять в степи. Тарик пришел в дикую ярость и закричал, что там были ирчи, а здесь люди, к тому же безвинные. Аммар плюнул и приказал удавить несчастных тетивой и похоронить на кладбище среди правоверных. После этого нерегиль надулся, как мышь на крупу, и несколько дней с ним не разговаривал.

    Между тем слугам ибн Хальдуна удалось добиться признаний от ханаттянки и ее друга из числа тех, кто выдавал себя за ее рабов: для этого пришлось немало потрудиться над их суставами и над их костями. Руки и ноги злоумышленников зажимали между деревянными брусьями с помощью ворота, и их кожа и мышцы лопались и кровоточили, а кости хрустели. После третьей ночи допроса с пристрастием ханаттянка и ее спутник признались, что получили золото от человека, степняка видом, который назвался Гумэчи, сын Булга, и подрядились выведать все тайны халифа — а потом убить повелителя правоверных. В вещах ханаттянки действительно обнаружили кинжалы-катары, которые так любят наемные убийцы: пристегнутый к запястью катар очень хорошо прятать в рукаве. За это нечестивый джунгар обещал девке и ее дружку еще больше золота, а также девяносто девять лучших коней и золотую пайцзу для безопасного прохода сквозь степи обратно в Ханатту.

    Аммар приказал утопить обоих в Мургабе, что вызвало крайнее неудовольствие Тарика. И без того обозленный необходимостью проводить дни и ночи в пыточном застенке самийа зашипел, что нужно пожалеть бедную реку — в ней еще плавали распухшие тела, и вода даже не начала очищаться от трупных миазмов. Халиф внял его голосу и велел четвертовать преступников. Это не вызвало у Тарика никаких возражений.

    Меж тем развязался язык и у чернявой музыкантши: она интересовала ибн Хальдуна даже сильнее, чем неверная и подлая язычница. Ее пытали огнем и подвешивали за волосы, и в конце концов она рассказала, что двое мужчин, сопровождавшие ее, — это ее отец и брат, и они принадлежат к роду Мугиса, истребленному халифом Амиром аль-Азимом, отцом Аммара.

    Ахмада ибн Мугиса, поэта и полководца, убили за любовь к одной из дочерей халифа. Всех его родственников мужского пола, кого сумели схватить, Амир аль-Азим велел распять на мосту через Тиджр, а затем четвертовать. Остальных же постановили никогда не брать на службу и не давать им никаких должностей. Это стало причиной их окончательной гибели. Впрочем, рассказывали, что Мугисов истребили не столько из-за трех бейтов любовного послания к прекрасной Ясмин, сколько из-за влияния, которым семья пользовалась в непокорной и вечно бунтующей Шамахе.

    Человек, назвавшийся Араганом, сыном Эсэна, по виду степняк, нашел их в глуши Сэйидзена. И предложил золото, покровительство своего господина, а самое главное, то, чего давно жаждали их души, — возможность отомстить за пролитую невинную кровь, за гибель мужчин и за страдания женщин и детей, на которых надели железные ошейники и продали в прядильные мастерские и в стойбища бедуинов. Они были последними из рода Мугисов, кто не попался в руки тайной стражи, и они согласились. В их вещах нашли и катары с несколькими лезвиями, и изогнутые, как клык тигра, ханджары.

    Выслушав доклад ибн Хальдуна, Аммар пришел в ярость и велел истребить тех, кто еще оставался в живых из этой семьи предателей и изменников, без различия пола и возраста. По здравом размышлении, он отменил свой приказ в отношении детей, рожденных женщинами Мугисов от мужчин, купивших их и взявших для потомства.

    В отношении же девки и ее родственников — чтоб им всем пить гнойную воду в джаханнаме [10]! — он долго не мог ни на что решиться. В конце концов, он отчаялся измыслить что-либо утолительное для своей жажды мести, и отказался от всех изысков: мужчин приказал попросту четвертовать, а девку подложить под возбужденного ишака и потом тоже четвертовать. Убивать девственницу считалось очень плохой приметой — не познавшая мужчины девушка могла обидеться на то, что ей не дали исполнить свое главное предназначение в жизни, и стать неупокоенным духом, а то и гулой. Но Аммар решил, что девка недостойна того, чтобы с ней перед смертью поступили по-человечески. Зато он долго корил себя за то, что не выяснил, были ли девственницы среди тех шести невольниц — а вероятнее всего, были, — и на всякий случай приказал запечатать сигилой Дауда могилы девушек на заброшенном Старом кладбище города.

    Казнь была тайной. В деле Мугисов Аммар решил не советоваться с Тариком — слишком ясно он себе представил, как нерегиль скривится в брезгливой гримасе. «Не мучить, не калечить, не щадить», ага. «Не мучить», главное дело. И вправду чистоплюй.


    Покончив с заговором предателей, Аммар решил довести до конца то самое дело, о котором не успел давеча переговорить с нерегилем.

    Сначала он приказал неусыпно следить за домом Тарика. Это было просто: самийа поселился на отшибе, в одной из самых удаленных от разоренного города усадеб. И жил в здоровенном пустом доме один. Точнее, время от времени Аммар посылал туда слуг — обычно в наказание за проступки, потому что рабы смертельно боялись нерегиля, — принести еды, почистить коня, убрать в комнатах и в саду. Впрочем, в сад невольники довольно скоро перестали наведываться — у самийа объявился свой бостанджи. Говорили, что это старый садовник усадьбы, чудом уцелевший во время набега. Еще говорили, что старик повредился в уме, став свидетелем мученической гибели своей семьи и семей хозяев и других слуг, и потому присутствие нерегиля никак его не волновало. Ну а нерегиля, видимо, не волновало соседство со стариком. Так что седой бостанджи продолжал подрезать ветви, черпать воду из колодца, поливать деревья и цветы и копошиться среди розовых кустов — словно ничего и не произошло, и его внуки вот-вот вернутся из поездки на базар и покажут ему купленные родителями леденцы и новые чарыги.

    Так вот, следить за Усадьбой Сумеречника было просто — знай себе лежи в оросительной канаве на соседнем поле и смотри в оба.

    Сложнее было понять, что в ней происходит по ночам.

    Потому что как только на долину падала вечерняя темень, в Усадьбе Сумеречника зажигались огни. Не только в главном доме, но и в саду, и во дворах, и в покинутых службах. Разноцветные — желтые, как от масляной лампы, голубоватые, как у светлячка. Пару раз наблюдали белое страшное пламя, подобное выходящему из ноздрей марида. Аммару колдовские света много раз показывали — и со стен Мерва, с которых открывался вид на всю долину, и с ближайших холмов. А еще Аммар своими ушами слышал в ночной тьме обезлюдевшей долины, превратившейся в одно большое кладбище — рядом с каждым домом там пришлось копать большую могилу, — так вот, Аммар своими ушами слышал, как в Сумеречном доме звенит женский и мужской смех, тренькает лютня — и кто-то перебирает струны любимого инструмента аль-самийа, арфы.

    И вот арфа-то тревожила Аммара больше всего. Ото всех остальных слухов он отмахивался: Тарик, думалось ему, навряд ли сведет знакомство с неупокоенными духами. И не очень похоже на то, что нерегиль веселится в компании шайтанов — от шайтана, как известно, распространяется невыносимая серная вонь. А от Сумеречного дома в ночи таинственных гулянок ветер доносил лишь запахи цветов и влажной земли. Зато если Тарик, переступив через гордыню, без дозволения халифа свел знакомство со своими дальними родичами, и к нему в усадьбу наведываются гости из числа аль-самийа, — за это его нужно призвать к ответу. Аль-самийа никогда не ходили в друзьях ашшаритов, и хрупкий мир с ними то и дело сменялся временами взаимных набегов и пограничной вражды.

    Так что когда соглядатаи не сумели прибавить ничего к тому, что Аммару было известно и без них, он приказал высечь нерадивых рабов, и, дождавшись очередной «ночи разноцветных фонариков», отправился в Сумеречную усадьбу самолично.


    …Спешившись у высоких ворот темного тиса, Аммар заколотил в них дверным молотком. Двое дрожащих слуг за его спиной держали факелы, но пламя выхватывало лишь островки цветов в море непроглядной тьмы, затопившей долину. Огни военного лагеря остались далеко на севере, в городе пока так и не стали зажигать по ночам фонари — не для крыс же и гул это делать, людей-то все равно раз два и обчелся, целые кварталы до сих пор стояли пустые, с заколоченными дверями, хорошо, мертвецов прибрали, — а люди что? люди все равно дрожат по домам за закрытыми ставнями. Так что Мерв высился в устье долины мертвой черной громадой на фоне затянутого дымкой ночного неба, и только внешние стены подсвечивались кострами в лагере людей Бану Худ. На огромном ковре долины мигали огонечки в нескольких усадьбах, но присутствие в ней человека ночью казалось в особенности случайным, — словно природа с облегчением вздохнула, избавившись от назойливого ползанья человеческих букашек.

    В островке факельного света обнаруживались лишь щебенка и песок дороги. Колыхались зонтики убогой пижмы, вился по высохшей земле мышиный горошек.

    Аммар треснул по воротам еще раз и рявкнул:

    — Тарик! Не пристало тебе держать своего повелителя на пороге!

    В ответ за воротами зашаркали шаги, и калитка отворилась. Из нее высунулась лампа, а потом и седая голова сумасшедшего садовника. Окинув безразличным взглядом халифа и двоих рабов, старик развернулся и пошел прочь, шаркая по булыжнику двора своими опорками. Аммар заметил, что полосатый халат его аккуратно заштопан на спине — что ж, значит, старый хрен все еще может за собой ухаживать. А что, если его обиходили джиннии из числа Тариковых гостей? Впрочем, это было бы совершенным безумием — Аммар даже засмеялся.

    Невольников смех господина довел до окончательной степени испуга. Дрожа, они переступили порог заколдованной усадьбы и упали на колени, закрыв головы ладонями.

    Аммар понял, что толку от них не будет, и со злости пнул Хисана в бок. Раб невнятно заскулил, но с места не двинулся. Факел он бросил на землю, и тот трещал, намереваясь погаснуть. Свет лампы удалялся вместе со стариком. В десятке локтей, за мощеным пятачком двора с черной ямой альхиба в середине, совсем по-домашнему светился вход в главный дом. Разноцветные огоньки, дразнившие воображение халифа там, на ночном холме, здесь то ли не были видны, то ли погасли с приближением чужака.

    Аммар припустил вслед за садовником. Тот, однако, не стал входить в дом, а у самых ступеней свернул и уплелся куда-то в темный лабиринт хозяйственных пристроек в левом крыле усадьбы. Халиф аш-Шарийа призвал на помощь Всевышнего и вошел в заколдованный дом один.

    … Тарика он нашел сразу — самийа сидел на подушках в гостевом зале перед шахматной доской. В нишах и на тонконогих столиках вдоль стен горели самые обыкновенные масляные лампы и свечи. Партия, судя по количеству снятых с доски фигур, близилась к развязке. Подушка перед Тариком, предназначенная для его противника, пустовала. Аммар вспомнил странные гулкие голоса, доносившиеся из усадьбы до оливкового дерева, под которым он сидел в засаде. Ну и где же твой гость, самийа?..

    И Аммар плюхнулся на подушку перед шахматной доской. Тарик, словно пробуждаясь ото сна, медленно поднял на него холодные глаза.

    Это в присутствии подданных халифа самийа утруждал себя соблюдением хоть какого-то церемониала — и то, продолжая совершенно непристойно звать халифа по имени. Аммар, впрочем, решил оставить за ним такую привилегию — в конце концов, он не совсем обыкновенный слуга. А наедине с повелителем верующих нерегиль вел себя исключительно сообразно тому, какое настроение намутил ему своим хвостом иблис.

    Аммар понял, что нынешним вечером хвост иблиса привел Тарика в скверное расположение духа.

    — Аммар, — очень сердито сказал ему самийа вместо приветствия. — Тебе нечем заняться по ночам? Купи себе рабыню. Или заведи себе жену — а то сколько можно портить девок безо всякой пользы для государства. Или купи себе петуха и крути ему яйца. А меня оставь в покое — я и так не успеваю соскучиться по тебе к утру, а ты еще и вламываешься ко мне в дом по ночам. Это невежливо с твоей стороны… человечек.

    «Человечек». Так далеко самийа еще не позволял себе заходить.

    — Если ты сейчас же не извинишься и не поприветствуешь меня как подобает, я прикажу отправить тебя на кухню молоть зерно для лепешек.

    Тарик задумался. Потом переставил на доске черного слона и сказал:

    — Отправляй. Мне приходилось бывать и в более неприятных местах… Аммар.

    — Я отправлю, — спокойно подтвердил халиф. — А за наглое упорство я еще и прикажу тебе носить воду.

    — Ну, в таком случае я буду самой дорогой кухонной рабыней в истории аш-Шарийа, — невозмутимо ответил Тарик, присматриваясь к белым фигурам.

    — Но могу и помиловать, если расскажешь, кто у тебя бывает здесь по ночам.

    — А у меня кто-то бывает? — нагло раскрывая большие серые глаза, притворно изумился нерегиль.

    Тут Аммар увидел ее — невысокая, человеку по пояс, она стояла, прислоненная к высокому сундуку у окна. Сквозь частую решетку-шебеке падал лунный свет, и полированные изгибы ее корпуса серебрились в неярком просеянном сиянии. Струны тоже светились — они явно были сделаны не из презренных жил животного.

    — Откуда у тебя арфа?

    Тарик посмотрел на инструмент и снова задумался.

    — Мука, вода и лепешки — прямо с завтрашнего утра, — пришпорил мысли нерегиля Аммар.

    — Как хочешь, — наконец пожал плечами Тарик. — Я не против. Лучше молоть муку, чем драться с десятью тысячами джунгар среди сурковых нор и колючек.

    — Десять тысяч джунгар?.. — подскочил Аммар. — Когда? Где? Откуда ты знаешь?

    — Десять тысяч. Под Беникассимом. Не позднее следующей луны. Сказали силат [11], которые живут на соседнем плоскогорье, — сообщая все это, самийа отсутствующе хмурился и, закусывая губу, пытался найти новое место зажатой в пальцах черной ладье.

    Бросив взгляд на доску, Аммар понял, что стоявшие с его стороны фигуры сделали ход — белый конь явно перескочил на другую клетку.

    — Шайтан тебя возьми, Тарик! — рявкнул халиф. — Я никогда не видел, чтобы играли с отсутствующим противником!

    — Почему это отсутствующим? — заорал в ответ самийа. — Ты вперся в мой дом, столкнул моего гостя с подушки, чуть не придавил его при этом задницей, мешаешь нам закончить партию и в довершение всего обзываешься на почтеннейшего джинна «отсутствующим»! Если ты ничего не видишь своими подслеповатыми человеческими глазенками, то это не значит, что вокруг тебя никого нет!

    Аммар вскочил, как ужаленный.

    — Прошу прощения, почтеннейший джинн! — пробормотал он, настороженно оглядываясь по сторонам.

    Мудрые говорили, что силат недолюбливают людей.

    — Сядь хотя бы на соседнюю подушку, о невежа! — прошипел Тарик. — И, во имя сторожевых башен Запада, молчи и дай нам закончить игру.

    Халиф последовал совету самийа и стал в изумлении наблюдать, как белые фигуры сами собой двигаются по доске. Наконец Тарик сделал последний ход, прижал руки к груди и поклонился невидимому гостю. Джинн, кстати, выиграл.

    — Он… ушел? — осторожно спросил Аммар нерегиля, который принялся собирать фигуры с доски.

    — Ушел, — отрезал Тарик.

    — Джинны — твои союзники? — благоговейно прошептал Аммар, перебираясь обратно на подушку.

    Самийа поднял на него глаза, и взгляд его показался человеку очень уставшим:

    — Аммар. Я хочу, чтобы ты понял одну важную вещь. В мире много сил и много существ, которые не просто не являются твоими союзниками, но и не желают ими становиться. Более того, некоторые из этих существ просто не знают о твоем существовании. И даже если узнают, то тут же забудут — потому что ты, Аммар, и твои дела их не интересуют. Мир не вертится вокруг твоей персоны — чтобы тебе ни плели по этому поводу придворные поэты. Да, иногда ко мне наведываются в гости обитатели города в скалах Мухсина…

    — Там действительно город джиннов? — подскочил Аммар, загораясь нестерпимым любопытством.

    — И не один, — устало ответил Тарик.

    — Я думал, это сказки! — Аммар вскочил на ноги и забегал вдоль края хозяйского возвышения. — Я хочу увидеть этот город, самийа! Отведи меня туда!

    — Аммар, я не смогу выполнить твой приказ, даже если ты мне пригрозишь распятием на мосту.

    — Это почему еще?

    — Потому что я в ответе за твою жизнь, — просто сказал нерегиль. — Силат тебя убьют, как только увидят. Они враждебно относятся к людям. Силат и меня предупредили только потому, что набеги джунгар их злят — степняки нагло прут через Мухсин и нарушают их уединение. И я прошу тебя именем Бога, которого ты чтишь: пожалуйста, не приходи больше ко мне ночью без предупреждения. Силат заглядывают ко мне на огонек, чтобы сыграть партию в шахматы, разнести мои неказистые рифмы или составить мне компанию в игре на арфе — но это не значит, что они готовы терпеть в этом доме кого-либо, кроме меня. И они считают эту долину своей — потому что жили здесь задолго до появления людей, распахавших здешние поля. Так что если ты опять вопрешься без приглашения и будешь вести себя как пьяный буйный муж на женской половине, они могут наплевать на мои просьбы простить твое невежество и невоспитанность, и убить тебя.

    Аммар подумал и сказал:

    — Прости меня, Тарик. Я вел себя неподобающе и глупо.

    — Даю тебе мое прощение, — вежливо склонил голову самийа.


    Через четыре дня халиф приказал Тарику выступить с войском.

    Вернувшиеся из степей разведчики подтвердили то, что самийа узнал от джиннов, — джунгары стронулись на север. Обитатели одинокого кочевья, на которое вышла конная полусотня ашшаритов, сказали, прежде чем умереть: в набег шел тумен Онгуджаб-нойона. И шел он на Апельсиновую долину — так джунгары называли окрестности Беникассима.

    Самийа долго упирался и не желал брать с собой никого, кроме гвардейцев-ханаттани. Но их было всего четыре тысячи — и то с натяжкой. В прошлом походе степняки хорошо потрепали корпус «южан». Тарик, тем не менее, твердил, что лучше пойдет в бой с четырьмя неполными тысячами воинов, чем потащит с собой орду крикливого сброда, не знающего, что такое приказ или фланговый маневр.

    «Южане», тем временем, прослышав об упрямстве Тарика, исполнились гордости и ходили среди других воинов аш-Шарийа, как павлины. Впрочем, ханаттани испокон веку считали себя лучшими из лучших — и нельзя было сказать, что в них говорили только самодовольство или гордыня. Корпус набирали из юных рабов, в возрасте от шести до десяти лет вывезенных из Ханатты или Хань, — отсюда и имя. Мальчиков воспитывали при дворце в истинной вере и в преданности повелителю верных. В школе халифа им давали прекрасное образование, а затем отправляли служить в гвардию. Прошедшие сквозь бури войн и жестоких походов юноши становились зрелыми мужами, которым халиф и вазиры охотно доверяли командование войсками и управление провинциями. По крайней мере половина наместников в аш-Шарийа были вольноотпущенниками халифа из числа «южан».

    Так и вышло, что ханаттани сплотились вокруг самийа. А поскольку ястреб продолжал сидеть на наруче Тарика всякий раз, когда тот выезжал на коне на охоту или к своему повелителю, и ястребы Мерва служили самийа разведчиками и гонцами, то его скоро стали звать Ястребом халифа, а отличившихся в степном бою южан — «воинами Ястреба». И такое прозвание держалось за ними до тех пор, пока придворный поэт аль-Архами не сложил касыду в честь победы над ханом Булгом, ту самую, со знаменитым финалом:

    И если исходит мраком броня, в боях почерневшая, То чаши в руках прелестных сияньем полны до краев. Рабыни играют на лютнях, а наши храбрые воины Мечами такт отбивают на звонких шлемах врагов. [12]

    И тогда на пиру, продекламировав эти поражающие сердца стихи, аль-Архами воскликнул: «Воистину, четыре тысячи храбрецов — как четыре стальных когтя на лапе гордого охотника!» И все подхватили: «Воистину, это так!» И с тех пор корпус ханаттани стал так и зваться — «Когти Ястреба».

    И когда настало время идти к Беникассиму, Тарика насилу убедили взять с собой две тысячи конников из тех, что прибыли под стены Мерва по призыву повелителя правоверных. Аммар сказал:

    — У меня нет другой армии, кроме этой! Ты просил у меня новых законов — я дал их тебе. Лепи из тех, кто пришел под мои знамена, солдат веры. Я даю тебе право казнить и миловать, награждать и наказывать.

    Тогда Тарик согласился.


    Джунгары наступали слитной гикающей лавой — огражденная горами долина покорно стелилась им под ноги. Копыта лошадей топтали ячмень и пшеницу, конники с улюлюканьем проносились среди низеньких оливковых деревьев, рядами высаженных на пологих склонах.

    Впереди они видели скопление серых низеньких домишек — рабат Беникассима, к которому бежали, размахивая руками, людишки в белых ашшаритских рубахах и платках. На улицах рабата, видимо, тоже царил переполох, в глубине кварталов слышались отчаянные крики. Глупые скоты хотели избежать неизбежного и прятались по подвалам. Высокий замок серого гладкого камня у подножия гор уже закрыл ворота, и теперь джунгарам предстояла любимая забава: гонять по узеньким улочкам верещащих скотов, хлеща их плетьми и рубя на скаку. А потом проехаться от дома к дому, выволочь тех, кто пытался в глупости своей спрятаться, выгнать всех в поле и начать вспарывать животы и рубить на части.

    Замок мог подождать — для него в обозе везли таран, штурмовые лестницы и катапульты. Если глупые ашшариты усилили гарнизон — что ж, прекрасно, Онгуджаб-нойон привезет больше голов их военачальников. Если замок попытается защитить их новый полководец, высокий чужеземец с очень белой кожей, — что ж, Онгуджаб-нойон привезет и его голову. Эсэн-хан с удовольствием посмотрит в его бледное лицо.

    На полном скаку джунгары влетели в улочки рабата, замелькали глухие заборы домишек, впереди все еще метались крики убегающих людей, мелькали среди стен белые полы джубб, черные абайи женщин. Лава втянулась в изломанные кривые переулки, замедляясь и гулко топоча по отдающим эхом проходам.

    И тут в них со всех сторон полетели стрелы и дротики. Избиваемые лошади свечили и молотили копытами воздух и глину заборов, топтали тела упавших, в давке поддавали задними ногами и сбрасывали седоков в кровавое месиво под копытами.

    Тем не менее, им удалось быстро вырваться из засады — бунчук Онгуджаб-нойона о семи черных хвостах вынесли на видное место, и вокруг него стали собираться значки тысячников. Посланные гонцы быстро разнесли увязшим в уличных боях конникам приказ вернуться и занять место у знамени предводителя.

    Джунгары уже строились для новой атаки, когда в тылу у них раздался топот копыт и выкрики на ашшаритском: несколько сотен легких всадников с луками и дротиками вылетели из апельсиновой рощи у дальнего горного склона и очень быстро сблизились с приближающимся обозом тумена. Подскакав на расстояние прицельного выстрела из лука, ашшариты принялись расстреливать табун запасных лошадей. Пронзительный визг умирающих коней поднимался от скал к небу, как послание из лошадиного ада. Со стороны желто-серых гор на другой стороне долины поднялись в галоп еще несколько сотен всадников в белых джуббах — как призраки, они возникли из ложбины между засаженными оливами холмами. Эти конники, вооруженные копьями и мечами, налетели на табунщиков и на кибитки с добром и женщинами — и принялись рубить все живое. К лошадиным воплям прибавились человеческие, женские в том числе. Из повозок выскакивали люди, их секли на скаку.

    Джунгары дрогнули, развернули знамена и бросились спасать своих коней и свои семьи. Но ашшаритские всадники при виде надвигающейся на них тяжелой кавалерии молниеносно развернулись, рассредоточились и разлетелись по долине. Кочевники рассыпали ряды и стали метаться между трупами, пытаясь собрать разбежавшихся запасных лошадей и отыскать своих домашних в развороченном обозе.

    Из замка донесся низкий бой барабанов. Ворота открылись, и оттуда хлынули конники в кольчугах и с длинными копьями. Последние ряды еще покидали замок, когда всадники из головы отряда уже сшиблись с арьергардом джунгарского строя и начали быстро вклиниваться во вражеские порядки.

    С восточного склона долины тоже послышался барабанный бой. Из темных рощ каменного дуба выдвинулись первые ряды тяжелой конницы. Всадники под белым знаменем халифа стали разворачиваться в широкий строй. По сигналу трубы они пошли в копейную атаку на джунгарский фланг. Кочевники не успели построиться для отражения этого натиска — их опрокинули, джунгары оказались зажатыми между замковым отрядом и конной лавой под знаменем Аббасидов. Там пошла сплошная, грудь в грудь, рубка.

    Рассыпавшиеся по долине всадники ашшаритов тем временем перегруппировались и снова собрались в боевые порядки. Сблизившись с расползшимся по обозу головным джунгарским полком, ашшариты принялись засыпать кочевников стрелами и камнями из пращей. Среди кибиток воцарился дикий хаос. Наконец, израсходовав стрелы и камни, ашшариты влетели в лагерь кочевников и взялись за мечи.

    Джунгарский тумен попался в ловушку, которую от века расставлял ашшаритам: засада, выманивание на открытое пространство, навязанный ближний бой и притворное отступление, расстраивающее боевые порядки преследователей. А потом окончательная атака в тыл и с флангов, дополняемая обстрелом из тяжелых луков.

    К заходу солнца в долине не осталось в живых ни одного джунгара.


    Взбешенный Тарик только что не чихал от ярости. Как кошка, которая вместо мыши поймала кусок шерсти и теперь пытается с фырканьем его сплюнуть, он задыхался и не мог произнести ни слова — они не выходили из сведенного горла и перекошенных губ. К тому же у нерегиля тряслись руки — тоже от злости, не иначе.

    Саид зачарованно наблюдал за тем, как бесится его командующий, и благодарил Всевышнего за то, что стоял в резерве в роще падуба. Кто знает, как оно могло там все обернуться в замке — Саид даже и предположить не мог, по какой причине отрядам Бану Худ пришло в голову нарушить приказ. Сумел бы он, каид полусотни, остановить их? Что бы предпринял для соблюдения порядка?

    Во всяком случае, теперь поздно было строить догадки — случилось то, что случилось. Приказ был ясен и понятен: выйти из замка, пройти через рабат и развернуться в широкий строй. И только потом атаковать. Ни при каких обстоятельствах не входить во вражеские порядки клином — это уже не раз оборачивалось смертоубийственной бойней. Молодые горячие воины кидались, не оглядываясь на остальных, в бой, их отряд зажимали в тиски и либо расстреливали из луков, либо уничтожали по частям. Именно об этом предупреждал молодые горячие головы из племени Бану Худ нерегиль — и именно на эти предупреждения юные идиоты не обратили никакого внимания. Выскочив из стесняющих душу всякого храбреца замковых стен, они тут же позабыли про нудные нотации какого-то беломордого самийа и рванули вперед, никого не подождав и ни на кого не оглядываясь. Остальным отрядам пришлось броситься вслед за ними — в противном случае воинов Бану Худ изрубили бы в лапшу для лагмана в считанные мгновения. Правда, Саид считал, что бешеной собаке туда и дорога: каидам Умейа и Курейши следовало предоставить глупцов их глупой судьбе и выполнять приказ нерегиля как ни в чем не бывало. Но Умейа и Курейши так не поступили.

    Теперь военачальники и каиды всех трех родов, окруженные своими отборными воинами, стояли перед задыхающимся от ярости нерегилем. Тарик, все еще борясь с раздирающим горло шерстяным клубком ненависти, сделал знак катибу подойти. Тот подошел и развернул свиток:

    — Да будет благословен наш халиф Аммар ибн Амир, да продлит Всевышний его дни! Согласно законам повелителя верующих, — мудрым, справедливым, — воин, нарушивший отданный военачальником приказ, подлежит смертной казни. Да помилует нас Всевышний, он милостивый, прощающий.

    Нерегиль наконец-то откашлял свою злость и сказал:

    — Повесить всех каидов, от начальника сотни до тысячника. И военачальников, всех троих. Выполняйте.

    Сказать это было легко, а сделать трудно: приговоренных набралось не меньше двух десятков, и все они были вооружены. Однако сопротивления почти никто не оказал — видно, приказ нерегиля оказался настолько страшным и неожиданным, что осужденные не сразу смогли в него поверить. Ханаттани быстро окружили толпу мужчин в пестрых одеждах кланов, вытащили из нее нужных, обезоружили их, скрутили и быстро увели.

    Ошалевшие поначалу воины быстро пришли в себя и загалдели, кое-кто вскидывал взблескивающие в свете факелов ханджары:

    — Мы не рабы! Ашшаритов от века не наказывали за храбрость! Неслыханно!

    Тарик, уже садившийся на коня, развернулся к толпе. Крики постепенно стихли. Нерегиль проговорил звучным спокойным голосом:

    — Казнь состоится завтра на рассвете, в роще падуба у восточного склона — в присутствии всех воинов кланов Умейя, Курейши и Бану Худ. Ответственность за своевременность построения возлагаю на каидов полусотен. Если завтра утром я останусь вами недоволен, следующими на деревьях повиснете вы.


    …Саид очень сочувствовал и тем, кого вел на смерть, и тем, кому пришлось смотреть на казнь родичей и друзей. Впрочем, приговоренные вели себя с большим достоинством. Их привезли верхом, но со связанными за спиной руками. Многие попросили принести им в тюрьму ихрам и надели его, прежде чем ханаттани наложили на них руки и повели на смерть.

    Ашшариты из их кланов тоже надели самую простую одежду — они не хотели оскорбить своих старших праздничным и нарядным видом.

    Грохнули барабаны, и палачи из замка и рабата подняли с колен первых троих осужденных и повели к деревьям. Это были предводители отрядов.

    …К Тарику, сидевшему на своем бледно-сером сиглави [13], быстрыми шагами вдруг подошел аль-Архами и сказал:

    — Господин, еще не поздно явить милость.

    На них смотрели. Тарик, закутанный в угольно-черную джуббу, в утренних сумерках походил на ворона. Меж тем, палачи уже накидывали на шеи осужденным петли.

    — Милость?.. — самийа переспросил с таким искренним удивлением, что у всех, кто еще на что-то надеялся, упало сердце.

    Потом Тарик презрительно скривился и добавил:

    — Боюсь, мой друг, милосердие и сострадание не входят в число моих главных добродетелей. Я бы даже сказал, что они вообще не входят в число моих добродетелей.

    Каид-«южанин», отвечавший за последний сигнал, заинтересованно наблюдал за беседой нерегиля и поэта.

    — Господин, — не сдавался аль-Архами, — по твоему приказу вот-вот казнят надежду лучших родов аш-Шарийа. Умейя — прямые потомки Али, их родословной четыре века, Курейши тоже пришли с Посланцем из пустыни, это очень древний род…

    — Четыре века?..

    Если бы кто-то попытался вложить в этот вопрос еще больше холодного презрения и издевательской насмешки, у него бы навряд ли получилось.

    — Я впечатлен, аль-Архами, — голос нерегиля сочился ядом.

    И Тарик ободряюще обратился к каиду, стоявшему у его стремени с желто-алым шелковым платком в руке:

    — Вешайте-вешайте.

    Юноша вскинул ослепительно яркий шелк — и резко опустил руку. Барабаны зарокотали и смолкли. По рядам воинов пронесся горестный вздох. Многие закрывали лица руками и начинали молиться.

    Барабаны грохнули снова.

    И снова. И снова.

    …Теперь пришла очередь старого седого тысячника, повидавшего на своем веку десятки сражений, и двух молоденьких сотников. Когда их поставили под деревья, из строя воинов Бану Худ раздался выкрик:

    — Нерегиль! Возьми лучше мою жизнь, она мне не нужна, — но пощади моего сына!

    По рядам, в которых уже и так слышался ощутимый ропот, пошел гул. Расталкивая воинов, вперед вышел еще не старый, с едва наметившейся проседью высокий ашшарит в сине-зеленом полосатом кафтане. Швырнув к копытам коня Тарика джамбию, он высоко поднял руки:

    — Во имя Всевышнего! Если тебе нужна чья-то кровь, пусть это будет моя кровь!

    — Отец, нет! — это кричал юноша, палачи держали его за локти и не давали броситься вперед.

    Тарик, не обращая внимания на выклики и нарастающий гул за своей спиной, придержал затоптавшегося на месте коня и невозмутимо осведомился:

    — Кто позволил тебе покинуть строй, неразумная скотина?

    Войско ахнуло.

    — Будешь следующим.

    Взлетел в воздух желто-алый шелк, грохнули барабаны.

    Ханаттани поволокли к деревьям несчастного отца, и палач отпустил локоть приговоренного — юноше теперь приходилось ждать своей печальной очереди.

    Увидев, кого палач оставил стоять на коленях на мокрой от росы траве, Аль-Архами охнул, закрыл лицо рукавом, — а потом вдруг с решительным лицом вновь шагнул к нерегилю. Загремели барабаны.

    — Господин…

    — Это опять ты? — в голосе нерегиля послышалась явная угроза.

    — Я прошу тебя помиловать лучшего поэта аш-Шарийа.

    И аль-Архами опустился на колени у копыт фыркающего и мотающего головой сиглави. Конь затоптался, когда поэт коснулся лбом травы и застыл в такой позе.

    — Ты так мучаешься, мой друг, что я тут подумал: может, тебе будет легче разделить участь тех, кому ты так сострадаешь?

    Тарик улыбнулся, да так, что многие попрощались с аль-Архами. В конце концов, думали многие, милосердие должно ограничиваться благоразумием. Только глупец может не видеть, что пришел час мщения самийа — сумеречник не выпустит трепыхающуюся между клыков добычу.

    Однако поэт, не раз просивший за друзей и родичей перед троном халифа, не двинулся и не поднял головы. Барабаны грохнули. Аль-Архами не пошевелился. Тарик сморщился и посмотрел в сторону осужденных. Их осталось двое — юноши в одинаковых белых ихрамах. Палачи подошли к ним, подняли с колен и повели к деревьям.

    Вдруг нерегиль снова улыбнулся и перевел взгляд на затянутую в простой коричневый хлопок спину аль-Архами:

    — Лучший, говоришь?.. Ну пусть прочтет что-нибудь. Но смотри, поэт, — если ты соврал, я тебя добавлю к ним — для ровного счета.

    За спиной самийа несколько тысяч человек замерли от ужаса. Аль-Архами, не изменившись в лице, распрямил спину и прижал ладони к груди в жесте благодарности.

    — Правый, — сказал он каиду с платком.

    Тот сделал знак палачу подвести осужденного. Юноша шел, высоко подняв непокрытую голову — платок ихрама с него уже сняли.

    Палач поставил его на колени рядом с придворным поэтом. Молодой человек поднял глаза и выдержал взгляд самийа.

    — Ты поэт?

    — Всевышний рассудит, — пожал плечами юноша.

    — Читай.

    — Что тебе прочесть, господин? — спросил юноша так спокойно, словно стоял не между нерегилем и палачом, а среди друзей на площади.

    — Тебе виднее, — издевательски усмехнулся самийа.

    Юноша на мгновение задумался и сказал:

    Тебя в разлуке я вижу ясно глазами сердца. Будь вечным счастье твое, как слезы моей тоски! Я не стерпел бы сетей любовных от прочих женщин, Но мне отрадны, мне драгоценны твои силки. Подруга сердца, я рад, я счастлив, когда мы вместе. А здесь горюю, где друг от друга мы далеки. Тебе пишу я глубокой ночью — пусть не узнает Никто на свете, что муки сердца столь глубоки. Скорблю о милой, как о далеком волшебном рае, Любовью дышит любое слово любой строки. К тебе умчался б, но ведь не может военачальник Покинуть тайно, любимой ради, свои полки. К тебе пришел бы, к тебе прильнул бы, как на рассвете Роса приходит к прекрасной розе на лепестки. [14]

    Тарик долго молчал, и по лицу его ничего нельзя было прочесть. На поле перед падубовой рощей стало очень тихо, словно никого кроме самийа и поэта там и не было. Слышалось только, как глубоко в лесу угукает горлица. Потом самийа вдруг сказал:

    — Мне… называли твое имя. Почитай еще.

    — Что бы ты хотел услышать, господин?

    И Тарик ответил:

    — Я знаю, что ты недавно написал новые стихи, которых никто из людей еще не слышал. Прочти их.

    Юноша удивленно глянул на самийа, однако овладел собой и ответил:

    — Как скажешь, господин.

    …Примчавшись на родину, всадник, ты сердцу от бренного тела Привет передай непременно! Я западу тело доверил, востоку оставил я сердце — И все, что для сердца священно. От близких отторгнутый роком, в разлуке очей не смыкая, Терзаюсь я нощно и денно. Господь разделил наши души. Но если захочет Всевышний, Мы встречи дождемся смиренно. [15]

    Закончив чтение, юноша вдруг ахнул — он только что понял, как его стихи должны были отозваться в сердце Тарика. Стоявший рядом на коленях аль-Архами побледнел от ужаса. Меж тем нерегиль сидел в седле неподвижно, и по лицу его тенями бежали мысли, недоступные разуму смертных.

    — Мой друг был прав, — наконец сказал он. — Ты выразил в четырех бейтах все, что я не смог сказать, исписывая свиток за свитком поэтическим мусором. Мой друг считает тебя лучшим поэтом среди ашшаритов, о Мунзир ибн Хакам из рода Курайш. Ты свободен. Освободите также и того человека, — Тарик кивнул в сторону последнего осужденного. — Я побежден.

    И, сказав эти загадочные слова, самийа тронул коня. Но Мунзир ибн Хакам, которому уже развязали руки, взялся за повод серого жеребца Тарика и спросил:

    — Господин, откуда тебе стало известно об этой поэме? Я не показывал ее никому, даже брату! — и юноша кивнул в сторону деревьев, куда уже дошло известие о помиловании. Его брата развязали и вели к коню.

    — Мне сказал о ней один мой знакомый, с которым мне часто доводится играть в шахматы. Он нашел ее среди бумаг в твоем ларце для писем, — ответил Тарик.

    — Но как этот твой знакомый проник в мой дом? — удивился поэт.

    — Через окно, на котором ты поленился поставить печать, защищающую от джиннов пустыни, — усмехнулся самийа.

    Юноша разинул рот от изумления, а Тарик добавил:

    — Будешь проезжать через плоскогорье Мухсина — повернись к северу и позови Имруулькайса. Силат будут рады принять тебя в своем городе, о Мунзир ибн Хакам, — поэт милостью Божией.

    -4-
    Небесный волк

    Аммар выслушал вести о поражении джунгар и об… упорядочивании… ослушавшихся отрядов, не изменившись в лице. Халиф подозревал, что, отпустив поводок самийа, он получит гору трупов. Общение с нерегилем все более напоминало Аммару охоту с огромной прирученной рысью: отпустишь сворку сильнее — она того и гляди проволочет тебя по кустарникам, скакнув за добычей. Накрутишь ремень на кулак — будет рваться, задыхаясь в ошейнике. Впрочем, не он ли сказал нерегилю — «я даю тебе право казнить и миловать»? Хотя Аммар не ожидал, что самийа умудрится казнить сыновей самых знатных родов халифата — и помиловать простого сотника из захудалой боковой ветви Курейшитов. И опять же, ни человек, ни даже тушканчик не вольны в своей жизни — так сказал Малик ибн Амр, когда раскопал нору, в которую попала летевшая в него стрела, и обнаружил там пораженного в голову зверька. Видно, листок с именами жертв самийа уже упал у трона Всевышнего. Осталось посмотреть, чьи еще имена упадут к ступеням Престола Праведнейшего — в том, что семнадцать повешенных в роще падуба будут не последними в этом скорбном списке, Аммар не сомневался. Нынешним вечером главы всех оскорбленных родов будут сидеть в собрании — халиф собирался чествовать вернувшегося с победой нерегиля. Более того, сегодня вечером в маджлисе соберутся главы всех знатных родов, до сих позволявшиеся себе садиться в собрании без разрешения халифа. Хромому ослу было понятно, что сегодняшний вечер не обещал тишины.


    …Повелитель верующих воскликнул:

    — Воистину подобного не было, как мне кажется, ни у одного царя!

    Пировали в саду — плотина снова преградила воды Мургаба, и в пруду и фонтанах плескалась прохладная в сумерках вода. Ради праздника Аммар приказал принести садовнику большое блюдо и сделать на нем маленькие беседки из разных цветов, а посреди блюда налить воду и по краям положить крупные жемчужины, чтобы это походило на пруд и камешки. А в воду пустили змею, которая плавала в ней, извиваясь. На краю блюда стояла маленькая лодка, в которой сидела красивая девочка-невольница с не закрытым еще лицом, и делала вид, что гребет золотыми веслами.

    Аммар гордо оглядел пахучие кипы жасмина и бутоны роз. С цветов медленно стекали в рукотворный пруд крупные капли — лепестки обрызгали смесью воды и розового масла. И сказал:

    — Я награжу всякого, кто скажет стихи об этом блюде и о том, что на нем находится.

    Аль-Архами по праву придворного поэта импровизировал первым:

    Все чудеса земной природы в причудливом разнообразье Перед тобою, повелитель, судьба роскошно сочетала. Вот нити трепетного света, вот полог, сотканный росою, Вот в царстве зыбких очертаний чертог, прозрачнее кристалла. [16]

    Рабыни отложили лютни и захлопали в ладоши, звеня браслетами. Лица девушек едва скрывали прозрачные покрывала оранжевого и золотого цветов, подведенные глаза и брови дразнили мужчин. Музыкантши позволяли расшитым золотом тканям словно бы случайно упасть с лица, пока они перебирали струны. Опустив же инструменты на ковры, они, словно спохватившись, подхватывали кайму платка и стыдливо прикрывали лица, показывая кольца и браслеты на обнажавшихся смуглых запястьях. Глаза же продолжали влажно поблескивать — в них скакали крошечные шайтаны, обещая ночи в саду и вкус граната на губах.

    — Жалую тебе коня под тисненым золотом седлом! — воскликнул Аммар, взмахнув рукой, и послал поэту чашу вина.

    Слово взял ибн Маккари:

    Сквозь воду виден крупный жемчуг, а средь неуловимых струек Змея пестреет, извиваясь, но не показывает жала. Ты в этом зеркале прелестном увидишь все, что пожелаешь: И феникса, и черепаху, и леопарда, и шакала.

    Многие попросили принести им калам и бумагу, чтобы записать стихи сегодняшнего вечера.

    Аммар усмехнулся — ибн Маккари, похоже, понял, что значит змея среди белоснежных лепестков и жемчужин. И снова оглядел сад — нерегиль, истинное бедствие из бедствий и змея среди змей, все еще не появлялся.

    Меж тем, следовало одарить ибн Маккари. Аммар послал ему три жемчужины из блюда и вино.

    Невольники в шитых золотом рубашках разносили шербеты, воду с розовыми лепестками и льдом, вино и фрукты.

    Несравненная Камар заняла место по другую сторону благоухающего блюда с водой, прямо напротив Аммара. Лютню царица певиц еще не брала в руки — сидела, закрывшись до глаз черно-золотым покрывалом прозрачного газа. Аммар не мог не признать, что ятрибка, конечно, уступала так и не распробованной толком ханаттянке в умелости и красоте, но, когда он входил к Камар, в ушах продолжал звучать ее низкий голос, поющий о страсти, — и ночь покрывала тьмою и ее рыжие волосы, и ее не слишком пышную грудь.

    — Мы забыли о девушке в лодке! — воскликнул Зияд ибн Хайран, сын наместника Саракусты. И сказал так:

    Но, может быть, всего прекрасней на корабле своем девица; О ней, увенчанной цветами, душа с любовью возмечтала. Предупреждает резкий ветер о том, что в море будет буря, И корабельщица страшится при виде яростного вала.

    Похоже, многие, очень многие предвкушали, что сегодняшний вечер завершится не только поэтическим поединком. Аммар, не сдержав улыбки, воскликнул:

    — Еще один бейт, о воин, и я включу тебя в число моих надимов!

    Зияд, расхохотавшись, поднял чашу, приветствуя своего повелителя.

    — Жалую тебе коня и золотые поводья!

    Аммар веселился от души. Обернувшись в поисках раба с кувшином, — его чаша опустела, — халиф вдруг оказался лицом к лицу с Тариком.

    — Тьфу на тебя, — в сердцах прошипел Аммар.

    Самийа, как истинная кошка, подкрался незаметно, и теперь сидел за спиной Аммара, как ни в чем не бывало, оглядывая сад хищными холодными глазами. На нем был парадный, придворного белого цвета кафтан. На поясе висел меч. В ответ на Аммарово шипение Тарик рассмеялся и сообщил:

    — Прости, я опасался, что не найдусь с нужными рифмами, если придется импровизировать. Вот и засиделся над стихами, которые надеялся выдать за экспромт…

    Нерегиль едва сдерживал глумливую усмешку, изо всех сил пытаясь сохранить выражение покаянной серьезности на узкой бледной морде.

    — И что получилось? — без особого восторга поинтересовался Аммар.

    Тарик состроил подхалимскую рожу и продекламировал:

    Ты, оплот несокрушимый вопреки земному тлену, Награждающий заслугу и карающий измену, Ты меня, раба дурного, соизволивший приблизить И своим расположеньем повышающий мне цену…

    Тут нерегиль не выдержал и расхохотался. Аммар понял, что вот-вот расхохочется сам, — так смешно у Тарика вышло передразнить льстивую манеру придворных стихоплетов. Сдерживаясь из последних сил, Аммар спросил:

    — А где финал?

    Нерегиль, вытирая рукавом выступившие на глазах слезы, выдавил сквозь смех:

    — Вот в этом-то и беда — нет финала… Это, наверное, потому, что стихи идут… не от сердца…

    Аммар плюнул на приличия и заржал.

    Тарик, отсмеявшись, заявил:

    — Вот поэтому-то я и опоздал. Ты поможешь мне с последним бейтом?

    Аммар прыснул в последний раз и ответил:

    — Да отвратит меня Всевышний от такого нечестивого деяния! Луна не видела стихов отвратительнее — уж лучше не позорься в маджлисе. Скажи честно, что Всевышний отказал тебе в поэтическом даре, и пропусти свою очередь!

    Повернувшись обратно к собранию, Аммар понял, что в саду все стихло, и на них с Тариком устремлены взгляды всех присутствующих.

    — Сядь напротив меня, о Тарик, — приказал тогда Аммар. И махнул невольникам:

    — Принесите ему подушку.

    Когда нерегиль сел на указанное ему место, халиф приказал поднести большую хрустальную золоченую чашу и наполнить ее вином. И громко сказал:

    — Прими этот кубок из моих рук, о Тарик! Воистину, ты заслужил мое расположение! Жалую тебя чашей вина, драгоценным поясом и четырьмя чистокровными конями под седлом и в золотой узде, рабами, чтобы за ними присматривать, а также двенадцатью невольницами и двенадцатью невольниками в шелковой одежде и с жемчужной серьгой в ухе!

    Тарик отдал земной поклон, принял чашу у него из рук, поднял ее высоко над головой и провозгласил:

    — Живи десять тысяч лет, о мой повелитель!

    И пригубил вино.

    Наблюдая за тем, как нерегиль ставит чашу на ковер перед собой и снова земно кланяется, Аммар услышал у себя в голове: «Чтоб тебе провалиться с твоими подарками! Я в джаханнаме видал твоих коней, рабов, и в особенности, — забери тебя шайтан, Аммар, — невольниц!»

    — Вода, мука, лепешки, — негромко предупредил Аммар, удовлетворенно созерцая склоненный затылок нерегиля — повинуясь требованиям дворцового церемониала, тот застыл с почтительно прижатым к ковру лбом.

    Наконец, повелитель верующих сделал знак смотрителю двора. Тот коснулся правой ладони Тарика жезлом черного дерева, разрешая самийа поднять голову. Нерегиль распрямился, подарив халифа злющим взглядом.

    Потом Аммар громко, чтобы все услышали, приказал:

    — Пусть каждый из присутствующих поднимет чашу в честь Тарика, заслужившего сегодня мою милость!

    В саду, среди огоньков ламп и отблесков света, зазвучали одобрительные возгласы и здравицы.

    Звук удара, а затем грохот и звон раскатившейся посуды заставили всех обернуться туда, где на почетных местах, у самого края сверкающего отражениями блюда сидели Бени Умейя.

    Аммар тоже посмотрел в ту сторону.

    Омар ибн Имран, глава Умейядов, сидел на подушках, уперев ладони в колени и по-бычьи наклонив голову. Его чалму украшало перо фазана, пристегнутое изумрудной брошью. Сейчас это перо торчало, как рог свирепого тура. Перед ибн Имраном валялся, скорбно растопырив ножки, опрокинутый низенький столик. Апельсины, финики и виноград составили скорбную компанию отвергнутым кувшину и чашке.

    Тарик продолжал сидеть на своей подушке лицом к Аммару — неподвижно, не обернувшись на грохот и не изменившись в лице.

    — Что с тобой, о Абу-аль-Ариф? — голос халифа прозвучал мягко и успокаивающе. — Почему ты не хочешь уважить мою просьбу в день праздника?

    — Потому что я не понимаю, что мы здесь празднуем, о повелитель, — сурово ответил широкоплечий, статный, славный своей отвагой и безжалостностью глава Умейядов.

    Рассказывали, что в свои пятьдесят три Омар держит при себе пять молодых наложниц, и те недолго ходят пустыми, то и дело производя на свет очередного Умейя. Ибн Имран уже потерял счет своим детям от четырех жен, пяти наложниц и десятков рабынь, которых ему, тем не менее, продолжали дарить и покупать. Тем не менее, юный Абд-аль-Малик, повешенный в роще падуба у стен Беникассима, был его сыном — и сыном от Таруб, любимой наложницы.

    — Объяснись, о Абу-аль-Ариф, — спокойно сказал Аммар.

    Охрану в саду несли вооруженные саифами и джамбиями «южане».

    Тарик продолжал сидеть не шевелясь, устремив взгляд в какую-то точку за спиной Аммара.

    Все присутствующие затаили дыхание. Слышны были лишь плеск воды в фонтане, треск факелов и голоса перекликающихся по своим хозяйственным делам рабов.

    — Пусть Всевышний будет мне свидетелем — я служил тебе верой и правдой, о мой повелитель, и не жалел жизни, защищая твоего отца и тебя в дальних походах и жестоких битвах, — мрачно проговорил Омар. — Твоя жизнь и твоя честь были мне дороже моей жизни и чести, и жизни и чести моих сыновей. А ведь мой род, также как и твой, род Аббаса, происходит от Али: наши праотцы были сыновьями посланца — Аббас от Сабихи, а Умейяд — от Зейнаб! Вот почему сейчас я не могу исполнить твой приказ, о мой халиф! Я оскорблен, и вместе со мной оскорблен весь род Умейя. Я говорю за себя, раз остальные предпочитают трусливо прятать лица за рукавами! — возвысил голос глава Умейядов, оглядывая остальных вождей кланов.

    Те уже начинали переглядываться, кивать и поглаживать ладонями рукояти джамбий. Меж тем, Омар ибн Имран поднял правую руку и воскликнул:

    — Да простит меня Всевышний, о мой повелитель, но я не стерплю позора и засвидетельствую перед этим собранием: ты поступил опрометчиво и неразумно! Ты отвернулся от своих преданнейших слуг! — Омар гордо обвел глазами лица сидевших в маджлисе.

    Люди кивали и облегченно вздыхали: ну наконец-то нужные слова сказаны, и сейчас все встанет на свои места. И глава Умейядов крикнул:

    — Я не потерплю, чтобы мою судьбу и судьбу лучших из лучших воинов аш-Шарийа решал бледномордый чужак-самийа, безродный раб, купленный за деньги!

    Маджлис взорвался криками, и в следующее мгновение Аммар увидел, как белый кафтан бегущего Тарика мелькнул над столиками и подушками. Моргнув еще раз, Аммар увидел высокий силуэт над сидящим Омаром ибн Имраном. Тарик сгорбился, в его руках свистнул и сверкнул меч, отрубленная голова Умейя, взмахнув пером на чалме, подлетела в воздух и упала наземь. Из перерубленной шеи еще сидевшего тела ударил фонтан крови, обильно заливая одежду сидевших вокруг Умейядов, посуду и скатерти.

    Не обращая внимания на крики ужаса и женский визг, Тарик нагнулся, сдернул чалму с головы Омара и ухватил ее за рассыпавшиеся длинные седые волосы. Аккуратно переступая через опрокинутые столы и посуду, нерегиль пошел обратно, неспешно шагая мимо оцепеневших от ужаса людей. Голова Омара покачивалась в одной руке, обнаженный окровавленный меч посверкивал в другой. Сидевшие вдоль кромки пруда-блюда вскрикивали и с ужасом отворачивались, когда мимо них проплывало разинувшее рот, перекошенное лицо Умейя.

    Дойдя до своего места перед Аммаром, Тарик развернулся лицом к собранию и сказал:

    — Почтеннейшие! Как командующий армией аш-Шарийа, я могу только приветствовать смелость и отвагу, проявляющиеся в том числе и в том, чтобы открыто выражать несогласие с моими действиями и планами. Позвольте мне также заметить, что я совершенно нечувствителен к замечаниям по поводу моей внешности, происхождения или положения невольника при этом дворе. Я могу заверить вас в том, что подобные мнения и комментарии никогда не станут причиной моего неудовольствия или гнева. Тем не менее, я должен вас предупредить: тому, кто подвергнет сомнению дарованную мне повелителем верующих власть над армией халифата, я отрублю голову. Так, как я сегодня отрубил ее вот этому ублюдку! — и самийа резко вздернул вверх руку с головой Омара.

    Обведя взглядом маджлис, завороженно наблюдающий за отсветами пламени в остекленевших глазах главы знатнейшего рода аш-Шарийа, Тарик опустил голову Омара.

    И с нарастающей яростью проорал:

    — Если кто-нибудь из присутствующих здесь зарвавшихся ублюдков, именующих себя «древним родом», желает высказаться вслед за Умейя — пусть высказывается, потому что сейчас ему самое время сдохнуть! — и нерегиль вскинул окровавленный меч.

    Ответом ему стала гробовая тишина.

    — Я думаю, что наши разногласия остались позади, — с леденящей улыбкой проговорил самийа и отпустил голову Омара.

    С глухим стуком она упала на ковер. Взмахнув крест-накрест мечом, Тарик стряхнул кровь с лезвия и медленно вложил клинок в ножны.

    — А теперь я вынужден попросить у благородного собрания прощения: увы, я обделен поэтическим даром и не смогу принять участие в стихотворных поединках этого вечера. Поэтому я умоляю моего повелителя о разрешении покинуть пир — я слишком груб для утонченных забав ашшаритов.

    И самийа опустился перед Аммаром на колени и коснулся лбом ковра.

    Аммар, спокойно оглядев забрызганные кровью цветы жасмина над безголовым трупом Омара ибн Имрана, милостиво улыбнулся и ответил:

    — Иди, Тарик.


    Наутро халиф приказал самийа явиться в пустой сад, в котором уже не осталось никаких следов вчерашнего пиршества — ни жемчужин, ни крови. На жасминовые кусты рабы всю ночь выливали ведро за ведром воду. Аммар не любил запаха крови.

    — Как ты посмел?! Что ты себе думаешь, о сын шайтана, порождение пятнистой змеи, язычник, неверная собака!

    Для верности Аммар еще и запустил в коленопреклоненного нерегиля абрикосом. Тарик его поймал быстрым кошачьим жестом.

    — Они взбунтуются!.. — воскликнул наконец халиф и в изнеможении упал на подушки.

    — Взбунтуются — накажешь, — невозмутимо пожал плечами самийа и надкусил абрикос.

    — Ты знаешь, сколько их? Сколько у него сыновей? Племянников? А у этих сыновей и племенников их сыновей, двоюродных братьев и племянников? Это самый могущественный клан аш-Шарийа!

    — Значит, ты накажешь самый могущественный клан аш-Шарийа, — нерегиль явно оставался безучастен к проносящейся над его головой грозе.

    — Тьфу на тебя, — мрачно выдохнул Аммар и добавил: — Вот ты, в случае чего, и отправишься их приводить к покорности.

    — Как скажешь, — снова пожал плечами самийа. — Но я бы решал задачи в порядке поступления. Я знаю, что джунгары готовят к походу большую армию.

    — «Большую а-армию», — передразнил Аммар слишком певучий выговор нерегиля. — Сто пятьдесят тысяч сабель — это, по-твоему, большая армия?! Это огромная армия!

    — Откуда такие сведения? — поднял брови Тарик.

    Аммар прикусил было язык, а потом подумал, что смысла скрывать что бы то ни было от самийа нет:

    — В Фейсалу пришел купеческий караван из Хань. Купцы прибыли с пайцзами Эсен-хана, идут в Хорасан за шафраном и тканями. Они и привезли новости.

    — Аммар, — тихо сказал самийа. — Ты хочешь сказать, что по крупнейшему ашшаритскому городу на границе со степью сейчас разгуливают вражеские лазутчики и сеют панику среди населения?

    — О нет, мой сумеречный друг, вы нас недооцениваете, — раздался от ворот сада веселый голос ибн Хальдуна.

    Добродушный пухлый вазир уже поспешал к ним, переваливаясь на тонких ножках.

    — Никто уже нигде не разгуливает, все тихо сидят в тюрьме, и быстро и внятно отвечают на вопросы моих дознавателей.

    Отдуваясь и вздыхая, начальник тайной стражи опустился на колени перед своим халифом, отдал земной поклон, и приветственно кивнул Тарику. Кивнув в ответ, нерегиль сказал:

    — Почтеннейший Исхак, сдается мне, что я знаю не все, что мне следует знать об этом деле.

    — Ой, да? — всполошился старый вазир.

    — Это какой-то странный караван — приходит из вражеской земли с подорожными врага и тут же начинает заниматься шпионажем в пользу врага, нимало не скрывая собственных целей. И это явно не первый караван — мальчишку-толмача тоже привез в Беникассим ханьский купец два года тому назад. И сдается мне, что дела у этого купца пошли неважно — или я ошибаюсь?

    Ибн Хальдун и халиф многозначительно переглянулись. Тарик заметил это и добавил:

    — И вот теперь джунгары налетают именно на Беникассим — и на Мерв. А в Мерв ханьский караван с ханской пайцзой, случайно, не заходил?

    Вазир вздохнул и ответил:

    — Ваша проницательность, мой сумеречный друг, делает вам честь. Я расскажу вам все по порядку.

    И ибн Хальдун рассказал, что пять лет назад джунгары вторглись в Хорасан через Герирудскую долину — десятки фарсахов переходящих друг в друга оазисов у подножия хребтов Паропанисада, гребнем уходящих в Большую степь. Восточные отроги Паропанисад защищали аш-Шарийа от степи словно бы воздвигнутой чудом Всевышнего стеной. Чем дальше к западу, тем более пологими становились горные склоны, и в виду Фейсалы скалы окончательно сменялись высокими холмами с каменистыми обрывами. А за Фейсалой протянулись обширные пустоши и заколдованные плоские скалы Мухсина — поросшего травой и редким кустарником плато, по которому всегда гулял странный поющий ветер. Если бы не Мухсин с его нехорошей славой места обитания джиннов, Хатиба, прижимающаяся к подножию Биналуда, была бы совершенно открыта степи с юга. Так же обстояли дела Беникассима и Мерва, раскрывавших объятия своих долин всякому, кто решился бы пройти через поющие скалы джиннов.

    До последнего времени джунгары не решались пересекать пользующееся дурной славой плоскогорье, а предпочитали прорываться через Герируд. После песков и глинистых почв ничейной земли, поросших хилой травой, хармыком и бударганом, оазисы долины казались им земным раем. Они готовы были рисковать, мчась мимо укрепленных городов и крепостей, подобных Нисе, — но до сих пор джунгарские кони не смели топтать высокую траву Мухсина. Все изменилось в этом году — двадцать тысяч кочевников пришли к Мерву через плато.

    Рассказав все это, ибн Хальдун утер платочком тонкого хорасанского хлопка пот со лба.

    — Что случилось в Беникассиме два года назад? — резко спросил Тарик.

    Вазир и халиф снова переглянулись. И Исхак ибн Хальдун неохотно ответил:

    — Туда пришел ханьский караван. Очень богатый и очень большой. Мы еще удивились, почему он пришел туда, а не в Мерв. Но караванщики божились, что джинны отвели им глаза в скалах, и они насилу вышли в долину, высматривая на горизонте снежную вершину Толуй-бабы.

    Тарик, неотрывно глядя на вазира, склонил голову — мол, я понял, продолжай.

    — Караван вез все, чем богаты царства Хань — нефрит, яшму, ткани из верблюжьей шерсти, расшитый шелк, кречетов из Эдзина, бобровые и собольи шкуры. Ты должен знать, о Тарик, что ханьские купцы предпочитают делать огромный крюк и не идти через Большую степь — джунгары представляют для них нешуточную опасность…

    — Представляли, — поправил вазира нерегиль. — Закон Эсэн-хана карает грабителей смертью. Теперь караваны могут идти через степь, и никто не тронет купца и пальцем.

    Начальник тайной стражи с удивлением воззрился на самийа. Тот улыбнулся:

    — Возможно, джунгар, с которым я имел неприятность беседовать, был хвастуном. Но он верил в то, что говорил, — для него это было правдой. Иногда очень полезно получать сведения из первых рук, о Исхак.

    — Хм, — лишь ответил вазир, с новым интересом оглядев как всегда невозмутимого самийа. И продолжил:

    — Так вот, купцы предпочитают долгий кружной путь через Абер Тароги — сумеречники взимают высокие пошлины за проход, но люди считают, что дело того стоит.

    — Ну а этот караван бесстрашно прорвался через степь и колдовские скалы, — усмехнулся Тарик.

    — Воистину так, — согласился ибн Хальдун. — Мои осведомители досмотрели вещи купцов — и обнаружили там пайцзы хана джунгар. Впрочем, купцы и не скрывали, что пользуются покровительством Великого кагана. С ними даже ехал его посол, который назвался Галданом сыном Отогчина.

    — То есть это был не просто караван, — тихо сказал Тарик. — Это было посольство.

    — Да, — кивнул ибн Хальдун. — И оно везло грамоту от хана джунгар, написанную ханьскими письменами. В ней этот дикарь обращался к халифу верующих… мягко говоря, в неподобающем тоне и в неподобающих выражениях.

    — Что там было написано? — холодно осведомился Тарик.

    — Что он считает меня своим самым дорогим сыном, — мрачно ответил Аммар. — И ожидает от меня сыновней покорности и присяги. Но что хочет при этом жить со мной в мире и поддерживать выгодную торговлю — после принесения присяги, естественно. Мне предлагалось прибыть в его ставку не позднее следующего лета, пройти между двух огней и поклониться Великому Тенгри.

    — Очень великодушно, — усмехнулся нерегиль. И тут же посерьезнел: — Что вы сделали с послом и караваном?

    Ибн Хальдун вздохнул:

    — Посла и часть купцов препроводили в Мерв. Там они предстали перед наместником, ныне покойным Инальчиком Кадыр-ханом. Слова посла привели его в возмущение, и он приказал повесить дикаря на стенах города, купцов стегать плетьми и возить по городским улицам извалянными в дегте и в перьях, а потом тоже повесить, а караван разграбить. С оставшимися в Беникассиме купцами поступили так же.

    — Хорошо, что он покойный, — процедил Тарик. — За это воистину мудрое решение наместника следовало бы самого повесить на стенах города.

    — Остынь, самийа, — мрачно осадил нерегиля Аммар. — Ты мало людей вздернул на сук? Выпей стакан крови, если тебе так неймется.

    — На совести этого Инальчик-хана — семьдесят тысяч жизней, — тихим страшным голосом ответил Тарик. — Убийство посла и купцов открыло армии джунгар путь в долину Мерва через Мухсин. Силат сказали, что кочевникам пропели дорогу на крови.

    — Что это значит? — рявкнул Аммар.

    — Что мне нужно срочно послать голубя в Фейсалу, — побледнел ибн Хальдун. — Пока там не произошло то же самое, что в Мерве.


    Когда отряд ханаттани влетел на большую площадь у Ибрагимовых ворот, на которой не в пятничный день обычно вершилось правосудие, стало понятно, что и голуби, и гонцы опоздали.

    На каменном помосте в центре площади в этот день стояла высокая виселица. В петлях под прочной карагачовой перекладиной висело пятеро человек. Четверо в длинных халатах стеганого шелка, с выбритыми лбами и черными косичками, — ханьцы. Пятый был одет в кафтан из грубой ткани, отороченной мехом, и кожаные штаны, — посол Эсен-хана. По тому, как высоко болтались его босые ноги, становилось понятно, что ростом он при жизни был гораздо ниже, чем составившие ему компанию купцы. Ступни и щиколотки кочевника почернели от огня и до сих пор сочились кровью — его пытали перед смертью.

    Тарик, увидев тела на виселице, охнул и скрючился в седле потного, роняющего клочья пены изо рта, коня. Тяжело дыша, самийа медленно провел рукавом джуббы по серо-желтому от пыли лицу и размотал платок, защищавший нос и губы от мелкой взвеси.

    — Что теперь делать, сейид? — вороной Саида храпел и мотал вверх-вниз головой, пытаясь успокоиться после быстрой скачки.

    — Отправляйтесь в цитадель и ждите повелителя, — бесцветным голосом отозвался самийа и устало махнул в сторону замка на соседнем холме.

    Нерегиль тронул коня и, мотаясь в седле, медленно поехал к воротам Ибрагима. Саид не решился спросить господина Ястреба, куда тот направляется.

    Впрочем, выехав вслед за самийа на опоясывающую стены шахристана широкую улицу, Саид понял, что Тарик скорее всего поехал прочь из города — на юг. Благословенная долина Фейсалы лежала с другой стороны, к северу от холмов. С востока к городу подступала плывущая вершинами в облаках горная гряда — Паропанисады. А к скалам Мухсина и к степи Фейсала обращала неприступные, сложенные из цельных каменных глыб укрепления. Ложбина между парными холмами, на которых высились башни цитадели и шахристана, была вся застроена глинобитными домишками рабата, которые лепились один к другому и к высоким желто-серым городским стенам. Выползавшая из рабата неторная караванная тропа долго тянулась вниз по пологому каменистому склону, прежде чем потеряться среди пологих рыжевато-белесых холмов. На их склонах ветер полоскал сероватую полынь и карликовые ирисы. Далеко на юге маячили Ворота теней — две парные скалы причудливой формы. За ними даже с холма у Ибрагимовых ворот различались плоские, иссеченные неведомой рукой спины камней Зачарованного города — так люди называли лабиринт источенных ветром скал на плоскогорье Мухсина.

    Саид долго стоял у ворот, то поднимаясь на стременах и прикладывая руку к глазам, то со вздохом опускаясь обратно в седло. Наконец, он увидел, как на заброшенную южную дорогу, по которой уже несколько веков не ходили караваны, из рабата выехал одинокий всадник. Саид провожал его взглядом, пока медленно плетущийся среди желтоватой пыли конь с поникшей в седле фигуркой не исчезли из виду среди холмов.


    …— Вон он! — воин показал на крошечную светлую точку в белесом мареве над пустой дорогой.

    Самийа мчал к городу со скоростью ястреба, летевшего над ним в выцветшем от тонкой пыли небе. Кви-ии, кви-ии — падал с неба ястребиный крик.

    — Где ж тебя носило, сволочь ты эдакая… — прошептал Аммар, чувствуя, как злость в нем сменяется радостью и чувством невероятного облегчения.

    Когда он получил известия о произошедшем в Фейсале и обнаружил, что самийа уж сколько дней как уехал в никуда, да так и исчез, будто сгинул, Аммар вдруг испугался. А вдруг волшебный воин его покинул? Мало ли, может, он, Аммар, совершил нечто непоправимое, и теперь таинственные силы, давшие ему в руки самийа, его отобрали. И вот теперь, по прошествии восьми полных тревоги и военных хлопот дней, нерегиль возвращался.

    Вскоре вдали уже можно было рассмотреть фигурку всадника в светлой джуббе, во весь опор несущегося к городу. Всадника можно было понять — за его спиной во все небо вставала грозовых размеров туча серой пыли. Через плоскогорье Мухсина шли сто пятьдесят тысяч сабель Эрдени-батура, хорчина [17] Эсен-хана.

    Ибн Хальдун показывал ему грамоты, привезенные злополучным посольством кочевников. В предназначенной лично ему, Аммару, исписанной киданьскими иероглифами бумаге, говорилось, что Эсен-хан покорил все царства Северного Хань. Теперь было понятно, почему Мерв и Беникассим не атаковали сразу, как открылась эта самая проклятая «дорога на крови», как назвал ее Тарик. Свирепое отродье степных шайтанов в течение четырех предшествующих лет уничтожало империи киданей, тангутов и найманов, до сего времени процветавших между Большой степью и северными границами Ханатты. Ханьцы-купцы, приехавшие в Беникассим и в Фейсалу, не были союзниками джунгар. Они были их рабами. Их послали на смерть, как предназначенный в жертву богам скот. Джунгары-послы, видимо, тоже знали, на что шли — шайтан их знает, возможно, Эсен-хан избрал такой способ казни для неугодных родственников: и прибыльно, и выгодно.

    Еще в высланной Аммару грамоте сообщалось, что поведение «северного царя» разгневало Тенгри. И Эсен-хан даже не может сказать, что случится теперь с северным царем, его народом и землями. Все в воле Тенгри — так завершалось послание.

    Чтоб тебе вечно гореть в самой жаркой смоле джаханнама, подумал Аммар.

    Тем временем всадник на сером сиглави уже подлетал к рабату. В кварталах предместья царил оживленный хаос бегства: люди пытались выбраться из запруженных тачками и арбами узеньких кривых улиц и, кидая взгляды на заволоченное страшной тучей небо, начинали метаться в панике. Аммар отрядил в рабат три полусотни гвардейцев с приказом гнать всех плетьми к аль-касру и за стены шахристана. Прямо лупите их по спинам и по рукам, если будут цепляться за поклажу, идиоты набитые, — напутствовал он воинов. Очищенный от людей рабат предстояло сжечь.

    К северу от города, в долине, тоже поднимался к небесам жалостный вой и крик — людей древками копий выталкивали из домов, разрешая взять с собой лишь самое необходимое. Ну и припасы на пять дней. В долине носились от деревни к деревни, от усадьбы к усадьбе воины Правой гвардии, сгоняли, не разбирая, кто есть кто, — феллахов, хозяев богатых домов, их рабов и домочадцев, — в огромные толпы и уводили в горы. Многих приходилось отыскивать в укрытиях и оросительных каналах и гнать прочь от домов плетьми — люди все не могли поверить, что конец света, конец Фейсалы уже при дверях.

    …Тарик быстро шел по стене к нему навстречу — как всегда прямой, с высоко поднятой головой и спокойно-невозмутимым выражением бледного лица. Впрочем, сейчас самийа был с ног до головы покрыт белесой пылью — даже черная грива волос стала серой там, где выбивалась из-под повязанного вокруг головы платка. Аммар заметил, как на нерегиля оглядываются и показывают друг другу — люди облегченно вздыхали и, поднимая лица на небу, радостно складывали ладони в молитвенном жесте благодарности. «Вернулся, вернулся!» — занятые сбором навоза мальчишки бросили лопаты и со всех ног припустили в лабиринт улиц — «малак вернулся, малак здесь, ангел вернулся к повелителю верующих!».

    — У меня есть плохие новости и хорошие новости. Плохие новости: купцы были правы — их действительно сто пятьдесят тысяч сабель, — не стал тратить время на приветствия нерегиль и встал рядом с Аммаром. — Хорошая же новость такова, что половина этого войска — сброд. Джунгары гонят перед собой пленников и данников — киданей и найманов.

    — И тангутов, — добавил Аммар. — Я прочитал бумаги посольства. Они захватили Эдзин и Кафан.

    — Тангутов в войске нет, — обернулся к нему Тарик. В его больших серых глазах, как ни странно, читалась грусть. — Эсен-хан истребил всех тангутов. Всех до единого, «всех отцов и матерей», как изящно выражаются его сказители.

    — Ну вот, а ты говорил, что это ирчи, — усмехнулся Аммар. — Разве может быть у ирчи изящная словесность? Это люди, Тарик, люди. И этот Эсен-хан — он просто человек.

    Нерегиль бросил на Аммара какой-то странный взгляд — словно хотел что-то сказать и долго колебался. Потом тряхнул головой и передумал. И ничего не ответил.


    Нерегиль оказался прав — передовыми отрядами огромной армии оказались бредущие пешком люди в рваной одежде, кое-как вооруженные кто луком, кто копьем, а кто и просто острой палкой. Этих горе-воинов гнали гарцующие на мохнатых низеньких лошадках джунгары — в епанчах и лисьих малахаях, даже по такой теплой погоде. Кочевники размахивали плетьми, загоняя в строй еле плетущихся рабов. Упершись в пылающие кварталы рабата, войско джунгар остановилось. Наблюдающие за происходящим с башен аль-касра и шахристана ашшариты вскоре увидели, что кочевники решили встать под стенами Фейсалы лагерем.

    Ночь явила защитникам города страшное зрелище: под подсвеченным рыжеватым пламенем небом на юг до самого горизонта тянулись огни костров — лагерю джунгар не было видно ни конца, ни края.

    Под утро в Пятничной масджид города улемы начали читать проповеди о конце света, о грехах и распущенности наших дней, о гневе Всевышнего, явившемся в виде джунгарского войска, дабы покарать нечестивых лицемеров и сделать пути верующих прямыми. Аммару пришлось прийти в масджид в сопровождении полусотни ханаттани и разогнать каркающих служителей единого Бога. Затем он взошел на минбар и, как халиф своего народа, прочел оттуда проповедь. В ней он напомнил людям о таких именах Всевышнего, как Охраняющий, Дарующий безопасность и Прощающий, а также Миротворящий и Аль-Муиззу — Дарующий силу и победу. Если Всевышний с нами, закончил свою речь Аммар, то чего же мы можем лишиться? По милости Его завтра те, кто останутся в живых, будут праздновать победу на пирах среди садов долины, а те, кто примет венец мученичества, будут праздновать победу в садах рая. Всевышнего не зря называют Ас-Самииу — Всеслышащий. Он знает о наших нуждах и уже готовит нам копье силы и венец победы! Этими словами Аммар закончил проповедь и велел всем расходиться.

    На рассвете кочевники пошли на штурм. Впереди они гнали заплетающихся ногами пленников из покоренных киданей и найманов. Те тащили осадные лестницы и толкали к стенам баллисты и катапульты. Их расстреливали со стен, но джунгары подгоняли все новые и новые волны оборванных изможденных людей. В конце концов, им удалось подобраться к стенам шахристана и закрепить осадные лестницы. Плачущие и скулящие, подхлестываемые плетями надсмотрщиков люди полезли на стены. Бой с ними напоминал страшные рассказы о сражениях с призраками пустыни: все новые и новые запорошенные желтоватым песком одушевленные скелеты вспрыгивали на зубцы крепости. Их сталкивали вниз и рубили, но на их месте возникали все новые и новые фигуры с провалившимися темными глазами, стонущие, словно неупокоенные души.

    С установленных на расстоянии выстрела катапульт и баллист в город полетели камни, горшки с зажигательной смесью и тяжелые дротики. У осадных машин суетились расчеты людей с косичками, в таких же халатах, как у повешенных давеча на площади купцов.

    Еще несколько отрядов несчастных, скованных попарно, с лопатами в руках, подогнали ко рвам, окружающим аль-каср, и те стали ковыряться в земле, пытаясь засыпать ров. Защитники цитадели выпустили по ним несколько залпов, после чего на земле остались лежать неподвижные и еще бьющиеся в конвульсиях тела. Джунгары немедленно подогнали ко рву еще одну толпу оборванцев. Те, плача и крича от страха, принялись сталкивать в ров тела погибших. Воины на стенах дали еще несколько залпов. Новый отряд повторил участь первого. Джунгары пригнали еще пленных — на этот раз это были сплошь женщины и дети. От их жалобных криков вставали дыбом волосы. Вскоре у рвов аль-касра высился завал из трупов в человеческий рост. Среди окровавленных, утыканных стрелами тел ползали какие-то фигуры, в которых с трудом угадывался образ человека.

    К полудню развалины рабата окончательно погасли и даже перестали исходить дымом.

    И тогда на стенах аль-касра забили барабаны. Ворота цитадели распахнулись, и из них выехали легкие конники с луками и копьями. Они выскакивали за ворота и тут же бросались в бой, так что вскоре на каменистом, спускающемся к холмам склоне стало белым-бело от джубб всадников. На них с гиканьем помчался передовой джунгарский отряд. Ашшариты рассыпали строй и припустили наутек между холмами, через пепел предместий. Джунгары рванули за ними. Вскоре в лагере кочевников пришли в движение три чернохвостых знамени-туга. Три тумена конников, неспешно разгоняясь, пошли вперед — их ждала покорная, как рабыня, долина. Джунгары шли учить роющийся в земле скот уму-разуму.

    Когда арьергард последнего тумена втянулся в долину Фейсалы, и кочевники уже жадно оглядывали открывающуюся волшебную панораму рукотворных озер, рыбных прудов, оросительных каналов, садов, огородов, рисовых и пшеничных полей, и снова садов с белеющими домами, павильонами и беседками, — так вот, когда три тумена джунгар вошли в долину, она пришла в движение. С обеих сторон донесся боевой клич ашшаритов. Из апельсиновых рощ на западе широкой лавой хлынула тяжелая конница с копьями наперевес, верхом на защищенных нагрудниками лошадях. С востока, от поросших свечками кипарисов усадеб отделилась вторая лава, до сих пор успешно прятавшаяся среди олив и виноградников — конники стояли, спешившись и привязав поводья лошадей к поясам. Джунгар взяли в клещи и стали быстро, как ремесленник срабатывает свое изделие, уничтожать.

    Тем временем из трех обращенных к югу ворот шахристана на вылазку бросились конные копейщики кланов. С ревом на них пошли два джунгарских тумена, гоня перед собой пленников. Когда два конных строя сшиблись, поднялись такие грохот и крик, что ни в цитадели, ни в шахристане люди не слышали друг друга даже в подвалах.

    Однако главное знамя — высокий туг с семью черными хвостами и черепом медведя на навершии, — и малый бунчук второго тумена оставались на холме в джунгарском лагере. Кочевники стояли плотной, слитной массой — огромным пятном на серо-желтом плече долины.

    И тогда в холмах далеко на юге загрохотали барабаны-таблы — впрочем, на стенах крепости за страшным шумом битвы их не было слышно. Но на гребнях холмов даже сквозь сплошной саван пыли засверкала сталь — засадный полк ханаттани, укрывавшийся в скалах у ворот в страну джиннов, пошел в атаку. Это для них гулко бухал в вечернем воздухе барабанный бой. Южане и гвардия Эрдени-батура сошлись на мечах. Когда это произошло, ворота аль-касра снова открылись и выпустили пять тысяч гвардейцев во главе с Аммаром. Они вклинились в джунгарский фланг, сея смятение и панику среди кочевников. Через некоторое время в лагере джунгар царила жуткая неразбериха, и вскоре туда влетели конники Аммара. Армия Эрдени-батура корчилась в предсмертной агонии.

    Рассказывали, что видавшие виды степняки, стоявшие под главным знаменем, дрогнули, когда увидели налетавших «ястребов». В первых рядах скакал Тарик — а по обе стороны от него неслись два необыкновенных всадника, один на вороном, другой на золотистом коне. От них исходило призрачное сияние, и кони их не касались копытами земли. Многие считали, что это досужие домыслы: мол, кто их потом видел, этих джиннов-воителей? Хватит нам и одного самийа, говорили эти здравомыслящие люди: и впрямь, вид самийа мог устрашить самое храброе сердце. Фигуру нерегиля окружало бело-голубое сияние Сумеречного мира, а меч сверкал нестерпимым блеском нездешних краев. Джунгары, вереща от страха, кидались врассыпную, едва завидев Бледного всадника.

    Аммар, рубившийся в первых рядах своего отряда, к досужим рассказам потом не прислушивался. Развернувшего крылья света Тарика он видел — ахнув, один из воинов показал ему пальцем, когда самийа проскакал, как проплыл, мимо. Сиглави словно не касался земли — будто во сне, он мчался по странной серебристой дороге, которая стелилась ему под копыта. Меч нерегиля рассыпал искры и косил джунгар, как траву.

    А еще Аммар видел, как справа от него вдруг возник всадник на вороном коне. А потом этот конь прыгнул через кочевничью кибитку в два человеческих роста — мягко, бесшумно, изогнувшись в полете, будто кошка. Летучий всадник тогда обернулся к Аммару, и тот понял, что на стройном воине нет шлема, а черные кудри вьются по ветру, как у девушки в озерной купальне. К Аммару было обращено худое, узкое, бледное до прозрачности лицо, с которого смотрели два огромных, без белков и зрачков, сплошных черных глаза. Аммар сглотнул и понял, что стоит лицом к лицу с одним из силат, — возможно, как раз противником Тарика в той шахматной партии в невообразимо далекой долине Мерва. Потом всадника заволокло пылью. Впрочем, Аммар не был в этом уверен — возможно, джинну надоело убивать в зримом облике, и он растаял в воздухе, чтобы стать невидимой смертью.

    К вечеру под стенами Фейсалы не осталось в живых ни одного джунгара. Пленных киданей и найманов, которых выжило предостаточно, Аммар приказал пощадить.

    Когда бой исчерпал себя и погас, как прогоревший костер, оказалось, что нерегиля нигде нет. Аммар забросил себя в седло своего рыжего кохейлана, и отправился на поиски. Потом он удивлялся себе: зачем он это сделал? И отвечал себе честно — он, Аммар, боялся, что нерегиль опять исчезнет, а люди будут смотреть на своего халифа и молча спрашивать взглядами: где он? Где ангел-защитник? Почему он вечно покидает тебя, как ветреная девушка бросает надоевшего возлюбленного? Что с тобой не так, о халиф, что твой волшебный помощник не желает с тобой знаться?

    Найти нерегиля оказалось довольно просто: нужно было лишь проехать чуть дальше на юг, туда, где склон долины начинал уходить вниз крутизной, опасной даже для выносливых крепконогих кохейланов. Впрочем, потом Аммар задумался: а ведь к югу от Фейсалы нет таких крутых склонов. И прогнал от себя вопрос, как заранее не имеющий ответа.

    А тогда он сразу увидел самийа: тот стоял на вершине одного из холмов, держа в поводу застывшего бледным изваянием коня. Перед ним над трупами врагов плясала джинния-сила: изгибаясь золотистой змейкой, закидывая назад голову с водопадом золотых волос, окутывая себя подолами горящих одежд и длинными рукавами, — тоненькая и страшная, как язычок нездешнего пламени.

    Аммар сглотнул и понял, что имел в виду самийа, когда оскорбился в ответ на «собачью кличку». В этой тьме над погруженным в кладбищенскую немоту полем боя, в виду бесшумной пляски потусторонней девы, немыслимо было позвать — «эй, Тарик!». И халиф аш-Шарийа собрался с духом и крикнул, называя самийа его истинным именем:

    — Тарег! О Тарег! Вернись к нам! Мы, люди, и я в том числе, хотим выразить тебе благодарность, о князь из князей народа Сумерек!

    И нерегиль обернулся, словно просыпаясь, и у Аммара пробежал по спине холодок. На него смотрели огромные, серые, переливающиеся нездешним сиянием глаза, в которых нельзя было различить ни радужки, ни зрачка.


    Праздновать победу пришлось без нерегиля: въехав в город, он прошел в отведенные ему комнаты, завалился, как был, в кольчуге и накидке, на расстеленные ковры — и уснул. На семь дней. На четвертый день в Фейсалу, подгоняемый истошными письмами Аммара, примчался Яхья — хорошо, что старый астроном пустился в путь еще в прошлую луну. Яхья пощупал пульс на бледном тонком запястье, оттянул прозрачное, как перламутровая раковина, веко, прислушался к ровному дыханию. И успокоил столпившихся у маленького домика близ Пряничных ворот людей — самийа спит. Просто спит. Видимо, он устал. И теперь вот спит. Мало ли, может, все воины аль-самийа так долго спят после боя, мы же не знаем.

    Утром восьмого дня Тарик глубоко вздохнул, сжал руки в кулаки, легонько вскрикнул во сне — и сел на подушках. Чуть пошатываясь даже в сидячем положении, он довольно долго вбирал в себя окружающие краски и предметы, — видимо, пытаясь понять, где находится. Яхья на коленях подполз к нему с чашкой айрана. Самийа долго смотрел на него, явно не узнавая. Зато когда глаза его прищурились и посмотрели осмысленно, нерегиль резко наподдал по чашке рукой, и Яхья умылся кислым молоком по самый кончик бороды.

    Старый астроном засмеялся, вытирая рукавами лицо, и сказал:

    — О свирепейшее из созданий Всевышнего! Теперь я вполне уверился в том, что с тобой все в порядке и ты окончательно пришел в себя!

    Мрачно осмотрев то, что было на нем надето, — на второй день беспробудного сна Аммар приказал попискивающим от страха невольникам снять с нерегиля перевязь с мечом и кинжалом, доспех и вообще все, вымыть его и переодеть в чистую одежду, поэтому сейчас на Тарике не было ничего, кроме штанов и рубахи, — так вот, мрачно осмотрев себя, нерегиль встал, сделал, пару раз пошатнувшись, несколько шагов, и сообщил, что ему нужно видеть повелителя верующих. Затем, явно отчаявшись в своей возможности ходить не падая, снова сел на подушки. Яхья попытался с ним заговорить, но Тарик зашипел на него на каком-то странном наречии, по-видимому, на своем родном языке, и Яхья, вздохнув, поклонился и вышел из комнаты.

    Аммар явился незамедлительно. Он попытался сохранить достойный и царственный вид при входе в комнату, но у него не получилось. Он подпрыгнул к Тарику и тряхнул его за плечи:

    — Слава Всевышнему, ты жив!

    Округлив глаза, самийа посмотрел на него, как на безумца, и спросил:

    — Да что с тобой, человек, ты явно не в себе. С чего это я должен быть мертв?

    И вдруг вздохнул и сказал:

    — У меня есть новости для тебя, Аммар. Если мы хотим прекратить набеги джунгар и обезопасить аш-Шарийа от угрозы из степи, нам нужно идти в степь. Его нужно убить, Аммар. Иначе они все время будут возвращаться и накатывать заново и заново — как волны морского прибоя.

    — Кого убить? — нахмурился Аммар.

    — Эсен-хана. Великого хана джунгар. Убить его тело, убить куст его души, разрубить на части и сжечь их Великое белое знамя, сульдэ.

    Халиф некоторое время помолчал и сказал:

    — Сдается мне, Тарик, что об этом хане ты знаешь кое-что такое, чего не знаю я.

    И Тарик ответил:

    — Помолись о помощи Богу, которого ты чтишь. Мы идем сражаться против демона, вселившегося в человеческое тело.


    Закатное солнце стояло низко, и больно било в глаза. Не спасали даже плотные шелковые занавески — небо горело каким-то предсмертным, прощальным блеском, оставляя на изнанке век черный ослепительный круг уходящего за горизонт светила.

    Тарик сидел лицом к солнцу, не по-человечески широко раскрыв глаза — сейчас они казались пустыми озерцами золотого света. Болезненно сморгнув — о Всевышний, как он так может, там же словно шип торчит, — Аммар повернулся обратно, к гомону и крикам. Военачальники пожимали плечами и то и дело проводили руками по лицам, призывая в свидетели Всевышнего:

    — О мой халиф, это безумие! Сейчас из степей вышла армия в сто пятьдесят тысяч сабель — а сколько там еще воинов? Они бесчисленны, подобно песчинкам на морском берегу!

    Один из лучших его военачальников, Мубарак иль-Валид, сидел, пощипывая свои роскошные парсидские усы:

    — Ибн Ахмад прав и говорит дело, повелитель. Всевышний указал нам путь к мужеству, но не к безрассудству. Идти в степь с пятнадцатью неполными тысячами воинов — безумие. Мы затеряемся среди холмов и трав, как камешек на дне пруда.

    Тарик отрешенно таращился в окно — земля и небо торжественно хоронили солнце. Нестерпимое сияние спало, и небеса стало затягивать розово-фиолетовым. Сумерки здесь, в Фейсале, смыкались быстро — и также быстро сменялись непроницаемой ночью. А сейчас уходящее солнце забирало с собой золото и аквамарин, редкие полосы облаков темнели на роскошном, необъятном полотнище небосвода.

    Аммар пожал плечами и ответил:

    — Вот он вот, — и кивнул в спину нерегилю, — говорит, что так надо. Надо идти в степь.

    Посмотрев на неподвижную спину самийа, Мубарак аль-Валид нахмурился и снова провел ладонью по огромному усу — о таких женщины восторженно говорили, что здесь хватит места орлиному гнезду. Тарик казался языческой статуей — безмятежный, неподвижный, полы накидки лежат на полу ровными белыми складками.

    — Хорошо, — устало кивнул командующий Правой гвардией. — Хорошо, мы пойдем в степь. А как найти, где стоит кочевье этого самого великого кагана? Опять за птичкой полетим?

    Вокруг сочувственно покивали и даже начали посмеиваться. Аммар строго сказал:

    — Тарик говорит, что нас проведут джинны. Точнее говоря, двое джиннов…

    Военачальники обреченно переглянулись. Самийа даже не пошевелился на своем месте в проеме огромного, в пол, окна.

    И тогда старый Тахир ибн аль-Хусайн сказал:

    — О повелитель! Нет силы, кроме как у Всевышнего, единого живого, создавшего все! И если нам суждено есть хлеб живых — значит, так тому и быть, а если нам предначертан хлеб мертвых — то и тут ничего не изменишь. Но я заклинаю тебя разводом и освобождением всех моих невольников — останься в Фейсале.

    — Не проси и не клянись, о Тахир, — улыбнулся Аммар. — Ибо решение мое утвердилось в моем сердце. Я должен идти во главе войска — таков мой долг эмира верующих и предстоятеля аш-Шарийа перед лицом Всевышнего. Это джихад, о Тахир. Кому, как не халифу, предводительствовать войском в священной войне?

    Военачальники стали склоняться в покорных поклонах — один за другим.

    Когда ковра коснулось перо на чалме Хасана ибн Ахмада — командующий Правой гвардией долго кривился, кусая ус, но наконец решился и он — Аммар обернулся к Тарику.

    Темнеющий на фоне закатного окна силуэт чуть двинулся, показывая острый профиль. Аммару показалось, что нерегиль улыбается — еле заметно, едва изогнув губы. А потом Тарик снова застыл изваянием. Глаза, вперившиеся в залитое малиновым заревом небо, раскрывались навстречу сумеркам нездешними колодцами мрака.

    — Да поможет нам Всевышний… — тихо сказал Аммар, и распустил собрание.


    …Армия ашшаритов уже прошла ничейные земли, когда к войску на полет стрелы подъехали трое джунгар с белым полотнищем переговорного флага. Потом они съехались с ашшаритскими вестовыми. После недолгих переговоров гвардеец подскакал к едущим стремя в стремя Аммару и Тарику.

    — О мой повелитель! Дикари хотят вести переговоры — но только с господином нерегилем.

    Тарик очень серьезно осмотрел дальний горизонт — впереди, насколько хватало глаз, колыхалась трава, — и кивнул:

    — Так надо, Аммар, — и бросил вестовому:

    — Пусть укажут место.

    Через некоторое время войско провожало Тарика глазами: сиглави мчал вперед, благородно распустив хвост. Из-под копыт летели комья земли. Когда всадник перевалил за гребень дальнего холма, над землей тут же соткались из воздуха две другие конные фигуры — одна на вороном, как смоль, а вторая на золотисто-рыжем коне. Силат помаячили на гребне, а затем сорвались с места и умчались, как ветер, вслед за Тариком.


    Тарег увидел ханшу раньше, чем она его. На вершине песчаной дюны, утыканной низкими перекрученными деревцами, стоял золотистый просторный паланкин с ярко-оранжевой занавеской. Его охраняли, как и было уговорено, трое ближних нукеров супруги кагана.

    Когда он подъехал — паланкин стоял дальше, чем показалось с первого раза, монотонно-желтый цвет степи скрадывал расстояния, — занавеска откинулась, и женщина вышла наружу.

    На ней переливалось синим шелком ханьское парадное платье с застежкой-запахом. Узорчатые рукава стекали до самой земли, золотой орнамент тянулся по подолу нижнего платья небесно-голубого, царственного цвета шелка. Голову женщины увенчивала высокая, остроконечная, расшитая золотом шапка с соболиными отворотами. С обеих сторон на уши и на плечи стекали длинные парчовые ленты, перевитые жемчугом. Ханша прижала к груди руки в длинных рукавах, скрывающих на ханьский манер не только запястья, но и ладони, — и отдала низкий поклон.

    Тарег спешился, снова окинул взглядом женщину, и поклонился в ответ. Ханша указала на горевший на вершине дюны костер. С двух сторон от огня был настелен войлок и брошена подушка: белая кошма и синяя шелковая подушка для супруги кагана, черный войлок и простое кожаное сиденье для чужеземного воина. Им предстояло разговаривать через невысокое пламя костра.

    Усевшись друг напротив друга, они еще раз переглянулись. Женщина проговорила на языке джунгар:

    — Ты ведь понимаешь меня, существо из Сумерек. В паланкине сидит переводчик, но я не думаю, что он понадобится.

    — Я понимаю тебя, — ответил Тарег по джунгарски.

    В другое время и в других обстоятельствах ему было бы даже интересно заняться строем и родственными связями этого языка. Но сейчас было не то время, да и обстоятельства не подходили для языковедческих разысканий.

    Ханша вдруг улыбнулась и сказала:

    — Мое имя — Хулан-хатун.

    Нерегиль посмотрел, прищурился и вдруг наклонился к пламени костра:

    — Твое имя — легион.

    — Смотрите, какой умный…

    Женщина-демон, уже ничего не стесняясь, выглянула из глаз человеческого тела. Для второго зрения Тарега фигура его собеседницы изрядно изменилась: над головой заколыхались, как у лежащей на дне утопленницы волосы, глаза увеличились и превратились в выпуклые, пустые черные капли, в которых матово отражался свет костра.

    — Приветствую князя Тарега Полдореа, — бледные тонкие губы раздвинулись, и демоница показала два ряда острых, одинаковых по размеру и длине зубов.

    — Мы встречались? — усмехнулся нерегиль.

    Это была шутка. Если бы им довелось встретиться там, на западе, то кто-нибудь из них наверняка уже лежал бы в земле. Вернее, в земле лежал бы Тарег, — если бы его оставила удача и он погиб в поединке. Куда посмертие забрасывает демонов, нерегиль не знал, да и не очень интересовался этим сугубо умозрительным, на его взгляд, вопросом. Тарег Полдореа предпочитал решать все вопросы с демонами практически — с помощью меча.

    — Твоя слава идет впереди тебя, князь, — и она снова оскалила свои острые, как у окуня, зубы.

    — Что ты хотела мне сказать?

    Вместо ответа она окинула его своим странным, неживым взглядом. И вздохнула:

    — Какая жалость.

    Она говорила о его гейсе. О Договоре. В мире второго зрения, в мире хен Тарегов гейс выглядел даже отвратительнее, чем в дневном. Горло стягивала тонкая черная петля-удавка. Перекручивающаяся, влажно поблескивавшая, похожая на отвратительную пуповину веревка свешивалась с шеи и уползала куда-то в сумерки хен. На самом деле понятно, куда — к державшему другой ее конец человеку.

    Демоница резко бросила:

    — Они тебя никогда не отпустят. Ты знаешь это, Полдореа. Ты же знаешь, какие они, — люди. Им всегда всего мало. И они будут век за веком таскать тебя на поводке Клятвы, измываясь, унижая тебя, заставляя расплачиваться за то, что ты сильнее, умнее и достойнее их. Нравится тебе такое будущее, Тарег?

    — У меня нет другого, — спокойно ответил нерегиль.

    — Эсен предлагает его тебе, — уперев в него взгляд своих смоляных капель-глаз, твердо проговорила демоница. — Как говорят здешние люди, у тебя нет плети, кроме конского хвоста, нет друзей, кроме собственной тени. Мы — твоя истинная родня. Мы — а не люди. Стань нашим побратимом, анда.

    Нерегиль расхохотался — и смеялся долго, до слез. Демоница, не изменившись в лице, наблюдала за его горьким весельем.

    — Побратимом? — отсмеялся, наконец, Тарег. — Какие у демона побратимы?

    — Ты мало знаешь, — возразила она. — Какие названные братья, спрашиваешь ты? Такие же, как мы с Эсеном. Когда-то я тоже была женщиной Сумерек.

    Тарег нахмурился:

    — Если ты — мой портрет в будущем, то мне оно не нужно.

    — Таре-ег, — она покачала головой. — Кто говорит — нужно, не нужно… У тебя нет другого будущего, ты сам сказал. Хочешь ты этого или нет, оно ждет тебя. Ты ведь не хотел подписывать Клятву, правда? Однако они проволокли тебя с одного края мира на другой, затянули на шее эту удавку и гоняют теперь, как жеребца по кругу. Причем тут твои желания?

    Нерегиль презрительно фыркнул:

    — Ты хочешь сказать, что вы сможете сломать мой гейс? Гейс, запечатанный этими Именами?

    Демоница вздрогнула и подобралась, выставив вперед когтистую лапу:

    — Тише, тише… Кто говорит — сломать? Исполнить, мой князь, исполнить… — и она снова показала окуневую пасть в ухмылке.

    Увидев, как Тарег прижал уши, она засмеялась:

    — Вот видишь, я же с самого начала сказала, что ты умный, — ты все понял. Таре-ег, ну сам подумай, сколько осталось сидеть на троне этому роду извращенцев и потомственных убийц. Ты же сам все знаешь, посмотри хотя бы на своего нынешнего владельца — капризный своевольный гаденыш без понятий о чести, совести и достоинстве. Он видит мир только поверх задниц упавших к его ногам рабов — ну не омерзительный ли ублюдок, ублюдок и сын такого же ублюдка, ко всему прочему? Тарег, степь сметет их. Ты связан с халифом аш-Шарийа? Через десять, а то и пять лет халифом аш-Шарийа будет Эсен.

    Нерегиль часто дышал, прижав уши и сжав кулаки.

    — Да, Тарег, так будет. И они будут возглашать ему хутбу в своих глупых каменных домиках, которые они почему-то называют всякими страшными именами. Династия сменится — и править ими будем мы. Это будет справедливо, иного они не заслужили. А ты, Тарег, будешь стоять у нашего с Эсеном трона. Сейчас я предлагаю тебе выбор: ты можешь прийти к нам добровольно. Для этого тебе достаточно лишь отпустить силат, — и демоница кивнула на переливающиеся за спиной Тарега золотую и темную фигуры, — и отъехать в сторону во время боя. Если ты заметил — а ты заметил, нерегиль, ты же у нас умный, — они забыли прописать в твоей Клятве запрет на недеяние. Отступив в сторону, ты не вступишь в сговор с врагами и не поднимешь на них руки. Ты лишь дашь возможность свершиться справедливому суду над мерзкими вшами, которые вообразили себя непонятно кем, как будто Силам есть какое-то дело до этих копошащихся в земле грязных личинок. Ты признаешь свое бессилие и сдашься нам в руки. Если ты поступишь так, твоя жизнь в будущем будет легка и беззаботна — ты будешь… ну… почти свободен. Ты же станешь нам анда, побратимом. Но если ты откажешься, Тарег… — тут она улыбнулась во весь рот, и нерегиль почувствовал, что с трудом сопротивляется наползающему страху, — если ты откажешься — смотри… Эсен и я сможем причинить мятежному рабу такие страдания, которые даже не начали тебе сниться в твоих кошмарах в подвалах Кеир Морх. Так как, Тарег?

    Он молчал.

    — Ах да, я забыла — ты же у нас нерегиль… упрямец, — демоница протянула это почти ласково. — Я не буду неволить тебя ответом сейчас. Впрочем, что тут думать? Ведь ты знаешь еще одну важную вещь, Тарег: ты нерегиль, мятежник, — и ты проклят. Все твои начинания обречены на неудачу, всякая дружба обернется для тебя предательством, а всякое доброе чувство — гибелью близких. Неужели ты думал, что Проклятие нерегилей отпустит тебя только потому, что эти глупцы затащили тебя на край света? Они воистину глупцы — привезти себе в помощники обреченного и проклятого. Пожалуй, Тарег, ты им напомогаешь…

    И она залилась жутким, холодным, как серп ущербной луны, смехом.

    Нерегиль молча сидел перед хохочущим демоном, глядя в умирающее пламя костра. Женщина тем временем отсмеялась и снова обратила на него жадный голодный взгляд:

    — Решайся, Тарег. У тебя есть еще несколько дней на размышление — до ночи последнего боя твоих хозяев. Думай, мой серебряный… — снова сверкнули рыбьи зубы.

    Тогда нерегиль поднял взгляд и посмотрел в черные капли глаз, за которыми пульсировал разум существа гораздо старше и мудрее его. Потом вытащил из ножен кинжал и всадил его в пламя костра.

    Демоница отшатнулась.

    — Вот так, по законам твоих нынешних орудий, я отвечаю тебе, легион.

    Тарег вынул изогнутое лезвие ханджара из синюшных угольев.

    Демоница осклабилась:

    — Глупец. Тебя ждут муки, в сравнении с которыми пытки в Кеир Морхе тебе показались бы отдыхом в зеленом оазисе. Прощай, Тарег. В следующий раз, когда мы увидимся, ты будешь ползать на коленях и умолять о самой мучительной и страшной, но смерти.

    Она поднялась и хлопнула в ладоши. Над песчаной дюной завихрился злой степной ветер, кинул в глаза Тарегу горсть песка, а когда нерегиль с проклятиями отплевался и откашлялся, на желтом гребне не было ни паланкина, ни охранников-нукеров. Только ветер трепал на сухой ветке перекрученного куста длинную тряпку с рядом черных, как тараканы, иероглифов.


    Прискакав в лагерь ашшаритов, Тарег ответил на вопросительный взгляд Аммара:

    — Обычные глупости. Вы нам то, да мы вам это, но между двух огней пройти все-таки надо. Ну и Тенгри поклон отвесить. Что тебе стоит отвесить поклон Тенгри, а, Аммар?

    Ашшарит сплюнул. И крикнул:

    — Правоверные! Сегодня мы встанем на общую молитву!

    Люди кинулись исполнять его приказание: необходимо было построить войско лицом в сторону киблы.

    Аммар перевел взгляд на Тарика, который с отсутствующим, как всегда, когда речь заходила о вопросах веры, видом разнуздывал Гюлькара. И наконец решившись, проговорил:

    — Я разрешаю тебе молиться твоим богам, Тарик. Ты язычник, но пусть — обратись за помощью к тем, кому следует обращаться твоему племени.

    В ответ самийа поднял на него очень странный взгляд. И в конце концов улыбнулся:

    — Я благодарен тебе за разрешение, Аммар, — в голосе нерегиля, против обыкновения, не слышалось насмешки.

    Самийа замолчал, но Аммар чувствовал, что Тарик сказал не все, что хотел. И действительно, помолчав, он добавил:

    — Но я принадлежу к такому племени, которое не молится никому. Потому что нам некому молиться и не у кого просить помощи, Аммар.


    По приказу Тарика на следующий же день они бросили коней в молниеносный рейд по степи Саари-кеер. В густой зеленой траве яркими пятнышками мелькали соцветия: отчаянно желтые лютики и сурепка, сиреневые цветы чабреца и ирисов, белая звездчатка и бледно-желто-розовый благородный окрас эдельвейсов.

    К вечеру они вышли на пустынное плато, с юга огражденное далекими горами. Впереди вставали хребты Хангай, с них стекали полноводные по весне реки, деля зеленый ковер степи на глубокие долины.

    Солнце клонилось к западу, но небо еще оставалось высоким и голубым. По нему плавали большие кучевые облака, отбрасывая громадные тени на колышащиеся под мягким ветром травы. Присмотревшись к зеленому ковру впереди, самийа смог разглядеть то, что они искали в весеннем разнотравье степи — скопище белых и серых юрт вокруг холма, на котором ветер колыхал что-то темное и длинное. Вокруг Белого знамени Сульдэ стояло кочевье Великого кагана джунгар Эсен-хана.

    — Мы нападем ночью, — тихо сказал Тарик

    И выставил вперед руку в кожаном наруче. На нее спикировал Митрион, захлопал пестрыми крыльями, перетаптываясь лапами и показывая ослепительно белое подхвостье.

    — Займись их дозорными, дружок, — ласково обратился к ястребу Тарик.

    И дал птице укусить палец, затянутый в кожу перчатки.


    А ночью пошел дождь. Сначала никто не придал этому значения — ну разве что начали шутить: ну теперь только снега или града не хватает.

    К полуночи непогода разыгралась не на шутку: ветер хлестал так, что кони упирались передними ногами в землю и выгибали шеи, полы джубб парусили, и всадники чуть не вылетали из седел. В довершение всего в небе разразилась гроза.

    Когда над степью полыхнула первая молния, многие вскрикнули от ужаса — такого ашшариты еще не видели. Ветвистая, на толстой перевитой светящейся «ноге», она сверкнула на полнеба — а затем грохнуло так, что даже боевые обученные кони с ржанием заплясали. Потом от земли до неба ударила еще одна ослепительная рогатина. И еще одна. И еще. Тогда нерегиль приказал выступать.

    В хлещущей темными струями, грохочущей тьме то и дело вспыхивали в свете молний бледные картины — то одинокое горящее дерево на холме, то заросли кустарника в ложбине. Но чаще всего мимо них проносилась вспыхивающая на мгновение и тут же гаснущая, стелющаяся длинной серой ночной травой степь.

    В становище они влетели в ослепительно-ярком высверке небесного разряда: полыхнуло, они смели часовых, тут же кошмарно грохнуло. В кочевье, в которое ворвались ашшаритские конники, разверзся ад грешников.

    Аммар потом смутно вспоминал, что устал бояться еще в начале грозы — времени и сил на страх просто не осталось, эта сумасшедшая скачка наперегонки с бьющей по вершинам соседних холмов, догоняющей небесными копьями смертью отнимала все силы души. Поэтому когда перед копытами его коня как из-под земли поднялась ослепительно красивая женщина с очень белым лицом, он заорал: «Али! Призываю имя „Могущественнейший!“»— и наотмашь рубанул мечом. По закаленному в аш-Шаме лезвию было вытравлено тройное имя Али. Изогнутый клинок меча полоснул женщину наискось, отделяя голову и левое плечо с частью руки. Ударивший в уши вой и визг Аммар не счел чем-то сверхъестественным — ему много раз приходилось слышать, как кричат разрубленные пополам умирающие люди. Поэтому он, не оглядываясь и не останавливаясь, помчался вперед, в коридоры между запылавшими юртами, и не видел, как из разрубленного тела женщины исходит, клацая зубами и завывая, какая-то белесая сущность. Поверещав и покувыркавшись в ночном воздухе, рассеянная Именем и печатью праведности субстанция в последний раз попыталась сгуститься, не сумела — и безвозвратно растворилась в ночном воздухе.

    Тарик, рубя направо и налево, рвался к высокому девятихвостому тугу на каменистой гряде, но джунгары окружили Сульдэ и стояли насмерть. У самого древка прыгали и завывали, тряся перьями и колокольчиками, шаманы. Нерегиль заорал от бессильной ярости, сиглави танцевал и вскидывал передние ноги, пытаясь встать в свечку. Аммар вдруг понял, отчего орет самийа — он не мог раскрыть свои крылья, не мог «проявить ореол», как говорили маги сумеречников. На место каждого поверженного джунгара заступал новый, словно степняки в одинаковых кафтанах и малахаях вырастали из-под земли из рассеянных зубов дракона — как в сказке, только очень страшной.

    — Али-и! — заорал Аммар, высоко поднимая меч.

    По изогнутому клинку бело-голубым блеском шваркнул отсвет молнии.

    — Всевышний с нами! О Дарующий победу и Попирающий нечестивых! — заорал Аммар в хлещущее страшными белыми плетьми небо, — твое имя — Призывающий на суд!

    С холма, на котором порывы ветра рвали с шеста девять черных конских хвостов, донесся тоскливый волчий вой. Тарик, словно вступая с этой руладой в жуткий противоестественный диалог, разразился пронзительной, модулированной музыкальной фразой на своем странном языке — а потом перешел на отчаянный, яростный крик. Не переставая выкрикивать что-то жуткое, нерегиль послал коня в отчаянный прыжок — джунгары отшатнулись, и самийа врезался в их плотный строй, кося клинком, как воплощенная смерть. Аммар заорал и бросился следом.

    Когда, обтекая кровью джунгар и дождевыми струями, они вырвались на плоскую вершину увенчанного белым камнем холма, кони взвились на дыбы, а кто-то завопил от ужаса.

    У самого знамени сидел огромный белый волк и скалил длинные, желтые, как у черепа, зубы.

    — Эсе-ен! — закричал Тарик. — Эсен! А-ай-а-а! Смотри, кто тебя убьет!

    И бросил коня вперед. Волк прыгнул. Сиглави пронзительно заржал и повалился на бок — с его спины кубарем скатились два сплетенных тела. В цепенящем ужасе Аммар смотрел, как волк клацает зубами у горла самийа, который отчаянно отжимает здоровенную башку прочь от лица.

    И тут он вдруг увидел у себя под ногами невзрачный куст — рассказывали, что джунгары высаживали такие за упокой души родственника, и бережно ухаживали за таким кустом всю свою жизнь. Аммар спешился и вдруг оказался словно бы отрезанным от звуков и цвета. В мертвой тишине в лужице лунного света перед ним топорщился безлистный кустик из пяти веток. Аммар глубоко вздохнул и занес саиф. Веточки зашевелились. Не давая им времени сделать что-нибудь еще, ашшарит с маху секанул клинком — его лицо тут же залила брызнувшая во все стороны кровь. Продолжая рубить уже вслепую, Аммар чуть не оглох от рванувшихся ему в уши воплей — он снова оказался в гуще боя на холме, у белого камня на плоской вершине.

    Задыхаясь и всхлипывая, он наконец отер рукавом джуббы лицо. Шайтан-колючка была изрублена им в клочья. И эти клочья плавали в кровавой луже. Медленно оглянувшись по сторонам, Аммар остановил глаза на сцене, которая не сразу поместилась в его разум.

    Крича и выкликая чье-то имя, воины оттаскивали в сторону какую-то здоровенную белую тушу.

    — Тарик! О Тарик! Господин!

    Тут Аммар встряхнулся и заорал вместе со всеми. И побежал к месту, где под отваленной тушей обнаружилось тело самийа.

    Нерегиль лежал, опрокинутый навзничь, раскинув руки — в правой мертвой хваткой зажат был обтекающий какой-то черной, нечеловеческой, дымящейся кровью ханджар. Молоденький ханетта, стоявший на коленях над телом самийа, поднял на Аммара наполненные слезами глаза: Тарик лежал в луже крови, своей и волчьей.

    Волчьей? За спиной у Аммара раздались дикие вопли и несколько голосов разом призвали имена Али и Всевышнего. Огромная белая туша вдруг задымилась и перетекла в другой силуэт — на траве остался лежать труп узкоглазого плосколицего мужчины с узенькой джунгарской бородкой. В груди у него, прямо посреди дорогого золотого шитья кафтана, зияла широкая рана.

    Вдруг из раны стало подниматься, клубясь, что-то белесое. Оно попыталось свиться в фигуру человека, заколыхалось — и тут в разоренном стойбище заорал петух. Дымчатый образ явственно зашипел, сгустился — и разошелся с тихим последним вздохом.

    Тарик вдруг пошевелился и открыл глаза.

    — Он убит?.. — прошептал он посиневшими, холодеющими губами.

    — Убит, — опускаясь возле него на колени, ответил Аммар.

    В отчаянии он смотрел на раны, располосовавшие плечи, грудь и, видимо, спину нерегиля. Когти демона сумели прорвать даже легендарную ашшаритскую кольчугу.

    — А… она?… — прошелестел самийа и закашлялся, выплевывая кровь на подбородок.

    — Убита, — ответил Аммар, понимая, о ком идет речь. — И я порубил его куст. И Сульдэ мы порубили тоже и подпалили во имя Всевышнего, праведного, справедливого.

    Аммар обернулся к разложенному из обломков адского знамени костерку. Видимо, он все-таки здорово устал за эту ночь, потому что ему показалось, что обломки шевелятся и пытаются выползти из костра. Стоявший рядом с огнем южанин со злостью поддал по не желающему умирать куску дерева ногой и забросил его в самое пламя.

    — Тарик. Ты… лежи, — сказал Аммар, не зная, что сказать.

    Впрочем, самийа уже закрыл глаза и опять потерял сознание.


    …В высокие, от пола и в рост человека, окна дворца наместника Фейсалы уже заглядывало утреннее солнце — пора было задергивать занавеси плотного шелка.

    Аммар потер ладонью глаза.

    Яхья задумчиво кивнул своим мыслям:

    — Значит, силат увезли его к себе.

    — Да.

    Перед внутренним взором Аммара явственно предстала картина: Тарик, распростертый на камне в тени странной, похожей очертаниями на спящую собаку скалы. А над ним водит ладонями бледное черноволосое существо. Потом огромные миндалевидные глаза без радужки и зрачка, одна сплошная блестящая чернота, оборачиваются к ашшаритам:

    — Уходите.

    Голос шелестит почему-то за ними. Губы джинна не двигаются. Тарик лежит на камне, бессильно запрокинув голову.

    …— Мой повелитель?

    Голос старого астронома вернул его в этот мир.

    — Сколько дней прошло с тех пор, как вы покинули Мухсин, о мой халиф?

    — Семь. Или восемь, — дернул плечом Аммар. — А что?

    — Ничего, о мой халиф, — с лукавой улыбкой ответил Яхья.

    Аммар прислушался к происходящему на улице. Там явно что-то происходило: в колодце двора метались какие-то крики, топотали и куда-то бежали люди. «Смотрите, смотрите! Там, на дороге!»

    Аммар ахнул и подскочил к окну, настежь раскрывая лазоревый шелк занавески. С Башни Наместника открывался потрясающий вид на южный склон долины — лабиринт скал в белесой дымке лежал пред взглядом Аммара как на ладони.

    По старой караванной тропе, вот уже несколько столетий заброшенной и неторной, вверх к городу поднимался всадник. Серый сиглави цокал копытами, высоко поднимая колени и петухом распуская гордый хвост. Ехавший верхом на благородном скакуне воин поднял голову и приложил ладонь козырьком ко лбу — пытался разглядеть сквозь слепящее солнце, что происходит на стенах.

    На стенах толпились люди, и толпа все прибывала. Аммар посмотрел вниз, посмотрел на всадника на дороге, посмотрел на усмехающегося Яхью — и вместе со всеми, радостно, как мальчишка, заорал:

    — Смотрите, вон он! Вон он! Смотрите! Он — вернулся!!

    И прыгая через две ступени, припустил вниз по лестнице.

    Солнце всходило на востоке, а заходило на западе.

    Джунгары были разгромлены.

    Тарик вернулся.

    Аш-Шарийа было за что поблагодарить Всевышнего.

    -5-
    Пятничная проповедь

    Фейсала,

    403 год аята, первый месяц лета


    …— Повтори для него, — мрачно приказал Аммар.

    Испуганно покосившись на самийа — нерегиль, меж тем, безмятежно продолжал устраиваться на подушках по правую руку от повелителя верующих, — сотник гвардии повторил:

    — Бени Умейя покинули свой лагерь. Они сняли все шатры, и все навесы, и даже опрокинули изгороди, за которыми держат лошадей. На одном из холмов они оставили воткнутым копье, острием вверх, и на острие мы нашли вот что.

    И сотник почтительно протянул руку к двум небрежно свернутым листам, измятым и продырявленным посередине. Справа лежал мансури, лист бумаги самого большого размера, который только можно было найти в халифате. Именно на такой бумаге полагалось писать повелителю верующих. Слева на ковре топорщился листок поменьше — и по нему тоже шла надпись уставным почерком умейядов, угловатым, древним, с красными, как капельки крови, значками гласных букв над черной строкой вязи.

    — А это — тебе, Тарик, — кивком указал Аммар на листок.

    Нерегиль, сердитый и снулый, кивнул, продолжая кутаться в джуббу. Утренняя зевота раздирала ему рот, и самийа злился от этого еще больше, то и дело прикрывая рот ладонью. Аммар про себя подивился: надвигался летний зной, скоро придется надевать накидки самого тонкого хлопка, — а ему, поди ж ты, зябко.

    Озабоченно покачав головой, халиф поднял с ковра послание, которое Абд-аль-Вахид ибн Омар, нынешний глава рода Умейя, оставил для своего повелителя на острие копья, обещавшего войну и мятеж.

    Пробежав глазами послание, Аммар оглядел собравшихся в его шатре военачальников и сказал:

    — Умейяды вынули головы из ошейника покорности, вышли из круга равновесия и поставили ногу в круг смуты.

    Люди начали перешептываться и кивать. Мятеж Бени Умейя был делом времени — это было понятно и хромому ослу. Старший сын убитого нерегилем Омара ибн Имрана зря бы носил черные одежды Умейядов, если бы не решился отомстить за гибель отца. Самый могущественный клан халифата отозвал свои войска — пять тысяч тяжелой конницы. Воины Умейядов в кольчугах под фиолетово-золотыми бурутами, верхом на чистокровных гнедых конях, злых настолько, что их взнуздывали с намордниками, сейчас уходили на северо-запад, в родовые земли клана. Потомки сына Али отказывались от нового похода в джунгарские степи — и отказывались держать руку халифа верующих.

    Аммар меж тем снова кивнул нерегилю:

    — Прочти, раз писано тебе.

    Тот пожал плечами, скривился и, далеко потянувшись рукой из-за Аммаровой спины, подхватил с ковра мятый листок. Развернув письмо обеими руками, Тарик уперся взглядом в написанное. В проникавшем через шелковые полотнища шатра ярком утреннем свете — ковры завернули вверх и подхватили шнурами, — тонкая бумага просвечивала. Она, видно, была скверной по качеству, да и само послание было писано до оскорбительного небрежно: чернила просочились сквозь бумагу, и испод листа, обращенный к собранию военачальников, пятнали отвратительные кляксы. Судя по линиям черных точек на обороте, письмо к Тарику содержало лишь две строчки.

    Нерегиль застыл с поднятым высоко, на уровень глаз, листом бумаги. Не все поняли, что происходит что-то не то: зажатый в пальцах самийа листок мелко задрожал, а Тарик задышал вдруг медленно и глубоко. Аммар, знакомый с приступами ярости самийа не понаслышке, тихо приказал:

    — Дай сюда.

    Не переставая глубоко дышать — вдох-выдох, это он так успокаивается, — Тарик передал своему халифу послание Умейядов.

    Оно содержало один стихотворный бейт:

    Не домогайся достоинств; поверь, не в них превосходство. Ты сыт и одет к тому же. Зачем тебе благородство? [18]

    Аммар перевел вгляд на нерегиля. Тот уже почти овладел собой, только губы еще кривила гневная судорога. Но дышал самийа уже спокойнее.

    — Что предлагаешь делать? — резко, будто хлопнув в ладоши, спросил его Аммар.

    Тарик встряхнул головой и сбросил с себя остатки морока ярости:

    — Поступать разумно. Решать задачи в порядке поступления. Сначала мы… принудим к миру джунгар. Потом… Умейя.

    Последние слова были сказаны, однако, таким голосом, что потом, заслышав в речах Тарика этот стальной звон, люди говорили: «Если птицы летят хвостами вперед — быть урагану».


    В новый джунгарский поход ашшариты выступили тридцатитысячной армией.

    Весть о том, что «северный царь» идет войной на улусы сыновей Эсен-хана, пронеслась по степи как пожар. Даже самые храбрые из джунгарских племен, ойраты и урууты, снялись с места и погнали скот к Хангаю. Видно, думали, что в ущельях между гранитными отрогами, заросшими лиственницей, они смогут скрыться от ашшаритских мечей.

    Впрочем, многие надеялись дать отпор северянам. Эсен-хан пал в бою, но у него имелось четверо взрослых сыновей: Араган, славный хитроумием и умением ладить с соседями, Сенгэ-храбрец, а еще Дабачи и Рабдан — любимцы отца, его правая рука и левая рука, его верные цепные псы, которых кормили человеческим мясом у порога юрты кагана:

    «Лбы их из бронзы, А морды — стальные долота. Шило — язык их, А сердце — железное. Плетью им служат мечи. В пищу довольно росы им. Ездят на ветрах верхом. Мясо людское — походный им харч. Мясо людское в дни сечи едят».

    Так пели об их подвигах джунгарские сказители.

    Не ладившие между собой при жизни отца, теперь Дабачи и Рабдан решили объединить тумены и достойно встретить северянина и его беломордого прихвостня. Пятидесятитысячное войско джунгар готовилось к бою у Красного тальника. Рассказывают, что однажды на рассвете в ставку Дабачи и Рабдана приехал Цэван-нойон, хорчин Арагана. Он завел такие речи:

    — Давайте заманим северян в горные ущелья. Отступая, мы завлечем их в засаду, а кони наши тем временем откормятся после голодной весны.

    Однако Дабачи лишь рассмеялся, как всегда он смеялся, сидя под своим знаменем-тугом с человеческим черепом на навершии:

    — С нами духи предков и Тенгри! Мы загребем их в полы халатов, как скотский навоз!

    Рабдан же молчал, как молчал он уже несколько лун, прошедших с ночи смерти отца. И вдруг лицо его свелось судорогой, глаза закатились, а из груди вырвался хрип. Все пали на свои лица — дух, сошедший на Рабдана, мог оказаться гневливым и мстительным, и не следовало без нужды заглядывать ему в лицо. В тишине юрты Рабдан снова захрипел — и вдруг заговорил скрежещущим голосом нижнего мира:

    — Так и есть! Эта баба Араган разглагольствует так из страха. Не иначе, хитрый байбак желает договориться с ашурутами за нашей спиной! Из трусости и предательства выносит такое предложение баба Араган, который не выходил из дома даже на расстояние отхожего места для беременной бабы! После того, как мы сдерем кожу с царя ашурутов и насадим на копье голову его цепного нелюдя, твой хозяин будет следующим! Пусть приготовит острый кол для себя, чтобы нам не пришлось долго рыскать в поисках удобной палки, на которую мы натянем его парой быков!

    С такими словами Рабдана Цэван-нойон отбыл в ставку Арагана.


    А еще через пять дней ашшариты прошли пески Харахалчжин-эста и вступили в хангайские степи. Травы становились все гуще и гуще, горный хребет синел на горизонте, в ложбинах между холмами стали попадаться заросли ивняка и ильма, а потом и тополиные рощицы. Припудренные желтоватой пылью деревья трепал ветер, налетавший то из песков, то с поросших могучими деревьями склонов Хангая.

    Кочевники встретили их странно: многочисленные разъезды дозорных сменили летучие отряды всадников в рваных, торчащих ватой халатах на худых лошаденках, — видимо, пленные из покоренных племен, кераитов или меркитов. Их быстро отогнали и стали разбивать лагерь — ряды шатров следовало окружить рвом и частоколом из привезенных на верблюдах кольев.

    Утром к ограде лагеря подъехало джунгарское посольство. Ханид-толмач, подросший и даже обзаведшийся отдельными волосками на щеках и подбородке, переводил Аммару, Тарику и стоявшим рядом военачальникам:

    — Кочевники называют нас трусами, о повелитель! — парнишка робко оглянулся на халифа, но Аммар милостиво и ободряюще кивнул — мол, не страшись, за чужие слова не накажу.

    — И они говорят, что мы прячемся, как суслики по норам. Но они, мол, нас все равно из нор выгонят, как огонь выгоняет спящих байбаков.

    — Как изящно сказано, — усмехнулся Тарик. — Будет жаль, если изысканные цветы джунгарской словесности окажутся навеки утрачены. Хорошо бы пару местных поэтов привезти в аш-Шарийа — в клетке, для развлечения. Согласен, Аммар?

    Стоявшие рядом с халифом и нерегилем военачальники вежливо засмеялись — хотя всем было не до смеха. Самийа мог злословить и издеваться сколько его сумеречной душе было угодно, но джунгары почти вдвое превышали ашшаритов числом. Вдвое — это если считать пленных из покоренных племен. Но все равно — вдвое. И тут была не укрепленная неприступная Фейсала, за стенами которой можно было девять лет сидеть в осаде и не истощить припасы. Тут кругом стелилась враждебная степь, из которой в любой миг могли вынырнуть еще десятки и десятки тысяч, еще орды и орды раскосых людей на мохнатых выносливых лошадках.

    Послушав выкрики крутящихся на лошадях кочевников, Ханид сказал:

    — О мой повелитель! Они требуют поединка! Причем не конного, а пешего, на саблях! Требуют, чтобы против их хана вышел самолично северный царь!

    — Передай им — пусть их хан попробует сначала одолеть раба из рабов северного царя, подающего ему по утрам полотенце. Все, я пошел, — сообщил Тарик и, не дожидаясь ответа, повернулся, чтобы спрыгнуть с земляной насыпи.

    — Это безумие! — рявкнул командующий Правой гвардией Хасан ибн Ахмад. — Повелитель, прикажи, чтобы этот безумец не покидал лагерь!

    — Тарик, стой, — быстро приказал Аммар. — Это уловка. На тебя пешего выскочит конный отряд, и либо заарканит и уволочет в ханскую ставку, либо порубит в лагман-лапшу. Тебе нечего делать ни в лагере джунгар, ни в лагмане.

    Нерегиль мгновенно развернулся обратно и прошипел:

    — Аммар, ты, перед лицом войска, запрещаешь мне выйти против какой-то грязной толпы, во главе которой стоит повивальная бабка?!

    — Там засада! — никого не стесняясь, заорал в ответ Аммар.

    — На западе мне расставляли засады не чета этим! Я дрался с огненными демонами, и мой государь не удерживал меня за рукав с увещаниями «осторожно, Тарег, ты можешь обжечься, осторожно, ты можешь удариться»! — взорвался в ответ нерегиль.

    — А может, ему как раз следовало это сделать в твой последний выезд? — вдруг очень тихо и спокойно спросил Аммар.

    Нерегиль, хотевший что-то сказать, судорожно глотнул воздуха и осекся. А потом странно усмехнулся:

    — В мой последний выезд я встретился не с засадой, Аммар. Под стены вверенной мне крепости вполне открыто приполз дракон. Впрочем, все это уже совершенно неважно…

    И самийа тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. А потом поклонился своему повелителю, повернулся, спрыгнул с земляного вала и пошел прочь. Люди шарахались у него с дороги и вопросительно посматривали на халифа.

    Дракон. Аммар понял, что получил ответ на вопрос, заданный в населенный ангелами воздух, — мол, с кем же дрался Тарик, что попал сначала в плен, а потом на весы для взвешивания скотины? И еще Аммар понял, глядя в спину удаляющегося нерегиля — тот старался высоко держать голову, и ему это почти удавалось, — что навряд ли у него получится оскорбить самийа сильнее.

    Кочевники продолжали крутиться у земляного вала, охаживая плетями бока своих лошадок и выкрикивая оскорбления. Военачальники стояли, затаив дыхание, и ждали слов своего повелителя.

    — Тарик! — решился Аммар.

    Нерегиль остановился, но не обернулся.

    — Да поможет тебе Всевышний. Иди, принеси мне немытую голову этого наглеца.


    Когда пришло время обедать, голова Рабдан-хана уже красовалась на пике у порога Аммарова шатра.

    Рассказывали, что многие остались крайне разочарованы зрелищем — поскольку не успели толком ничего увидеть. Только пристроились посмотреть, протолкавшись локтями, как бац — все уже все кончилось.

    То есть хан подъехал, верхом на не степном высоком жеребце. Здоровенный, грузный, в панцире из крупных бронзовых пластин, в островерхом шлеме со стрелкой-наносником. Тарик стоял, подбоченившись. Рядом с широкоплечим, высоченным даже по ашшаритским меркам степняком он казался мальчишкой, ввязавшимся на свою голову во взрослые военные забавы. Рабдан отдал поводья коня ближним нукерам, те отъехали на положенное при поединке расстояние в полполета стрелы. Затем степняк выволок из ножен саблю. Тарик обнажил свой прямой толайтольский меч.

    И тут случилось что-то странное, о чем рассказывают по-разному, и не все сходятся во мнении. Кто-то говорил, что видел, как из левой руки кочевника заструилось что-то подобное черному туману — это среди бела дня-то, туман, да еще и черный! — и змеиной лентой метнулось к нерегилю. А тот крест-накрест свистнул мечом — и туманной змее настал конец. А кто-то говорил, что Рабдан-хан держал в левой руке круглый кожаный щит, какой принят у кочевников, и бросил этот щит самийа под ноги — чтобы ранить острым, обитым заточенной бронзой краем, и повалить наземь. А нерегиль прыгнул, как кошка, и перескочил через щит.

    А дальше все уже сходились и говорили одно и то же: самийа сиганул через голову джунгара, перекувырнувшись в воздухе. Приземлился у того за спиной — и засек кочевника в два удара. Один пришелся поперек тела, прямо над наборным поясом, второй снес голову.

    Вероломные джунгары помчались к нерегилю, разматывая арканы, но тут из травы поднялся вороной конь несказанной красоты. Тарик подхватил голову врага за косичку, вскочил на скакуна-джинна верхом и был таков.

    Впрочем, пообедать ашшаритам не пришлось, потому что джунгары перешли в наступление. Тогда многие поняли, что не зря Тарик гонял их на бывшем поле боя в южной долине Фейсалы — на потеху феллахам, наблюдавшим за маневрами благородных ашшаритских конников. Нерегиль заставлял строиться и рассыпать строй, и снова быстро строиться, перестраиваться и разбиваться на отряды. Так что в преддверии джунгарской атаки все сумели быстро занять свое место в боевых порядках.

    Поскольку землю уже сотрясала мощная дробь копыт заходящих из степи туменов, с Тариком никто не успел толком поспорить — а нерегиль, как потом рассказывали, предложил невиданное и безумное построение. Кольчужную тяжелую пехоту он оставил в центре, как ашшариты и поступали от века — воины наклонили копья и уперли их в землю, прикрывшись щитами. За ними, как и диктовали все руководства по ведению войны, самийа расположил лучников. И резервный конный полк он поставил за ними — тут тоже все было правильно и по обычаю аш-Шарийа. А вот на правое и левое крыло следовало поставить лучшие конные отряды! А что сделал нерегиль? Он усилил левое крыло вдвое против правого. И приказал — в полном противоречии с собственными прежними умозаключениями — левому крылу наступать клином, прорвать вражеские порядки и атаковать джунгарские резервные полки под ханскими тугами. Впрочем, следуя разумному обычаю, он поставил по два отряда на каждый из флангов — пока передний атаковал, второй оставался прикрывать пехотинцев.

    Но, видно, Всевышний благоволил ашшаритам в тот летний день, и все сделалось по слову нерегиля. Джунгарам вышли в тыл, рассекли их войско на части, окружили и перебили до последнего человека. Халиф правоверных лично зарубил Дабачи-хана, прибавив его голову к голове его младшего брата у порога своего шатра. Впрочем, в милосердии своем повелитель верующих приказал оставить в живых женщин и детей кочевников. Да и пленных в тот день взяли предостаточно, — так что когда войску пришло время возвращаться в аш-Шарийа, колонны рабов подняли такую тучу пыли, что казалось — войско вдвое прибавило в числе.

    На полпути к долине Халхи, в которой кочевали родичи Араган-хана и Сенгэ-батура, ашшаритов встретило посольство — от обоих сыновей Эсен-хана. Араган, сын Эсена, приехал сам. Он, двое его взрослых сыновей — старшему уже исполнилось семнадцать, — а еще четверо сыновей Сенгэ-хана. Все они приехали с поясами на шеях и преклонили колени у копыт коня повелителя верующих. Халиф даровал им жизнь, милостиво разрешил подняться и говорил с ними.

    …Против ожидания, приехавшие с Араган-ханом джунгары оказались не такими уж дикарями. Выбритые, в чистых халатах и кафтанах хорошего стеганого шелка. Лбы они тоже брили, и из-под круглых желтых кожаных шапок с золотыми шариками на остром кончике спускалась к переносице лишь одна ровно остриженная прядь. Араган, крепкий мужчина явно за сорок, сел на кошму напротив Аммара с уверенностью и достоинством природного повелителя. Поглаживая длинные черные усы, он переводил взгляд умных серьезных глаз с халифа на Тарика.

    Нерегиль пребывал в состоянии умеренной ярости, и потому сидел на подушке за правым плечом Аммара молча, не принимая никакого участия в разговоре. Тарика с трудом, но удалось убедить, что джунгары — люди, а не какие-то твари, с которыми он воевал у себя на западе. Но упрямый нерегиль все равно считал, что джунгарское посольство следовало отправить восвояси, пройти оставшиеся до Халхи четыре дневных перехода и поступить с кочевьями братьев так же, как ашшариты поступали с джунгарскими кочевьями до того. То есть упразднить. Нерегиль считал, что принуждение джунгар к миру — такими мудреными словами он называл этот поход — нужно довести до конца.

    Тем временем Аммар изложил условия ашшаритов. Джунгары должны дать заложников — от каждого хана одного взрослого и троих несовершеннолетних сыновей, а также трех несовершеннолетних дочерей. Детей следовало воспитать при дворце халифа — в истинной вере, среди достойных наставников. Допустить в кочевья проповедников — дабы до людей степи дошло слово Всевышнего. Не преследовать и не чинить неудобств и препятствий обратившимся в веру аш-Шарийа. Беспрепятственно пропускать все караваны, идущие из Хань и Ханатты — и обеспечивать им охрану и сопровождение. Карать смертью или выдавать ашшаритам осмелившихся напасть на купцов или путешественников. Карать смертью или выдавать ашшаритам всякого военачальника или предводителя, осмелившегося переступить границы халифата со злыми намерениями. Платить дань и раз в два года являться в Мадинат-аль-Заура для подтверждения вассальной присяги — со всей семьей, до последнего грудного младенца и младшей наложницы. Халиф правоверных оставлял за собой право удержать при себе любого члена семьи хана — не считая тех, кого уже доставили к его двору как заложников.

    Араган-хан подумал, покрутил ус — и согласился.

    Когда неожиданно раздался голос Тарика, все вздрогнули.

    Нерегиль протараторил что-то на джунгарском тявкающем наречии. Предводитель кочевников долго молчал, прежде чем ответить. Но в конце концов ответил.

    …— Что он спросил? — дрожа от злости, наклонился Аммар к Ханиду.

    В конце концов, у нерегиля могло хватить уважения к своему повелителю и к собранию, чтобы задать вопрос на ашшари. Но не хватило. Это мне за последний выезд и дракона, подумал Аммар. Ну какое же злопамятное создание. Ханид, тем временем, перевел:

    — Тарик спросил, откуда Араган узнал про оставшихся в живых троих Мугисов и про место, где они скрывались.

    Аммар медленно кивнул. Злопамятный-то злопамятный, но умный — этого не отнимешь.

    Тут кочевник начал говорить — медленно, осторожно взвешивая каждое слово:

    — Я ничего не узнавал, — так же медленно и осторожно переводил Ханид, — все узнал мой благословенный отец, Эсен-хан. Мой отец часто общался с Тенгри и духами, и ему было открыто многое. Он видел, если кто-то таит на кого-либо злобу и лелеет планы мести. Злоба и ярость Мугисов поднимались для него, как дым от костра в степи, — издалека видно.

    Тарик опять что-то пролаял по-джунгарски.

    — Он спросил, почему именно Мугисы? Почему не Тамим? Не Бермекиды? — срывающимся от страха голоском пискнул Ханид.

    Ого, подумал про себя Аммар. Без году неделя в аш-Шарийа, а какая осведомленность. Тамим, род Хусейна ибн Сахима, был несправедливо истреблен после несправедливой казни своего главы. Отец Аммара опасался мести за гибель благородного и — тут Аммар был с собой честен — ни в чем не повинного старого Хусейна. А вот Бермекидов перебили за разврат и нечестие Муавии ибн Бассама: тот не нашел ничего лучшего, чем навещать по ночам покои Даджа, сестры халифа Мухаммада ибн Абд ас-Самада, отца халифа Амира Абу Фейсала, отца Аммара. Даджа прижила от него двоих детей, причем мальчиков. Когда непотребства в хариме халифа вскрылись и вышли наружу, ярость ибн Абд ас-Самада трудно было утишить казнью одного Муавии. Халиф опасался, что племянники станут угрозой для его старшего сына, — и приказал утопить незаконнорожденный приплод Даджа в Тиджре. Саму же Даджа он приказал вывезти в место Гвад-аль-Сухайль и побить там камнями. А Бермекидов схватили и умертвили — кого распяли на мосту, кого четвертовали. Женщин и детей, как водится, продали бедуинам и хозяевам певиц и лютнисток.

    Не успели все эти мысли пронестись в голове Аммара, как хан Араган закончил обдумывать свой ответ. Джунгар поднял голову и сказал:

    — Мой благословенный отец выбрал Мугисов, потому что ему было слово от Тенгри. Халифу аш-Шарийа суждено погибнуть от руки женщины этого рода.

    Это перевел Аммару Тарик — потому что Ханид зажал уши ладонями и хлопнулся в обморок.

    Аммар бестрепетно встретил взгляд холодных серых глаз нерегиля. И мысленно проговорил: «Ну, что, будешь еще шипеть на меня за то дело? Теперь ты понимаешь, почему я велел уничтожить их всех до одной — до последней проданной в лютнистки девки? То-то. Ты в аш-Шарийа, Тарик. Привыкай».


    Не прошло и двух лун, как войска ашшаритов вернулись из похода в степи. Аммар чувствовал, как Тарика бьет горячая дрожь нетерпения — так ловчая птица переступает острыми, острыми когтями по коже наруча. Нерегиль рвался на север, к Исбилье и Куртубе — главным твердыням Умейядов. Аммар усмехался про себя, глядя, как его волшебный ястреб хищно разевает клюв и звенит колокольчиками на когтистых лапах, — но не спешил отвязывать должик. Тарик задыхался от поднятой войском и еле плетущимися рабами пыли — и целыми днями пропадал в степи, охотясь со своим огромным перепелятником.

    А в Фейсале их уже ждали новости из ар-Русафа — так называли вотчину Умейядов по имени самой высокой и снежной горы Биналуда. Этот хребет тянулся от южных границ аш-Шарийа до самых равнин в междуречье Тиджра и Нарджис, но именно в виду Куртубы он ощетинивался скалистыми пиками, на вершинах которых даже летом не таял снег. Из благословенной земли ар-Русафа верные халифу люди сообщали: Абд-аль-Вахид ибн Омар велел укреплять и чинить стены всех аль-кассаб [19] и замков, рыть вокруг них рвы и углублять те, что уже вырыты, запасаться припасами на случай осады, а также призвать в хашар [20] всех знатных юношей рода Умейя.

    А самой главной новостью была вот какая: под знаменитыми полосатыми арками масджид Куртубы шейхи и улемы со всех концов ар-Русафа проповедовали о том, что халиф отпал от истинной веры и пути его перестали быть прямыми. Аммар ибн Амир — более не прямо ведомый халиф верующих. Он взял на службу неверного, и более чем неверного — он приблизил к себе нелюдя, и отдал тому на растерзание правоверных. А ведь Али учил: да не будет над верующим стоять в начальниках зимми, неверующий, да не будет позволено зиммиям ездить верхом на чистокровных конях, а лишь на ослах и на мулах, и да носят они желтые тюрбаны, а рабы их — желтые с черным заплаты на одеждах. А халиф Аммар ибн Амир не только посадил бледномордое отродье шайтана на прекрасного ашшаритского коня, но и дал тому власть наступать на шеи правоверным, утверждать над ними свою неверную языческую волю и предавать их смерти. А ведь хадис говорит: «Если халиф и правитель области в душе помышляют, совершить ли им справедливость, Всевышний принесет благословение этой стране в пропитании людей, в торговле на базарах, в молоке животных, в посевах и земледелии и во всех вещах. А если цари и правители в душе размышляют, совершить насилие и притеснение, или же сами совершают несправедливость, Всевышний принесет несчастья и неблагополучие в страну в корме животных, торговле на базарах, и в молоке животных, и в посевах земледельцев, и во всех вещах». Что же случится со страной, вопрошали шейхи и улемы, правитель которой не только склонился к несправедливости, но и умножил бедствия правоверных руками неверного пса не из числа людей? Ничего хорошего, отвечали проповедники. Не время ли людям обратить свои взоры на твердыню благочестия, основу праведности, зерцало мудрости, — на дом потомков Зейнаб от Али?

    Выслушав такие новости, Аммар приказал изготовить для Тарика знамя: белый — в цветах Аббасидов — длинный стяг, на котором было выведено — «ястреб халифа». Буквы вязи причудливо располагались так, что люди видели на знамени силуэт сидящего ястреба — крылья сложены, клювастая голова гордо поднята, когтистые лапы крепко вцепились в ветку. И халиф напутствовал своего воина такими словами:

    — Лети в ар-Русафа, о Тарик, и прочти бени Умейя этот бейт древнего поэта: «Кто не умнеет от щедрого дара, того исправляет суровая кара» [21]. Я последую за тобой, как только закончу свои дела с хашаром, ибо мой долг — распустить войско верующих после того, как оно исполнило свой долг перед аш-Шарийа. Я награжу достойных и накажу провинившихся, и присоединюсь к тебе у стен Альмерийа со своей гвардией.

    Тарик поднял ханаттани, и в тот же день двинулся на северо-запад.


    …Над персиковыми садами жужжали осы и оглушительно звенели цикады. От усыпанных плодами веток дорогу отделяли неглубокие, но широкие — в четыре локтя — рвы. В этих канавах земля уже потрескалась, а трава высохла до жесткой белесой щетины. На горизонте пологие перекаты равнины Альмерийа замыкались песчано-серым очерком горных отрогов — там, на севере, грозный Биналуд прогибал спину и уходил в землю мягкими склонами гор аль-Шухайда.

    К вечеру в канавы пустят воду, отведенную из Ваданаса: берущий начало в горах поток разливался, питая рисовые и пшеничные поля, виноградники, оливковые рощи, персиковые и апельсиновые сады долины. И, конечно, саму Альмерийа, город Принцессы. Рассказывали, что город прозвали так еще много веков назад, чуть ли не во времена Али. Вроде как старший сын Умейяда, славный Сахль аль-Аттаби, привез из похода на неверный Ауранн принцессу-сумеречницу. Еще говорили, что Сахль подарил ей крепость на скале над рекой — чтобы женщина могла смотреться в зеркало вод и не скучала. Впрочем, многие полагали этот рассказ вымыслом — ведь Али запретил союзы и брачные соглашения между людьми аш-Шарийа и детьми Сумерек, а также между людьми и джиннами. Но у очагов старики продолжали рассказывать детям о волшебной жене внука Пророка — как она стояла на скале над рекой, а ветер развевал ее длинные черные волосы. Платье ее соткали из лунного шелка, и оно блестело и в свете месяца, и в свете солнца. Потому говорят еще, что не надо ходить на реку в новолуние. Увидишь блеск белого шелка на волне — и все, потеряешь голову. Девица бросится в воду, не стерпев зависти к такой красоте, а юноша так всю жизнь и промается, мечтая о темноволосой женщине с бледной кожей и огромными лунными глазами, не женясь и не принеся потомства.

    Комья иссохшей под солнцем красноватой земли рассыпались под копытами коней. Ханаттани шли налегке, в одних хлопковых кафтанах поверх рубах, и сандалиях на босу ногу — пекло немилосердно. Даже Тарик, обычно предпочитавший таять на полуденном солнце подобно шербету, покрыл голову куфией — правда, совершенно белой и без узоров. Впрочем, нерегиль не принадлежал ни к одному из ашшаритских племен и домов — какие узоры, спрашивается, и какие цвета, красный или черный, он должен был выбрать для головного платка?

    Феллахи, завидев неспешно идущие отряды, бросали корзины с персиками и припадали к земле в почтительных поклонах — впрочем, без особого страха. Гвардейцы халифа — а то, что идут именно ханаттани, всякий мог понять по серым кафтанам и белым длинным знаменам над чалмами всадников, — так вот, гвардейцы халифа славились своей дисциплиной и достоинством. От них не ждали никакого зла. Потому от земли то и дело поднималось чье-нибудь чумазое лицо и начинало таращиться на блеск копий.

    Саид прорысил вдоль растянувшегося походного строя своей сотни. Слева у канавы он успел заметить с десяток уткнувшихся в землю феллахов — видно, не местных, поскольку рядом с ними не видно было ни корзин, ни мотыг. Похоже, идут из селения в селение: в долине Альмерийа вилаяты стояли близко друг к другу, и земледельцы то и дело отправлялись к родственникам — то в гости, то на свадьбу, то на соболезнование. Вороной конь Саида запорошил пылью согнутые спины припавших к обочине людей: в основном женщины, в грубых полотняных химарах — сельские женщины, в отличие от горожанок, повязывали платок по самые глаза, так что лица толком и не разглядишь — и наглухо замотанных хиджабах из некрашеной сероватой тканины. У феллахов даже черный цвет для абайи и белый для рубахи считался звездной роскошью — в крашеной и беленой одежде щеголяли лишь местные богачи.

    Вдруг за спиной Саида раздались возгласы — и дробь копыт коня, идущего галопом. Оглянувшись, молодой сотник увидел всадника в ослепительно белой накидке, верхом на высоко вскидывающем колени сиглави. Саида догонял господин Ястреб. Впрочем, Тарик вдруг резко натянул поводья — и его серый запрокинул морду и присел на задних ногах, пытаясь встать в злобную мстительную свечку. Саид приложил руку ко лбу и присмотрелся: оказалось, господин Ястреб осадил коня прямо рядом с теми самыми феллахами-путешественниками. Бедняги уж совсем вжались в дорожную пыль, а сверху на них сыпались мелкие камни и комья земли из-под копыт сердито молотящего ногами сиглави. Тарик наконец справился с конем и — вот странно-то! — обратился к одной из женщин, пытавшейся на коленях отползти в канаву.

    Господин Ястреб говорил с этими сельскими бабами довольно долго. Саид все оборачивался, а всадник на сером коне так и не двигался с места. Молодой каид уже устал удивляться — где Тарик и где ущербная разумом женщина из пыльного вилаята? — когда случилось нечто, чему сначала не поверили его глаза.

    На месте, где только что покорно стояли на коленях феллахи, вдруг полыхнул ранящий глаза свет — и из сияния с хлопаньем крыльев в воздух поднялась стая невиданных белых птиц.


    … Неспешно проезжающие ханаттани продолжали видеть жалких, простертых в пыли феллахов. Тарег прищурился. Его глаза уже не отводил хитрый морок — яркие шелка и блеск драгоценностей слепили взгляд.

    — Приветствую тебя, о благородный воин.

    Женщина заговорила первой, на прекрасном классическом ашшари — и правильно сделала, что заговорила: сорвав с нее и ее спутников покрывало иллюзии, Тарег тут же схватился за меч.

    — Я не враг тебе, и ищу не поединка, а помощи.

    Она проговорила это, не отпуская глазами его пальцы на золотом навершии рукояти.

    И текуче поднялась на ноги. Широкие рукава упали до самой земли — переливчатый сиреневый атлас ее платья выглядел донельзя странно среди жухлых кустиков полыни на обочине сельской дороги. Узорчатые края верхней одежды свободно разошлись на груди, показывая ослепительную белизну нижних слоев шелка и перевитый золотыми шнурами широкий пояс. Увитый фиалками гребень придерживал собранные на затылке пряди волос — они стекали вьющейся волной к самым складкам шлейфа. Тарег увидел, как тугие черные завитки выглядывают из-за фиолетовых шелков у маленьких ножек — и на мгновение потерял себя от восхищения.

    Красавица-сумеречница улыбнулась — тонкие бледные губы слегка изогнулись. Ее свита продолжала стоять на коленях, застыв в глубоком церемониальном поклоне. Тарег теперь ясно их видел. Семь женщин, в таких же роскошных шелковых платьях слепяще-ярких цветов, с гребешками в длинных волосах. И двое мужчин, одетых как знатные воины Ауранна — в просторные алые накидки поверх собранных из мелких стальных пластин панцирей. Шелковые кисточки, свисающие с тямляков длинных изогнутых мечей, сейчас лежали в дорожной пыли. Но руки оба аураннца держали на рукоятях.

    — Какую помощь скромный слуга халифа может оказать столь благородной и… могущественной… даме?

    Если Тарег и язвил, то самую малость: чтобы распознать иллюзию, ему понадобились вся подозрительность нерегиля, воевавшего не одну сотню лет на западе, и все его мастерство, и даже толика удачи — клейменый секущими рунами меч очень трудно скрыть под «покрывалом». Морок, скрывавший сумеречницу и ее спутников, навела опытная и очень сильная рука. Если бы не железный высверк на окоеме зрения, он вполне мог бы и промчаться мимо завалившихся носами в грязь пуганых феллахов.

    Между тем, женщина ответила:

    — Твое войско идет в землю, к властителям которой у меня есть счеты и незаконченное дело. Они схватили моего супруга и хотят предать его смерти на потеху человеческой толпе.

    — Что делает сумеречник из Ауранна в земле аш-Шарийа, что его хватают и тащат на казнь? — осведомился Тарег.

    — Мой супруг — не аураннец, — снова усмехнулась женщина. — И он не из Сумерек. Мой муж — человек. Его имя — Кассим аль-Джунайд.

    — О, — сумел выговорить в ответ Тарег.

    И, быстро овладев собой, спросил:

    — Что может грозить одному из Бени Умейя в земле ар-Русафа? Чем он провинился перед своими сородичами?

    И женщина вздохнула и ответила:

    — Многим, мой князь. Тебе будет приятно узнать, что Джунайд оказался в числе тех, кто отказался поддержать мятеж против халифа Аммара.

    — Это воистину приятные новости, — медленно кивнул Тарег.

    — Ну а ко всему прочему, Джунайд нарушил заповедь, взяв в жены женщину из Сумерек. Кади отказался сделать запись о нашем браке и позвал законника. Тот пригрозил, что Джунайда изгонят из общины верующих и провозгласят отступником. Мой муж ответил, что скорее готов отказаться от посещения масджид и пятничной проповеди, чем от меня. С тех пор для законников он грешник, отступивший от истинной веры.

    — Твой супруг поступил очень достойно и заслуживает всяческого уважения. Но я подозреваю, что благочестивые приверженцы учения Али ему этого не простили.

    Голос нерегиля сочился ядом и ненавистью к людям. Женщина вскинула на него благодарный взгляд. С горечью и печалью в голосе она продолжила:

    — Они заманили его в ловушку под предлогом переговоров, схватили, заковали и теперь везут в Куртубу. Сейчас они в двух днях пути от города. По закону его заключат в городскую тюрьму и дадут три дня на размышление. Если по прошествии третьего дня он не откажется от… меня, его отведут на площадь и четвертуют на помосте. Если ты не придешь мне на помощь, о благородный воин, наутро пятого дня я стану вдовой.

    И она сложила ладони перед грудью, опустилась на колени у копыт Тарегова коня и проговорила с испепеляющей, острой как стрела ненавистью:

    — Помоги мне, о нерегиль. Избавь его от рук этих невежественных, полоумных, возомнивших о себе невесть что ублюдков творения, ненавидящих все живое и прекрасное. Помоги мне сделать так, чтобы они запомнили утро пятого дня как утро потоков крови!


    Лагерь войск халифа у стен Альмерийа,

    три дня спустя


    …— Что значит — оставил командующим Мубарака аль-Валида и ускакал?

    Военачальники развели руками. Аммар, конечно, получил известие об этой выходке самийа еще на подходе к городу, но вчуже продолжал надеяться, что это лишь слухи для обмана вражеских лазутчиков. Но нет, оказалось, что осведомители ибн Хальдуна говорили истинную правду: Тарик оставил вверенное ему войско на военачальника из Аммаровых вольноотпущенников и умчался иблис его знает куда — причем в сопровождении невесть откуда взявшегося отряда воинов-сумеречников. Впрочем, каких воинов — половину этого насвистанного шайтаном сборища неверных составляли бабы. Да, верхами, и при аураннских коротких мечах-тикка — кстати, страшных в ближнем бою, если сражающийся знал, как с тикка управляться, — но все равно бабы!

    Да, Тарик оставил все распоряжения для осады. Более того, он оставил для Аммара аж целое письмо с объяснениями, извинениями и нижайшими заверениями в преданности. Все как всегда: «Отверг он слова мои, внял он хуле, Меня уличил в несодеянном зле; Неужто он тучей свой лик омрачит И скроется месяц на хмуром челе?» [22], — да-да, нерегиль не отказал себе в удовольствии поиздеваться и в стихах тоже. Но как бы то ни было: проваливаться сквозь землю с этим шайтан-харимом он не имел никакого права!

    Но и это было еще не все.

    Отпустив военачальников готовиться к осаде — стены Альмерийа могли внушить уважение любой катапульте — Аммар уединился с начальником тайной стражи. Исхак ибн Хальдун просмотрел оставленное нерегилем письмо и заметил:

    — О мой повелитель! Его план не так уж и плох, как я погляжу.

    — Ты безумен, Исхак. Вы с самийа в последнее время слишком сдружились — и он тебя заразил. Теперь ты тоже болен на голову.

    Аммар даже не сердился — для этого он слишком устал. Спорить тут было воистину не о чем: в письме Тарик уведомлял своего повелителя, что через пять дней от времени написания сего письма он, со своим отрядом в двадцать мечей и десять воинов, собирается взять Куртубу и держать ее до подхода войск халифа. Поэтому он нижайше просил своего повелителя оставить у стен Альмерийа десять тысяч войска для осады, а с остальными пятью спешить, «не останавливаясь и не размениваясь на мелкие крепости», к самому крупному городу Бени Умейя. Тарик обещал продержаться по крайней мере ночь — до утра шестого дня.

    Десять фарсахов до Куртубы — нет, в этом ничего невозможного не было, ашшаритская конница от века ходила в сквозные рейды — и проходила через вражескую землю, как нож сквозь растопленный бараний жир. Но как нерегиль, да помилует его неверную безумную голову Всевышний, собирался брать город с помощью десятка баб? Выпустить их танцевать под стены с открытыми лицами?!

    Меж тем, ибн Хальдун покашлял в кулак и широко улыбнулся:

    — Дошло до меня, о халиф, нечто, могущее прояснить нам ночь неизвестности над планами Тарика.

    — И что же это такое? — мрачно поинтересовался Аммар.

    — У меня есть сведения, что нерегиль отправился в Куртубу спасать Джунайда.

    Аммар ахнул, не веря своим ушам. Ибн Хальдун лукаво усмехнулся и продолжил:

    — Причем отправился в сопровождении Джунайдовой супруги, княгини Тамийа-хима. Видимо, жизнь хозяина замка Сов почему-то оказалась дорога холодному нерегильскому сердцу.

    — Рыцарь пришел на помощь даме в беде — какой изящный ход, — покачал головой Аммар, все еще пытаясь переварить сказанное вазиром.

    Не то чтобы это меняло дело — скорее, это многое проясняло.

    Женитьба Джунайда давно стала легендой. Десять лет назад на границе с Ауранном вновь начались стычки, и в обе стороны через ничейные земли поскакали конные отряды. Всевышний в мудрости своей устроил так, что нечестивые сумеречники могли вторгаться на земли ашшаритов лишь через долину Диялы. Далее к западу рубежи халифата защищала пустыня, проходимая лишь в зимние месяцы — и то с риском попасть в хамсин и навеки остаться в черных песчаных дюнах. Когда сумеречники напали, изо всех пределов халифата в долину Диялы поспешили воины веры: долг священной войны звал их туда, где раздавался плач ашшаритов. Кассим аль-Джунайд, отпрыск знатного рода, ведущего происхождение от Умейяда, отправился на границу с Ауранном разить убийц и грабителей, — и, как и пристало воину веры, принять венец мученика в очередном жестоком бою. Судьба распорядилась так, что Джунайд не погиб, а попал в плен. Рассказывали, что его отвели к одной из княгинь нечестивых аураннцев, колдунье и ненавистнице человеческого рода. Эта женщина брала к себе на ложе смертных юношей из числа пленников — и выпивала их жизненные силы, оставляя под пологом иссохшие, обезображенные тела несчастных. Впрочем, рассказывали и по-другому: нечестивая аураннка приказывала вырывать у своих возлюбленных сердце и съедала его на завтрак после ночи утех. Так или иначе, но дни Джунайда были сочтены. Однако случилось так, что пленник сам пленил свою госпожу, и женщина Сумерек не сумела убить его — ибо полюбила. И она дала Джунайду волшебный напиток, дарующий нескончаемые годы жизни и молодости, и отреклась от дела мести людям. За это ее изгнали из земель Ауранна, и так они с Джунайдом оказались в ар-Русафа.

    В родовом замке Кассима они появились восемь лет назад. Люди, видевшие хозяина замка Сов после возвращения из Сумерек, божились, что Джунайд выглядит как девятнадцатилетний юноша — и с каждым годом становится все более похожим на самийа, теряя человеческий облик.

    О странной паре ходили слухи, многие из которых не хотелось пересказывать — на Страшном Суде Всевышний строго спросит с клеветников, — но одно было известно точно: у законников на Джунайда был наточен огромный зуб. Они его обвинили в вероотступничестве за сожительство с сумеречницей — а он схватился с ними в споре прямо в михрабе Пятничной масджид Куртубы и так ловко высмеял их доводы, что почтенным старцам пришлось удалиться, бормоча проклятия себе в бороды. Аммар читал запись этой великолепной, поражающей разум беседы — аль-Джунайд проявил себя истинным знатоком предания и поистине доказал, что хадисы, на которые опираются его противники — слабые, и к тому же не относятся к его случаю. Ведь он же не оставляет истинной веры, и воспитывает в ней детей, его душе и телу ничего не грозит, и у него нет и не будет других жен и детей от них. Тем не менее, верховный муфтий ар-Русафа издал фетву, объявляющую Джунайда еретиком, и запретил ему входить в масджид края и слушать пятничную проповедь. Но еще через год суфии ордена Халветийа провозгласили Джунайда шейхом, его стихи о любви к Всевышнему распространялись в списках среди верных, и к замку Сов стали приходить люди и дервиши, прося совета и наставления. А по всем землям аш-Шарийа разошлось присловье: «Если бы разум был человеком, он бы принял образ Джунайда». А феллахи, населявшие родовые земли Кассима, благословляли год рождения, день рождения и час рождения своего господина, ибо луна не видела более справедливого и милостивого правителя, земли в вотчине аль-Джунайда плодоносили, а животные умножались и не испытывали недостатка в корме.

    И вот за все это Кассиму аль-Джунайду выпало поплатиться. Когда Абд-аль-Вахид ибн Омар объявил сбор воинов Бени Умейя, Джунайд отказался покидать родовые земли. Тогда луну назад Абд-аль-Вахид прислал ему личное приглашение для беседы, и к нему приложил охранную грамоту, запечатанную своей личной печатью. Но стоило Джунайду две недели назад появиться в условленном месте, как его схватили, заковали и на верблюде отправили в Куртубу — пустив вперед глашатая, разъясняющего добрым ашшаритам, какого преступника везут на суд. Аммару было жаль Джунайда, но, положа руку на сердце, он на месте Абд-аль-Вахида поступил бы так же: когда враг наступает, у тебя за спиной не должны оставаться на свободе предатели и ослушники.

    Однако, как видно, Всевышний не отнял своей руки от умной головы Кассима — и теперь ему на помощь летели защитники. Как нерегиль собирался отбить Джунайда, да еще и овладеть столицей Умейядов, оставалось покрыто мраком тайны. Но Аммару было интересно: если замысел Тарика осуществится, как законники объяснят сей головоломный казус — праведного шейха суфиев спасли от рук лицемеров неверные язычники и повелитель верующих.

    От души расхохотавшись над этой мыслью, Аммар отдал приказ готовиться к рейду на Куртубу.


    Еще день спустя


    Над городским холмом садилось солнце — по небу разлилось мягкое желто-апельсиновое сияние.

    С возвышения открывался прекрасный вид на аль-кассабу Куртубы — на все три стены города, запирающие пути в кварталы рабата, медины и Верхнего двора. Мощные прямоугольные выступы башен, казалось, заливала горячая медь. Над тяжелым поясом третьей городской стены чернела в закатном небе треугольная крыша и узкие выступы балконов Факельной башни — в ней находились покои главы рода Умейя. И конечно, даже отсюда, из далекого предместья, глаз ясно различал гордый очерк высоченной прямоугольной башни минарета — и далеко отнесенную от него громаду купола Пятничной мечети. Ее огромный четырехугольник скрывали стены и плоские крыши крепостных башен, но даже издалека, даже скрытое от глаза, здание намекало на свой невообразимый размер — минарет и купол разделяло приличное расстояние. Неудивительно: длина стены масджид, говорили люди, равнялась ста пятидесяти локтям [23].

    Нижний пояс укреплений выдвигал в сады предместий тяжелые кубы опорных башен. К ним примыкали башенки повыше и постройнее, увенчанные треугольными крышами. В них глаз мог различить черные узкие прорези — ворота Куртубы не отличались шириной. Рассказывали, что навьюченный верблюд может пройти лишь в пять из восьми ворот города: в трое из четырех, ведущих в рабат, и в двое из трех, открывающих путь в медину. Ну а в Верхний двор и подавно не вел ни один проход нужной ширины и высоты, так что купцам приходилось развьючивать верблюдов в караван-сараях у стен рабата и везти товары во дворцы верхних кварталов на ишаках и мулах.

    Воистину, тот, кто озаботился устройством кладбища на этом пологом, поросшем кипарисами склоне, тоже был очарован открывающимся с холма видом. Впрочем, к закату кладбище опустело: среди покосившихся и стоявших прямо узких тесаных камней, отмечающих могилы, не видать было ни души. Сторож ушел в свой домик у кладбищенской стены, и развел там огонь в очаге — над серой глинобитной стеной уже поднимался дымок.

    А на кладбище стремительно опускалась ночь. Длинные тени кипарисов сливались с темнотой в ложбинах между могилами, и только белые камни надгробий и обветренные стены мазаров с повыбитой непогодой резьбой светлели в сумерках.

    Когда темнота окончательно затопила склон холма, и единственными огнями на курухи и курухи вокруг остались лишь точки желтого света на холме Куртубы — смотрители уже зажгли фонари и лампы на улицах, — от стены низенького мазара отделилось несколько теней. Еще несколько теней поднялось из чернильной тени под кипарисовой аллеей. И потом кто-то отворил скрипучую деревянную дверь ушедшего в землю заброшенного склепа — и тоже вышел наружу.

    И тут на тропинке, идущей от нижних ворот кладбища, послышались шаркающие шаги. Кто-то поднимался по склону между могильных памятников, постукивая дорожным посохом о камни и напевая:

    Я обратился к ветру: «Почему ты служишь Дауду?» Он сказал: «Потому что имя Али Выгравировано на его печати». «Клянусь солнцем» — такова история лица Али; «Клянусь ночью» — такова метафора волос Али.

    По тропинке между могилами шел человек в остроконечном колпаке верблюжьей шерсти — и даже в темноте ночи белел платок, обвязанный вокруг этой шапки. У пояса человека болтались, стукаясь боками и позванивая, медные чашка и кувшин для омовения. А за спиной он нес сумку, из которой торчал свернутый молитвенный коврик. Конечно, это был странствующий дервиш.

    Из-за ближайшей колонны-памятника поднялась высокая стройная тень — и заступила дорогу дервишу:

    — Кого это несет на честное кладбище с дурацкими попевками?

    А тот сложил ладони у груди и склонился в низком поклоне:

    — Приветствую тебя, о князь Сумерек. Да продлит Всевышний твою жизнь на тысячи и тысячи лет!

    — Какой я тебе князь Сумерек, о дервиш? Лесть не к лицу суфию, — фыркнула тень в ответ.

    Дервиш скорбно вздохнул:

    — Приходится работать день и ночь, чтобы вспахать и очистить поле души.

    — Начина-ается, — сердито протянула тень. — Сейчас мы услышим много разной белиберды, перемежаемой бесконечными упоминаниями Имени. Поистине вы, смертные, отвратительны. Как у вас языки не отсыхают — а они метут у вас, как поганые метлы.

    — Покаяние — это странная лошадь; она допрыгивает до небес одним движением с самого низкого места, — смиренно ответил дервиш и снова поклонился.

    — Еще один бейт с плохой рифмой — получишь копьем в грудь, — мрачно предупредил дервиша Тарик — ибо это был, конечно же, он.

    И рявкнул:

    — Ну-ка говори враз, что те надо!

    — О князь Сумерек, ты почувствовал самую сердцевину моих мыслей…

    Нерегиль зашипел от злости, и дервиш вздохнул и сказал:

    — О Тарик! Я хочу предложить тебе и твоим спутникам помощь!

    — Как ты узнал о нас, почтеннейший?

    Голос женщины звучал мягко и успокаивающе. Дервиш поклонился выросшей рядом с Тариком второй тени, от которой исходил аромат амбры и слышался тихий шелест шелков. Нерегиль вдруг вскинул левую руку, выставив вперед ладонь:

    — Назад!

    — Отойди, Майеса, — тем же мягким голосом приказала женщина.

    Дервиш не обернулся. А если бы обернулся, то увидел бы, как втягивает длинные изогнутые когти стоявшая за его спиной девушка. Через мгновение ноготки на тонкой белой ручке приняли обычный вид, и девушка убрала ладошку от шеи дервиша.

    — Некоторые из моих спутников очень нетерпеливы. И тоже не любят поэзию суфиев, — мрачно заметил Тарик. И не менее мрачно добавил: — Тебе был задан вопрос, человек. Повторить?..

    — Не надо беспокоиться, сейид, — поклонился дервиш. — Благородный Кассим аль-Джунайд обзавелся множеством врагов — но и множеством друзей. У него много преданных муридов [24], знающих, как пользоваться талисманами и зеркалом воды. Госпожа горит мстительной яростью, огонь ее гнева виден издалека.

    — Покажи, — спокойно сказала женщина.

    И протянула тонкую белую руку. Дервиш покопался за пазухой и вложил в светящуюся лодочку ее ладони одинокую некрупную жемчужину.

    — Прости своего супруга, о госпожа, — вздохнул дервиш и поклонился — в который раз. — Но шейх предчувствовал неладное, и прежде чем отправиться на встречу с Бени Умейя, распустил твое ожерелье. Мне досталась эта жемчужина.

    Ладошка женщины задрожала. Тамийа-хима благословляла ночной мрак — потому что по ее щекам неудержимо покатились слезы. А дервиш взял ее ладонь в свою — грубую и мозолистую, — и сомкнул пальцы над жемчужиной.

    — В Куртубу ведут восемь ворот, и над каждыми — печать Али. Господин и госпожа, конечно, найдут способ проскользнуть под защитной надписью, но площадь правосудия находится в верхнем городе, перед дворцом, за восьмыми воротами. Нам хорошо бы там появиться к третьему призыву на молитву. Завтра пятница, но эти грешники отказались соблюсти праздничный день и выказать милосердие.

    — Почему ты нам помогаешь? — резко спросил Тарик.

    — Аль-Джунайд — мой шейх. Я обязан ему послушанием.

    — Почему ты нам помогаешь? — в голосе нерегиля зазвучала угроза.

    — Шейх многому научил меня — и научит еще большему, если не погибнет от руки палача.

    — Почему ты нам помогаешь? — Тарик положил руку на рукоять меча.

    Дервиш вздохнул.

    — Я же сказал. Они — грешники.

    Женщина тихо выдохнула и чуть наклонилась вперед.

    — Они — грешники, — мрачно повторил дервиш. — Грешники и потомки грешников. И убийц. Пока пролитая ими кровь вопиет к небесам, ар-Русафа будет заливаться кровью.

    — Так ты все знаешь, — прошелестела женщина.

    — Да. Поэтому я проведу вас в город и покажу людей, которые откроют двери хранилища рукописей Бени Умейя. Прошло триста лет, но мы найдем запись о том, где они похоронили твою сестру, о Тамийа-хима.


    утро следующего дня


    …За два квартала перед дервишем уже бежала босоногая оборванная толпа мальчишек. Они размахивали руками и расталкивали прохожих:

    — О верующие Куртубы! К нам идет Зу-н-Нун! К нам идет шейх Зу-н-Нун!

    В толпе тут же начинали радостно вскрикивать и бросать под бегущие грязные ноги медяки, а то и дирхемы — мальчишек следовало наградить за хорошую новость и почтить Всевышнего раздачей милостыни. Кто знает, возможно, когда святой совершит радение и разорвет свою одежду, и тебе перепадет заветный кусочек. Рассказывали, что тряпица от рубища Саубана ибн Ибрахима Зу-н-Нуна, дервиша, философа, алхимика и суфия, исцеляет от всех болезней и приносит богатство. Люди кричали:

    — Куда, куда он идет? Куда направляются благословенные стопы учителя?

    — На площадь перед Пятничной масджи-и-ид!!

    И стайка драных птенцов подворотен неслась вперед, вперед, к воротам медины — радовать сердце верующих и извещать о пришедшей в город удаче.

    А Зу-н-Нун шел не торопясь, отвечая на сыпавшиеся отовсюду приветствия и благословения. Поднимая вверх руки и размахивая широкими белыми рукавами, он возглашал:

    — О правоверные! Всякий, кто чтит пятницу и желает послушать пятничную проповедь, пусть идет за мной, идет след в след и никуда не сворачивает! О верующие ар-Русафа! Сотворите молитву, не обрекайте себя на утрату этой сияющей свечи! Следуйте, о следуйте за мной все, кто слушает мой голос! Следуйте за мной все, кто идет к масджид, кто хочет услышать пятничную проповедь!

    И так крича, он прошел под узкую арку ворот медины. Вступив в темный сырой коридор, ведущий сквозь толщу Журавлиной башни, он прошел его насквозь и вышел на залитую утренним солнцем улицу — вверх, вверх, к верхнему городу лежал его путь.

    Люди, заслышав его призывы, ахали и качали головами: легко сказать, не сворачивать и идти прямо к масджид. Да, вот-вот должен прозвучать третий крик муаззина — и верующие, совершив положенные молитвы, должны услышать проповедь праздничного дня. Но сегодняшняя пятница была особенной: проповедь — неслыханное дело — велено было отложить. Совершив молитву у себя дома, верховный муфтий Куртубы пожелал отправиться не в масджид, чтобы там взойти на минбар и сказать верующим укрепляющие слова, — а на Большую базарную площадь перед дворцом у Факельной стены.

    Там еще со вчерашнего дня сооружены были два высоких деревянных помоста. Один — для Абд-аль-Вахида ибн Омара ибн Умейя и его ближайших родственников, а также кади Куртубы, верховного муфтия и самых уважаемых законников Ар-Русафа. Этот помост покрыли коврами и разложили на нем шелковые подушки — и на ночь поставили вокруг него стражу, дабы подлое ворье не растащило все это великолепие. Второй помост предназначался для еретика, отступника, бунтовщика, мятежника и колдуна аль-Джунайда — и его не стали покрывать коврами. Сегодня утром истекали три дня, данные, согласно законам Али, преступнику на размышление и раскаяние. Однако глашатаи уже прокричали на каждой площади, что Джунайд не отрекся от своих заблуждений и предпочел смерть возвращению к истинной вере. Шептались, что Джунайд — шахид, невинный мученик, и его погубили не провинности, а зависть и злоба клеветников. Однако всякий, что-либо смысливший в этой жизни, уже купил место у окна одного из домов, выходящих на Большую базарную площадь. Ну или уже толкался вокруг помостов. Ну или готовился бежать туда со всех ног. На улицах кричали, что палач уже вышел и показывает удары мечом, какими положено сносить головы преступников, а его помощники уже устанавливают деревянные колоды, между которыми растянут для четвертования тело Джунайда.

    А Зу-н-Нун, пританцовывая, поднимался по извилистым улицам — вверх, вверх, к узеньким воротам в сторожевой башне Факельной стены.

    — За мной, все идите за мной! Пусть идет за мной тот, кто меня слушает! Кто желает услышать и увидеть пятничную проповедь, пусть идет за мной!

    Дети кидали ему в подол рубища халву и финики, а Зу-н-Нун кружился, вставая на цыпочки босых пыльных ног, и во всю глотку декламировал:

    — Я — суфий, а твое лицо — единственное среди всех красавиц, Все знают, стар и млад, женщины и мужчины, Что твои алые губы по сладости — халва, А халву нужно дарить суфиям.

    Между тем, в толпе, поднимающейся в верхний город вслед за кружащимся дервишем, шли два десятка феллахов в пыльной, заплатанной одежде сельских жителей. Впрочем, феллахов в толпе и без них было предостаточно — по долине давно разнеслись слухи о предстоящей казни колдуна и вероотступника. Но эти шли, касаясь друг друга, держась за руки и за полы плащей из грубой верблюжьей шерсти. Их женщины семенили охающей и ахающей стайкой грязных замоташек — так просвещенные горожанки называли своих сельских сестер по вере. В самом деле, химар уже давно следовало повязывать под подбородком — иначе какой смысл помадить губы? Деревенские увальни явно ошалели в огромном городе и боялись потеряться в ущельях улиц между двух, а то и трехэтажными домами.

    Тем временем двое оборванцев из этой жалкой толпы обменивались такими речами:

    — А это что за благочестивая белиберда? — Тарег имел в виду стихи про халву, которые раз за разом распевал Зу-н-Нун. — Почему дервиш поет любовные стихи? Извращение за извращением… — сердито шипел нерегиль.

    — Это не любовные стихи… ммм… в обычном понимании, — хихикнула идущая с ним бок о бок женщина и поправила ткань химара на носу.

    — В смысле? — мрачно переспросил нерегиль.

    — Стихи говорят о любви — но не к женщине, — платок заглушал хихиканье женщины, однако было понятно, что она веселилась от души. — Они говорят о любви ко Всевышнему.

    Тарег охнул:

    — Это не лезет ни в какие ворота! Скажи, что ты шутишь!

    — Между прочим, эти стихи сочинил Джунайд, — продолжала веселиться Тамийа-хима.

    — Прости, но я был о твоем супруге лучшего мнения, — отрезал нерегиль. — Уж он-то не должен был поддаваться на дурацкие суеверия и оскорблять Единого своими странными домогательствами.

    — Мы пролили много крови в сражениях на остриях слов, и еще больше мы пролили чернил — в том числе и тогда, когда кидались друг в друга чернильницами, — фыркнула женщина. — Но увы: я могу дать Джунайду напиток бессмертия и продлить его молодость, но не могу изменить его природы — он остается человеком и… ашшаритом.

    И Тамийа-хима вздохнула с грустью, а притворной ли, подлинной — осталось скрыто за тканью химара.

    Тут шедшие перед ними Майеса и Ньярве остановились, как вкопанные. Из темной арки ворот дохнуло сыростью и могильным холодом. Тарег поднял глаза: над невысоким, в десять локтей, сводом, выбит был круглый медальон, разделенный письменами куфи на три лепестка — Али, Али, Али. Точно такой же, как на том входе. Нерегиля замутило — от нахлынувших воспоминаний и вскипевшей следом ярости. Сзади напирал народ.

    Тарег тяжело задышал — как и остальные, он чувствовал преграду как упершуюся ему в грудь ладонь. Майеса наклонила голову и застонала сквозь сжатые губы. И тут с другой стороны черного прохода, из залитого солнцем проема в его конце донеслось:

    — О следующие за мной! Проходите же, идите за мною след в след, никуда не сворачивая!

    Со свистом выпустив воздух сквозь стиснутые зубы, Тарег двинулся вперед. Майеса и Ньярве, шедшие впереди, зашипели, но шагнули в тень арки.

    Не успели они, дрожащие и замерзшие, как в зимний холод, выйти на солнце, как в небе над их головами поплыли пронзительные человеческие вопли. Со всех минаретов всех пятнадцати мечетей Куртубы понесся третий призыв муаззина. Пятнадцать голосов, сливаясь в нестройный отвратительный визгливый хор, завывали и повторяли — Имя за Именем. Тарега снова замутило. У Тамийа-хима пошла носом кровь — на ткани химара стало расплываться бурое пятно.

    Люди на крохотной привратной площади и на улице впереди и позади них молитвенно падали ниц, прямо на булыжники мостовой Верхнего города.

    — Чтоб вам всем так и сдохнуть кверху жопой, — пробормотал нерегиль, дрожа от ненависти и опускаясь на колени.


    …— И благородный Абд-аль-Вахид ибн Омар ибн Имран ибн Умейя в своей милости и мудрости призывает Амр ибн Бахра, факиха [25] Куртубы, дать ответ на вопрос: какой кары достоин вероотступник, упорствующий в своих заблуждениях?

    Ибн Бахр, представительный мужчина за сорок, с соответствующими должности животом и курчавой бородой, степенно кивнул и ответил:

    — Воистину смерти!

    Люди на Большой базарной площади толкались и перешептывались, переминались с ноги на ногу и тыкали пальцами в сановников Бени Умейя на ковровом помосте. Там искрились драгоценные эгретки на чалмах, метали разноцветные искры перевязи с саблями в дорогих ножнах, пылала на утреннем солнце парча кафтанов. Гвардейцы Умейядов, рослые, высокие воины в роскошных узорных халатах из золотистого шелка поверх кольчуг, сдерживали молчаливо напиравшую на их шеренги толпу.

    — И благородный Абд-аль-Вахид ибн Омар…

    Огласитель приговоров судебного ведомства продолжал опрашивать власть предержащих согласно обычаю: теперь он задавал свой вопрос старшему улему Пятничной мечети аль-Хасану ибн Махладу — как до того задавал его самому главе Умейядов, его вазиру, кади Куртубы и факиху. Народ на площади скучал, нетерпеливо прислушиваясь к тягомотине законников — людям уже хотелось перейти к, скажем прямо, сладкому.

    Джунайда поставили на колени посреди второго помоста — прямо на голые доски. На плечах ему оставили лишь белую рубашку. Грудь, локти и запястья приговоренного стягивала крепкая веревка из верблюжьей шерсти — два ее конца держали в руках помощники палача, вставшие по обе стороны от преступника. Палач с обнаженным ханаттийским тулваром в руке стоял прямо за спиной Джунайда. Люди с охами и ахами показывали друг другу пальцем на громадный изогнутый меч — говорили, что старый Омар выписал его из самой столицы Ханатты, вместе с искусным палачом.

    …— Воистину смерти!

    Верховный муфтий Куртубы сказал свое веское слово — и огласитель приговоров повернулся к Абд-аль-Вахиду и отдал глубокий поклон.

    — Преступник приговорен к смерти! — разогнув спину, воскликнул он.

    — Приступайте! — взмахнул рукой глава Бени Умейя.

    Помощники палача вынули из ножен джамбии: Джунайда следовало развязать, чтобы разложить на помосте более подходящим для четвертования образом.

    Изогнутое лезвие кинжала разрезало веревку точно между локтями приговоренного. Второй помощник дернул ее, чтобы смотать и отложить в сторону. Спешить им было некуда. Народ на площади хотел зрелища.

    Когда над помостом вдруг с шелестом что-то мелькнуло, никто не сообразил, что это. Ярко-алое платье с широкими рукавами до земли — оно вдруг вспыхнуло прямо рядом со стоявшим на коленях Джунайдом.

    Когда на лица ближайших к помосту стражников хлестнуло горячей кровью, кто-то вскрикнул.

    Когда на площади завопили от ужаса все, кто мог вопить, палач и оба помощника уже корчились и катались по доскам, молотя каблуками сапог — из их раскромсанных шей брызгала во все стороны яркая красная кровь.

    Джунайда на помосте уже не было. Впрочем, всем уже стало не до него.

    Женщина в алом шелке перемахнула в жутком, нечеловеческом кувырке на соседний помост, и все поняли, что сегодня утром на этой площади умрут совсем другие люди. Следом за ней на ковры с хлопаньем рукавов вспрыгнули три другие демоницы, и кровь фонтанами забила во все стороны. Женщины в развевающемся желто-розовом и сиреневом шелке полосовали людей парными мечами-тикка.

    От них пытались отбиться, кто-то успел выхватить кинжал — его лезвие перехватила изогнутая длинная гарда тикки и выдернула из так и не успевшей нанести удар руки. Клинок кувыркнулся в воздухе. Свистнула тикка, человек заорал, зажимая обрубок руки, из которого мелкими брызгами пылила кровь. Над площадью раздались пронзительные вопли, перекрывшие крики мечущейся толпы: над головами орущих и бестолково давящихся людей пронеслись еще три женские фигуры — и как стервятники спикировали в свалку на помосте сановников Умейядов. Одна из них вцепилась зубами в то, что осталось от руки несчастного — тот дико заорал, пытаясь стряхнуть с булькающего красным обрубка мотающую гривой женщину в ослепительном, цыплячьего цвета шелке.

    Умейяды дрались отчаянно — но в тесноте и давке среди подушек они спотыкались и падали, не имея возможности обнажить мечи. Женщины хлестали рукавами, как змеями, обвивали ими руки — и дергали на себя, прямо на лезвия тикки.

    И тут еще целая стая этих дочерей иблиса бросилась прямо в толпу на площади: меткими, секущими ударами они вспарывали артерии на горле, и люди с воплями кидались в разные стороны от дрыгающихся, разбрызгивающих горячий красных дождь тел. В уводящих с базарной площади проулках, в арках и дверях домов верещали женщины и дети — их давили, сбивали с ног и топтали. Люди рвались прочь из страшной ловушки между высокими стенами — и забивали телами все возможные пути отхода.

    Очнувшиеся от обморочного оцепенения стражники кинулись кто куда: кто на помощь знатным Умейя на роковом помосте — там, впрочем, уже почти никого не осталось в живых, — а кто на помощь обезумевшим людям на площади. Воины копьями и дротиками пытались достать перелетающих и кувыркающихся над головами тварей в роскошных платьях.

    Тут заревела труба, и распахнулись ворота аль-касра — в толпу на площади врезалась еще сотня гвардейцев Умейядов. Их тут же начали облеплять и сбивать с ног виснущие на рукавах, истошно верещащие люди.

    — В масджи-ид! Нужно укрыться в масджи-ид!! — с балкона дома кади надрывался какой-то человек. — Все в масджи-ид! Нечисть туда не пройде-ет!

    Через мгновение на балконе полыхнул розово-желтый шелк. Человек зашатался, зажимая ладонями плюющийся кровью длинный разрез у себя под подбородком.

    — Не пройдет, — прошептали его холодеющие губы.

    Последним, что он увидел в жизни, было улыбающееся лицо женщины ангельской красоты. Его тело перегнулось через перила балкона и сорвалось вниз, на скользкие от крови булыжники Большой базарной площади Куртубы.


    Перед Голубиными воротами масджид кружился дервиш. Для стоявших на высоких ступенях под резной подковой входа его одежды и рукава раскрывались ярким белоснежным цветком. За танцем наблюдало всего пять человек, из них трое — женщины. Все взрослое население города толпилось на базарной площади, где сегодня казнили вероотступника.

    В самой мечети кроме нищих, трех десятков благочестивых верующих с семьями и учеников местного медресе, усевшихся под арками боковых залов, не было никого. На пятничную проповедь, явиться к которой призывал Зу-н-Нун, не пришел почти никто — даже сам верховный муфтий, которому следовало ее произнести. Все собрались на базарной площади, где сегодня казнили вероотступника.

    Третий призыв муаззина, давно отзвучавший в голубом небе утра над Куртубой, никого не призвал к молитве в масджид. Людям хотелось сладкого, а его давали на базарной площади, где сегодня казнили вероотступника.

    Когда с западного конца квартала, от Факельной стены и базара, донеслись странные крики, дервиш прекратил кружиться и на мгновение замер. Потом Зу-н-Нун поднялся по ступеням, вошел в масджид и звучно крикнул:

    — Верующие Куртубы! Вы можете расходиться по домам — пятничная проповедь произнесена, и сказавший ее благословил ваши головы!

    Люди, испуганно и недоверчиво переглядываясь, стали подниматься с плит пола и сворачивать молитвенные коврики. Из дверей Прощения за минбаром, которые вели в женский зал масджид, опасливо выглянули две хорошенькие головки в белых полупрозрачных химарах.

    Вахид ибн Муавия, кузнец и староста своего квартала, наконец решился подойти к уважаемому шейху суфиев и поклонился:

    — О учитель! Смиреннейше прошу тебя разъяснить твои слова! Как понимать, что пятничная проповедь уже произнесена? На минбар никто не всходил, и оттуда не донеслось ни единого слова!

    — Ты говоришь истинную правду, о Вахид, — ответил дервиш. — Вы ничего не слышали, однако проповедь была сказана. Сегодня ее произнес ангел тишины.

    Люди ахнули и осели на пол в земных поклонах.

    — Расходитесь по домам, правоверные, — жестким страшным голосом сказал Зу-н-Нун. — Ибо ангел тишины, благословив праведных, отлетел. На смену ему летит другой ангел — и в руке у него окровавленный меч возмездия.

    Через несколько мгновений масджид, лестница и площадь перед воротами опустели.

    Крики, несущиеся от Факельной стены и дворца, становились все громче. Вскоре на площадь перед Голубиными воротами вбежали первые перепуганные беглецы с базара. На мгновение замерев перед величественной аркой входа, они осмотрели безлюдную площадь — и побежали прямиком внутрь масджид.


    …— Они ведь не могут, не могут сюда пройти, правда, папа?..

    Мальчишка стучал зубами, прижимаясь к отцовскому боку. Его звали Дуад, и ему было всего лишь семь полных лет. Когда нечисть ворвалась во дворец, он сидел рядом с отцом, а не на женской половине. Двое гвардейцев вбежали в Оружейный дворик и закричали, что на тех, кто сидел на площади, напали демоны. За их спинами тут же раздались истошные, исходящие смертным ужасом вопли, завершившиеся нечеловеческим визгом и хрипами, — и Дуад понял, что демоны уже во дворце. Отец подхватил его за руку, и они помчались в харим, за мамой и сестрами, а потом рабы вывели их через потайную садовую калитку и переулками довели до масджид. Однако перед тем, как выбежать из Оружейного двора, Дуад оглянулся. Он увидел, как распахнулись занавеси входа во внутренние комнаты, и на солнце бесшумно, невесомо выпорхнуло существо невероятной красоты. Длинные темные волосы развевались у него над плечами, полы черной прозрачной накидки колыхались, как крылья бабочки. В руке существо держало длинный, прямой, блестящий красными каплями меч. Тут Дуад отвернулся и больше не оглядывался, потому что знал, что услышит за своей спиной: вопли смертного ужаса и хрипы умирающих в муках людей.

    Отец ободряюще похлопал Дуада по спине — мол, не бойся, все будет хорошо. Они сидели не на своих обычных местах рядом с михрабом — тем, кто вбегал в масджид, спасаясь от мечей летучих тварей, было не до приличий и почетных званий. Сейчас Фадль ибн Умейя, отец Дуада, сидел за колонной бокового зала, пристроенного во времена халифа Мухаммада, в котором обычно проходили занятия богословской школы. Рядом сидели и утирали потные лбы трое невольников, младший брат отца, двое его сыновей и их рабы. Мама, сестрички, а также жены и рабыни дяди Даулы дрожали от страха в женском зале масджид.

    Дуад поднял голову и уставился на золоченые резные балки потолка, которые ему всегда так нравилось разглядывать. К ним сейчас поднимались стоны, поскуливания, плач и молитвы сотен людей — масджид была полна народу.

    Под знаменитыми своей ангельской резьбой двойными арками михраба совещались законники — их шепот и возгласы разносились далеко по залам.

    Дуад посмотрел в сторону высокого минбара. За ним круглилась арка, резьбу которой составляли изречения Али. Окованная бронзой деревянная дверь под ней была наглухо захлопнута. Из высокого квадратного окна над аркой, из-за розеток и переплетения линий каменной решетки доносились шепот, попискивания и плач — за закрытой дверью сидели женщины. Как там мама с сестренками?

    Вдруг от всех трех ворот масджид донесся грохот. Люди ахнули и развернулись в сторону трех темных прямоугольников запертых изнутри дверей.

    Грохот повторился. Засовы оделись синим колдовским пламенем и лопнули, разлетевшись на мелкие части. Сидевшие у дверей люди заверещали от страха и боли — кого-то посекло осколками.

    Все три двери в масджид с глухим стуком распахнулись настежь.

    В каждом залитом солнечным светом проеме нарисовалось по высокой стройной фигуре с изогнутым мечом в руке.

    Абдаллах ибн Ганим, улем Пятничной масджид, бесстрашно развернулся к дверям и крикнул:

    — Прочь отсюда, неверные твари, отродья шайтана, помесь гула и шакала! Над этими воротами — печать благословенного Али! Прочь отсюда! Вам не пройти в дом Всевышнего!

    Ему ответил звучный, нечеловечески-звонкий, как голос медных бубенцов, голос:

    — Ваше право на убежище отнято вашей неправедностью! Вы восстали против своего природного господина, повелителя верующих, халифа Аммара ибн Амира! Печать Али не защитит того, кто отвергает законную власть потомка Али! Вы обрекли на смерть невинного и как собаки сбежались лакать его кровь, презрев призыв на молитву и долг верующего! Печать Али не защитит нечестивых и лицемерных! Вы, улемы и законники! Какому закону вы служите? Пролитие невинной крови не прощается никогда! Вы хотели крови? Вы ей захлебнетесь!

    Последний выкрик стоявшего на пороге масджид шайтана эхом заметался под золотой резьбой потолка.

    Следом раздался согласный вопль сотен людей: снаружи, над всеми тремя входами в масджид, что-то с грохотом лопнуло и разлетелось на мелкие каменные осколки — за спиной у каждого демона, стоявшего в солнечном проеме, словно осыпался мелкий сыпучий дождик. Не все поняли, что случилось, — ужас и так был слишком силен. Зато те, кто понял, упали на свои лица и даже не попытались куда-либо спрятаться, когда в дом молитвы с визгом и хохотом влетела полосующая острыми мечами нечисть.

    Над каждой из трех дверей масджид разлетелся в каменную крошку круглый медальон, разделенный письменами куфи на три лепестка. Печать Али была разбита — и теперь ничто не могло защитить людей, искавших убежища в ее спасительной сени.


    …— Вы хотели крови? Вы ей захлебнетесь!

    Тарег чувствовал, что сквозь него словно дышал кто-то огромный и горячий, — сила пронизывала его столь напряженно, что, казалось, из кончиков пальцев вот-вот хлынет кровь. По лицу текли струи пота, позвоночник выгибала судорога, болезненная и сладкая одновременно. Если бы у него хватило времени, он бы успел испугаться: через него не могло идти столько силы — а синеватые змейки извивались даже по простому клинку меча смертных.

    Не в силах более терпеть эту муку, он закричал — выплескиваясь, выбрасывая в крик все, чем он захлебывался у этих дверей. «Откройся!» Слово на языке нерегилей вспыхнуло шаровой молнией — и ненавистная печать взорвалась в своем каменном круге. В открывшуюся брешь с торжествующими воплями бросились аураннцы.

    Все еще задыхаясь и пошатываясь, он вошел в полыхающий тысячами Имен зал — прожилки на розовом мраморе уходящих в бесконечность колонн казались венами на ободранном от кожи живом мясе. Запутанные в резную каменную вязь Имена раняще переливались повсюду — над арками, над дверями, над нишей михраба.

    Вокруг метались крики и яркие ткани, взблескивала сталь. Тарег медленно шел через бедственную круговерть избиваемой толпы — словно призрак, бесшумно и безучастно скользя над лужами крови, мимо корчащихся тел и мельтешения истошно вопящих теней. Он направлялся к минбару — высокому каменному возвышению, покрытому красно-сине-золотой резьбой.

    Поднявшись по ступеням, Тарег встал во весь рост на кафедре проповедника и огляделся. На гладкой полированной поверхности налоя лежала раскрытая Книга ашшаритов. Мстительно улыбнувшись, нерегиль уперся в нее ладонями, и с наслаждением медленно сдвинул ее к краю — посмотрел и столкнул вниз. Возможно, тяжеленный том упал на кого-то — но среди бьющихся под сводами масджид воплей трудно было расслышать еще один.

    С высоты минбара Тарег ясно видел резной золоченый фриз под раковинами свода над священной нишей. Оттуда на нерегиля смотрели девяносто девять Имен, растершие в порошок его свободу и достоинство в то проклятое утро над Мадинат-аль-Заура.

    — Аль-Адлю, Справедливый, — тихо проговорил Тарег, дрожа от бессильной ярости. — Аль-Мумииту, Убивающий, — и нерегиль перевел взгляд на бестолково мечущуюся по залу толпу мерзавцев. — Халва и Возлюбленный, надо же… Убивающий — вот это истина, подлые вы ублюдки. Это отучит вас сбегаться на казни…

    По белому мрамору налоя хлестнули красные брызги. Тарег положил в них ладони и снова поднял глаза на золоченые переплетения ашшаритской вязи:

    — Аль-Мааниу, Удерживающий.

    И тут же схватился окровавленными руками за горло — петля гейса стала затягиваться, перехватывая дыхание.

    Откашлявшись, Тарег упрямо уставился на ненавистные буквы:

    — Значит, вы меня взяли — и держите. Что ж, посмотрим, что у вас получится…

    Прошептав свой вызов, нерегиль закашлялся снова — но теперь он был спокоен. Завтра его замысел осуществится в своей полноте. И этому уже ничего не сможет помешать.

    -6-
    Тайная комната

    Куртуба, площадь перед Пятничной масджид, утро следующего дня


    На ступенях, ведущих к Голубиным воротам масджид, подсыхали грязно-бурые разводы. На площади, на неровном, то и дело вспухающем горбами булыжнике лужам было привольнее растекаться между камнями. Над подкрашенной кровью водой густо жужжали мухи.

    Аммар стоял у одной из таких впадин с буро-красной жижей и не решался ни перешагнуть ее, ни обойти. Наверное, он все еще не мог поверить тому, что видели его глаза.

    Потеки подсохшей крови выползали из-под захлопнутых дверей масджид, змеились вниз по ступеням, до самых серых камней площади. Изнутри здания не доносилось ни звука. Оскверненные врата с выбитым глазом разбитой печати казались дверями в могильный склеп. Впрочем, они ими и являлись.

    Когда вечером прошедшего дня в лагерь под Бенисалемом примчались пятеро людей — в разодранных халатах, с перекошенными бледными лицами, — Аммар сначала не поверил их сбивчивым горячечным речам. Они прискакали из самой Куртубы, чтобы упасть в ноги халифу верующих и закричать, разрывая рубахи:

    — О повелитель! Прости наше неразумие! Прими нас под свою священную руку халифа и предстоятеля аш-Шарийа перед Всевышним! Посылающий испытания покарал нас тяжкими бедствиями!

    Аммар не знал, что и подумать, но верить их несвязным воплям не спешил. Властью халифа он призвал перепуганных подданных к спокойствию и приказал:

    — Говорите по порядку, о посланцы мятежного города мятежного рода!

    И тогда его потрясенному слуху воистину открылась бездна ужаса.

    Два десятка самийа во главе с Тариком устроили на площади правосудия резню. Точнее, на площади ашшаритов изничтожали бабы-вампирки, а Тарик с десятком отродий иблиса мужского пола устроил подлинное избиение душ во дворце Бени Умейя под Факельной башней. Рассказывали, что на страшном помосте, на площади и во дворцовых двориках и коридорах остались лежать сотни людей.

    Рассказу про сотни трупов Аммар не поверил — у страха глаза велики. Но тут перепуганные посланцы Куртубы рассказали о том, что произошло в масджид.

    Неверные твари не удовлетворились потоками крови, пролитыми на площади и во дворце. Попущением разгневанного Судии, Убивающего и Смиряющего нечестивых они взломали печати Али над дверями, ворвались в масджид и перебили тех, кто искал в ней убежища от демонской ярости. К четвертому призыву муаззина внутри стен дома молитвы не осталось в живых ни одного человека.

    Затем порождения ада открыли двери в женский зал масджид и приказали матерям семейств и юным девушкам носить воду из Кипарисового двора — там в колодцах, фонтанах и прудах брали воду для омовений. Трупы нечисть свалила в старом зале масджид, построенном еще во времена Абд-аль-Рахмана, а главный зал и пристроенные халифом Аль-Хакамом галереи самийа приказали отмыть от крови. Рыдая и поливая из предназначенных для омовения кувшинов оскверненные плиты, женщины принялись исполнять приказ шайтановых отродий. Рассказывали, что сумеречники срывали с ашшариток покрывала, издеваясь и подгоняя их с работой — подтирай, мол, живее за своими братцами и дядьями.

    К вечеру к запертым воротам масджид пришли дрожащие от страха родственники погибших. Они стали умолять неверных собак выдать тела убитых отцов, братьев и сыновей — обычаи аш-Шарийа предписывали предавать тела земле до заката. Из-за широких деревянных ворот с медными заклепками весь день слышались стоны и рыдания женщин и злые окрики сумеречников. И лилась, лилась на ступени замешанная на крови вода, растекалась по площади. Пришедшие за телами родичей люди стояли на коленях в страшных лужах и окунали в них полы одежд, умоляя нечисть сжалиться и выдать им покойников для достойного погребения.

    Тогда двери масджид распахнулись, и в свете факелов и ламп на пороге появился он. Зодчий страшного замысла, архитектор западни, в которую Аммар угодил по собственной глупости и неразумию. Кто ему мешал приказать самийа раскрыть свои планы? Но Аммар глупо доверился подлому псу, язычнику, и теперь пожинал страшные плоды своего неразумия.

    Тарик, издеваясь над собравшимися у его ног людьми, приказал принести в масджид лучшие блюда — и вина. Побольше вина, крикнул он, у нас праздник!

    А потом в безутешную, рыдающую толпу стали скатываться тела — и отдельные части тел. Головы, руки, ноги, обрубки туловищ. К небу поднялся страшный скорбный крик.

    Ночью нечисть устроила в масджид попойку. Они удержали при себе женщин из самых знатных семейств — как почтенных матерей, так и юных девушек. И заставили их прислуживать за столом и танцевать — хохоча до упаду над движениями ашшариток. Впрочем, наутро этих несчастных, поскуливающих и закрывающих обнаженные лица ладонями и рукавами, вытолкали из оскверненной масджид.

    Про утренние события Аммар узнал буквально только что. А вчера вечером люди из Куртубы рыдали, целовали ему туфли и умоляли:

    — О повелитель! Избавь нас от нашествия нечисти! Они кричат нам из дверей оскверненного дома молитвы: только халифу под силу приказать нам изойти отсюда! О величайший и справедливейший! Отведи от нас сию страшную напасть!

    И вот теперь Аммар стоял перед изуродованным порталом величайшей масджид ашшаритского мира — и готовился исполнить их просьбу.

    Призвав Имя Всевышнего, Аммар ибн Амир, халиф аш-Шарийа, поднялся по запятнанным страшной водой ступеням, взялся за медные кольца Голубиной двери и растворил ее настежь.


    В верхние оконца струился мягкий дневной свет. Аммар огляделся и, не сумев выдержать представшего его глазам зрелища, на мгновение смежил веки. Плиты пола из рыхлого песчаника невозможно было отмыть дочиста — их покрывали бурые разводы. И на беленых стенах, на цветочных извивах резьбы, на желтоватом камне ниш для хранения священных книг — повсюду брызги крови. Веер за веером страшных капель — наотмашь, наотмашь, по беззащитному горлу.

    Впереди звенела и горела на солнце немыслимая паутинка девяти позолоченных арок махсуры. Под ними мягко сияла подкова входа в михраб.

    В просвете между двумя главными колоннами махсуры, изваянными из черного, ослепительно черного в перспективе зала, мрамора, темнели две высокие фигуры.

    Прищурившись, Аммар увидел остальных: они стояли, застыв, как статуи, между черных и розовых колонн, обрамляющих главный зал. Женщины в ярких платьях, мужчины в алых накидках поверх доспехов.

    И тогда Аммар выкрикнул — яростно, громко, во всю силу легких:

    — Прочь отсюда, отродья шайтана! Прочь — и будьте вы прокляты!

    В масджид на мгновение повисла страшная тишина. И тут же рассыпалась — пронзительным хохотом и хлопаньем тысячи крыльев. Колыхнув перо страуса на чалме халифа, стая ярко-белых птиц с клекотом пронеслась у Аммара над головой — и исчезла в ослепительном сиянии дня за порогом масджид.

    Темная фигура в арке света неспешно двинулась ему навстречу.

    Аммар положил ладонь на рукоять своего ашшамского меча — и тоже пошел вперед.

    Они встали лицом к лицу на границе зала Мухаммада и зала аль-Хакама — прямо под древними, скупо украшенными арками.

    Лицо Тарика казалось мраморной маской: глаза пустые, обведенные темными тенями, кожа бледная, как у мертвеца. На Аммара глядели совершенная безжизненность, отсутствие всякого выражения и чувства.

    — Ты… ты просто чудовище, — выдохнул молодой халиф.

    Нерегиль изогнул губы в пугающе чуждой смеху улыбке:

    — Ты неблагодарен, Аммар. Я обещал тебе город — ты получил город. И тебе следовало засвидетельствовать свою признательность благородной Тамийа-химэ и ее спутникам — они добыли тебе Куртубу. А ты грубишь — нехорошо…

    Аммар почувствовал, как у него от ярости темнеет в глазах. Тварь издевалась — открыто, в лицо, ничего не стесняясь и не боясь. С трудом вдохнув и выдохнув, халиф аш-Шарийа процедил:

    — Ты не имел права осквернять дом Всевышнего, язычник.

    И тут лицо сумеречника исказила гримаса страшного гнева:

    — Дом Всевышнего?! Думай, что говоришь, человечек! Да как ты смеешь даже выговаривать такие слова, жалкий однодневка из грязного племени суеверных пастухов!

    Аммар с шумом втянул в себя воздух — «суеверных пастухов»? А нерегиль заметил его ужас — и заорал:

    — Да! Ваш Али — обожравшийся гашиша грязный пастух, которому привиделось незнамо что! Вашего… пророка… — самийа, казалось, вот-вот плюнет ядом, как созревшая для атаки кобра, — обморочили лярвы и джинны! Ну хорошо, пусть к нему действительно вышел кто-то из духов — но только из сострадания к глупым оборванцам, которые без наставления свыше даже не знали, какой рукой подтираться! Ему рассказали о существовании Единого и Великих этого мира, а он вообразил себя избранником — да помилуют меня Силы! Избранник Всевышнего! Это кому сказать!!!

    Сквозь горячую пелену красного гнева Аммар увидел обнаженный меч у себя в руке.

    Нерегиль подобрался, как для прыжка, и рявкнул:

    — Единый существует — но Ему нет никакого дела до вас и вашего вшивого копошения под солнцем этого мира! Ваша вера — глупость на глупости и обман на обмане, а вы сами — самозванцы и ублюдки, позорящие Его Имя!

    — На колени, гадина, — выдавил из себя Аммар.

    Не отводя холодных, ненавидящих глаз, Тарик медленно опустился на плиты пола. Он понял, что его ждет. И, не дожидаясь приказа, склонил голову, ладонью откинув волосы и обнажив шею.

    Повелитель аш-Шарийа поднял меч. На мгновение замер, примериваясь к замаху. Тарик стоял на коленях, положив обе ладони на плиты пола, покорно опустив голову с тяжелой гривой черных волос. Аммар глубоко вздохнул. И, призвав Имя Всевышнего, нанес удар.

    В окна под крышей масджид все так же безмятежно продолжал струиться дневной свет.

    — Прости меня, о Всевышний, — спустя мгновение тихо сказал Аммар.

    Лезвие изогнутого клинка застыло в волоске от шеи нерегиля. Самийа пошевелился — и бритвенно-острая ашшамская сталь коснулась бледной кожи. Под клинком выступили капельки крови.

    Аммар сглотнул слюну и, как во сне, отвел меч в сторону. Все еще не веря тому, что сейчас могло произойти, он медленно вдвинул саиф в ножны.

    Нерегиль поднял бледное лицо и проводил острую сталь глазами, исполненными такой жажды и муки, что Аммару наконец-то стало страшно. Самийа прижал стиснутые в кулаки руки ко рту и глухо застонал, клонясь все ниже и ниже, пока волосы его не коснулись пола.

    Аммара колотила нешуточная дрожь. Он оглянулся в поисках хоть какого-то человеческого лица и едва не отшатнулся, увидев в каких-то пяти шагах у себя за спиной Яхью, ибн Хальдуна и Тахира с Хасаном. Яхья, протянув вперед руку, осторожно двинулся к нему:

    — О мой повелитель… Тебе лучше выйти отсюда, здесь теперь страшное место…

    Аммар помотал головой, стряхивая последние клочья гневного морока. И сказал:

    — Яхья, ты хотел, чтобы Тарик рассказал тебе, что сумеречники из племени нерегилей знают о сотворении мира и его Властях. Так вот тебе Тарик. Возьми его, запри где-нибудь и не выпускай из-под замка, пока он тебе не расскажет всего, что знает.

    — Благодарю, о мой халиф, — в голосе Яхьи не слышалось радости.

    Он смотрел на скрючившегося у ног Аммара самийа. На лице старого астронома читались горе, ужас и неподдельная жалость.

    Аммару вдруг подумалось, что хорошо, что Тарик сидит, опустив голову, и ничего этого не видит.


    Кравчего халиф отпустил, и теперь наливал вино сам: высокое узкое горло кувшина наклонилось, но багряная струйка ударила мимо чашки. Пробормотав напутствие шайтану, Аммар удержал предательскую дрожь в руке — и чашка знаменитой шамахинской меди стала наполняться.

    Сделав большой глоток, он помотал головой и проговорил:

    — Я надеялся… Я так надеялся, что у меня с ним будет все… ну… — тут Аммар снова замотал головой.

    — …по-человечески, о мой халиф? — усмехнулся Яхья над краем своей чаши и пригубил вино.

    — Да, — обреченно кивнул Аммар и посмотрел на свои руки — они опять дрожали.

    Он убрал их в рукава халата.

    — Тарик не человек, о мой повелитель, — вдруг неожиданно твердо проговорил старый астроном. — Все, что ты хотел в нем увидеть человеческого — дружбу, теплоту, ответную приязнь, готовность разделить веселье и беседу, — все это ты видел в зеркале собственной души.

    — Я не верю, — замахал рукавами Аммар — наверное, он все-таки слишком много выпил этим вечером. — Что ж, по-твоему, он живет только ненавистью?

    Яхья вздохнул, как вздыхал всегда, когда его ученик задавал сложные вопросы по книгам философов Ханатты:

    — Вовсе нет, о мой халиф. Он может позволять себе чувства и даже страсти. Но ты должен понимать, о сын Амира: дети Сумерек ничего не забывают. Ничего и никогда. И именно поэтому никогда ничего не прощают. Ты ведь простил ему все, что произошло между вами в те три ночи поединка?

    Аммар кивнул.

    — А он — нет. Он не забыл и не простил ничего. И никогда не забудет и не простит тебе своего поражения, о мой халиф. Такова его природа, природа самийа. Он будет ненавидеть тебя — всю жизнь. Как ненавидит меня — как бы горько мне от этого ни было.

    — Почему?…

    — Почему горько или почему ненавидит, о мой повелитель?

    Не в силах ответить, халиф лишь снова замотал головой.

    — Я отвечу на оба твоих вопроса, о сын Амира, — вздохнул Яхья. — Я вез его тысячу фарсахов от туманных холмов его родины до земель аш-Шарийа. И он никогда не забудет мне ни унизительной продажи, ни цепей, ни… своего камня. Я выбросил его мириль в пропасть собственной рукой и до сих пор просыпаюсь ночами от кошмарных снов, в которых нам приходится оттаскивать самийа от того обрыва, спутывать и запихивать ему в рот кляп — в горах от крика может сойти лавина. Когда мы его скрутили, он посмотрел на меня — и я так испугался, что замотал ему голову плащом. Но этот взгляд мне снится до сих пор, о мой халиф…

    — А горько?..

    — Оттого, что я единственный в аш-Шарийа разбираю его родной язык и знаю о его привычках и пристрастиях, а также об обычаях его племени и их преданиях едва ли не столько, сколько знает он сам. По странной прихоти судьбы, я единственный человек в аш-Шарийа, который может его понять. И я же — единственный человек, которому он скорее свернет голову, чем допустит до беседы с собой.

    — Теперь допустит, — мрачно проговорил Аммар и сделал лихой глоток из чашки. — И я хочу, чтобы ты записал все, что знаешь, Яхья. Это должно сохраниться для потомков.

    — Да… — усмехнулся астроном каким-то своим мыслям. — Возможно, твоему сыну будет с ним легче поладить, о мой халиф…

    — Моему сыну!.. — Аммар горько рассмеялся, плеская вином на полы халата. — Воистину, Яхья, прежде чем говорить о наследнике, тебе следует вопросить звезды о его матери!..

    — Я думаю, что скоро я так и поступлю, о мой халиф, — тихо ответил Яхья и отпил из чаши.


    Конечно, Яхья ибн Саид не стал запирать нерегиля «где-нибудь». Он почтительно отвел Тарега в самые верхние комнаты Башни Факелов — до налета самийа на Куртубу они принадлежали Халафу ибн Бадису, придворному астрологу Умейядов.

    К чести ибн Бадиса нужно сказать, что предсказатель судеб бесчисленных сыновей, племянников, внуков, жен, наложниц, детей и младенцев Бени Умейя тайно покинул город еще два дня назад. Его хватились лишь в утро казни Джунайда: Абд-аль-Вахид ибн Омар послал за своим астрологом, чтобы тот назвал ему благоприятный час для этого благочестивого действия. Следовало нанести последний удар и отделить голову вероотступника от тела в указанное светилами мгновение. Посланные за ибн Бадисом невольники нашли две жилые комнаты на последнем этаже Факельной башни пустыми — астролог не взял с собой ни денег, ни подарков, которых накопилось прилично за годы службы — только самые ценные книги. И как сквозь землю провалился. Абд-аль-Вахид, рассказывали, поклялся отправить ибн Бадиса на помост вслед за Джунайдом — однако клятву, по понятным причинам, исполнить не успел. Его тело с трудом собрали среди ковров и подушек — демоница отвела душу, откромсав ему даже пальцы рук.

    Вообще-то под треугольной крышей высокой, мощно встающей над дворцом и городом Факельной башни помещались четыре просторные комнаты — но вход в две другие оказался замурован. Причем, судя по выцветшему и кое-где выкрошившемуся раствору в кладке, замурован давным-давно.

    Дворцовые рабы ничего не знали — кого только недавно купили, кто-то был слишком молод, чтобы знать старинные предания родового гнезда Умейядов.

    Башня стояла на гребне холма от основания города: рассказывали, что построил ее старший сын старого Умейяда, легендарный Сахль аль-Аттаби, — тот самый, что якобы женился на женщине-сумеречнице. В сказках говорилось, что башню он построил как раз для нее: то ли чтобы запереть в ней — дабы волшебная невеста не сбежала, то ли чтобы она могла любоваться зеленой долиной и дворцовыми садами. А вот конец в сказках всегда был один и тот же: прекрасноликая аураннка все тосковала по родному дому, но Сахль построил ей башню и достал у джиннов чудесные крылья, чтобы красавица могла летать над долиной и рекой в ночи полной луны. И девица утешилась, и Сахль вошел к ней, и она родила ему чудесную девочку с такими же лунными глазами. А потом надела свои крылья и улетела по лунной дороге над темной водой — и Сахль горевал по ней все оставшиеся годы, и только прекрасное лицо дочери напоминало ему о чудесных годах, проведенных с девой Сумерек. С тех пор, рассказывали люди, в роду Умейядов раз в девяносто девять лет сумеречная кровь дает о себе знать: рождается девочка нездешней красоты, черноволосая, с глазами, полными лунного света. Девочка, которая читает в душах, как в книгах, ибо ей открыты тайные помыслы людей.

    Еще говорили, что прекрасная Сулейма, сводившая с ума Тааббата Шаррана, была из таких. Обезумевший от любви Шарран посвятил ей много страшных и темных стихов, и среди них вот эти знаменитые:

    Люблю, как женщина в накидку меховую, Во тьму закутаться в безлюдии ночном, Пока не изорвет заря одежды ночи, Пока повсюду мрак и все объято сном. И забываюсь я в моем уединенье, Обласкан и согрет пылающим костром. И только пробудившись, вдруг вижу, потрясенный, Что с черным демоном я ночь провел вдвоем… [26]

    И еще ходили слухи, что прекрасная и гибельная, как стальная кваддара, Асма, правившая сердцем халифа Низара ибн Маадда — а через сердце халифа правившая страной, — была из колдовских красавиц Бени Умейя.

    Но о замурованной арке дверей под крышей Факельной башни так никто толком ничего и не знал. Давным-давно кто-то глупый и смелый на спор спустился по веревке с крыши башни, чтобы заглянуть в таинственные покои через пробитые в толще стен окна — но и те оказались заложены изнутри кирпичом.

    Впрочем, шептались, что в этих покоях когда-то давным-давно, сотню лет назад, умерла родами любимая невольница главы рода Умейя — и тот в горе приказал навсегда закрыть комнаты, видевшие смерть сокровища его сердца. На это разумные люди возражали, что в Факельной башне никогда не располагался харим — так что откуда там взяться рожающей невольнице, позвольте спросить?

    Так вот, Яхья отвел Тарега на самый верх Башни, в ныне пустующие комнаты своего собрата по ремеслу. Окна в двух больших квадратных комнатах давно расширили, а из одного даже сделали чудесный балкон из тех, что в ар-Русафа называли «смотрильнями». Они представляли собой высокий квадратный проем в рост человека с узеньким каменным выступом, огражденным низкой каменной балюстрадой. Такое огромное окно затягивали занавесью: сидя за ней, можно было наслаждаться веющим над городом ветерком или прохладой сада — это если окно располагалось на нижнем этаже дома. Ну и конечно, из него было удобно наблюдать за тем, что творилось внизу — и оттого «смотрильни» были особо любимы женщинами и устраивались в любом хариме.

    Осмотрев оба покоя, Яхья остался доволен: ковры, ларцы, подушки, принадлежности для письма и инструменты звездочета, а также бездна изящных безделиц, украшавших жизнь Халафа ибн Бадиса, остались нетронутыми. Напуганная событиями прошедшего дня дворцовая прислуга не успела ничего разграбить. Впрочем, старый астроном сомневался, что нерегилю будет дело до того, насколько изящно убраны его комнаты — Тарег выглядел скверно.

    Яхья не зря провел два года в землях нерегилей у подножия Голубых гор на далеком западе — изучая и пытаясь разузнать все, что ему желали — и не желали — рассказать и показать сумеречники этого надменного племени. Книжник и философ, ибн Саид подпал под очарование суровых холмов и холодных ледниковых озер, в которых отражались башни высоких неприступных замков. Нерегили любили книги, рукописи, легенды, предания, языки, звезды, магию, шифры, — и были страшно любопытны до всего, а в особенности до сведений о других народах, даже человеческих. Яхью охотно принимали в замках, слушая рассказы об аш-Шарийа и окрестных странах, о восточных сумеречниках и их королевствах, — и платили самой щедрой монетой. Его учили разбирать древнее наречие западных аль-самийа и приставляли переводчиков, читавших вместе с ним бесценные манускрипты. И конечно, отвечали на его бесконечные вопросы — или не отвечали, и тогда взбудораженный запахом тайны Яхья набрасывался с расспросами на смертную прислугу. О, сколько жемчужин, браслетов и ожерелий он раздал, пытаясь узнать, к примеру, почему нерегили враждуют между собой. Или почему они вообще пришли из-за моря. Или почему старший из братьев-князей, в землях которых он гостил, отказался от венца Верховного короля нерегилей в пользу своего дяди, — хотя отец его был старшим в роду. И наконец, самое главное: почему остальные сумеречники тех краев, заслышав о его гостеприимных хозяевах, начинали плеваться и делать отвращающие знаки. Мятежники, качали головами сумеречники других племен. Проклятые. Убийцы родичей. Кое-что ему удалось узнать, и то, что он узнал, его совсем не обрадовало. Он даже начал сомневаться, не ошибся ли шейх Исмаил, верно ли расслышал слова ангела. Но тут война с Владыкой Севера, которая непрерывно тлела уже несколько веков, вдруг вспыхнула ярким пламенем. Небо над горами заполыхало невиданным пожаром, и в неспокойном сне голос свыше приказал Яхье — пора. Время идти на запад — но не в заселенный нерегилями край, а в земли по другую сторону гор. Час предназначенного тебе самийа пришел. Яхье было любопытно: наверное, в тех замках его до сих пор вспоминают — а помните, гостил у нас такой смешной смуглый человечек с отрядом мрачных воинов, они еще по четыре раза на дню шлепались на колени и начинали кланяться куда-то на восток? Может, он даже попал в нерегильские хроники или летописи — эдаким курьезом из восточных земель.

    Еще ему было совестно: хотя Тарег Полдореа принадлежал к другому княжескому дому, причем враждовавшему с домом принимавших его князей, он все-таки был нерегилем. Получалось, что Яхья злоупотребил гостеприимством: гостил в домах — а потом увез пленником родича хозяев. Старого астронома утешало то, что, во-первых, Тарега при упоминании соседей начинало трясти от ненависти, а во-вторых, Яхья все-таки, как ни крути, спас самийа от страшных пыток и не менее страшной смерти. Когда слуги Владыки Севера выволокли сумеречника из подвалов, Яхью предупредили: с пленником только начали… забавляться. На самийа было страшно смотреть. Правда, ибн Саид не думал, что Тарег ему за это благодарен. Подавляя одну из многочисленных попыток бунта — а за время пути нерегиль предпринял их достаточно, — Яхья, прихватив отросшую черную гриву, повозил самийа лицом по земле и прочел проповедь о пользе благодарности и вреде злопамятства. Так вот, нерегиль в ответ плюнул ему в лицо и сказал, что, будь у него выбор, он бы предпочел пыточный застенок его, Яхьи, обществу. Самое печальное было в том, что Тарег не врал.

    Так или иначе, но за те два года, пока Яхья гостил у нерегилей, он сумел узнать об этой породе сумеречников немало такого, о чем никогда бы не узнал, расспрашивая кого-то другого. Более того, если бы ему рассказали малую толику того, что он собственными глазами увидел и собственными ушами услышал, он бы рассмеялся тому человеку или самийа в лицо — свидетелем настолько невероятных вещей ему приходилось бывать.

    И вот сейчас, заглянув в посеревшее лицо с запавшими глазами и оценив заплетающуюся походку нерегиля, Яхья понял — дело плохо. У Тарега, как выражались его соплеменники, «перерасход». После битвы при Фейсале все обошлось недельным сном. Однако сейчас Яхья был больше чем уверен — никакой сон нерегилю не поможет. Видимо, безумец воистину считал, что сегодняшний день будет его последним днем, и растранжирил силы больше, чем имел.

    Поэтому когда Тарег увидел печать Дауда над дверями и уперся на пороге, как строптивый верблюд, Яхья скорее пожалел его, чем рассердился. Наплевав на почтительность и вежливость, ибн Саид с силой толкнул нерегиля в спину — и тот, коротко вскрикнув, влетел в комнаты.

    Выпрямился, огляделся мутными, заволоченными дымкой страдания глазами, — и упал, как подкошенный, на ковры.


    Про перерасход Яхье рассказывали, что самое страшное — это не головная боль, не ломота в теле, не слабость и не отвратительная судорожная дрожь, бегающая по позвоночнику. Самое страшное — это не телесная боль, а боль в неких, скажем так, жилах, по которым через самийа течет сила. Если ее окажется слишком много, эти нетелесные протоки терзает боль, как от ожога. Поэтому нерегили очень боялись перерасхода — а если получали его, то окружали страждущего всевозможными заботами. Не давали царапать грудь в тщетных попытках добраться до источника боли. Не позволяли ломать и сдирать ногти, царапая в агонии мебель. Поили какими-то странными отварами — до рецептов Яхью, конечно, не допустили. Впрочем, нерегили, видимо, полагали, что человека просто мучает праздное любопытство. Когда день на третий-четвертый прекращали ныть жилы и связки духовного тела, тело видимое начинало страдать с удвоенной силой: подступал жестокий голод, но желудок отказывался принимать пищу, несчастных тошнило — а они как раз остро нуждались в еде. Телесная слабость могла обернуться серьезным увечьем и даже смертью — не получавшая пищи плотская оболочка начинала тогда пожирать сама себя, и несчастный мог умереть от истощения. Так тело мстило магу за непозволительное насилие над собой — и гордыню.

    Поэтому Яхья и запер двери в комнаты ибн Бадиса на четыре дня — все равно нерегиль не позволит к себе притронуться. Стража, которую он поставил у дверей и даже посадил на лестнице, клялась, что ничего такого не слышала — ни днем, ни ночью.

    Утром четвертого дня ибн Саид отпер двери и обнаружил Тарега живым. Рубашка на нерегиле вымокла от пота, его колотила крупная дрожь, костяшки пальцев были искусаны в кровь, губы тоже — но упрямец был жив.

    Яхья преклонил колена и сотворил дуа [27], благодаря Всевышнего за явленную к неверному милость. Заслышав слова молитвы, Тарег аж вскочил — точнее, попытался подняться и сесть. Старый астроном поставил перед ним чашку айрана — другую пищу желудок все равно бы отверг. Этим кислым напитком отпаивали тех, кто пережил длительный голод и находился на грани голодной смерти. Сил запустить чашкой в Яхью у Тарега не хватило. Зато вылить — на себя и на ковер — получилось прекрасно.

    Яхья вздохнул и сделал знак войти своим вольноотпущенникам. Джафар ибн Масуди и Сабит ибн Зайдун сопровождали его в путешествии на запад, и на обратном пути им пришлось немало претерпеть от свирепого создания. Зато они знали, чего ждать от сумеречника — и как с ним управляться.

    — Закройте двери, — со вздохом приказал Яхья.

    А когда два здоровенных амбала исполнили, что было велено, приказал:

    — Держите его.

    Нерегиля следовало напоить айраном — даже если его сиятельство князь Тарег Полдореа не выказывали такого желания.

    Через мгновение сидевшие за дверями стражники услышали злобные страшные вопли на странном чужеземном языке. Тарег протестовал всеми доступными ему способами, проклиная на нерегильском Яхью, Джафара, Сабита, их родителей, потомство и всю родню и призывая на них мучительную смерть от холеры. Когда нерегиль исчерпал запас ругательств, дойдя до заключительного и всенепременного лелья хаканна, «иди в задницу», — надо сказать, Яхье чаще всего приходилось слышать от Тарега именно эту фразу, — ибн Саид спокойно поинтересовался у повисшего в крепких руках громил нерегиля:

    — О самийа! Зачем ты бесплодно тратишь силы?

    Тарег рванулся — но Джафар и Сабит, зарабатывающие на жизнь ремеслом молотобойца, крепко держали его за локти. Яхья твердо сказал:

    — Вот перед тобой чашка. Вот перед тобой кувшин. До заката тебе нужно выпить два таких кувшина. И если Всевышний захочет, съесть чего-нибудь еще. У тебя есть выбор: либо ты сделаешь это сам, либо нам придется напоить тебя против твоей воли. Мне будет очень неприятно применять к тебе насилие, но я это сделаю. Мы ведь уже через все это проходили, правда? И ты знаешь, что к закату айран так или иначе окажется у тебя в брюхе.

    Тарег поднял голову и сказал:

    — Я хочу видеть смотрителя архивов здешнего дворца.

    Опешивший Яхья решил, что ослышался:

    — Что?..

    — Мне нужен старший катиб, старый филин! Ты что, оглох?!

    — Сначала айран, потом катиб, — быстро взял себя в руки ибн Саид. — И посмотри на себя, на кого ты похож. В таком виде людям не показываются.

    — А еще я должен осмотреть замурованную дверь напротив, — не обращая внимания на разумные увещания Яхьи, сказал Тарег.

    — Сначала расскажешь мне о заморских краях — подробно, а не в пяти словах, какими от меня отделались твои соплеменники, — потом сможешь выйти из этих комнат.

    Ашшариты по праву гордились своим умением торговаться. Тут даже ханаттани не могли с ними сравниться. Тарег это знал. И ответил:

    — Два условия. Первое — подотри отсюда своих громил, а то я за себя не ручаюсь. Второе: если ты еще раз, хоть когда-нибудь, упомянешь Имя — как вы все любите это делать, без дела и необходимости, словно вам больше не обо что почесать свой поганый язык, — я замолчу, и ты больше ничего от меня не услышишь. И всю еду я тоже покидаю в окно к шайтановой матери. Мы же через все это уже проходили, правда? Ты же знаешь, что так или иначе я все равно все выкину в окно — и твоих громил, кстати, я выкину в окно тоже.

    Самое печальное было в том, что Тарег не врал. Поэтому Яхья решил с ним согласиться.


    Следующие четыре дня старый астроном не знал, плакать ему или смеяться. Ему было известно, что накормить страдающего перерасходом нерегиля — задача не из легких, но он никогда не делал этого сам. Тарег вел себя в точности как отравившаяся кошка или женщина в начале беременности: он либо сразу воротил от блюда нос, либо съедал чуть-чуть — и его тут же начинало тошнить. Тут Яхья пожалел о своей суровости. В ином случае Тарега можно было бы отвести на кухню или в кладовую — пусть бы порыскал там в свое удовольствие, принюхиваясь и примериваясь к лепешкам, молоку и мясу, и выбрал бы наконец хоть что-нибудь не вызывающее отвращения. Но уставшего от самого себя нерегиля приходилось держать взаперти и знакомить с произведениями дворцовых поваров наобум. В кукурузную кашу с кислым молоком он плюнул. Плов с отвращением отодвинул, даже не понюхав («он желтый!» — конечно, плов желтый! Там ведь шафран!). Прекрасное яхни из баранины с баклажанами нам тоже не подошло. И даже варенец и шарики-кубба из рыбы не удостоились одобрения его сиятельства. Их обоюдным мучениям положил конец счастливый случай: невольник прошел по двору башни с корзиной, полной свежих ароматных лепешек-чуреков, и Тарег чуть не выпал из окна, пытаясь унюхать, чем так вкусно пахнет. И умудрился съесть все содержимое корзины безо всяких последствий для желудка.

    Через неделю нерегиль оклемался окончательно, даже поел немного жареного мяса — и привел себя в порядок.

    Так что когда дверь комнаты открылась, и в нее вошел Аммар, глазам халифа аш-Шарийа предстало вполне пристойное зрелище: опальный командующий сидел на подушке за низеньким столиком для письма и занимался каллиграфией.

    Увидев на пороге своего повелителя, Тарик отложил в сторону калам, развернулся к дверям и поклонился, коснувшись лбом ковра.

    — Поднимись, — мрачно разрешил Аммар.

    Самийа выпрямился. Его лицо оставалось совершенно непроницаемым. Видимо, это-то и разозлило Аммара больше всего. И хотя, поднимаясь в башню, он давал себе слово считать бывшее небывшим и не поминать то страшное событие в масджид, при виде невозмутимого лица сумеречника Аммара снова разобрало, и не на шутку:

    — Мне вот что интересно: ты это когда все задумал? Когда тебя встречали в Фейсале? Да-да, все тогда прыгали от радости на стенах и бежали тебя встречать к воротам… Или когда приходили и клали к порогу твоего дома стихи с благодарностями и цветы?.. Знаешь, о чем я больше всего жалею? Что я бежал и прыгал тогда вместе со всеми. Я поверил, что аш-Шарийа стала твоей страной, что наша земля тебе дорога!

    — Я не нарушал Договор. Тебе не в чем меня упрекнуть, — бесцветным голосом откликнулся сумеречник.

    — Ты действительно чудовище, — с горечью проговорил Аммар. — Воистину, чудовище бесполезно упрекать в чем бы то ни было — оно же чудовище. Что с него взять…

    Тарик молчал с тем же отрешенно-невозмутимым видом.

    Это отрезвило Аммара. Халифу не пристало осыпать упреками слугу, подумал он, и взял себя в руки. Упреки — для равных. С нерегилем нужно разговаривать языком приказов — и он, Аммар, сам виноват в том, что предположил нечто иное.

    Халиф аш-Шарийа сел на услужливо поданную невольником подушку.

    — Зачем тебе хранилище рукописей и замурованная комната? — резко спросил он сумеречника.

    Тот лишь пожал плечами.

    — Пока не дашь мне ответа, никуда не попадешь, — отрезал Аммар. И добавил:

    — А твоих дружков — и бабу, и ее отступника-мужа, и всю их мерзкую кодлу я поймаю и доделаю то, что не доделал Абд-аль-Вахид.

    Лицо Тарика потемнело от гнева:

    — Только попробуй.

    — Ты забываешься, самийа, — в голосе халифа зазвучала угроза. — Тебе хорошо бы помнить, что ты полностью в моей власти. Я могу запереть тебя не в башне. А в каком-нибудь более неприятном месте. Там, где тебя научат вежливо разговаривать с господином.

    — Ты можешь запереть меня где угодно, — процедил нерегиль, — но и ты не забывай: аураннцы исполняли мой приказ и я за них в ответе. Джунайд тоже находится под моим покровительством. Угрожая их жизням, ты бесчестишь меня и данное мной слово. Ты нарушаешь Договор, Аммар!

    Нерегиль выдохнул это с такой угрозой, что халиф отшатнулся. Однако отступать было не в его правилах:

    — Они осквернили дом Всевышнего и должны понести наказание.

    — Ничего они не оскверняли, — неожиданно устало проговорил нерегиль. — Во всяком случае, намеренно. Они не считают масджид священным местом — для них это было всего лишь здание, где укрылись враги, и куда нужно было проникнуть.

    — Как вы попали в город?

    — Через ворота, — с явной издевкой ответил Тарик.

    — Как вы прошли под печатью Али? — Аммар решил не попадаться больше на этот крючок — пусть себе язвит, раз душа просит.

    — Так же, как мы прошли в масджид, — пожал плечами нерегиль. — Волей судьбы.

    Аммару рассказали, что выкрикивал самийа прежде чем разрушить печати. Ну что ж, ответ как ответ. В конце концов, жители Куртубы действительно взбунтовались против повелителя верующих — с чего их должна защищать печать Благословенного?

    — Зачем тебе хранилище рукописей и замурованная комната?

    — Обещай мне, что не прикажешь предать их смерти, — твердо сказал Тарик.

    Аммар помедлил, но кивнул:

    — Обещаю.

    — Обещай, что твои слуги не поднимут руки на Тамийа-химэ, ни на ее мужа, ни на кого-либо из ее свиты или воинов, — прищурился Тарик. — Обещай, что они не пострадают.

    Аммар плюнул с досады — хитрая зараза, все понимает. Впрочем, кого он желал обхитрить? Существо, которое старше, чем человеческий род? И с одобрительной улыбкой халиф махнул рукой:

    — Ладно, обещаю.

    — Мне нужно узнать, что случилось в этой комнате до того, как ее замуровали.

    — А что в ней могло случиться? — у Аммара как-то нехорошо засосало под ложечкой.

    — Ничего хорошего, если в нее решили больше не заходить, — усмехнулся Тарик.

    — Что ты об этом знаешь?

    — Мне нужно попасть в хранилище рукописей и расспросить старшего катиба.

    — Не зли меня, нерегиль.

    — Я ищу одну могилу.

    Тут Аммар понял: зря он стал расспрашивать про все это дело. Лучше было бы промолчать, тогда бы не пришлось узнавать то, что собирался ему сказать нерегиль. А в том, что он собирался сказать нечто очень неприятное, Аммар уже не сомневался.

    — Чью… могилу?

    — Женщины. Женщины-сумеречницы, которую захватил в аураннском походе Сахль аль-Аттаби. Ее звали Амайя-химэ. Княгиня Тамийа-химэ — ее сестра.

    — Так она на самом деле существовала? Волшебная супруга Сахля ибн Умейя? — тихо спросил Аммар, уже догадываясь, что не все сказки говорят правду. Некоторые лгут, особенно в конце.

    — О да, — жутковато улыбнувшись, ответил Тарик. — Она существовала. Иначе как бы у этого славного мужа получилось держать ее в заточении, насиловать и в конце концов замучить до смерти?

    Смерив взглядом оцепеневшего Аммара, Тарик заметил:

    — Очень странно, что ашшаритам об этом ничего не известно. Вам стоило бы поинтересоваться, почему аураннцы — только одного, заметь, клана — вот уже триста лет так упорно с вами враждуют. И почему они, атакуя, кричат «Амайа жива и ждет вас!»

    — Так она что, жива?! — оцепенение слетело с Аммара.

    — Это значит, что она не отомщена, — поправил его Тарик. — И ее могила заброшена — а духи аль-самийа очень не любят, когда так происходит. Пообещай мне, кстати, что когда все-таки соберешься и отрубишь мне голову, потом будешь приходить к моему надгробию с хлебушком и винишком. Айран не носи, я его терпеть не могу.

    — Хватит ерничать, — с сердцем сказал Аммар. — Мне не до шуток. Так эта аураннская княгиня, жена Джунайда — мстит? Мстит Умейядам?

    — О, по законам Сумерек это никакое не мщение, — Тарик снова улыбнулся, еще страшнее прежнего. — Если бы она мстила как положено, она должна была бы вытащить из-за дверей Прощения всех умейядских баб, посадить их в клетку, отдавать на потеху мужчинам… Да, кстати, забыл — забрать у них детей, но время от времени приводить их к клетке повидаться с мамой. Ну и еще время от времени колотить их, и, в конце концов наскучив забавой, позабыть про них на несколько месяцев. А потом где-нибудь зарыть — подальше, чтобы могилка глаз не мозолила. Вот это, Аммар, было бы мщение — настоящее мщение, которым по законам Сумерек положено рассчитываться с врагом. По меркам Ауранна Тамийа-химэ — просто посвященная в храме богини милосердия.

    Помолчав некоторое время, халиф обернулся и крикнул:

    — Позовите смотрителя дворца! И пусть он приведет каменщиков с кирками и лопатами!

    А потом очень серьезно посмотрел Тарику в глаза и сказал:

    — Ты рассказал мне страшные вещи. Мне стыдно за моих соотечественников. И я, как повелитель аш-Шарийа, сделаю все, чтобы между нами и родом княгини Тамийа-химэ не осталось обид и дел кровной мести. Я благодарен тебе, Тарик, за то, что ты раскрыл мои глаза свету правды.

    И низко, коснувшись лбом ковра, поклонился сидевшему перед ним нерегилю.


    …Кирпичи обваливались с глухим стуком, в отверстии клубилась пыль от раствора — серовато-желтая дымка не давала увидеть внутренность комнаты.

    Полуголые каменщики, то и дело утирая лица, молотили в стену кирками. Кирпичи, видно, клали не на совесть, а наспех, и они вылетали, как плохие зубы.

    Вскоре от стены остались лишь два неровных нижних ряда кладки. Пыль стояла в проеме долго, и ее не подсвечивал изнутри дневной свет — окна в комнате были тоже заложены камнем.

    Смотритель дворца приказал принести и зажечь лампы и факелы.

    Вскоре за развороченной кладкой вырисовались перекрестья кованой узорной решетки — она перегораживала комнату от стены до стены. Узкая дверца, покосившись, повисла на петлях. За ней стояла непроницаемая пыльная тьма. Пахнуло поистине вековой затхлостью и плесенью.

    Люди, переминаясь с ноги на ногу, опасливо тянули шеи и прищуривались, пытаясь хоть что-то разглядеть в чернильном мраке. Зайти не решался никто.

    — Тарик, — позвал Аммар, обернувшись к раскрытым дверям в покои напротив. — Разрешаю выйти.

    Самийа по-кошачьи выглянул из комнаты — и тут же оказался у кучи битого кирпича.

    — Ты хотел осмотреть это место? Осматривай.

    Аммар сделал приглашающий жест.

    Тарик взял лампу из рук невольника и потянул перекошенную дверь решетки на себя. С царапающим слух скрипом она подалась. Высоко подняв ярко горящий светильник, нерегиль шагнул в чернильную тьму.

    И тут же остановился, как вкопанный. Лампа как-то притухла во мраке, освещая лишь руку, свисающий рукав и голову самийа.

    — Тарик?.. Тарик?

    Не получив ответа, Аммар шагнул вперед. Рука нерегиля задрожала, лампа плеснула маслом — и ушко ее ручки выскользнуло из пальцев самийа. С глухим звяком шлепнувшись наземь, светильник зашипел и потух в густой пыли.

    Нерегиль стоял, склонив голову и не трогаясь с места. Потом пошатнулся, закрыл лицо руками и упал на колени — прямо в скопившиеся на полу грязь и мышиный помет.

    — Тарик?..

    Нерегиль молчал и не двигался.

    — Тарик, что там?

    Самийа медленно опустил руки, повернул к людям бледное, искаженное горем лицо и тихо-тихо сказал:

    — Как же вас земля-то носит, а?..


    Порог зловещей комнаты Аммар переступил не без опасения. Он ожидал увидеть там все, что угодно: скелеты, сгнившие трупы, орудия пыток, отсеченные руки и ноги, черепа, оковы с шипами…

    Но в комнате не было ничего — вернее, почти ничего. На полу — истлевший до дыр ковер да грязные подушки. Какие-то посеревшие от времени и пыли скомканные ткани. Деревянный ларь с распахнутой крышкой — пустой, с мышиными костями внутри. Почерневшая медная тарелка и поваленный на бок такой же кувшинчик с вытянутым носом. Все. Впрочем, когда Аммар уже собрался развернуться и выйти, ему показалось, что на ковре лежит девственно-белое пушистое перо. Сморгнув и помотав головой, он снова посмотрел в ту сторону, но ничего не увидел.

    А Тарик ушел к себе, не оборачиваясь и не проронив больше ни слова. Когда Аммар заглянул к нему и попытался спросить, что такого он там увидел, нерегиль посмотрел на него широко раскрытыми, как у покойника, глазами и с трудом выговорил:

    — Уйди отсюда…

    Аммар ушел.

    Уже потом Яхья объяснил ему, что Тарик своим вторым зрением видит многое, не доступное смертным. Видимо, перед ним витали, как взбаламученная пыль во вскрытой гробнице, самые страшные мгновения жизни несчастной аураннки. Всякое событие, учил Аммара старый астроном, оставляет после себя видения и звуки, как испеченный хлеб — запах. Нерегиля, видать, обдало нешуточным смрадом преступления трехсотлетней давности — не зря он отказывался говорить с людьми еще три дня.

    А потом вдруг поднялся и побежал вниз по ступеням, обгоняя шарахающуюся прислугу и оборачивающихся царедворцев.

    Старший катиб обретался в большой круглой комнате с восемью нишами-арками по стенам. Башшар ибн Хазим оказался довольно представительным мужчиной во цвете лет, полным, курчавобородым и румяным. Поглаживая роскошную, пышную, крашеную хной бороду, он сидел за низким столиком для письма из красного дерева и выводил изящную букву за изящной буквой — знаменитым древним уставным письмом Умейядов. Завидев Тарика на пороге своей вотчины — чисто выметенного, хорошо проветренного хранилища рукописей, — он встал из-за стола и отдал низкий поклон. Тарик сел напротив и поклонился в ответ.

    — Я нашел то, о чем ты спрашивал, сейид, — широко улыбнулся ибн Хазим. — Это оказалось нелегко — но и не сложно. Нужно лишь было знать, где искать.

    Тарик улыбнулся в ответ — он был бледен как смерть, и оттого улыбка казалась вымученной. Впрочем, ибн Хазима трудно было обескуражить. Катиб продолжил:

    — Я сразу решил заглянуть в ларец с завещанием достойного Сахля аль-Аттаби. И обнаружил в нем двойное дно…

    Тарик кивнул. Если его и разбирало нетерпение, он никак его не выказывал.

    — … и вот что нашел!

    И катиб выудил из-под столика скатанный в тонкую трубочку обрезок пергамента. И подал его нерегилю.

    Тот долго изучал пять строчек ашшаритской вязи и грубый чертеж под ними. В самом низу, там, где обрывок телячьей кожи завершался острым неровным кончиком, писавший потрудился нарисовать сигилу Дауда.

    Нерегиль медленно свернул обрывок обратно и поднял глаза на смотрителя. Тот с достоинством осведомился:

    — У сейида будут еще поручения к недостойному рабу?

    Самийа вынул из рукава клочок бумаги с нацарапанными восемью стихотворными бейтами.

    — Я хочу, чтобы ты переписал это — красиво, на хорошей бумаге, — запечатал моей печатью и отослал в Исбилью. Джариру Абд-аль-Азизу ибн Умейя.

    К Абд-аль-Азизу, эмиру Исбильи, перешло старшинство в роде Умейядов после гибели его брата. Голуби барида исправно доносили вести из отстоявшей на двадцать пять фарсахов «младшей столицы». Узнав о судьбе Абд-аль-Вахида и десятков других своих родичей, разъяренный эмир приказал привести из тюрьмы всех, кого схватили за сочувствие делу халифа Аммара, и собрать в большой трапезной зале своего дворца. Там несчастных накормили и напоили до отвала — а потом забили до смерти булавами. Поверх их окровавленных тел эмир велел настелить доски, а на доски положить лучшие ковры. На этот помост Абд-аль-Азиз сел пировать со своими приближенными, и веселье не смолкало в трапезной всю ночь. Вино лилось рекой, рабыни играли на лютнях. И если сначала сквозь звон посуды и веселый гомон еще можно было нет-нет, да и различить стон или слабый вскрик, то под утро живой ковер под досками перестал шевелиться окончательно. Говорили, что в тот день в зале аль-касра Исбильи погибли более ста двадцати человек — юношей, мужчин, стариков и детей. Женщин из харимов мятежников в тот день распродавали на рабском рынке. Еще говорили, что за красивой невольницей теперь нужно ехать в Исбилью: молоденькую девственницу там сейчас отдавали чуть ли не за десять динаров — стольким девушкам открыли лица и отвели на продажу.

    Старший катиб дворца Куртубы пробежал глазами адресованные эмиру Исбильи стихи:

    Ты глыбой ненависти стал, Стоишь — не сдвинуть: крепче скал. С тобой общаться — как на гору Карабкаться в плохую пору. Твой бог, когда тебя лепил, Не подсластил, не посолил. Я разгадать тебя пытался, Но, что ты, так и не дознался. Смех тратить на тебя — грешно, Воздать хвалу тебе — смешно. Посмотришь на тебя — о боже! Лицо с пометом птичьим схоже. И если ночь ты пережил, Пусть утром хлынет кровь из жил. А если очутился в море, Дай бог, чтоб утонул ты вскоре. [28]

    — У нас про такое говорят: начал за здравие, а закончил за упокой, — рассмеялся Башшар ибн Хазим. — От злости эмир Исбильи готов будет выскочить из кожи, не говоря уж об одежде.

    Тарик пожал плечами и отстегнул от золотого широкого браслета, скрывавшего запястье, свою личную печать. Крупный коралл в полпальца длиной обточили, придав ему форму фигурки сидящего ястреба. Распластанные когтистые лапы оранжево-красной птицы оставляли на бумаге оттиск в виде все того же ястребиного силуэта — буквы ашшаритской вязи сплетались на печати Тарика так же, как и на его знамени. Ястреб Халифа.

    Положив коралловую птичку на столик, самийа встал. Ибн Хазим с достоинством отдал земной поклон. Тарик продолжал молча смотреть на склоненную голову катиба в простой белой чалме.

    Катиб молчал. Наконец, нерегиль одобрительно усмехнулся и спросил:

    — Где твоя семья?

    Башшар замешкался с ответом.

    — Я что, тихо спрашиваю?

    Катиб понял, что сейчас удача может обернуться бедствием, и признался:

    — Я отослал моих домашних в Исбилью. У нас там усадьба, родственники…

    — Зря, — зловеще мурлыкнул нерегиль. — В Исбилье скоро станет очень… небезопасно, — и губы Тарика изогнулись в такой усмешке, что у Башшара от страха засосало под ложечкой.

    Катиб снова упал лицом на ковер.

    А нерегиль, все с той же обещающей бедствия улыбкой, продолжил:

    — Ты хорошо послужил мне, о Башшар. Поэтому напиши для твоих домашних охранную грамоту и запечатай ее моей печатью. И передай им, чтобы возвращались в Куртубу — и побыстрее… Нерегиль вышел, а ибн Хазим еще долго не решался поднять голову от черно-красных коверных узоров. А когда все-таки осмелился это сделать, то обнаружил, что прямо перед его носом на ковре лежит беленькое пушистое перышко. Рядом с ним, мягко кружась, опустилось еще одно.


    …— Подходите, подходите, правоверные, покупайте дыни, лучшие дыни из долины!

    — А вот кому лампы, миски, подсвечники, лучшая шамахинская медь, смотрите на узор — это настоящие бута! Посмотри, почтеннейший, вот бута идут по краю, посмотри, вот обычные бута, а вот на этом блюде гравировка, да, Лейла и Маджнун, ай, ай, да, Лейла и Маджнун, да помилует их Всевышний, и по краю идут разлучные бута, отдам недорого, за пятьдесят дирхемов я сам купил это сокровище в самой Шамахе!..

    Рынок орал тысячью голосов — площадь быстро отмыли, а люди позабыли о резне и ужасах еще быстрее. Уже через пару дней после того страшного утра на Большой базар закатили свои тележки феллахи и привели вереницы мулов купцы, пересидевшие все неприятности в караван-сараях.

    У стены аль-касра, среди нищих, дервишей и других усталых путешественников, сидели четверо феллахов — наглухо замотанная в серый нищенский хиджаб женщина и трое мужчин в такой же убогой тканине. Лица их закрывали повязанные от пыли и солнца грубые платки.

    Вряд ли бы кто обратил внимание на сельских оборванцев, ждавших, видно, пока их удачливый родственник распродаст свой сельдерей и лук дворцовым поварам. Да и кому бы пришло в голову удивиться, увидев, что к ним вдруг присоединился пятый нищеброд — в такой же серой замызганной джуббе и никогда не стираном платке на наверняка немытой голове.

    …— Твой человек — поистине кладезь премудрости, Зу-н-Нун, — усмехнулся Тарик, ибо пятым феллахом был, конечно же, он. — Он уже отыскал запись.

    Дервиш покосился на сумеречника — платок закрывал тому пол-лица, так что непонятно было, шутит он или говорит серьезно.

    — Отдай мне это, — Тамийа-химэ быстро выбросила руку в их сторону.

    Тарик нагнулся и безропотно протянул женщине обрывок пергамента. Из-под его сдвинувшегося оборванного рукава показался широкий гравированный браслет и остро сверкнул на солнце. Аураннка уткнулась в запись на клочке кожи.

    — Тамийа, ашшаритская женщина, умеющая читать, — это диво, достойное базарного балагана, — фыркнул Тарик. — Нам нужно уйти отсюда.

    — Нам пора, — согласилась хозяйка замка Сов и поднялась на ноги.

    Вслед за ней поднялись и остальные: четверо мужчин и невысокая худенькая женщина направились к ведущим в нижний город воротам.


    Над ущельем в виду Лива ар-Рамля их уже ждали. Пятерых дервишей легко было узнать по остроконечным колпакам из верблюжьей шерсти. Шестой человек щеголял в небесно-голубой чалме и шелковом, расшитом золотыми антилопами Умейядов синем халате. Тарик фыркнул:

    — О ибн Бадис! Ты как павлин среди куропаток. Тебе прислать еще одежд из твоих сундуков? Не то, смотри, мне придется их раздарить невольникам — парчовых халатов в твоих комнатах больше, чем смертный может сносить за всю свою недолгую жизнь!

    Халаф ибн Бадис, в недавнем прошлом придворный астролог Бени Умейя, с достоинством поклонился и ответил:

    — Я бежал из дворца в чем был, о князь Сумерек! Если бы недостойный раб надел любезные своему сердцу одежды суфия, его бы тут же схватила стража! А сейчас я вынужден носить этот халат из смирения — у здешних братьев не нашлось ни одной лишней хирки!

    По правде говоря, ибн Бадис лукавил. Во время бегства он сумел вывезти из дворца целых два тюка одежды и три ларца с золотом и камнями — а также любимого гуляма, подававшего ему по утрам полотенце, а по вечерам наливавшего вино в чашу. Нуштегин — так звали гуляма, — сейчас стоял у него за спиной, и по его зеленой узорной каба [29] из драгоценной ткани зинданчи сразу было видно, кто хранит ключи от сердца ибн Бадиса. Мальчику едва исполнилось двенадцать, и его лицо дышало свежестью и сияло красотой. Рассказывали, что однажды к ибн Бадису пришел старый Омар ибн Умейя, и Нуштегин, в ту пору еще совсем мальчик, подал главе Умейядов полотенце. Омар вытер руки, и, хотя он уже стали сухими, продолжал тереть их об полотенце, глядя на юного гуляма. Говорили, что Умейя предложил ибн Бадису две тысячи динаров за сей цветок цветков, но тот пал на колени и произнес такие стихи:

    — Подари меня любимому, от него не отвлеки, Без меня он зачахнет от гнетущей тоски. Сам Рахман ночных покровов не подъемлет поутру, Мы сердца связали наши, развязали все шнурки. [30]

    И Омар сжалился над чувствами Халафа и оставил ему Нуштегина.

    Меж тем, над склонами гор уже садилось солнце. Ущелье справа от дороги обрывалось крутыми скалами — внизу журчал между камнями мелкий и прозрачный Ваданас. Зажатая между двумя отвесными каменными стенами — казалось, что ущелье Саиф-аль-Малика воистину прорубили мечами ангелы Всевышнего — река мирно качала на перекатах темные спины форелей. Скалы с другой стороны головокружительного провала громоздились друг на друга и уходили в высоту. А слева от идущей по краю обрыва дороги горы отступали — там в полукруглом кольце каменистых осыпей лежала долина Лива ар-Рамля. Когда-то в ней ютился крохотный вилаят, но сейчас от него остались лишь руины, постепенно сливающиеся очертаниями с диким первозданным камнем этого пустынного места. В окружающих долину скалах чернели входы в пещеры: некоторые располагались у самой земли, а к некоторым пришлось бы карабкаться по иззубренным скальным тропкам.

    Сама же долина пользовалась плохой славой. Рассказывали, что с наступлением ночи в источенных непогодой скалах начинают слышаться жалобные голоса и стоны, и ветер тут, мол, вовсе ни при чем. Перепуганные путники свидетельствовали о скорбных возгласах и завываниях в совершенно тихие безветренные ночи. Пока в вилаяте еще жили люди — рыбаки и охотники, которые давали кров и ночлег идущим из Мерва и Фейсалы купцам, — так вот, раньше, когда селение Ливы еще было многолюдным, и с минарета крохотной мечети каждый день звал ашшаритов на молитву муаззин, голоса в скалах не бесчинствовали настолько открыто. Но в прошлом веке караванные тропы, ведущие из Хань через степь, заглохли окончательно, а мервские купцы предпочли возить товар через долины Насих и аль-Укаба у восточных склонов Биналуда. Тогда селение захирело, и жители Лива ар-Рамля разбежались кто куда. Так что теперь путники предпочитали миновать захваченную призраками долину как можно быстрее и при дневном свете.

    Однако пятерых дервишей и астролога, похоже, совершенно не беспокоила близость ночи. И если бы кто-то дал себе труд присмотреться к их восьмому товарищу — а тот сидел на камнях чуть в стороне от остальных — то быстро бы отыскал источник их храбрости. Восьмой человек лишь издали мог сойти за человека. Подойдя поближе, любой ашшарит притронулся бы к харранскому амулету — или пожалел, что не обладает таковым. Голова восьмого путника была непокрыта, длинные волосы он носил связанными в узел на затылке, а открытые любому взгляду уши незнакомца остренько торчали и шевелились, когда он задумывался или, напротив, улыбался. Глаза седьмого спутника ибн Бадиса еще оставались человеческими — их разрез не поменялся, да и очерк лица его оставался еще вполне ашшаритским. Оно было узким и худощавым, но скулы не казались такими высокими и вздернутыми, как на лицах самийа. Но вот глаза уже светились призрачным светом Сумерек, и улыбка узких бледноватых губ уже стала вполне кошачьей — обманчиво любезной, а на самом деле небезобидной и недоброй.

    Кассим аль-Джунайд — а это был, конечно же, он — неспешно встал, отбросил в сторону рукава простой белой джуббы и поклонился прибывшим.

    Книгяня Тамийа-химэ, двое ее спутников-сумеречников, Зу-н-Нун и Тарик приблизились и поклонились в ответ.

    Нерегиль сказал:

    — Приветствую тебя, Джунайд. Я благодарен твоей благородной супруге за то, что она призвала меня на помощь. Это была честь для меня.

    В его голосе не слышалось насмешки. Джунайд еще раз поклонился и так же серьезно отвечал:

    — Приветствую светлейшего князя Тарега Полдореа. Ты слишком добр ко мне, сейид, — это ты оказал мне честь, придя ко мне на выручку. Теперь же, когда ты нашел то, что так долго искала и не находила моя благородная супруга, мой долг благодарности стал безмерным.

    — Нет никакого долга, — покачал головой самийа. — Любой на моем месте поступил бы так же. Я искренне надеюсь, что теперь вы с благородной госпожой сможете жить, ничего не опасаясь и не тревожась… ни за кого.

    Тут он перевел взгляд на Тамийа-химэ. Пока мужчины обменивались церемонными приветствиями, она ушла в себя — к своей единственной подлинной заботе в эти бурные дни. Женщина положила руку на живот под широким полотняным поясом-платком, придерживавшим ее грубый хиджаб. Узкая ладонь с единственным перстнем с крупным рубином странно смотрелась на толстой некрашеной ткани. Оборванный грязный рукав маскарадного рубища сполз, обнажая кожаный с золотым тиснением наруч. Одной рукой Тамийа-химэ слушала шевеления у себя под сердцем, а другой придерживала спрятанные под широким балахоном ножны с тикка.

    Джунайд посмотрел на ее тонкие бледные пальцы, бережно обнимающие крохотную жизнь — настолько крохотную еще, что даже в облегающем платье Тамийа-химэ казалась бы, как и всегда, стройной, — и улыбнулся. Женщина подняла голову и встретила его взгляд. На губах тоже выступила улыбка — смущенная и благодарная.

    Меж тем старый дервиш громко сказал:

    — Нам пора, о почтеннейшие. Судя по чертежу, надгробие благороднейшей Амайа-химэ не так-то легко будет отыскать.

    Встрепенувшись, словно ото сна, Тамийа-химэ вскинула лицо и всмотрелась в уже затопленную синеватыми сумерками долину. На ее западном склоне темнела высокая скала с пятью длинными выступами на вершине — Ладонь Джинна, как называли ее местные жители. Она нависала над каменистым обрывистым спуском к развалинам домов Лива ар-Рамля. Между жидкими кустиками и огромными валунами в склоне чернелась расселина. Добытый из ларца с завещанием Сахля аль-Аттаби клочок пергамента говорил, что пленницу Факельной башни предали земле в этом проклятом Всевышним месте.


    …Вход в расселину перегораживали веками ссыпавшиеся сверху камни и наплывы весенних оползней — их довольно долго пришлось разгребать руками, помогая себе ножнами джамбий.

    Внутри все оказалось заплетено корнями свесившихся над провалом кустов — сумеречники рубили их взблескивающими в свете факелов мечами. В конце концов, их глазам открылся узкий каменный коридор, ведущий вглубь скалы. Пройдя между неровными каменными стенами, они оказались в низкой пещере, видимо, намытой в основании скалы весенними ручьями. Пол ее покрывали вековые отложения земли, веток и мелких камней, занесенных сюда паводком и дождями. Впрочем, последнюю сотню лет пещера явно оставалась сухой — стена земли и камней перед входом уже не пропускала сюда воду.

    Среди сучьев, песка и обломков они не сразу заметили холм земли у дальней стены пещеры.

    Судя по чертежу, именно там, в скальном основании каменной норы, вырубили надежную, в семь локтей глубиной, могилу для Амайа-химэ. Рабы трудились три месяца, долбя дно пещеры и постепенно углубляя могильную яму. Когда все было готово, тело сумеречницы опустили в узкую щель в камне, а сверху положили каменную плиту в пол-локтя толщиной. Рабов убили прямо в пещере: их подводили к плите и перерезали горло. Кровь текла на надгробие — Сахль хотел верить в то, что двадцать четыре человеческие жертвы сумеют хоть немного утишить гнев покойной. Все невольники были язычниками — их купили только для этой работы и сразу же отвезли в горы. Их никто не должен был хватиться. У восточной стены пещеры из красноватой рыхлой почвы еще торчали кости. Обвалившиеся комки земли обнажили оскаленную челюсть черепа, из провалов глазниц проросли какие-то белесые корни умирающего в темноте растения.

    Они долго очищали надгробие от вековых пластов грязи и сора. Наконец серый прямоугольник тяжелой каменной плиты полностью вышел наружу. Триста лет назад на нем выбили круг, а в кругу — пентакль Дауда. Сигила смотрела на пришедших поклониться могиле Амайа-химэ, как недремлющий страшный глаз.

    Зу-н-Нун молитвенно сложил руки перед грудью и сказал:

    — Сахль аль-Аттаби, да будет ему Судьей Всевышний, попросил благословить эту печать Рабийу из Газны. Ей сказали, что внук Али желает обезопасить гробницу от гул и кутрубов. Потом, узнав, что ее обманули, святая предприняла три паломничества в долину Муарраф в пустыне Али. Но даже перед смертью она молилась Всевышнему о прощении. Орден Халветийа хранит завещание святой: раз уж мне пришлось послужить неправедному делу, сказала Рабийа перед смертью, пусть мои последователи молятся за упокой души девы Сумерек. Если она ушла к своим предкам, молитвы ашшаритов послужат ей утешением. Если она предпочла остаться под печатью Дауда и ждать часа мести, молитвы суфиев помогут избавить край от страшного бедствия. Сигила должна оставаться нетронутой — иначе гнев покойной вырвется из-под надгробия подобно урагану и сметет праведных и виноватых. Мстительные духи мертвых не ищут виновных — они убивают всех, кого встретят на своем пути.

    — Сигила должна оставаться нетронутой, — прошелестел в ответ голос Тамийа-химэ. — О сестра, я молю тебя: если ты еще здесь — оставь свои замыслы и перейди на Ту Сторону. О сестра, молю тебя — перейди в Чертоги Мертвых и упокойся среди теней предков! О сестра, я буду молить богиню Ве Фуи о покрове для тебя, и я буду молить милосердную Ве Ниэн, чтобы она сжалилась над тобой — а ты бы сжалилась над нами, о Амайа-химэ, сестра моя по матери и по отцу!

    И все, стоявшие перед серым холодным камнем с печатью-глазом посередине, опустились на колени и вознесли молитвы — каждый тому богу, которому поклонялся в своем сердце.

    А затем старый дервиш сказал:

    — Отныне в этой долине образуется обитель ордена Халветийа. Я и пять моих товарищей станем первыми дервишами этой ханаки — и да помилует нас Всевышний. Он милостивый, прощающий…

    Но Тарик и Тамийа-химэ лишь переглянулись.

    Сигила Дауда продолжала смотреть с камня — недреманным, страшным, мертвым глазом.

    А если бы кто-то потрудился выглянуть из пещеры наружу, то увидел бы странное зрелище. В долину Лива ар-Рамля, медленно кружась в воздухе, падали белые перья. Одно за другим, медленно, как во сне. Полночный ветерок подхватывал их и разносил по камням, ветвям уцелевших деревьев и темнеющим входам в пещеры.

    -7-
    Мудрость Хаджаджа

    Последние дни — да что там, все десять дней с момента вступления в Куртубу, — были ознаменованы для Аммара крайне неприятными хлопотами.

    Шайтановы отродья во главе с Тариком истребили многих Умейядов — но не всех. А самое главное — они не тронули харимы мятежников! А нужно сказать, что до злосчастного дня налета в Куртубе вели спокойную жизнь женщины и дети как покойного Омара ибн Имрана, так и его старшего сына, Абд-аль-Вахида, — нынче также покойного стараниями мстительной сумеречной княгини.

    Еще нужно сказать, что аураннская шайка хоть и отвела душу в масджид, рубя направо и налево, находившихся там детей, как потом выяснилось, она пощадила. Кого-то сумеречники вытолкали из дома молитвы на площадь, кого-то пихнули к матерям и сестрам в женском зале. Женщин с детьми потом выгнали из масджид. Некоторых с радостными криками и слезами облегчения встретили на площади родственники — но таких было немного, и целая толпа осиротевших людей оказалась на пустынных улицах Куртубы. Жители города сидели по домам, задвинув все засовы и наглухо захлопнув ставни.

    Рассказывали, что несчастные одиночки так и затерялись в темнеющих вечерних переулках — говорили, что таких переловили торговцы из Басры, и больше их в городе никто не видел.

    Аммар с некоторым странным облегчением узнал, что женщины и дети из харима старого Омара ибн Имрана сумели бежать из города. Судя по всему, им удалось избежать засад вооруженных людей из Басры, потому что через неделю осведомители ибн Хальдуна донесли, что все четыре жены, пятеро наложниц, шесть дочерей, восемнадцать невольниц и четверо малолетних сыновей ибн Имрана объявились в Исбилье.

    Халифу, правда, хотелось поглядеть на Айшу бинт аль-Ханса: про эту дочку Омара ходило много слухов. Говорили, что ее мать, четвертая законная супруга главы Умейядов, родила, когда ей уж было давно за сорок. Старый Омар входил к ней лишь ради исполнения долга, но поди ж ты — аль-Ханса понесла и на склоне лет родила девочку волшебной красоты. Рассказывали также, что в Айше вновь явилась в мир кровь волшебной жены Сахля аль-Аттаби, кровь сумеречников: подрастая, девушка все хорошела и хорошела. Еще знающие люди говорили: вот уж где за фарсах видать чужую породу — Айша уродилась умной и с каждым годом становилась все смышленее и острее на язык. Ведьмина кровь, шептались те, кому не была дорога жизнь, ибо старший Умейя любил дочку без памяти и называл своей Жемчужинкой.

    Люди лишь пожимали плечами: не зря сказано в книгах наставлений — «дочери хорошо бы не иметь, а если уж она есть, то лучше ей быть замужем либо в могиле». Но старый Омар велел обучить Айшу не только правилам шарийа и намазу, но и — неслыханное дело! — чтению и письму, наставлял ее во владении оружием, разрешал надевать мужскую одежду и брал с собой на охоту. А самое главное, не спешил выдавать замуж! Айше уже исполнилось семнадцать, а к ней пока так никто и не посватался! Впрочем, шептались люди, кому нужна красивая до беспамятства, но строптивая и умная жена?

    Так что Аммара разбирало любопытство, но он решил, что всему свое время. Если девчонка не погибнет при штурме Исбильи, он еще сможет поговорить с ней из-за занавески и узнать, действительно ли она досконально разбирается в богословских тонкостях и даже в мудреных книгах философов Ханатты.

    Мысли об Айше были приятными — чего нельзя было сказать о других заботах.

    Так или иначе, но после всех бедствий и жестоких избиений, в аль-касре и в домах горожан укрывались еще сотни две умейядских женщин — и множество детей. Обоего пола. Ибн Хальдуну донесли, что около двух десятков мальчиков из мятежного рода — в возрасте от трех до двенадцати лет — выжили. Тех, кто был постарше, на третий день после въезда халифа в город казнили на базарной площади — вместе с отцами. В толпе вокруг помоста ахали и проливали слезы, но тут уж ничего нельзя было поделать: отцы ели гранат, а у детей на зубах оскомина.

    Теперь настало время решить судьбу харимов — и малолетних Умейя, еще живущих вместе с матерями на женской половине.

    На пятый день пребывания в Куртубе Исхак ибн Хальдун докладывал Аммару положение дел:

    — Мы ждем твоих указаний, о мой халиф. Некоторых детей уже продали работорговцам, но они еще в городе. За небольшую награду их передадут моим людям. Я думаю, что триста динаров за голову будет достаточно, чтобы мы получили всех Умейядов мужского пола старше трех лет отроду — я думаю, что нам даже продадут своих мальчишек или детей невольников, так что в конце концов их наберется даже больше, чем нужно. С женщинами проще — в город уже прибыли казенные свахи из соседних городов. Прикажешь действовать, о мой повелитель?..

    Халиф аш-Шарийа тяжело вздохнул и — тут уж ничего не поделаешь, судьба есть судьба, — кивнул:

    — Поступайте с семьями мятежников согласно законам и обычаям.

    Вазир сказал:

    — Я думаю, уже через несколько дней мы сумеем собрать всех, о мой халиф. Их придется вывезти ближе к Агмату — только там Ваданас разливается достаточно широко и становится глубоким…

    По законам и обычаям аш-Шарийа несовершеннолетних детей мятежников полагалось топить в реке. Спутанных жертв увязывали в мешок и клали в лодку, привязывали камни к щиколоткам, нагружали суденышко камнями, выводили на глубокое место — а потом палач искусно дергал за веревку, так что все лодки с приговоренными переворачивались, и те сразу шли на дно. Такая же казнь полагалась женщинам-ослушницам из харимов.

    Старый вазир замолчал и выжидающе посмотрел на своего халифа. Аммар вздохнул и сказал:

    — Рассказывают, что Хаджадж однажды шел по улице и вдруг поскользнулся. Оказалось, это была дынная корка. Хаджадж вынул джамбию и изрубил ее в куски. Когда люди спросили его: зачем он выставляет себя на посмешище и сражается с кожурой дыни? Но Хаджадж сказал: эта корка оскорбила меня — и она мой враг. Неужели я пощажу врага? И его спросили: если ты так суров с дыней, то что же делать с людьми, если они провинились перед тобой? И Хаджадж ответил: свободных не обижай, а если уж обидел — руби головы.

    Ибн Хальдун понимающе кивнул. И сказал:

    — Твоя мудрость велика, о мой повелитель. Воистину, невольниц всегда можно раздарить или продать. А свободные женщины не простят гибели своих детей и будут мстить. Твой отец, твой дед и твой прадед поступали таким же предусмотрительным образом. Единственно, прошу тебя, о мой повелитель, — наберись терпения. Собрать женщин будет труднее. С женщинами всегда труднее иметь дело! — тут Исхак рассмеялся.

    Аммар тоже усмехнулся. А потом посерьезнел и сурово сказал:

    — Даю тебе еще пять дней. Когда все завершится, скажи мне — я совершу дуа, прося об упокоении их душ.


    Дуад плохо помнил, что случилось тем утром в масджид — он сразу же закрыл лицо ладонями и уткнулся отцу в бок. Ему было уже семь лет, и такая трусость не красила Дуада ибн Фадля ибн Умейя — но когда под арками галерей зазвучали нечеловечески гулкие и пронзительные голоса, его сердце сжалось в комок и все члены тела оцепенели.

    Так он и лежал — скорчившись на полу, залепив лицо руками и прижав колени к груди. Когда все стихло, он открыл глаза — в них стояла темнота. В ужасе вскрикнув — неужели он умер и не заметил? — Дуад заколотил руками и сбросил с лица легкую черную ткань. Оказывается, отец накрыл его своим биштом.

    Фадль ибн Аббас ибн Умейяд лежал рядом — навзничь, раскинув руки. На груди отца, затянутой в охряную ткань-зинданчи, расплылось еще более яркое пятно. Но лицо казалось странно спокойным. Рядом лежали дядя и Зайят. Другого двоюродного брата, Бахра, Дуад не увидел. Возможно, потому, что в глазах все затуманилось от слез. Коленям стало мокро — утерев лицо рукавом, мальчик обнаружил, что сидит в луже крови. Справа кто-то пошевелился и отвалил тело старого Махтуба, повара. Показалась смуглая бритая голова, сверкнула золотая сережка в ухе — это был Афли, дядин невольник. И тут же раб охнул и упал ниц, прямо лицом в огромный окровавленный живот покойного повара. Дуад поднял глаза и в ужасе застыл: прямо перед ними, на крохотном пятачке между распростертыми телами стояло высокое существо в алой одежде. В окровавленной руке существо держало длинный изогнутый меч. Золотые глаза на небесной красоты лице против воли притягивали взгляд Дуада: мальчик не мог ни пошевелиться, ни даже вскрикнуть — горло перехватила судорога.

    Ангел смерти заговорил:

    — Я не должен был делать этого на твоих глазах — но у меня не было другого выхода. Если ты вырастешь и поймешь, что между мной и тобой есть дело мести, — приходи, я буду ждать. Мое имя — Ньярве но-Аймейа из Ауранна. А сейчас — иди. Теперь вы можете покинуть эти стены.

    С этими словами ангел вложил меч в ножны и улетучился. Дуад сглотнул и попытался упасть в обморок, но в его плечо вцепились чьи-то крепкие пальцы:

    — О мой юный господин, они открыли двери! Нам нужно бежать, пока нечисть не передумала!

    И Афли подхватил мальчика за локоть и, спотыкаясь и оскальзываясь подошвами своих кожаных туфель, поволок его к сияющему солнечным светом дверному проему.


    …— Вах, да это сокровище, а не отрок! Белокожий, стройный, свежий как персик! Смышленый! Из него выйдет прекрасный гулям!

    — Триста!

    — Да помилует тебя Всевышний! Четыреста, и ни дирхема меньше!

    Афли торговался отчаянно, хотя его разбирал страх: он выволок мальчишку из масджид и потащил не по Медной улице, а сразу свернул в переулки квартала Хаттайбы, но мало ли, их все равно могли выследить. Петляя и сворачивая, спускаясь по лесенкам и перебежками пересекая площади с колодцами и старыми вязами, он добрался до дома Саида ибн Джуди, торговца, через руки которого сам попал на сытное место в семью ибн Аббасов. На его счастье, тот оказался дома — а рядом с ним сидело еще четверо мужчин. Они носили самые простые суконные халаты и белые чалмы, но внимательный взгляд отмечал и тауширную работу на ножнах ханджаров, и золотую инкрустацию на рукоятях хорасанских шамширов. А когда они заговорили, оказалось, что выговор у них басрийский — и тут Афли серьезно задумался над своей судьбой. Если он сейчас не будет осторожен, его приберут в колодки на ту же повозку, что и лежащего рядом на ковре мальчишку.

    Меж тем, щенок очнулся и поднял головенку, пытаясь осмотреться. Это положило конец колебаниям Афли:

    — Триста пятьдесят и ни дирхемом меньше! Это же чистокровный Умейя, в нем течет кровь Благословенного!

    Однако один из басрийцев сказал:

    — Чтобы носить за господином скамеечку и… — тут все захихикали, — … вставать скамеечкой по его приказу, родовитость не нужна.

    — Я найду покупателя и на потомка Али, — усмехнулся его товарищ. — По рукам!

    …Дуад так устал за день, что не сразу понял, что Афли уже нет рядом. Над ним возникло чье-то чужое лицо — широкое, с окладистой курчавой бородой. Потом его отвели в комнату, где на вытертом до ниток дешевом ковре сидело еще несколько мальчишек. Некоторые были совсем голыми, на ком-то из всей одежды оставалась только рубашка.

    Дуад решил, что эти люди не знают, что он потерялся. Нужно попросить их отвести его в аль-каср, мама с сестренками уже наверняка там:

    — О господин! Мое имя — Дуад ибн…

    Сильная оплеуха припечатала его зубы к губам. Из носа и горящего рта потекло. Дуад застонал и залепил лицо рукавом. Человек с бородой оглядел его еще раз и вышел из комнаты, закрыв за собой рассохшуюся деревянную дверь.


    …— Смотрите, смотрите, почтеннейшие, вот подлинный цветок для внутренних покоев!

    Его вертели сильные цепкие пальцы, другие руки тянулись к его лицу и одежде. В комнате сидело много народу — в дорогих шелковых и парчовых халатах, с драгоценными камнями на чалмах. Один старик с длинной тонкой седой бородкой взял с блюда кусок халвы, поманил Дуада и сунул ему халву в рот. Мальчик послушно принял лакомство, а старик зачем-то задержал свои пальцы у него во рту — Дуаду пришлось облизнуть их губами, чтобы отодвинуться. Старик почему-то застонал, как от боли, а к Дуаду потянулись еще руки с кусками сладостей.

    — Разденьте его, — и те же жесткие сильные пальцы принялись быстро снимать с него рубашку.

    И тут где-то снаружи раздался грохот — видно, колотили в двери. Забряцало оружие, раздался топот кованых сапог. Люди в комнате вскочили с мест и закричали на других людей, в том числе на того мужчину с курчавой бородой, который бил Дуада.

    Ковер, занавешивавший вход в комнату, отлетел в сторону, и на пороге показались воины в снежно-белых кафтанах и серых бурутах поверх кольчуг. Их было много, и те, кто был в комнате, вложили в ножны свои кинжалы. Из-за спин воинов вышел человек в шелковом кафтане цвета голубиного крыла. На нем не было кольчуги, а у пояса висела прекрасная джамбия с рукоятью из рога носорога. Посмотрев на Дуада, этот человек сказал:

    — Именем повелителя верующих, я забираю этого мальчика.

    И бросил к ногам курчавобородого звякнувший кошелек:

    — Здесь триста динаров.

    — Это грабеж! Мальчишка стоит больше!

    И тут человек в голубином кафтане холодно улыбнулся:

    — Возможно, это и так. Но скажи мне, почтеннейший, как ты сможешь распорядиться деньгами, если тебя повесят на площади за укрывательство сына мятежника?

    В комнате повисла тишина, и курчавобородый лишь молча поклонился. Тогда человек с красивой джамбией сказал:

    — Я знаю — здесь еще двое из Бени Умейя.

    Из задней комнаты вывели голенького мальчика — ему было всего четыре года. Дуад утешал его, как мог, когда тот плакал и звал маму. Еще вывели высоченного Салиха. Салиху было аж одиннадцать, и на нем, как и на Дуаде, оставили одежду.

    Человек с джамбией кивнул, и Салиха тут же начали связывать. Впрочем, к Дуаду и Ахфашу — так звали малыша — тоже подошли два воина с веревками. Ахфаш заревел.

    — Я Дуад ибн Умейя! Куда вы нас ведете? — закричал Дуад, пытаясь вывернуться из рук воинов, скручивающих ему локти.

    Он бестолково дрыгался в чужих сильных руках и все оглядывался на Салиха — тот-то почему молчит и позволяет вязать себя, словно барана?

    Человек в голубином кафтане наклонился к нему, посмотрел в лицо и сказал:

    — Туда, где тебе будет лучше, чем в рабстве, о сын рода Умейя.

    Тут на голову Дуада надели плотный джутовый мешок, и больше он уже ничего не видел.


    …Повозку трясло на камнях. Дуад попытался пошевелить занемевшими пальцами — стянутые веревкой грудь, локти и запястья сводило болью при каждом вздохе, а дышать было тяжело. Рот ему забили тряпкой, да еще и стянули его же поясным платком, а сверху надели все тот же джутовый мешок. Щиколотки ему тоже спутали. На дне фургона рядом с ним, видимо, еще кто-то лежал — тоже на боку, потому что Дуад явно упирался носом в чью-то спину, а при толчках заваливался на кого-то постанывающего и тихо плачущего. Со всех сторон слышались шмыганья и тяжелое дыхание. Похоже, что в этой повозке их было много.

    Дуад слышал мерный перестук копыт и фырканье лошадей — фургон раскачивало и трясло на ухабах. Ехали быстро. Откуда-то справа доносился звук текущей воды. Слышались чьи-то голоса:

    — Быстрее!.. Быстрее!.. Не успеете до рассвета к устью — придется караулить эту ораву еще целый день!

    Дуад похолодел: он все надеялся, что сторожившие и приносившие им в подвал еду воины молчат и отводят глаза из-за чего-то другого. Теперь он понял — их везут к плавням Ваданаса, туда, где он впадает в озеро Джейхан. И у мальчика больше не оставалось никаких сомнений, зачем их туда везут. Дуад в отчаянии начал рваться в путах — совершенно бесплодно, впрочем.

    …Топот идущих галопом коней слышался совсем ясно. Не одна лошадь — несколько, копыта дробно молотили в камни дороги. Топот поравнялся с их фургоном и Дуад про себя взмолился: «О Всевышний! Пошли нам помощь! Пусть эти всадники спасут нас! Пожалуйста, вы, те, кто едет мимо! Пожалуйста, спасите меня! Спасите нас! Спа-сии-и-те!!» По лицу у него давно текли слезы, мешок под щекой весь промок. Конечно, никто их не спасет. Глупость какая…

    Топот прекратился.

    Лошадь, которую явно осаживали удилами, заржала и замолотила копытами.

    Фургон остановился следом, заржали кони, повозку тряхнуло. Кругом заорали и забегали:

    — Эй! Эй! Что такое? Чего встали? Эй, а вы что тут делаете?!

    Лошадь топталась совсем рядом с фургоном, звенело оружие:

    — А ну проезжай! Пошел прочь, я сказал, грязный деревенщина! Проезжай, я ска…

    Человек снаружи не успел договорить — что-то коротко свистнуло. И человек захрипел. Дуаду уже приходилось слышать такой хрип. Так выходит воздух из рассеченного горла.

    — Бросай оружие! Шайтан!..

    И тут Дуад похолодел. Потому что снаружи раздался голос, который он слышал раньше. В масджид. Нечеловеческий, звенящий бронзой голос:

    — Кто вы такие? Куда вы направляетесь и что в этих фургонах?

    — Сейид… — кто-то потрясенно выдавил из себя.

    — Я что, тихо спрашиваю?

    Еще перестук копыт и звон металла. Голос, подгонявший возниц к устью, теперь звучал почтительно… и испуганно:

    — Мы выполняем приказ повелителя верующих, о сейид…

    — Открывайте.

    — Но сейид…

    Этот звук Дуад тоже знал. Его издавал длинный гибкий клинок, когда отец встряхивал его после чистки.

    — Открывай полог.

    Полотнище у него в головах хлопнуло. Даже сквозь плотное джутовое плетение мешка Дуад почувствовал над собой свет факела.

    Он успел только ахнуть про себя, когда над ним что-то несколько раз свистнуло, невесомо толкаясь в тело там, где его стягивали веревки. Мешок сдернули с головы. Ослепленный огнем факела, Дуад перевернулся на живот и, щурясь слезящимися глазами, попытался разглядеть стоявшее над ним существо.

    — Это то, что я думаю?

    Голос прозвучал, как шипение кобры, и Дуад упал на свое лицо.

    — Сейид, это приказ хали…

    Свистнуло. Когда по затылку потекло что-то горячее, Дуад всхлипнул сквозь стягивавшую ему рот повязку и потерял сознание.


    Аммара весь этот вечер мутило так, что он даже отказался от ужина. Сердце оттягивалось куда-то в низ живота, а в образовавшейся на его законном месте муторной пустоте шевелилось что-то скользкое и склизкое. Халиф аш-Шарийа мог утешаться лишь тем, что к утру все, что так его тяготило, станет прошлым — а о прошлом не стоит жалеть, все равно ничего не изменишь.

    С балкона на втором этаже башни он смотрел на дворики разоренного харима. В течение двух последних дней там стоял такой крик и плач, что в аль-касре никто не мог толком ни есть, ни спать. Сейчас в темноте вечера слышался лишь плеск фонтанов и шебуршание голубей и воробьев в кипарисах и пальмах. В воде прудов отражался свет факелов и ламп — впрочем, пять окруженных галереями двориков женской половины оставались погруженными во тьму. Разве что изредка можно было заметить плывущий по воде огонек свечи. Теперь там было тихо.

    …Сначала в харим наведались смотрители в сопровождении солдат. Переполох и крик поднялись такие, что, казалось, рухнет купол дворцовой масджид. Рассказывали, что когда два века тому назад аль-каср Куртубы заняли войска мятежника Зухайра ибн Аби Сульма, даже они не посмели взломать двери на женскую половину. Когда женщины поняли, зачем пришли солдаты, крик сменился горестными стонами, мольбами о пощаде и плачем. Аммар про себя вознес благодарность Всевышнему за то, что Умейяды, судя по всему, предпочитали не жениться на родовитых ашшаритках, а брать себе на ложе невольниц. Воины увели в подвалы городской тюрьмы лишь двенадцать женщин — трех вдов Абд-аль-Вахида, да еще овдовевших после недавних казней супруг двоих его младших братьев, троих сыновей и четверых племянников. Впрочем, их так или иначе пришлось бы схватить: молодые матери с джамбиями бросались на воинов халифа, пытаясь защитить сыновей. Мальчиков — а их набралось много, гораздо больше, чем насчитал ибн Хальдун, целых пятнадцать душ, — повели в тюрьму вслед за женщинами.

    Еще пятерых жен Бени Умейя людям ибн Хальдуна выдали горожане — причем выдали вместе с детьми. Несчастные пытались найти убежище у купцов, которым их мужья в свое время ссужали деньги, — а те, прослышав о награде за поимку жен мятежников и их детей мужского пола, связали тех шнурками от их же шальвар и привели в лавки городскую стражу. Когда печальную вереницу стонущих женщин и рыдающих детей гнали к дверям тюрьмы, весь город утирал слезы. Тайной страже показали еще на четверых мальчишек, прятавшихся в домах вольноотпущенников Бени Умейя — те тщетно надеялись выдать их за своих детей. Люди, собравшиеся посмотреть на юных пленников, цокали языками и показывали пальцами, одобрительно кивая: да разве можно перепутать таких красивых знатных отроков с потомством какого-то презренного простолюдина?

    А затем в харим наведались свахи в красных одеждах. Всех невольниц приказано было отвести на продажу, а наложниц взять из дворца и выдать замуж на окраины и в джунгарские степи.

    Женщинам не разрешили взять с собой дочерей. Тех, кто уже пришел в брачный возраст, осматривали и ощупывали свахи, а остальные были слишком малы для дальней дороги, да и вовсе не нужны новым мужьям их матерей. Стон и крик стоял ужасающий: женщины рыдали, обнимаясь и прощаясь на веки вечные, плакали дети, заходились в крике младенцы. Когда свахи и их вооруженные гулямы закончили распихивать по паланкинам несчастных девушек, а смотрители харима передали стонущих невольниц торговцам, на дворец опустились сумерки. На женской половине остались лишь кормилицы с младенцами, рабыни-прислужницы и совсем маленькие девочки, которым еще не закрыли лица.

    Аммар стоял на балконе и думал, что правильно поступил, не оставив при себе ни одной женщины из этих погруженных в скорбное оцепенение пяти дворов. Он бы не смог притронуться к невольнице, зная, что ее прежнего господина он приказал три дня назад обезглавить на площади, подруг отвести на рабский рынок, а детей утопить или продать в чей-то харим.

    Когда сегодня в полдень из ворот тюрьмы, грохоча, выехало пять фургонов с наглухо закрытыми пологами, люди старались отводить глаза и не смотреть, как проезжают страшные повозки. Из некоторых можно было услышать тихий плач и стоны, но редкие прохожие, которые, несмотря на полуденный зной, все же попадались на улицах, отворачивались и старались всем видом показать, что заняты своими делами.

    …Под балконом колыхались на ночном ветерке резные ветви финиковой пальмы. Аммар глубоко вздохнул. Ему еще ни разу так страстно не хотелось увидеть утро — утром весь этот кошмар кончится.

    Тут за дверями в его комнаты раздался грохот и крики. И голос Хисана:

    — Куда?! Куда ты ломишься, о бедствие из бедствий?! — и его же заполошное: — Господин! Господин! Тут самийа!..

    Оборвавшийся голос и новый грохот известил Аммара о том, что его доверенный невольник, скорее всего, укатился вниз по лестнице башни, грохоча боками как пустой кувшин.

    Вздохнув — испортить сегодняшний вечер не мог даже Тарик, хуже на душе все равно уже не будет, — Аммар прошел сквозь полотнища занавесей обратно в комнату. Через мгновение в нее влетел разъяренный самийа. Запнувшись в середине комнаты о столик для письма, нерегиль поддал по нему ногой и злобно заорал, потрясая кулаками.

    Примерно этого Аммар и ожидал. Сначала нерегиля мучил его странный магический недуг. Потом три дня Тарик просидел затворником у себя в комнатах — видно, горюя по замученной аураннке. А сегодня с утра забежал к старшему катибу — кстати, как раз занятому составлением списков приговоренных к смерти, — о чем-то с ним переговорил и исчез из города неизвестно куда.

    Теперь сумеречник, видно, обнаружил, чем занимались все эти дни Аммар со своим вазиром — и решил проявить свою чистоплюйскую натуру.

    — Как ты мог?! — Тарик метался по комнате, подобно самуму, сбрасывая на пол все, что попадалось под руку.

    Устало вздохнув, Аммар шлепнулся на гору бордовых с золотом подушек, наваленных у балконного входа.

    — У нас такие законы. И хватит орать, и без тебя тошно.

    — Зако-оны?!..

    Тарик задохнулся от нового приступа гнева, по-кошачьи зачихав и закашляв. Аммар стал терпеливо объяснять своему сумасшедшему командующему:

    — Когда Бени Умейя поднимали этот мятеж, они знали, на что шли. По законам и обычаям аш-Шарийа поднявший мятеж род полагается истребить. Я же тебе говорил еще тогда, в Мерве, — их очень много! А раньше вообще перебили бы всех — и младенцев, и девочек, и наложниц с рабынями. Так поступили с родом Аби Сульма два века назад. Мой дед смягчил закон. Чего тебе еще надо?

    Нерегиль от тирады Аммара просто ошалел. Он смотрел на своего повелителя молча, уже даже не чихая. Потом открыл и закрыл рот, глубоко вздохнул, подошел к Аммару и твердо сказал:

    — Значит так. Если ты хочешь исполнять такие законы, учти — подавлять мятежи ты будешь без меня. Я с детьми и женщинами не воюю.

    — Да ты что?.. — Аммар вложил в этот вопрос всю свою злость и жажду мести — самийа порядком измучил его и заслуживал хорошей трепки.

    Тарик нахмурился:

    — Если ты о том первом походе — это была ошибка. Я ее совершил — я за нее отвечу.

    — А в масджид ты что делал со своими дружками? — прошипел Аммар.

    В ответ нерегиль натурально взорвался и затопал ногами:

    — Спроси кого хочешь — мы выпустили оттуда всех безоружных, не то что женщин и детей!! Мы не воюем с женщинами и детьми, ты понял или нет?!

    — В любом случае, уже поздно что-либо предпринимать, — устало вздохнул Аммар. — Скоро рассвет.

    И тут нерегиль фыркнул:

    — Ну вот уж нет!

    — Что нет?! — гаркнул Аммар.

    На лестнице раздался топот множества ног:

    — О мой повелитель!

    В комнаты влетел Хасан ибн Ахмад — в халате поверх ночной рубахи, зато при мече и щите.

    — Так вот ты где! — заорал командующий Правой гвардией, завидев застывшего на фоне светлеющих балконных занавесей нерегиля.

    Тот уже сбросил свой длинный пыльный плащ и придерживал его одной рукой — серая ткань свернулась у ног. Ладонь второй руки лежала на рукояти меча.

    — Стоять, — страшным тихим голосом приказал Аммар Тарику.

    Это он уже видел: плащом, как крылом, противнику по лицу — а потом страшный удар через всю грудь. И добавил:

    — Чего тебе, о Хасан? Еще и ты пришел сюда орать — что ж вам всем неймется-то…

    — О мой халиф, — командующий Правой гвардией разложил меч и щит по разные стороны от себя и уперся лбом в ковер.

    — Ну? — теряя терпение, рявкнул Аммар.

    — Он убил двух моих людей и вернул всех в Куртубу!

    — Что?.. — Аммар перевел взгляд на нагло улыбающегося нерегиля. — Хасан, оставь нас. Я сказал, оставь нас!!!..

    Когда командующий Правой гвардией исчез из комнаты, халиф поднялся и встал с Тариком лицом к лицу:

    — Ты вернул приговоренных к казни преступников обратно в город?

    — С каких это пор у тебя в преступниках ходят трехлетние дети и их матери?

    — Ты нарушил мой приказ!

    И тут Тарик прищурился и тихо, но очень внятно проговорил:

    — Аммар, ты забываешь одну очень важную вещь. Я служу не тебе. Я служу престолу аш-Шарийа. Это разные вещи.

    — С каких это пор неисполнение законов халифата и отказ подчиняться своему повелителю называются служением Престолу?!

    Тарик вдруг очень устало вздохнул и сказал:

    — Ты много раз баран, Аммар, — когда у нерегиля что-то не ладилось, он начинал говорить на ашшари с ошибками. — Очень много раз баран. К тому же слепой баран. Ты не видишь, что над тобой висит. Может, я и язычник, как ты говоришь, но я точно знаю: пролитие невинной крови не прибавляет ни удачи, ни лет жизни. А у тебя, между прочим, нет ни жены, ни детей. Если ты не жалеешь себя, пожалей хотя бы свою страну — заведи наследника.

    — Да как ты смеешь… — только и смог выдавить из себя Аммар.

    — Делай все, что хочешь, идиот, — с сердцем выдохнул нерегиль и сдернул с запястья широкий золотой браслет. — Когда тебя, беглеца отовсюду, прибьют твои же дружки и будут хоронить посреди развалин, им может пригодиться это, чтобы дать могильщикам, — н-на!

    И швырнул золото Аммару под ноги.

    Тот посмотрел-посмотрел, плюнул и сел обратно на подушки.

    — Ну и шайтан с тобой, — устало выговорил он наконец. — По правде говоря, я рад, что ты не дал их убить.

    Аммар кинул Тарику одну из майасир. Тот поймал ее и сел напротив. Помолчав, халиф заметил:

    — А вот каидов ты посек зря. Они всего лишь выполняли приказ.

    — Я прошу прощения, — сказал нерегиль и поклонился, коснувшись лбом ковра.

    Халиф довольно долго смотрел на его затылок.

    — Баран, главно дело, — припомнив оскорбление, Аммар надулся.

    Самийа покорно лежал на ковре мордой вниз. Халиф махнул рукавом:

    — Тьфу на тебя. Поднимись.

    Потерев глаза, Аммар поинтересовался:

    — Кстати. Какого шайтана тебя понесло в ущелья Ваданаса? По той дороге давно уже никто не ездит. Где тебя носило с самого утра, собаку неверную, страшную и пятнистую?

    Тарик помолчал, почесал за ухом и ответил:

    — Да вот же ж…

    Аммар посмотрел нерегилю в лицо — оно кривилось от еле сдерживаемого смеха.

    — Ну?..

    — Да у нас про таких, как я, говорят: бешеной собаке семь фарсахов не крюк.

    Тарик фыркнул — и покатился со смеху. Аммар посмотрел-посмотрел и захохотал следом.


    А когда в городе отгремели празднества — Бени Умейя благословляли милосердие халифа и благодарили за помилование — в Куртубу пришли вести из Альмерийа.

    Когда до города над долиной Руди-зара дошли новости из Куртубы — рассказывали, что на Базарной площади в страшное утро налета мулы и ослы ходили по колена в крови, а трупов вывезли столько, что за Розовым холмом пришлось разбить новое кладбище, — так вот, когда в Альмерийа узнали, как гордая Куртуба поплатилась за неподчинение, город тут же сдался войскам халифа. Альмерийа управлялась городским советом, и все двадцать семь его членов, уважаемые купцы и люди самых знатных родов, пришли в масджид и поклялись именем Всевышнего в верности повелителю верующих. Военачальник Мубарак аль-Валид принял их присягу, взыскал большой выкуп золотом и рабами, оставил в городе наместником своего племянника, молодого Ибрахима ибн Сафара, — и тридцать копий гарнизона. И отвел от Альмерийа войска — ему теперь надлежало спешить на соединение с воинами халифа, стоявшими у стен Куртубы.

    По дороге аль-Валид взял после двухдневной осады Хаварнак — его замок служил ключом ко всему плоскогорью Зуль-Кар. Воины недовольно роптали — ашшаритские наставления по военному искусству советовали обходить такие укрепления стороной и воздерживаться от штурма. Однако отважный парсидский полководец пообещал солдатам четыре пятых добычи — как во время джихада — и войска ринулись на приступ. Когда ворота первого двора пали под ударами камней из катапульты, защитники Хаварнака запросили милости — и военачальник халифа явил ее, разрешив всем укрывавшимся за стенами людям выйти из замка. Без имущества — оно отходило его храбрым солдатам. Гарнизон, всех оставшихся в живых тридцать шесть человек, аль-Валид повесил на воротах замка — в назидание прочим мятежникам.

    Неприступный хисн Бенисалема выслал гонца с ключами от цитадели, едва заметив пыль над войском халифа, — в городе никому не хотелось повиснуть на воротах на радость стервятникам.

    Сметая маленькие башни-аталайи и небольшие укрепления селений, жители которых пытались укрыться за глинобитными стенами, аль-Валид подошел к стенам славного своим вином Кутраббуля. Алькассаба города продержалась пять дней. Жители защищались отчаянно, бросая в штурмующих стены воинов горшки с зубьянским огнем и выливая на них котлы с кипящей смолой и маслом. Утром шестого дня мастера аль-Валида закончили рыть подкоп под южной, самой низкой стеной крепости. Когда заложенные туда бочки с ханьским порошком взорвались, в стене образовалась широкая брешь. Часть защитников и жителей успела укрыться в цитадели: ее знаменитые многоугольные башни карабкались на склон скалистого холма. Маленькие окошки в слитных прямоугольниках башен — как громадной широкой нижней, так и двух спаренных верхних, более стройных и высоких, — надменно взирали на халифскую гвардию.

    К утру седьмого дня осады лазутчики аль-Валида подкупили старейшин виноделов, нашедших укрытие в замке, — и те открыли и нижние, и верхние ворота цитадели. Захватив город, военачальник халифа принял мудрое решение: тот, кто предал один раз, предаст и другой — и приказал обезглавить всех восьмерых изменников на верхней стене алькассабы — у всех на виду. Перевешав оставшихся в живых воинов гарнизона, аль-Валид похвалил жителей за храбрость и двинулся уже прямиком к Куртубе.

    И надо же было такому случиться, что в одном дневном переходе от столицы Бени Умейя его застигла страшная весть: Альмерийя взбунтовалась. Жители города предательски, ночью, напали на воинов гарнизона, всех перебили, а племянника аль-Валида, юного Ибрахима, взяли живым, долго возили по городу задом наперед на паршивом осле, а потом вывели за стены и там посадили на кол. Пока несчастный юноша умирал, глашатаи в течение двух дней громко оглашали желание городского совета насадить на такой же кол дядюшку Ибрахима ибн Сафара — а рядом с ним неверного сумеречного пса, которого спустил на верующих Аммар ибн Амир. Тарику обещали кол повыше и потолще.

    Мубарак аль-Валид разбил лагерь в долине Хазра и послал в Куртубу голубя, прося дальнейших распоряжений.

    Халиф прислал ему ответ незамедлительно: свернуть лагерь и идти к Куртубе, чтобы соединиться с Аммаром и идти на Исбилью. Подавлением мятежа в Альмерийа займется Тарик. Повелитель верующих передавал Мубараку слова сочувствия и соболезнования и уверял его, что нерегиль сумеет достойно отомстить за гибель юного Ибрахима ибн Сафара. Воины аль-Валида еще вьючили колья для частокола на верблюдов, когда по дороге на юг мимо них на рысях прошел корпус ханаттани — Ястреб выпустил когти и, свистя крыльями, летел к добыче.

    -8-
    Волшебная лань Бени Умейя

    аль-каср Исбильи, две недели спустя


    В Девичьем дворике от зноя не спасал ни длинный пруд, ни тень под знаменитыми альмохадскими арками, опадавшими ромбами наискось развернутой шахматной доски. Желтоватый песчаник этой затейливой геометрии оттенял изразцовый пояс, идущий понизу беленых стен галереи. Рассаженные вдоль пруда лимонные деревца не колыхало ни малейшее дуновение. Прозрачный белый газ занавеси, натянутой между колоннами, висел неподвижно.

    Айша протянула руку в сторону — смуглая лапка, звенящая золотыми браслетами, быстро подала ей платок. Девчонка-невольница довольно скалилась, прислушиваясь к гомону в комнате. За двойной подковой окна во внутренние покои стояла прохладная тень. Тоненькая колонна черного мрамора поддерживала сахарную резьбу арок, а собравшиеся за окном девушки казались невесомыми камышинками в своих зеленых и золотистых шелках.

    Гомонили не без повода: сегодня ночью Абд-аль-Азиз ибн Омар, эмир Исбильи, наконец-то вошел к Лейла — и та, измученная, но счастливая, лежала на подушках, ожидая, когда ее позовут к придворному лекарю. Старшая смотрительница приказала умастить ей соски возбуждающим средством, и бедняжка натерпелась: Абд-аль-Азиз сломал печать девственности Лейла и штурмовал ее узкие ворота, несмотря на стоны, мольбы о пощаде и плач, раз за разом до самого утра. Но невольница была в долгу перед старой Хадиджей: губы ее распухли, а щеки были искусаны, зато господин даже не отпустил ее переодеться после первого натиска.

    По обычаю эмир, насладившись девушкой в первый раз, должен был приказать увести ее из спальни и вернуть в новом одеянии и с пояском на талии. Эту тонкую золотую цепочку в аш-Шарийа называли «удилами Бени Умейя» — девушки при упоминании о знаменитой опояске краснели и закрывались платками, а мужчины довольно хмыкали и поглаживали бороды. Однако охваченному страстным порывом Абд-аль-Азизу было не до утонченных правил харима. Он повалил Лейла на подушки, и его зебб не давал покоя ни ей, ни ее бедрам до самого рассвета. Теперь юная невольница жаловалась подругам и на размеры страшного орудия, и на боль в ногах, которые ей так безжалостно развели и не давали столько времени сомкнуть — но жаловалась притворно, с истомой в голосе и в потягивающемся теле.

    Айша усмехнулась: из комнаты выскользнули Мейа и Унейза. Обеих купили чуть менее года назад, и все это время невольницы ненавидели друг друга, соперничая за право доставить господину удовольствие. Теперь же они объединились перед лицом новой противницы. Шелестя тонким шелком шальвар и подолов, они прокрались к проему «смотрильни» за спиной Айши. Звенели колокольчики на ножных браслетах, слышался возбужденный шепот:

    — О змея… Мы еще увидим, зачем вызвали лекаря! Посмотрим, что он сделает с ее фарджем, когда разложит на верхнем этаже Охотничьего двора…

    Старый Зухайд аль-Хаттан осматривал женщин харима в галерее, служивший границей между мужской и женской половиной дворца, — ее еще называли Золотым коридором. Под его резными раззолоченными потолками смотрители водили присмотренных невольниц и наложниц в покои господина. И там же, в гораздо более скромно убранных комнатах, их принимал старый лекарь. Ширму ставили как раз над пупком женщины, а верхнюю часть тела на всякий случай закрывали широким шелковым одеялом с круглой дыркой посередине. В нее лекарь просовывал руку, чтобы пощупать пульс — ну или другую часть тела женщины, смотря кто на что жаловался. А ниже ширмы — меж бедер женщин — Зухайд мог полноправно распоряжаться по праву главного медика харима.

    Завистницы надеялись, что Лейлу приготовят для дальних походов — в городе ходили слухи, что эмир может выступить с войском со дня на день — и пережмут ей детородные протоки. Но скорее всего, с насмешкой подумала Айша, угодившую Абд-аль-Азизу невольницу взнуздают тем самым пояском и закроют ей «бутон стыдливости». В лепестки цветка женщины вставляли тонкие золотые колечки, между которыми продевали цепочку, запиравшуюся на крохотный висячий замок. Запрут фардж на ключ, как предпочитала выражаться матушка Айши, — она могла говорить без обиняков, ибо Омар ибн Имран дарил ее своим особым расположением больше шести лет, и все шесть лет аль-Ханса не могла выманить у мужа ключ от «замка счастья» ни под каким видом. Когда Омар в конце концов стал навещать ее реже, лекари освободили ее от почетной обузы — и аль-Ханса с облегчением смогла прибегнуть к услугам чернокожих массажистов в дворцовом хаммаме. В отличие от супруга, рабы-зинджи делали что и как приказывала женщина, а евнухи, которым сохранили зеббы, но удалили яички, оказывались воистину неутомимы. Единственно, жаловалась Айше мать, мужчина, которого лишили возможности иметь потомство, становится капризен и мелочен — любовников приходилось всячески ублажать драгоценными подарками и молоденькими рабынями.

    Для супруги Омара ибн Имрана подобные забавы были вполне безопасны. Она оставалась в хариме полновластной хозяйкой, так что и строптивый евнух, и случайная доносчица могли рассчитывать лишь на место в лодке с камнями, плывущей к самому глубокому месту Ваданаса. Впрочем, мужчины предпочитали смотреть на забавы скучающих женщин сквозь пальцы — в особенности летом. Летом, от одуряющего зноя, приправленного обильной специями пищей с дворцовых кухонь, жены и невольницы не находили себе места в тесных дворцовых двориках. По ночам из спален рабынь все чаще можно было слышать стоны наслаждения — девушки ласкали друг друга или платили за это черным евнухам с вечно готовыми к бою зеббами. Кто-то даже умудрялся подкупать смотрителей и водить в сады любовников. Время от времени в харим врывались мрачные бостанджи и выволакивали за волосы провинившихся невольниц. Их тащили к калитке в дальней стене сада, связывали, сажали в мешки и на верблюдах везли к реке и ждущим там лодкам. После очередной казни ночи в хариме становились тихими и спокойными. А потом страх смывало волной жаркого безделья и удушающей скуки, и женщины снова кидались в приключения, как в речной омут.

    В зеленой воде пруда лениво плавали откормленные синие и красные рыбины. Мейа и Унейза закончили шептаться в нише мирадора. Айша снова отерла пот со лба — похоже, еще до обеда придется сменить и платье, и рубашку.

    Она снова прислушалась, пытаясь уловить хоть какие-нибудь звуки со стороны Посольского зала. Судьба-насмешница расположила сердце мужской половины прямо за стеной харима, в котором теперь была накрепко заперта девушка. Впрочем, из зала Послов сейчас должна была вернуться ее мать — аль-Хансу из уважения к возрасту и уму допускали на верхние галереи. Там, над знаменитыми тремя подковами арок, в сплошь покрытой узорами сине-золотой резьбой стене, под слепящим глаза сетчатым куполом позолоченного дерева располагались три забранных золотыми решетками окошка — для женщин, которым разрешали слушать совещания сановников. Мать Айши являлась на эти собрания вместе с Зубейдой, старшей женой покойного Омара, Фатимой, третьей — и единственной умной, как мрачно шутила аль-Ханса, — женой эмира Абд-аль-Азиза, и Сулеймой, его любимой наложницей.

    Вот уж кого нужно опасаться дурочке-Лейле, вдруг подумалось Айше, — и горечь снова разлилась во рту желчью, от вкуса которой не помогали ни рахат-лукум, ни шекинская халва. «Семнадцатилетней девчонке нечего делать в диване, даже за окном галереи», отрезал брат в ответ на ее просьбу. «Пора тебе подыскать мужа, отец избаловал тебя, Айша».

    Вот уж спасибо, злилась про себя девушка, кусая вышитый левкоями край платочка. Чтобы меня каждую ночь водили к нему в спальню четыре хихикающие рабыни, а он бы елозил у меня меж бедер, постанывая и слюнявя мне ухо. А потом, дергая толстым задом, изливал семя, отворачивался и с храпом засыпал. Ну или ставил меня колени и на локти и входил сзади, молотя зеббом и дергая обеими руками за проклятый пояс — «крепче держи поводья!», так напутствовали мужчин Бени Умейя, провожая в спальню к наложнице. А потом, думала Айша, он бы пожаловал меня золотым замком между ног — чтобы с удовлетворением просовывать палец и нащупывать «ключи от рая» под шальварами после каждой отлучки. Вот счастье женщины Бени Умейя! Недаром ибн Хазм в своем трактате «Опровержение опровержений» писал: «Женщины аш-Шарийа пребывают в плачевном состоянии, и мы сами довели их до этого. Мы заперли их в харимах и ограничили их разум и души делами рождения детей и их вскармливания. Вот почему теперь они представляют собой жалкое зрелище — ущербные разумом, не способные толком выражать свои мысли, они даже не смогут сами себя прокормить, если лишатся господина. И в этом причина запустения и нищеты наших земель, ибо число женщин вдвое превышает в них число мужчин, и эти женщины не приспособлены ни к какому полезному ремеслу». Впрочем, братец, светлейший эмир Исбильи Абд-аль-Азиз, не знал, кто такой ибн Хазм.

    За спиной раздались тяжелые шаги и шелест семи слоев шелка. Со вздохом аль-Ханса опустилась на подушки — на шестом десятке ее стал мучить ревматизм. И принялась разматывать парадный хиджаб. Рабыни кинулись к ней на помощь — откалывать бриллиантовые заколки под подбородком и надо лбом, развязывать шелковые шнуры у талии и под грудью. Аль-Ханса сердито их оттолкнула и, звеня браслетами, похлопала в ладоши — убирайтесь, мол.

    Девушки в испуге шарахнулись аж на два шага и забились за колонну, у которой только что сплетничали и строили козни завистливые невольницы.

    — Город окружен, — тихо сказала аль-Ханса дочери.

    — Дорога на Гарнату перекрыта? — быстро спросила Айша.

    — Увы, да, — мать мрачно кивнула головой.

    Нахмурившись, аль-Ханса вынула длинные шпильки и позволила длинным, еще тяжелым косам упасть на плечи и на спину. В последние месяцы в матушкиных волосах прибавилось седины, с горечью подумала Айша.

    Кто бы мог подумать: вот так, на склоне лет, лишиться всего — супруга, дома, власти, родичей, даже самой безопасности и мира над головой. Она, Айша, еще молода — но каково ее матери?

    Аль-Ханса вынесла страшную неделю бегства из Куртубы безропотно, хотя им пришлось раздать погонщикам и бедуинам почти все драгоценности. Женщины не останавливались отдохнуть в карван-сараях: Айше всюду чудились ощупывающие, злые взгляды людей из Басры. В Вад-аль-Асте они, уступая просьбам младшей единокровной сестры, остановились в доме одного купца, вольноотпущенника Омара. У одиннадцатилетней девочки начались месячные, а Айша знала, что у Шурейры они протекают тяжело и болезненно. Таруб, мать девочки, тоже чувствовала себя неважно. Трястись в паланкине на спине верблюда, да еще и по горным тропам, обеим женщинам было невмоготу. Айша до сих пор проклинала себя за мягкосердечие: теперь об участи сестренки, тети Таруб и трех рабынь она могла лишь догадываться. И молиться, чтобы басрийцы оценили происхождение и воспитание женщин и продали их в хороший харим. Сейчас бы их всех везли в хурджинах, со скрученными руками и с кляпами во рту — если бы не хорошее ночное зрение Айши. Она подскочила тогда на подушках, словно что-то ее толкнуло, и отодвинула циновку, закрывавшую выход в сад. Среди жасминовых кустов уже крались мужские тени. Шурейра не смогла бежать быстро, бедняжка, а мать и верные служанки ее не бросили. Когда верблюды быстрой иноходью уносили их от дома предателя, Айша слышала, как рыдает в своем паланкине аль-Ханса, призывая Всевышнего сжалиться над молодой наложницей и ее бедной дочкой. А в ушах у нее стояли крики сестры: «Помогите! Айша! Мама-аа! Помогите!» А потом крики оборвались — видимо, Шурейре зажали рот. Айша поклялась, что потом разыщет сестру и тетю Таруб во что бы то ни стало. Сестру — и купца. Купца кастрирует, причем прикажет «сбрить» все, а его толстуху-жену и всех четверых детей отправит на рабский рынок. Предатель.

    Мать тяжело вздохнула за ее спиной:

    — Говорят, что вчера вернулся… этот.

    Аль-Ханса никогда не называла нерегиля по имени.

    — Значит, скоро они начнут штурм, — мрачно отозвалась Айша.

    — Да, — не менее мрачно согласилась с ней пожилая женщина.

    — Что с дорогой на Малаку? — нахмурилась девушка.

    — А вот ее только патрулируют, — отозвалась аль-Ханса. — Кому из Бени Умейя придет в голову бежать в земли Сегри?

    — Нам нужно покинуть город не позднее завтрашней ночи, — очень тихо сказала Айша и взяла маму за руку.

    Аль-Ханса ахнула:

    — Доченька… да как же мы?..

    — Исбилья падет, — еще тише сказала девушка. — Альмерийа пала, падет и Исбилья.

    Она не отрывала взгляда от спин красных рыбищ, медленно проплывающих в толще зеленой воды. Мать пригнулась к ее плечу и еле слышно выдохнула:

    — Но… На совете сказали, что город держится и что нерегиль — да будет он навечно проклят Всевышним! — вернулся раненый и опозоренный, халиф приказал его высечь… Откуда ты знаешь?..

    В ее шепоте звучал страх. Страх перед будущим — но и страх перед ней, Айшой. Ее предчувствий боялись все — потому что Айша умела видеть будущее. Настоящее будущее. Будущее, которое всегда сбывалось. И чужое прошлое тоже не было для нее тайной. Зейнаб, вторая жена отца, в лицо звала ее ведьмой.

    На вопрос матери не было ответа. Как можно объяснить это человеку, который ни разу не чувствовал резкой головной боли от блика света на воде — от отблеска драгоценного камня в свете свечи, от солнечного зайчика, пойманного братишкой в зеркало, и страшного потока цветов и образов, врывающегося в разум вслед за бликом.

    Как объяснить это человеку, ни разу не просыпавшемуся из одного кошмара в другой, когда ты думаешь, что наконец-то проснулся, но на тебя из сумеречного тумана снова выходит она — бледная черноволосая женщина то ли в белом платье, то ли с белыми длинными крыльями.

    Про женщину Айша не рассказывала никому — даже матери. И молчала в ответ на суматошные вопросы мамы и кормилицы: что тебе снилось, доченька, что ты так кричала? Плохой сон? Очень плохой сон, мама. Мертвая женщина подходила совсем близко и грозила длинным белым пальцем — молчи, мол. И улыбалась бледными бескровными губами. Тогда Айша видела, что рот у нее забит землей, а из уголка губ течет кровь и капает, капает на белое оперение…

    Вчера ночью женщина показала ей пожар на холме: пылали предместья какого-то города — и высокая аль-кассаба на обрывистом склоне. Ее-то Айша и узнала: зубцы громадных, слитых в единый мощный массив башен Альмерийа ни с чем нельзя было перепутать. Изгибающаяся вдоль обрыва стена между восьмиугольником Птичника и высоченной башней Свечки разгораживала две стены пламени — горела крепость, горела медина. В черных проемах галерей на самом верху метались люди — и бросались вниз, один за другим прыгали вниз, на срывающиеся страшной кручей, поросшие соснами скалы. Люди не хотели гореть заживо и умирали — изломанные, растерзанные, расплющенные на окровавленном камне.

    — Айша, я так не могу… Я не знаю, кому верить!..

    — Спроси у Гассана, — бесцветным голосом откликнулась она.

    Кравчий Абд-аль-Азиза, смазливый мальчишка, с которым эмир уединялся после каждой утренней попойки, за изумруд или сапфир мог рассказать все. От гуляма узнавали, кому эмир сегодня ночью раздвинул ноги — и какие вести Абд-аль-Азизу принесли тайные гонцы и осведомители. Говорили, что у эмира много странностей, и среди них есть одна большая — пристрастие ласкать гулямов в присутствии других мужчин. Так что Гассан если и не видел — во время таких приемов ему частенько приходилось стоять на четвереньках, со спущенными шальварами и с уткнутой в подушки головой, — то уж слышал абсолютно все, что подданные эмира имели сказать своему господину.

    Айша сняла с запястья старинный тяжелый браслет с эмалевыми медальонами — белые цапли Абер Тароги среди зеленых метелок камыша, — и протянула матери. Та отшатнулась:

    — Я не могу! Это подарок твоего отца!

    Девушка упрямо мотнула головой:

    — За меньшее, чем семейная драгоценность Бени Умейя, Гассан не разговорится. У нас больше не осталось ничего по настоящему ценного, мама.

    Аль-Ханса всхлипнула, но быстро взяла браслет и увязала его в платок.

    …Ко второй страже она вернулась. Со стоном плюхнулась на подушку и прошипела:

    — Тьфу ты, пропасть. Знаешь, Айша, есть такая поговорка: когда шайтан не знает, что делать с хвостом, он бьет им мух. Так вот паршивый сын Зейнаб тоже не знает, что делать с хвостом, и занимается после обеда мальчишками. Мне пришлось ждать, пока он не закончит с Гассаном, и я спряталась за кипарисами в Известковом дворе.

    — Мама! — ахнула Айша.

    Известковый двор — как и примыкающая к нему площадь Охотников, — находился на мужской половине. Женщину, которая без разрешения господина покинула харим, полагалось сечь розгами — двадцать ударов левой рукой, двадцать ударов правой. Семейные наставления предлагали избегать излишней суровости и стегать по спине виновной, зажав под мышкой Книгу Али: верующему необходимо брать пример со Всевышнего, а Он милостивый, прощающий.

    — А что делать? — сдавленно отозвалась аль-Ханса. — Это стоило риска быть выпоротой, дочка. Ты оказалась права.

    Айша обернулась и посмотрела матери в лицо. Она не ошиблась — по щекам аль-Хансы текли слезы.

    — Он… взял город. С четырьмя тысячами воинов он завладел Альмерийа, — мать взяла себя в руки и вытерла платком лицо.

    Возможно, ей придавала сил ненависть к нерегилю.

    — Он вышиб ворота в нижней стене — безо всякой катапульты. Только колдовством, — горло аль-Хансы сжимало горе — в Альмерийа жила ее семья: брат, сестры, племянники.

    Жила. Теперь уже не живет.

    Айша знала, что сейчас услышит. Мертвая женщина из ее сна плясала над тлеющими угольями и хохотала — а надо рвом кружили стервятники. Над уводящей из города дорогой стояла пыль: по ней гнали несчастных, понуривших головы людей, связанных веревками за шеи.

    И мать рассказала Айше страшную правду.

    Ханаттани показались под стенами вечером, а глубокой ночью начался штурм. Нерегиль выехал под сторожевые башни южных ворот и крикнул, что жители города клялись в верности халифу именем Всевышнего и нарушили клятву. Никто, орало шайтаново отродье, никто и никогда не посмеет больше осквернять Имена и нарушать данные Именем клятвы!

    Окованные медью створки огромных ворот медины разлетелись в щепы, и конники с факелами ворвались в город подобно демонам ада. К утру медина пылала, по улицам ручьями текла кровь, а ханаттани приходилось поднимать коней на дыбы, чтобы перескочить через завалы исколотых и изрубленных трупов. Знатные люди и члены городского совета города успели укрыться в аль-кассабе. Под утро они прислали посольство с прошением о милости. Нерегиль расхохотался послам в лицо и ответил, что преступление против Имени не прощается никогда, как никогда не кончается власть Всевышнего. Так что милости они будут искать в аду — куда он их вскоре и отправит. А я, мол, — куражилась и издевалась тварь, — с милостью не дружен.

    Тогда городские советники прислали отдельного человека к Хасану ибн Ахмаду с просьбой войти в крепость для переговоров. Славный полководец, у которого в городе были родичи, пришел в масджид и выслушал своих двоюродных братьев. Они умоляли его явить городу милость — за триста тысяч золотых динаров выкупа. Хасан лишь покачал головой. «Что с нами сделают?», в ужасе стали спрашивать сидевшие в масджид женщины. И тогда Хасан, не в силах сдержать горе, дотронулся пальцем до шеи — всех убьют. А потом вышел из крепости, вернулся в лагерь и попросил привязать себя к столбу, говоря, что выдал план командующего осажденным. Но нерегиль лишь посмеялся, велел его отвязать и заметил, что старым гусям из городского совета и так было понятно, из кого воины халифа будут варить себе на обед похлебку.

    На рассвете этот незаконнорожденный ублюдок шайтана подъехал к воротам аль-кассабы и свистнул крест-накрест в воздухе мечом. И ворота развалились на куски — как будто их рассекло гигантское лезвие. Крепость пала в считанные часы.

    В цитадели перебили всех: говорили, что людей выводили ко рву под стенами медины и обезглавливали. Рассказывали, что перебили то ли девятьсот, то ли семьсот человек. К вечеру вода во рву стала красной, и плавающих тел не стало видно за дерущимися птицами. Оставшихся в живых, а также женщин и детей приказали продать в рабство без права выкупиться — но сначала всех уцелевших жителей Альмерийа заставили разобрать обгоревшие стены аль-кассабы и медины. Теперь на вершине холма над долиной путник может увидеть лишь груды почерневших в огне камней и тысячные стаи стервятников. Нерегиль — да будет он навеки проклят! — приказал посыпать землю солью и запретил хоронить тела погибших. Они совершили мерзость перед Всевышним, заявила подлая тварь, и умрут в своей мерзости. Так встретила свой конец Альмерийа, царевна городов ар-Русафа.

    — Мой брат был членом городского совета, — снова разрыдалась аль-Ханса. — Какое горе, какое горе, эта тварь преследует мою семью, словно мы чем-то перед ним провинились…

    — Мама, — твердо сказала Айша и взяла ее руку в свою. — Мы должны бежать отсюда. Если мы задержимся здесь хотя бы на два дня, нас всех отвезут в лодках на середину Вад-аль-Кабира. Тебя, меня, тетю Зубейду с Зейнаб и Даджа, всех моих сестер — и всех четверых братьев, мама! — всех нас завяжут в мешки и утопят в омуте у Башни Калаорры. Как положили в лодки и утопили тех, кто остался в Куртубе.

    Аль-Ханса вытерла слезы рукавом:

    — Говорят, что в Куртубе…

    — Глупости, — твердо возразила Айша. — Это слухи, распускаемые Исхаком ибн Хальдуном. Они хотят, чтобы мы верили в милость халифа и врут, что кого-то якобы помиловали.

    Женщина в ее сне шла рядом с повозками, трясущими по ухабам горной дороги свой страшный груз. А потом она распустила белые крылья и полетела над темной рассветной водой — и Айша рассмотрела внизу вереницы груженых лодок. А потом увидела, как сидевшие на корме первых суденышек люди дергали за веревки — и увязанные в мешки тела опрокидывались в воду. Булькая и оставляя на воде большие, широкие, медленно расходящиеся круги.

    — Их всех убили, мама, — устало сказала Айша. — Всех убили.

    — Куда же нам бежать? — тихо спросила Аль-Ханса.

    — На запад. К Малаке, — твердо ответила девушка. — Пока дорога свободна.

    — Но…

    — У нас нет другого пути.

    — Но это земли…

    — Я знаю, что это земли Сегри. Но нас ведь никто не заставляет жить в Красном замке, правда? А потом мы пройдем к ибн Марнадишу. Там близко граница, Абер Тароги, — и там легко будет затеряться. У Бану Марнадиш к нам нет никаких счетов — и мы начнем там новую жизнь.

    — Когда-то давно я переживала, что не родила Омару ни одного сына, — задумчиво проговорила аль-Ханса. — А теперь вот думаю, что хорошо, когда у тебя одни дочери — все пристроены, все далеко. А у Зубейды уже вон как — было три сына, и ни одного не осталось. Одного убили, двоих казнили, а с ними и всех внуков на тот свет отправили. Об одном я жалею — тебя не успела выдать замуж. Не пришлось бы тогда тебе бегать с нами из города в город, спасаясь от лютой смерти…

    — Не бойся, мама, — сурово сказала Айша. — Они нас не получат.


    Исбилья, лагерь войск халифа, тот же день,


    — … Вот.

    Хасан ибн Ахмад растерянно развел руками и показал на то, что лежало под пологом.

    Аммар тоже туда посмотрел.

    — И что?

    — Вот так и спит, мой повелитель…

    И командующий Правой гвардией снова развел руками в беспомощном жесте — ничего, мол, не можем с этим поделать.

    — Мы везли его в паланкине, о мой халиф…

    Под пологом шатра, на шерстистом хорасанском ковре, свернувшись клубочком, спал нерегиль. Его укрыли широкой джуббой, складки ткани прикрывали плечи и голову — виднелся лишь острый бледный профиль, еще более бледный на охряно-синем фоне узоров ковра.

    — И сколько он так? — мрачно поинтересовался Аммар.

    — Заснул сразу после штурма аль-кассабы, о мой повелитель, — в голосе Хасана слышался страх.

    Конечно, он и его воины ни в чем не были виноваты — ну не они же, в конце концов, усыпили самийа! — но кто знает, чем это все могло обернуться.

    Альмерийа пала двенадцать дней назад. Пять дней они занимались городом, выполняя отданные нерегилем приказы. Затем последние колонны рабов ушли от дымящихся развалин — и над северной, и над южной дорогами теперь стояли тучи пыли, поднимаемые медленно бредущими людьми, связанными за шею подобно верблюдам. Хасан ибн Ахмад заключил договоры с торговцами из Басры и из городов в долинах Нарджис, и людей теперь надлежало отвести на невольничьи рынки Фаленсийа и Маджрита. Но пленных оказалось так много — чуть ли не тридцать тысяч, — что было решено половину гнать на юг, к Мерву, и в города на плоскогорье Хисма — строить дороги и мосты.

    Так вот, когда со всеми делами было покончено, оказалось, что самийа не собирается просыпаться. В Фейсале он проспал неделю, напомнил себе Хасан ибн Ахмад — и приказал сниматься с лагеря. Но теперь прошло двенадцать дней — двенадцать! — а нерегиль так и не проявил никакого желания открыть глаза. Его дыхание оставалось ровным, но он даже не шевелился под своей джуббой.

    — Устал, наверное, раскатывать город по камешку, — вдруг неожиданно для себя добавил командующий Правой гвардией.

    Он не хотел признаваться в этом — в конце концов, Хасан ибн Ахмад взял на копье немало городов и много раз пировал в захваченных крепостях, заставляя себе прислуживать вдов и дочерей побежденных, — но осада и гибель Альмерийа оставили у него какой-то… неправильный?.. пожалуй, да, неправильный привкус.

    Да, мятеж необходимо было подавить. Казнь бунтовщиков у рва тоже не показалась ему чем-то из ряда вон выходящим — это был не первый День Рва, который знала аш-Шарийа. Но зрелище терзаемых стервятниками непогребенных тел и груды обгоревших камней на месте гордой аль-кассабы, жемчужины замков ар-Русафа, — вот это уже было чересчур.

    Но что поделаешь: нерегиль при упоминании нарушившего клятвы города начинал беситься так, что никто не посмел ослушаться его приказов. Даже зная, что командующий сразу после штурма уснул и теперь спит и ничего не видит и не слышит, они все сделали по его слову. «Насосался ашшаритской крови, теперь глаза продрать не может, упырь эдакий». Хасан подумал так — и сам испугался. Самийа умел читать мысли — это было истинной правдой. А вдруг он слышит его, Хасана, и во сне?

    Халиф аш-Шарийа, стоявший над своим погруженным в сон командующим, испытывал схожие чувства. Впрочем, вздохнул про себя Аммар, после такой расправы охотников присягать на верность, а потом отступать от присяги сильно убавится, это как пить дать.

    — Яхья?..

    Старый астроном присел над свернувшимся под плотной тканью щуплым тоненьким телом. Положил палец на бьющуюся на шее жилку и прислушался к пульсу. Покачал головой, посмотрел на Хасана и остальных каидов и тихо спросил:

    — Вы ему воды давали?

    Военачальники переглянулись. Им хотелось сказать, что к сумеречнику после истории с воротами подойти боялись — не то что раскрыть ему рот и залить туда воды.

    — Дайте сюда кувшин, — приказал Яхья ибн Саид.

    Получив медный шамахинский кувшин, он попросил военачальников покинуть шатер. Аммар сел на ковер в изголовье спящего Тарика и стал наблюдать за действиями астролога.

    А тот перевернул самийа с бока на спину, подложил ему ладонь под затылок и приподнял тяжелую голову с посеревшими от пыли волосами.

    — Мне понадобится твоя помощь, о мой халиф, — обратился он к Аммару, кивая на кувшин с водой.

    И, надавив пальцами в основании челюсти, раскрыл самийа рот. Аммар наклонил кувшин, засунул длинный носик между высохших губ и стал осторожно, по капельке вливать в нерегиля воду. Тот, как ни странно, глотал ее, не выплевывая и не кашляя. Впрочем, глаза самийа оставались закрытыми. Затем Яхья смочил в воде край своего пояса и обтер нерегилю лицо. И вздохнул:

    — Он, конечно, не человек, но мы не должны забывать, что он тоже живой. Они его чуть не уморили. Если… когда-нибудь потом… он снова уснет так надолго, помни, о сын Амира, — ему нужно давать пить. Понемногу, но чем чаще, чем лучше. Поставить солнечные часы и поручить невольнику вот так вливать ему воду в губы.

    Яхье уже давно перевалило за шестьдесят, и в последнее время он неважно себя чувствовал. Старика донимали боли в суставах и в спине, да и зрение оставляло желать лучшего — астроном все чаще просил ученика или невольника почитать ему вслух, чтобы не разбирать завитки вязи в книгах и бумагах.

    Затем он свернул джуббу и подложил нерегилю под голову. Потом ослабил его кожаный пояс. И принялся развязывать тесемки на вороте рубахи. Оттянув воротник, Яхья посмотрел под него и нахмурился. Аммар нагнулся, чтобы поглядеть самому, и охнул: на горле самийа, прямо над ямкой между ключицами, отпечаталась кровавая узкая полоска — словно от тонкого тугого шнура. Но каким-то странным, нездешним чувством Аммар угадал, что шнурок или тетива тут ни при чем. Красный оттиск на шее Тарика заставил его содрогнуться от необъяснимого отвращения, замешанного на страхе перед потусторонним.

    — Что это? — у него аж мурашки по спине забегали.

    Яхья лишь печально покачал головой. И взял в руки левую ладонь сумеречника, осторожно развернув ее к свету. Аммару не хотелось смотреть, но он глянул: на ладони вспухли две какие-то странные, отвратительные, воспаленного вида царапины. Они крест-накрест располосовывали кожу нерегиля: одна шла от запястья к пальцам, вторая — вдоль линии жизни. Астролог осторожно надавил на бугорки под длинными расслабленными пальцами самийа — и в сочащихся сукровицей бороздках выступили капли крови. Яхья снова покачал головой и осторожно уложил бессильную руку вдоль тела.

    — Что это? — превозмогая отвращение, снова поинтересовался Аммар.

    — Когда нерегильскому ребенку делают его волшебный камень, мириль, ладонь надрезают вдоль этих линий. Так, из крови и силы, рождается кристалл, помогающий им освобождать текущие в их телах энергии.

    — Но у него же больше нет камня? — удивился Аммар.

    — Это-то и плохо, — вздохнул астролог. — Боюсь, о мой халиф, что сейчас ему… худо. Очень худо.

    — А… это… на шее?

    Яхья задумался. Наконец, он ответил:

    — Оно-то меня и волнует больше всего. Я думаю, о мой повелитель, что самийа терзает некий род безумия. Он мечется, совершает страшные поступки, от этого страдает еще больше, боль усиливается, от боли у него смеркается в голове, и он совершает вещи страшнее прежних — и так снова и снова, по новому кругу, его кружит между болью и ненавистью.

    — Это то, о чем говорил тот аураннский маг, Илве? Мы отобрали у него камень, и он повредился в уме?

    — И это тоже, — расстроено ответил Яхья. — Но мне кажется, что более всего нерегиль мучается от того, что он и хотел бы прекратить безумствовать — но у него не выходит.

    — Что же делать? — в Аммаре заговорило нечто вроде сочувствия к пойманному в ловушку собственной природы свирепому существу.

    Но он решил не поддаваться на уловки человечности — истории с масджид Куртубы ему хватило с лихвой, чтобы больше не обманываться насчет нерегиля.

    — Хорошо бы дать ему передышку, о мой халиф.

    — Передышку?..

    — Удалить на время от кровопролития. Ему нужно успокоиться и примириться с собой.

    — Удалить от кровопролития? Ты шутишь? Да нам его отдали как раз для этого — чтобы он сражался по моему приказу!

    Старый астролог молчал, опустив голову. Аммар вздохнул, подумал и ответил:

    — Хорошо. Пусть разберется с Исбильей, а потом я велю отвезти его куда-нибудь в горы — пусть передохнет и остынет от боев, раз уж ему так кружит голову запах крови.


    Исбилья, десять дней спустя


    Они принимали послов в разоренном доме Салаба ибн Язида, факиха Исбильи.

    Деревянные решетки окон внутреннего двора были выломаны, щепки и обломки разметало по синей плитке пола. Фонтан уже высох — Тарик еще неделю тому назад приказал перекрыть и засыпать отводные каналы Вад-аль-Кабира, питавшие сады за стенами медины. Говорили, что женщины занимали очередь к колодцам засветло, а потом покорно сидели и ждали, когда настанет их черед наполнить кувшины — иногда до вечера, закрываясь от палящего солнца платками. Дороги в долины, откуда на рынки Исбильи привозили припасы, перекрыли еще раньше. Пожары в предместьях и вопли избиваемых людей отбили у горожан желание высовываться за высокие надежные стены. Люди предпочитали есть муку без масла и запивать ее водой, чем рисковать жизнью, пускаясь на поиски съестного в соседние вилаяты. Правда, когда в Исбилье ратль [31] риса стал стоить золотой динар, многие отважились на вылазки. Кто-то сумел вернуться с ишаком, нагруженным мешком фиников и хукками [32] муки — феллахи охотно выменивали еду на шелковые ткани и драгоценности. А кто-то попался летучим, вооруженным луками и дротиками всадникам в белых чалмах Аббасидов — и их вешали на воротах распотрошенных домов предместья, прямо в виду городских стен.

    Город агонизировал долго, целых восемь дней — пока прошлой ночью стену медины не сотрясли три мощных взрыва. Это взорвались бочки с порохом, заложенные в высохшие русла каналов — вода текла под стены города через выложенные камнем и забранные мощными решетками тоннели. В них-то и прокрались лазутчики и заложили туда заряды. Потом катапульты стали посылать в кипящие переполохом и паникой кварталы снаряды с зубьянским огнем, в проломы вошла конница и тяжелая пехота халифа — и к утру все было кончено.

    Теперь лишь в огромной пятничной масджид Исбильи и в аль-касре еще оставались защитники. Там собрались все, кто сумел укрыться в доме молитвы и в укрепленном дворце во время страшного ночного штурма. Целый день и целую ночь запершиеся там люди изнывали от страха — лазутчики ибн Хальдуна потрудились на совесть, расписывая ужасы резни в масджид Куртубы, кровавые подробности осады Альмерийа и истребления ее жителей, а также то, как на базарной площади Куртубы казнили Бени Умейа.

    Поэтому сегодняшнее утро стало утром прихода посольства. Львиные ворота аль-касра растворились и выпустили отряд нарядных всадников в лиловых, расшитых золотом кафтанах. Возглавлял посольство благородный Аслам ибн Казман, приближенный эмира Абд-аль-Азиза, — молодой и красивый лицом. Всадники проследовали по улице Змеек к площади Тополя, а от нее спустились по Золотой улице к площади перед пятничной масджид. На ней расположились у костров воины халифа, а из-за запертых дверей дома молитвы доносились голоса тысяч укрывшихся там людей. Воины халифа стояли и на площади, и на соседних улицах, и на крышах всех домов вокруг площади. Впрочем, точно так же гвардейцы Аббасидов обложили и аль-каср. До дома факиха было рукой подать от площади — на соседней Караванной улице.

    …В фонтане уже успели засохнуть облетевшие лепестки жасмина. Розы и жимолость в выложенном сине-зелеными изразцами дворике тоже пожелтели и умерли в своих больших горшках из красноватой глины. По сияющим глазурью плиткам пола ветер гонял скрючившиеся жесткие листья роз. Хасан ибн Ахмад сидел по правую руку от Тарика. Нерегиль проснулся на следующий день после того, как его привезли к Исбилье. Рассказывали, что повелитель верующих пробудил его, положив руку на лоб. Халиф приказал: «Встань и сражайся, Тарик!». И Тарик открыл глаза и отправился исполнять приказ своего повелителя.

    Повелитель верующих не вошел в город, оставаясь в своем лагере на Сосновом холме. Про то, почему халиф ждал далеко от Исбильи, Хасан знал доподлинно: сумеречник сказал это при нем. «Не надо тебе туда идти, Аммар. Нужно поступить, как в Куртубе: я буду жестоким, а ты милостивым».

    Теперь, глядя на своего командующего, ибн Ахмад понимал, что имел в виду нерегиль. И вправду, под затянутым дымкой неярким утренним солнцем одетый в черное Тарик выглядел как задержавшийся после кровавой пьянки ночной охотник-кутруб: бледный, с темными кругами под глазами. А в глазах не наблюдалось никаких чувств, даже ненависти, — и это-то пугало больше всего. Холодные, пустые, льдисто-серые — их взгляд рассеянно переходил с одной резной деревянной арки галереи на другую. На фризах были вырезаны крохотные гримасничающие личики — но даже любопытство не отражалось на мраморно-бледном лице командующего.

    Получив известие о выезде посольства, Тарик спросил его:

    — Хасан, что бы ты предложил сделать?

    Ибн Ахмад знал, что нерегиль все равно почувствует ложь, поэтому ответил честно:

    — Мне очень жаль людей, и в особенности жаль людей невинных. Но у нас есть такая поговорка, сейид: «меч верующего». Это значит: пока не пырнешь или не треснешь по голове, тебя не будут слушаться. Мы, ашшариты, понимаем лишь язык силы. Если мы поверим их заверениям в покорности, они решат, что мы проявили слабость, и поступят так же, как и жители Альмерийа: при любом удобном случае ударят нам в спину. Их клятвы ничего не стоят, сейид.

    Тарик помолчал и заметил:

    — По правде говоря, мне будет проще перебить здешних Бени Умейя во время сражения, чем смотреть, как им рубит головы палач на помосте.

    Неизвестно, понимал ли молодой Аслам ибн Казман, что его голове осталось пробыть на плечах от силы несколько часов, но держался он с большим достоинством и говорил искренне и убедительно:

    — К славе победы халифа ничего не прибавит бессмысленное избиение мирных жителей. Мы просим вас позволить выйти из аль-касра и масджид всем, кто не в состоянии или не в силах держать оружие — и прежде всего женщинам и детям. А затем мы закончим это дело беседой мечей и копий — как и положено мужчинам.

    «Ага, — подумал про себя Хасан, — а с женщинами и детьми выйдет толпа сильных юношей и мужчин, переодетых рабами, — и как только мы отвернемся, они скинут шафрановые тюрбаны и вонзят нам в спину свои умейядские ножи. Не на тех напал».

    Тарик, не изменившись в лице, выслушал тираду ибн Казмана и ответил:

    — Мы и так не тронем женщин, детей и безоружных. А вас перебьем всех до единого. Зачем ты здесь, человечек?

    И тогда Аслам ибн Казман задумался и через мгновение ответил:

    — Я прошу тебя не сжигать масджид, когда ты убьешь ее защитников. Ее строил мой прадед, Уфайр ибн Сахиб аль-Сала, а мой дед изготовил ее йамур [33]. Прошу тебя, не лишай ее красоты тех, кого ты сочтешь достойными жизни.

    Тарик подумал и ответил:

    — Хорошо. Я сделаю, как ты просишь.


    …Четыре золотых яблока йамура на вершине аль-минара ярко горели в лучах послеполуденного солнца. Они венчали невесомую ажурную конструкцию громадного фонаря, уже два века стоявшего на плоской, обнесенной зубцами крыше громадной башни. Кутубия, чудо Исбильи, поражала своей изящной красотой. Глаз радовали четыре балкона с двойными арками — одной цветочной, а другой сквозной ажурной резьбы, — а стены башни были сплошь забраны каменными кружевами.

    Четырехугольный аль-минар был столь велик, что на его пологой лестнице с широкими ступенями могли разъехаться две пары несущих стражу всадников. Именно с Кутубия заметили приближение войск халифа — и тревожный сигнал трубы прозвучал перед полуденным призывом на молитву.

    Сейчас близилось время третьего намаза, но на вершину башни никто не поднялся. Муаззин лежал в Апельсиновом дворике масджид, у фонтана для омовений, там, где его грудь пробил ханаттийский дротик. Говорили, что пруды и фонтаны двора омовений стали красными от крови. Все три зала масджид были, как коврами, устланы трупами.

    На площади уже не осталось ни одной живой души, кроме Тарега и его коня. Мертвые тела свешивали руки со ступеней входа, сидели, прислонившись, к распахнутым дверям, лежали там, куда скатились со ступеней. В двух шагах от самийа ярким пятном выделялось тело молоденького юноши, вооруженного лишь ханджаром — явно доставшийся по наследству, ашшамской стали клинок с травленой узорной рукоятью ярко блестел на солнце. Зеленый кафтан юноши заливала красная кровь, еще сочившаяся из рассекшей грудь длинной раны.

    У самых копыт Гюлькара расплывалось большое красное озеро, в котором мокли длинные черные косы женщины. Головной платок с нее слетел, пока она падала вниз — с головокружительной высоты аль-минара. Говорили, что ее тело уже с глухим стуком ударилось о булыжник, а невесомый золотой шелк химара еще плавно кружился в воздухе, медленно опускаясь на камни площади.

    Женщина лежала лицом вниз, из-под раскинувшихся семи подолов парадных платьев голубого шелка жалко торчали босые ступни — изящные кожаные туфельки с загнутыми носами разлетелись на несколько шагов в стороны. Один локоть торчал вверх под странным углом, а вторая рука оставалась подвернутой под тело. Она прижимала что-то к животу, и это что-то приподнимало ее спину над тонувшими в крови камнями.

    Тарег знал, что это было. Сулейма, любимая наложница эмира Исбильи, бросилась с аль-минара, прижимая к себе своего новорожденного сына.

    А следом за ней кинулись в гостеприимную воздушную пропасть еще три наложницы с младенцами на руках. Одна из них, в ярко-зеленом хиджабе поверх выбившегося оранжевого с золотом платья, лежала на боку. Женщина прижимала к груди крохотное тельце, завернутое в расшитый синими цветами платок. Лысенькая головка свешивалась через ее локоть. Синие цветы постепенно затягивало ярко-красным.

    Тарег поднял дрожащие руки и закрыл ими лицо.


    Аммар въезжал в аль-каср через Львиные ворота — низкую темную арку, зажатую между мощными четырехугольными, увенчанными зубцами башнями. Проходя через Сад привратников, между кипарисами и стрижеными самшитами, он думал, что хорошо было бы остаться здесь, в тени деревьев. Сесть у затянутой плющом высоченной стены и ни о чем больше не думать.

    Но, увы, халиф аш-Шарийа не мог так поступить. Ему нужно было пройти дальше, в ворота стены, отделявшей сад привратников от двора Охотников. Пройти по выложенному бело-красным мрамором, идеально полированному полу. Подойти к аркам Известкового дворика — кстати, они действительно напоминали кружево морской пены и раковины, — и подняться на верхний ярус галереи. И уже там сесть на приготовленное место — на прекрасном хорасанском ковре знаменитых сине-красно-белых тонов, в окружении своих военачальников. Халиф аш-Шарийа должен был присутствовать при казни мятежников из мятежного рода.

    Их выводили по одному из расположенного по соседству Ястребиного двора. Катиб выкликал имя, человека ставили на колени. Юный гулям взмахивал ярко-желтым платком — и под солнцем ярко вспыхивал тулвар палача.

    Аммар даровал всем мятежникам легкую смерть через обезглавливание.

    Головы складывали в большие корзины, плетенные из ивовых прутьев. Аммар приказал казнить первыми Абд-аль-Азиза и всех пятерых его совершеннолетних сыновей — младшему было всего тринадцать, но держался он очень достойно. Только когда помощники палача положили ему ладони на плечи и придавили вниз, заставляя встать на колени, мальчик всхлипнул. Но тут же взял себя в руки и гордо вскинул голову.

    Трупы оттаскивали в сторону черные рабы — их тела лоснились от пота, а розовые пятки оскальзывались на окровавленных плитах. Из одежды на зинджах были только белые набедренные повязки, а на черной коже следы крови не разглядеть.

    Аммар отказался выслушать прошения о помиловании эмира Исбильи — он заслужил смерти, причем не такой легкой. В том числе и за резню, которую его вооруженные гулямы учинили в хариме. Абд-аль-Азиз приказал умертвить своих женщин — лучше им умереть, чем достаться врагам, сказал он. С помощью черных евнухов и бостанджи гулямы быстро управились с двумя дюжинами рабынь, четырьмя женами и тремя наложницами. Еще четыре женщины укрывались в масджид, и они, бедняжки, не поверили словам о ждущем их помиловании и бросились вниз с аль-минара. Попутно подлые рабы перерезали горло пяти дочерям эмира, а также женщинам из харима старого Омара — трем пожилым женам, одной молоденькой наложнице и трем юным девочкам. И двоим маленьким сыновьям — одному было шесть, другому едва сравнялось три года. Остальным удалось сбежать.

    Айша снова от него ускользнула, и Аммар уже не знал, что привело его в большую ярость: то ли вид дворов харима, напомнивших рассказы улемов про кровавые реки ада, то ли горечь разочарования. В последнее время он наслушался столько рассказов о юной красавице, что тлеющий огонек желания увидеться с ней разгорелся до острого язычка ранящего пламени.

    Поэтому головы Абд-аль-Азиза ибн Умейя и его сыновей полетели первыми. За ними последовали десятки других, и через некоторое время казнь пришлось приостановить, чтобы чернокожие рабы смогли сгрести полотенцами кровь к стенам Дома присяги — на плитах стало невозможно стоять, до того они стали скользкими от крови.

    …— Аслам ибн Казман!

    Связанного юношу поставили на колени. Вдруг он поднял голову и выкрикнул:

    — О, повелитель! Книга Али говорит: Всевышний милостивый, прощающий. Если мы из-за предательства удостоились прощения, то слава Всевышнему, что ты своим помилованием не заслуживаешь милосердия. И если мы путем совершения греха стали скверными, то ты своим помилованием не стал благородным.

    Аммар вскинул руку. Мальчик-невольник поспешно убрал платок за спину. Над красными плитами Охотничьего двора повисла тишина. И халиф сказал:

    — Жизнь преходяща, а возмездие необратимо. Я не слышал слов более убедительных, чем твои, о Аслам ибн Казман. Почему ты не сказал их раньше? Если бы я их услышал, я бы не казнил сегодня столько людей.

    И Аммар ибн Амир, халиф аш-Шарийа помиловал Аслама ибн Казмана и остальных Бени Умейя, ожидавших решения своей участи в Ястребином дворе.


    …— Тебе не дает покоя слава халифа Умара?! Хочешь быть как праведный Дауд ибн Рахман?! За чей счет, а, Аммар? Я тебе скажу, за чей! За мой!!!

    Тарик бушевал так, что его вопли были слышны не только во дворике Куколок — казалось, что мраморное кружево и филигрань резьбы над тоненькими колоннами черного мрамора вот-вот осыплются от таких страшных криков. Нет, нерегиля слышно было и в Посольском зале, и в доме Присяги и, наверное, даже в садах.

    У Аммара недоставало сил противостоять такой оглушающей, страшной ненависти. Поэтому он просто сказал:

    — Отстань от меня, самийа. И немедленно прекрати орать. Забыл? Мука, вода, лепешки.

    Тарик плюнул ему под ноги. Аммар вздохнул:

    — Ты же сам только вчера места себе не находил из-за погубленных молодых матерей с детьми! Так вот я сегодня решил проявить милосердие — а ты орешь, как упрямый ишак! Я тебя не понимаю, самийа.

    Это было ошибкой — нерегиль снова вскипел, как бедуинский кофе в котелке. И заорал снова:

    — Причем тут дети?! Ну причем тут дети, а?! Ты что, ребенка, что ль, помиловал, Аммар, а? Ты помиловал здоровенных лбов с щетинистыми бандитскими мордами — а не детей, на случай, если ты перепутал, много раз ты баран!! Я их тебе тут убиваю и беру в плен — а ты их отпускаешь! Отпускаешь! Хренов Дауд ибн Рахман, чтоб ты провалился! Отпускаешь, чтобы они опять подняли на тебя оружие, и я бы снова за ними бегал, как горный козел! Тебе нравится гонять меня как козла, да, засранец?!

    — Молчать, неверная собака!

    Самийа прищурился:

    — Удобно быть добрым за чужой счет, правда?

    Аммар поднялся с подушек:

    — На колени. Я объявляю тебе свою волю. На колени, мордой вниз, я сказал!

    Дождавшись, когда волосы самийа упадут у кончиков его туфель, халиф сказал:

    — С завтрашнего дня отправляешься на кухонный двор. Молоть муку и носить воду. Все, сволочь неверная, я тебе покажу, кто твой хозяин.

    Стоявшие в дворике Куколок люди замерли. Тарик застыл с прижатым к мрамору лбом: он не получил разрешения подняться и оставался неподвижен — только острые когти на скрючивающихся пальцах чертили полосы по плитам пола.

    И тут вперед вышел Яхья ибн Саид.

    — О мой халиф, — и астроном почтительно склонился перед Аммаром.

    И, видимо, случайно наступил правой ногой на длинный рукав белой накидки Тарика, пригвоздив коленопреклоненного самийа к полу.

    — Говори, — мрачно разрешил Аммар и сел обратно на подушки.

    — Я составил гороскоп девушки, о которой ты меня спрашивал, о мой повелитель.

    — Ну-ну? — оживился молодой халиф.

    — Вот что я вычислил по таблицам Гур-гани, о светлейший повелитель. Когда я внес год, месяц, день и час рождения девушки в таблицу, я увидел, что в момент ее появления на свет куспид Первого дома находился в восьмом градусе, то есть в первом декане знака Девы, что, по мнению астрологов, означает постоянство. Другое заключается в том, что Дева — это земной знак, а неподвижность — свойство земного элемента. Таковы указания на незыблемость трона верховной власти и прочность престола Халифата. Более того, Меркурий, управитель Асцендента Девы, в момент ее счастливого рождения располагался около Большого счастья, Юпитера, а Меркурий — это планета, которая приносит удачу, и большую удачу. Венера, Малое счастье, находится в доме Меркурия, а Меркурий — в ее доме, в Весах. Он означает ученость, знание, предприимчивость и острый ум; он находится одновременно во втором от Асцендента знаке Зодиака и во Втором доме, который связан со средствами обеспечения и поддержания жизни. Я полагаю, что это прекрасный гороскоп для принцессы алькова счастья и избранного занавеса паланкина чести.

    И Яхья ибн Саид снова низко поклонился своему повелителю, сложив руки у груди. Туфля его продолжала крепко стоять на белой ткани у локтя коленопреклоненного Тарика.

    — Хм… Ну что ж, это воистину прекрасные новости, — заулыбался Аммар. — К тому же, я полагаю, что свадьба воистину сможет примирить потомков Аббаса и потомков Умейя и прекратить это страшное кровопролитие.

    И все царедворцы и военачальники, стоявшие вокруг, закивали: воистину, Айша бинт Аль-Ханса, дочь Омара ибн Имрана ибн Умейя, была достойна сана избранницы чистого расположения и главного лакомства Божественного стола. Получив в жены одну из Умейя, халиф Аммар укрепил бы свою власть над строптивым родом. К тому же разгромленные потомки Али не сумели бы воспротивиться этой свадьбе, даже если бы очень захотели: их последние крепости одна за другой сдавались Тахиру ибн аль-Хусайну и Мубараку аль-Валиду. Мятеж Умейядов был подавлен — последние беглецы вот-вот окажутся в руках шурты или тайной стражи. Наступало самое время явить милосердие тем, кто склонил бы шею под ярмо покорности повелителю верующих.

    — Осталось дело за малым, о мой халиф, — вкрадчиво заметил Яхья ибн Саид.

    — Да?

    — Поймать волшебную лань, серну Сумерек, неуловимую открывательницу утра судьбы и счастья. И что-то говорит мне, о мой халиф, что изловить прыткую газель Умейядов будет не очень легко.

    — Хм… — задумался Аммар. — Кого бы послать с таким деликатным и сложным поручением?..

    Яхья с улыбкой развел руками — и молча ткнул пальцем себе под ноги, в распростертого у подножия трона нерегиля.

    Аммар подпер рукой щеку и долго смотрел на окаменевшего под мечом его монаршей немилости самийа. Потом махнул рукавом — ладно, мол, уговорили, и сказал:

    — Тарик. Я передумал. Я отправлю тебя не на кухонный двор. Я отправлю тебя на охоту.

    Нерегиль поднял голову и с недоумением посмотрел на своего повелителя.

    — Я приказываю тебе поймать Айшу бинт аль-Ханса, дочь покойного Омара ибн Имрана. Привези мне волшебную лань Умейядов, о нерегиль.

    Тарик, которому наступивший на рукав Яхья не давал ни подняться, ни разогнуться, вывернул шею и посмотрел на старого астронома. Потом снова перевел взгляд на халифа и заметил:

    — Если бы ты последовал моему совету, Аммар, и еще в прошлом месяце утопил Яхью в выгребной яме, он бы уже растворился — и не смог бы сейчас придумывать для меня всякие унизительные поручения, более подходящие евнухам и сводням в красной одежде.

    Аммар фыркнул и посмотрел на Яхью. Тот, не отпуская ногой рукав накидки, весело улыбаясь, глядел сверху вниз на самийа. И халиф аш-Шарийа рассмеялся:

    — Смотри, Тарик, не справишься и оставишь меня без невесты — все, тебя точно будут ждать мука, вода, лепешки.

    Яхья отпустил накидку нерегиля, и тот отдал еще один земной поклон и поднялся на ноги. Тогда старый астроном шепнул самийа:

    — Тарег, мальчик ничего не понимает и не знает, но ты-то знаешь: от тебя сейчас зависят судьбы престола.

    Нерегиль лишь смерил его мрачным взглядом.

    — Иди, Тарик, — и Аммар кивком отпустил своего слугу.

    А Яхья тихонечко проговорил:

    — Да пребудет с тобой благословение Всевышнего. Я буду молиться за тебя, самийа.

    Но Тарик лишь презрительно фыркнул, развернулся и пошел прочь из зала.

    А люди, стоявшие рядом с троном халифа, одобрительно кивали и говорили: действительно, слыханное ли дело — Аммару ибн Амиру уже двадцать лет, а у него еще нет ни жены, ни детей. Воистину необходимо срочно поправить это положение вещей и завершить кровопролитный военный поход кровопролитием другого, гораздо более приятного рода, ведущим к наслаждению и процветанию.

    -9-
    Красный замок

    …— О мой господин! Такая вода тебе подойдет?

    Махтуба суетилась вокруг разложенного квадратом громадного ярко-фиолетового платка. На нем уже лежала куча вещей, без которых — по представлениям огромной, широкой, как дворцовый альхиб, «мамушки», — господин не сможет обойтись в дороге. Махтуба не знала, сколько ей лет, но думала, что около пятидесяти. Ее черная кожа женщины зинджей еще оставалась гладкой, полные руки, привычные к тасканию кувшинов с водой и укачиванию младенцев, сохраняли свою недюжинную силу, а громадные, как дыни, груди, выкормившие не одно поколение детей самой Махтубы и детей ее господ, колыхались при каждом движении.

    На тоненького даже по ашшаритским меркам Тарега черная невольница взирала с отчаянием: «вы, господин, уж на меня, старую, не обижайтесь, но вся злость ваша — она от того, что вы слишком мало едите, да, вот я принесла прекрасный кюфта из барашка, а вы ничего не съели, и теперь вы пойдете к повелителю верующих, да благословит его Всевышний, и опять с ним полаетесь, а все отчего? От худобы вашей, вот моя матушка, да будет доволен ей Всевышний, всегда говорила своему господину, принося ему кюфта, а господин моей матушки, он был вазир при халифе Мухаммаде, да, наша семья вот уже два века служит в ранге фаррашей, да, личных слуг повелителя верующих…».

    Махтуба видела в нерегиле щуплого мальчишку без царя в голове, которого следовало отлавливать четыре раза в день для приема пищи — Всевышний дал ашшаритам намаз, и время обеда после намаза, — и следить, чтобы юный глупец не засиживался допоздна, ай-вах, с книжками, «а лучше бы вы засиживались на крыше с девушками, господин, ну что за обычаи такие, сколько вам лет уже, а ни одной рабыне не завернете подол, и от этого вы тоже злитесь, а что, старая Махтуба все понимает, а вот посмотрели бы хоть на Сухейю, вах, какая девочка, халифу впору, полногрудая, широкобедрая, в книжках ваших таких, небось, нету…».

    От объяснений — матушка, это же сумеречник, он только с виду как юноша, а сам, небось, уже незнамо сколько веков бродит под этим небом, — Махтуба только отмахивалась. Сто лет были для нее невообразимым сроком, а уж «многие сотни лет» — такое просто не укладывалось в голове и потому проскальзывало мимо ушей. Старая невольница знала «вчера», «на прошлой неделе» и «перед Рамазза о прошлом годе» — а на большее ее не хватало. Тарег выглядел худым и, по правде говоря, бледным и вечно не выспавшимся, — и материнское чувство Махтубы трубило тревогу, требуя немедленно взять лишенного женской заботы заморыша под обширное крыло своей нежной опеки.

    — Что встала, о ущербная разумом, тебя не к колодцу, тебя к джиннам посылать, наливай, наливай воду в чашку, — отчитывала и подгоняла юную испуганную невольницу мамушка.

    Девушка служила нерегилю уже много месяцев — с тех самых пор, когда ее вместе с остальными слугами повелитель верующих подарил самийа в честь победы при Беникассиме. Но она, видать, так и не привыкла к виду сумеречника, и каждый раз, оказавшись лицом к лицу с Тариком, впадала от страха в натуральный столбняк.

    Наконец вода оказалась в плоской широкой чаше.

    Тарег вздохнул и похлопал в ладоши — все вон. Трех невольниц, бестолково перетряхивавших содержимое деревянного ларя, и комнатного слугу словно снесло самумом. Махтуба осталась стоять посреди комнаты, грозно сложив огромные руки на огромной груди. Она нависала над Тарегом, сидевшим на прекрасном тустарском ковре, — «а вот тоже, если подумать, да простит Всевышний нашего повелителя, вот ковры так ковры, одни из Ахваза, другие из Тустара, а у нас даже приличного ковра нет, а ведь господину положена доля в добыче, и немалая, а вот чем без толку лаяться, вы бы спросили о деле, господин, я бы прикупила прислуги и самого необходимого, тех же ковров», — так вот, Махтуба нависала над сидевшим Тарегом подобно черной скале.

    — Идите, матушка, — сурово обратился он к ней.

    Смерив его неодобрительным взглядом, старая невольница развернула свои необъятные телеса по направлению к занавеси на дверях и, покачиваясь и сопя, пошла из комнаты:

    — Ну ладно-ладно, Махтуба посидит за занавеской, раз уж господину так хочется секретничать, раз хочется колдовать в пустой комнате, то уж пожалуйста, только я вот что скажу — покойный вазир Яхья ибн Сабайх, которому служил мой отец, да будет доволен им Всевышний, никогда не просил его покинуть комнату во время совещаний с катибами, ну да что там, старая Махтуба и так знает, что сейчас господин будет колдовать на эту умейядскую шайтанку, чтоб ей провалиться в нору суслика и сломать ногу, где это видано, чтобы девчонка гонялась по землям верующих без мужчины, как последняя певичка или лютнистка, я бы еще потом прислала к ней сваху, чтобы та хорошенько проверила ее между бедер, что она там набегала, да, вот послал Всевышний эмиру верующих невесту, а господину нашему только и дел теперь, что за ней гоняться, даже поесть не поел толком, а кюфта остыло, и что теперь делать с холодной бараниной? А я не буду разогревать, не надейтесь, я пошлю на кухню за свежим кюфта для господина, и пусть принесут ребрышки барашка, раз не по нраву нам кюфта…

    Ворчание постепенно удалялось в направлении комнат прислуги — дом кади Исбильи был Тарегу, пожалуй, великоват, но Хафс ибн Гийяс настоял на том, чтобы Ястреб халифа расположился в его скромном жилище. Какая милость, не уставал повторять старик, какая милость, милосердие эмира верующих вернуло мне сына. Скромный дом состоял из трех внутренних дворов харима, двух просторных залов мужской половины, примыкающих к ней хозяйской спальни, двух отдельных дворов с двухэтажной галереей-раушаном для мужской и женской прислуги, хаммама, конюшни и большого сада с финиковыми пальмами, розарием и кипарисовой аллейкой. Кади настоял также на том, чтобы большая часть его рабов осталась в доме прислуживать «знамени победы и мечу повелителя верующих», и Махтубе пришлось выдержать немало битв, объясняя, кто здесь назначен старшей невольницей и главой надо всеми слугами.

    Наконец, ворчание старой управительницы и шлепанье ее босых ног стихли. Тарег прислушался еще раз — вроде действительно ушла. Времени у него было мало: скоро Махтуба, как и обещала, ворвется к нему с ребрышками, рисом, виноградом, вином, финиками и тролль знает чем еще. Нерегиль запустил руку в рукав кафтана и вытащил оттуда широкий золотой браслет нездешней работы. Гладкую внешнюю поверхность покрывала белая эмаль, а по матово поблескивающей белой ленте шли овальные медальоны. В каждом из них среди зеленых камышей стояла серая цапля Абер Тароги, и в каждом медальоне цапля стояла в отличной от других позе: где закинет голову, где подожмет ногу, там держит она в клюве лягушку, сям тычется в воду в поисках рыбы.

    …Браслет попал к Тарегу при обстоятельствах, о которых, для разнообразия, не стыдно было вспомнить. Бродя по разоренному аль-касру — после штурма нерегилю не спалось совсем, настолько назойливыми стали ночные кошмары — он услышал в одном из дворов сдержанную возню и странные постанывания.

    Дворец был не то чтобы пуст — но в нижних залах по ночам не оставалось никого, все забивались в комнаты на раушане, ибо их можно было запереть на засов. Поэтому Тарег вышел под ветви апельсиновых деревьев у стен дворцового хаммама. Луна ярко освещала маленькие серые купола с отверстиями для вывода пара, а под деревьями разливались чернильные пятна удвоенной ночной тени. Но хен показывало ему пятерых мужчин очень четко. Кто-то маленький лежал, перегнувшись, спиной вверх на широком каменном парапете ограды — торчали острые локотки согнутых рук, голова бессильно свесилась. Между широко расставленных тоненьких ног этого кого-то, вполоборота к Тарегу, стоял один из мужчин, и, сопя и постанывая, быстро двигал оголившимся над спущенными штанами задом. Распяленное на парапете тело мальчика сотрясали равномерные сильные толчки, опущенная голова моталась, как у куклы.

    Четверо других ждали своей очереди, следующий уже распахнул халат и поглаживал себя между ног, тяжело дыша и охая в предвкушении наслаждения. Все пятеро были настолько заняты своими переживаниями, что не обратили на возникший справа от них светящийся в темноте силуэт никакого внимания. А зря — потому что Тарег не стал тратить время на слова и разобрался с насильниками в пять очень быстрых ударов. Мальчишка единственный успел закричать — на спину ему вдруг полилась горячая кровь, и он испугался. Дернувшись, он вытолкнул из себя почему-то державшееся на ногах безголовое тело, и оно завалилось, торча еще возбужденным зеббом. На крик выскочил кто-то пузатый в белой набедренной повязке, видимо, банщик, и, не разобравшись в темноте, что к чему, рявкнул:

    — Эй, полегче там! Я же сказал — никаких побоев и укусов! Кто хочет заниматься им с полным удовольствием, пусть платит десять и ведет к себе на ночь! А за один дирхем я продаю только свежую попку! А ты кто такой, почтеннейший? Деньги вперед, или трепли свой зебб в одиночку!

    Тарег подождал, пока щурящийся в темноте двора, пыхтящий человек подойдет на расстояние удара, и снес голову и ему.

    Мальчишка плакал, стоя на коленях на страшном мокром камне. Задранная клиентами банщика рубашка уже сползла вниз, но едва закрывала ему зад. Нерегиль вбросил клинок в ножны и спросил:

    — Где твоя семья?

    От неожиданности мальчик поперхнулся рыданиями и недоуменно воззрился на Тарега:

    — К-ка-кая с-семья?..

    — Семья — это мать, отец, братья и сестры, юный идиот. Я что, непонятно говорю на ашшари?

    — Нет никого, — пожал плечами мальчишка. — Я гулям. Какая у меня может быть семья, господин?

    Шмыгнув носом, он утер слезы и сопли одним широким мазком рукава — его рубашку сшили из дорогого тонкого хлопка, но ткань уже успела измяться и запачкаться. Продолжая стоять на коленях, он как-то по-собачьи смотрел на сумеречника снизу вверх, печально задрав еще мокрую от пота и слез мордочку:

    — Вы меня тоже убьете, господин?

    — С чего это ты так решил? — мрачно осведомился Тарег.

    — Ну вы же всех убиваете, — мальчишка снова пожал плечами.

    — Я убиваю только тех, кого съедаю на ужин, — еще мрачнее отозвался нерегиль. — Тебя я есть не стану.

    — А… — серьезно кивнул мальчик. — Тогда я пошел?..

    И, не отводя от Тарега настороженных глаз, сделал попытку отползти назад. Его босые ступни уперлись в руку безголового искателя наслаждений. Мальчишка обернулся, увидел за спиной перерубленные кости и сине-розовые ошметки вен над плечами трупа и заорал благим матом.

    Тарег плюнул, вздернул его на ноги и остро ткнул пальцем в переносицу. Мальчишка тут же обмяк. Послушав ровное спокойное дыхание, нерегиль перекинул невесомое тело через плечо и пошел к дому кади Хафса ибн Гийяса. Махтуба так обрадовалась новым заботам, что Тарег получил двухдневную передышку от принудительного кормления — пацаненок съедал все, что приносила невольница, причем съедал за себя и за Тарега. Потом, конечно, «мамушка» его раскусила и долго ругала нечеловеческое коварство сумеречников.

    А потом отъевшийся, приодевшийся и раздувшийся от гордости Гассан — так звали мальчишку — сходил в аль-каср и объявил, что теперь он гулям самого Ястреба. Послушав восхищенные охи и вздохи — «ой, а не боязно тебе? А какой он? Часто бьет? Как, не бьет вообще? Ты ему понравился? Как не водит в спальню? А что он вообще с тобой делает?» — Гассан нашел ближайший к воротам в Охотничий дворик кипарис и выкопал из-под корней свой узелок с драгоценностями. Мальчик знал, что Ястреб поднял на ноги всю Исбилью в поисках вещей, которые могли бы принадлежать Айше бинт аль-Ханса, но так пока и не смог найти ничего, что держала в руках или носила на себе прекрасная беглянка. И Гассан передал своему господину диковинный браслет с цаплями:

    — Вот, хозяин, я его не носил, клянусь…

    — Не клянись, — зашипел, как всегда, нерегиль, и Гассан больно прикусил язык.

    Единственное, чего его господин по-настоящему не переносил и за что мог нещадно выругать и даже приказать сечь розгами, — так это упоминание благословенных Имен Всевышнего. Впрочем, по сравнению с прежними хозяевами Гассана господин Ястреб даже со всеми своими странностями сошел бы за доброго дядюшку — за что мальчик каждый день благодарил Всевышнего. Утром, днем, вечером и перед сном.

    …Повертев в руках браслет Айши, Тарег осторожно опустил его в чашу. Вода покрыла безделушку полностью — золотой ободок не был широким, он рассчитывался на узенькое тонкое запястье женщины Сумерек. Дождавшись, пока вода успокоится, нерегиль легонько дунул на поверхность и стал ждать. Через мгновение отражение резных золоченых квадратов потолка утонуло — и в воде всплыли совершенно другие цвета. Подушки из грубой ковровой ткани, с сине-красно-черными длинными полосами узоров. На лежанках вдоль стен красно-синие потертые ковры. Над входом с колышущимся солнцем — охряная ковровая полоска с красными пушистыми шариками на длинных шнурках. Кайсар, постоялый двор.

    Айша полусидела на лежанке, обмахиваясь тростниковым веером. Белое, очень бледное лицо четко выделялось на черном фоне стенных ковриков, темные косы змеились по оголенным плечам. Ворот рубашки сполз чуть ли не до локтей, полные груди поднимались дыханием под белой полупрозрачной тканью. Розовый атласный энтери она расстегнула, так что под рубашкой была видна даже темная впадина пупка.

    Между лежанками, вокруг простого одноцветного достархана, сидели женщины в таких же расстегнутых рубашках. Кто-то, как и Айша, обмахивался веером, кто-то обтирал платком складки под грудями, соски вылезали за приспущенный ворот. Жара. Пот струился по лицам, мокрая тонкая ткань облепляла выпуклые животы, шальвары липли к влажным бедрам. На лежанке напротив Айши сидели два маленьких мальчика в одних рубашках.

    В дверном проеме висели занавески дешевого шелка — непрозрачного, узелкового, с провисшими счесами нитей, от которых он казался полосатым. Вдруг за порогом возникла тонкая стройная тень — и Айша резко выпрямилась.


    …— Госпожа, это я, — шепнула Хальва, проскальзывая под занавеску.

    Айша со вздохом облегчения опустила длинный отцовский ханджар. Сидевшие внизу женщины с ужасом проводили глазами тускло блеснувшее в полумраке комнаты лезвие. Со скрипом вложив кинжал в ножны, девушка положила приятно холодивший руки металл обратно под подушку.

    Рабыня поставила на пол полную снеди корзину, вытерла рукавом пот с лица и стала с облегчением разматывать плотный головной платок, одновременно пытаясь стряхнуть с плеч ткани хиджаба. Не успела она отколоть заколку под подбородком, как за драно-полосатой занавеской заколыхалась толстая низенькая тень, и голос хозяина кайсара умильно позвал:

    — Госпожа! Госпожа! Вас спрашивают, госпожа!

    Хальва сдавленно ахнула. Айша вскочила на ноги и зашипела, как змея:

    — Говори, сучка, с кем спуталась!

    Глаза рабыни забегали, а толстый Якуб снова позвал из дневного света внутреннего двора:

    — Госпожа, а госпожа! Там на улице вас ждет юноша, по виду из благородных! Очень просит выйти к нему!

    Хальва ничего не смогла ему ответить — Айша бросилась, как кобра, повалила рабыню на лежанку и намертво сжала пальцами горло. Сверля страшным взглядом хрипящую от ужаса невольницу, девушка мелодично откликнулась стоявшему снаружи хозяину кайсара:

    — Скажи юноше, что госпоже нужно переодеться, о Якуб!

    Толстяк с хихиканьем засеменил прочь, а Айша разжала тонкие, но сильные пальцы на горле невольницы:

    — Говори, сучка.

    Лицо опрокинутой на пыльный ковер Хальвы блестело от пота. Она в ужасе покосилась на сгрудившихся в крошечной душной комнатенке женщин и запищала:

    — Клянусь жизнью, госпожа, я, как вы и велели, спросила, где здесь, в Малаке, собираются женщины, и пошла на рынок к Воротам Москательщиков. И там купила овощей и вареного риса, и тут заметила, что за мной идет юноша, по виду из благородных, в шелковой зеленой чалме и красивой каба. И я не пошла к кайсару, а пошла к мосту через реку мимо мазара сыновей Мервана, а он все шел за мной и не отставал. Тогда я подошла к нему и велела меня не преследовать…

    — Так и велела? — зло прищурилась Айша.

    Невольница захлопала глупыми глазенками и запищала еще тоньше:

    — Да, я так и сказала, зовут меня, мол, Хальва, и я невольница, а чья я, не скажу, и знание того, что на седьмом небе, ближе к тебе, о бесстыдник, чем то, о чем ты просишь!

    — Понятно, — процедила Айша. — Так он тебя проследил.

    — Клянусь Всевышним, госпожа, пощадите, я подождала, пока он уйдет, долго-долго стояла у моста!

    Айша залепила глупой дуре пощечину и выпрямилась. Хальва зарыдала, прижимая грубый некрашеный рукав к щеке.

    И вдруг ее прорвало:

    — Он хочет взять меня в харим! И я не против! Мне надоело бегать от смерти! В хариме покойного господина у меня было шестнадцать рабынь, мне прислуживали пятеро евнухов! А где я теперь! Вы посмотрите, госпожа, что на мне надето! Вы продали все наши драгоценности, всю нашу одежду, опустошили все ларцы, и куда мы добрались на эти деньги? До Малаки! А до земель Бану Марнадиш еще неделя пути! Я не хочу больше скитаться по пыльным дорогам на вонючих верблюдах, не хочу спать на жестком полу в нищих кайсарах с клопами в подушках! Продайте меня Юсуфу ар-Рамади, он поэт, красавец, он даст за меня любые деньги!

    — Так вы уже, я смотрю, познакомились, — усмехнулась Айша, которая даже бровью не повела на всю эту тираду.

    — Да! — ошалев от собственной смелости, почти выкрикнула рабыня. — Я встречалась с ним у ворот мазара каждый день, начиная с прошлой пятницы!

    Айша смотрела на скорчившуюся на лежанке женщину. Та размазывала по щекам краску с подведенных век и бровей. Нищенский хиджаб свалился с нее окончательно, открывая яркий оранжевый шелк платья с золотой вышивкой — былая роскошь харима Бени Умейя выпросталась из отрепьев, как крылья бабочки из слизи хитиновой куколки-выползня.

    И кивнула:

    — Хорошо. Будь по-твоему.

    Хальва поперхнулась всхлипом. Айша оглядела ее холодным оценивающим взглядом и продолжила:

    — Приведи себя в порядок. Ар-Рамади хороший поэт, а значит, вкус у него тоже хороший. Я не хочу продавать ему грязную нечесаную рабыню с соплями под носом. Девочки, дайте ей зеркало и ларец с красками и притираниями.

    Потом Айша подняла голову и оглядела сбившихся в кучку полуголых женщин. И сказала:

    — Иман, сестричка, мне очень жаль, но мы больше не можем здесь задерживаться. Тебе, похоже, нужен не только отдых, но и лекарь. Прости, но нам придется позвать сваху — пока не поправишься, поживешь у нее, а потом тебе подыщут мужа.

    Одиннадцатилетняя девочка кивнула и зашлась в приступе кашля. Ее мать, одна из любимых невольниц старого Омара, обняла дочь за плечи и прижала к себе:

    — Госпожа, продайте нас свахе вместе. Пусть тот, кто купит ее для харима, возьмет меня к себе служанкой для протирания посуды.

    — Хорошо, тетя Амат, — почтительно склонила голову Айша.

    Про себя она подумала, что Амат двадцать четыре года — скорее уж ее, здоровую, красивую, уже рожавшую — купят для харима. А Иман… ну что ж, за страдавшую кровавым кашлем девочку оставалось только молиться.

    И Айша спросила:

    — Я позову сюда сваху и торговца. Кто еще хочет открыть лицо и уйти с ними?

    Женщины переглянулись и одна за другой стали улыбаться и говорить:

    — Благодарим, госпожа, так уж благодарим…

    — Продайте меня!

    — И меня продайте!

    — А можно я покажу торговцу на того юношу, который мне позавчера подарил браслет?

    Старая аль-Ханса, сидевшая в углу комнаты неподвижно — неподвижно до такой степени, что казалась каким-то огромным обмотанным тканью тюком, — вдруг подала голос и громко фыркнула. Айша улыбнулась матери и завертела головой, производя мысленные подсчеты: итак, в Малаке останутся все пятеро рабынь, бедняжка Иман, а еще веселушка-хохотушка Наргиз. Отцовской наложнице, видно, тоже надоело скитаться в нищете и грязи и бегать от шурты и тайной стражи. Молодая женщина обернулась и посмотрела на своего сына, сидевшего на высокой лежанке:

    — Хашайр, тебе уже десять, ты мужчина. Ты обойдешься без меня.

    И ободряюще улыбнулась мальчику. Айша знала, что стоит за этой улыбкой. Наргиз не хотела видеть, как Хашайру свяжут локти и наденут на голову мешок. Ее бы продали в любом случае, смерть ей не грозила — но Наргиз предпочитала попрощаться с сыном, пока у того еще оставалась надежда на спасение. Молодая женщина отвернулась от замершего в ужасе мальчика и твердо посмотрела Айше в глаза:

    Я знаю, что ты слышишь мои мысли, девочка. Обещай мне, что убьешь моего сына до того, как они наложат на него свои грязные лапы. Я не хочу, чтобы он страдал в ожидании казни и захлебывался в воде — смерть от ханджара легче и почетнее.

    Айша склонила голову:

    Обещаю, тетя Наргиз.

    Последней, после долгих раздумий, подала голос Ясмин:

    — А меня возьмут, как думаете?

    И погладила огромное беременное брюхо. Омар брал ее с собой к Мерву и занимался ей в ночь перед самой смертью.

    — Рожу ведь прямо в паланкине, уже ногам больно, еле хожу. Небось голова уже в кости мне уткнулась.

    И ласково погладила взволновавшийся живот — дитя разделяло тревогу матери. Айша знала, что у Ясмин будет сын. Ей бы тоже лучше затеряться, чтобы никто не знал, чьего ребенка она родила где-то в задних комнатах харима.

    — А почему бы нет? — снова подала голос аль-Ханса. — По цене одной женщины этот мужчина купит еще и ребенка! Смотри только, не пускай его к себе первые три месяца после родов, а то он разохотится, и ты так и будешь рожать без продыху!

    Все засмеялись. Айша кивнула, и в комнатенке началось бурное веселье и приятные хлопоты — женщины принялись вертеться перед зеркалами и приводить себя в порядок.

    Дородная Фатима, которой уже было за тридцать, взяла за руку свою дочку и села рядом с аль-Хансой, которая снова погрузилась в дремотное полузабытье. Рядом с ними пристроились Хашайр и Сулайман. Хашайр тихо плакал, глядя на то, как прихорашивается его мама. Сулайман, которому недавно исполнилось девять, давно выплакал все слезы: его мать, Хинд, и три сестры решили остаться в Исбилье. Равно как и тети Зубейда, Зейнаб и Даджа и десять молоденьких невольниц, три из которых были на сносях. И двое маленьких братиков — их, несмотря на уговоры Айши, матери решили оставить при себе. Об их гибели узнали сразу, как пал город — ужасы резни в хариме аль-касра с удовольствием передавали друг другу все базарные сплетники. Рассказывали, что проклятый нерегиль лично убил малолетних сыновей Омара, а рабынь отдал на потеху своим свирепым южанам, а потом велел перерезать горло. Еще говорили, что четырех наложниц Джарира Абд-аль-Азиза самийа приказал сбросить с альминара масджид — вместе с младенцами. Вот выродок, шептались люди, как таких земля носит. Еще говорили, что только эмир верующих, войдя в город, сумел умерить ярость кровожадного сумеречного пса, за ошейник оттащив его от уцелевших жителей Исбильи.

    «Не бойтесь», ободряюще посмотрела на свой поредевший отряд Айша. «Они нас не получат». А вслух сказала:

    — Завтра отправляемся в путь. Я бы хотела выехать из земель Сегри как можно скорее.


    …Нерегиль улыбнулся бледной решительной девушке в зеркале воды — ты прекрасный каид маленького, но храброго войска, подумал он. И отпустил цвета и тени в чаше. Мельтешение цветастых платков и золотого шитья в комнатке подернулось рябью и пошло ко дну. На них вдруг упали красные капли — и стали расходиться в воде темненькой дымкой. Тарег поднес руку к лицу — на ладонь полилось горячее.

    У него из носа быстро капала кровь. Резко запрокинув голову, самийа стал нашаривать платок — он помнил кусок синей ткани, которой накрывал чашку. Беспорядочно шаря рукой по ковру, он стукнул ладонью о железный край каса — и зашипел от острой боли. Вскинув ладонь к глазам, увидел, что края царапин разошлись и тоже набухают кровью.

    — Да что ж такое, — прошипел Тарег.

    Сцапав наконец платок, он зажал нос и снова осмотрел предательскую левую руку. Царапины саднили и продолжали кровоточить. В глазах у него все поплыло, но нерегиль стиснул зубы и справился с головокружением.

    — Пора, — сказал он сам себе и отнял промокший платок от носа.

    Кровь остановилась. Тарег умылся водой из смотрильной чаши — браслет он вынул и положил обратно в рукав, — сполоснул отозвавшуюся немедленной болью руку и туго обмотал ее оставленным Махтубой полотенцем.

    Через мгновение в комнате уже никого не было — только качнулась занавесь в проеме мирадора. А еще через несколько мгновений на улице послышался топот копыт.

    Фиолетовый квадрат платка с кучей вещей остался лежать прямо посередине комнаты, сиротливо переливаясь в свете трех мигающих свечек. Из сада потянуло ветерком — и свечки погасли.


    Утро застало его в долине Дейлема. Поросшие соснами и каменным дубом холмы вздыбливались горами — над перекатами быстрой мелкой речки хребты Биналуда прощались с отрогами аль-Сурейя. Желто-рыжие скалы спускались в долину причудливыми уступами. Там и сям виднелись построенные из такого же камня низкие дома, крытые красноватой черепицей, — казалось, они хотели слиться с камнем и спрятаться от чужих взглядов. Над некоторыми вилаятами еще курился дымок — и это не был дым очага. Дейлемиты слыли упрямым и непокорным народом — и халифской гвардии пришлось в этом убедиться. Каждая аталайя и каждый вцепившийся в скалы дом отчаянно сопротивлялись. Говорили, что из Дейлема войска не привели ни одного пленника — все жители предпочли сражаться и умереть, нежели по верблюжьи склонить колени и отправиться на невольничий рынок.

    Замок Калатаньязор пал еще неделю назад — над его обрушенной стеной и тремя уцелевшими башнями уже не дымил пожар. Тарег поднял взгляд к силуэту крепости-хисна на плоской вершине громадной скалы. Прямоугольная сторожевая башня четко вырисовывалась прямо над маленькой круглой воротной, дальше шли зазубрины обвалившейся стены — и упирались в мощный силуэт тяжелой махины главной башни. Солнце золотило одну сторону наискось развернутого к долине прямоугольника, в высоченной стене чернела высокая прорезь окна.

    Над вымершей долиной кружил орел. Тарег посмотрел ему вслед и опустил голову — грива Гюлькара потемнела от крови. Видимо, опять потекло, и потекло давно. Конь замотал мордой.

    Нерегиль похлопал по серой теплой шее — и запачкал кровью благородную шкуру сиглави.

    Голова кружилась. Кругом не было ни души.

    — Я глупец, Гюлькар, — прошептал сумеречник. — Самонадеянный глупец…

    Сначала он не придал этому никакого значения — подумаешь, от кровотечения из носу еще никто не умирал. Так шутили маги нерегилей. И лишь сейчас, в залитой утренним светом мертвой долине, Тарег осознал, что это, пожалуй, конец. Надо же, мелькнуло в голове, я так долго бегал за смертью, а когда она подкралась и встала за плечом, я ее не заметил.

    В нем не осталось ни капли силы. Видимо, он сбросил в чашу последние отжимки — и опять-таки этого не заметил. А ночью он попытался вызвать светящийся шарик-фонарик — на дороге попадались и камни, и ямы, Гюлькару приходилось обходить их вслепую — и вот тогда-то потекло снова. И из носа, и из ладони. В глазах смерклось, и Тарег, пошатывающийся в седле медленно плетущегося коня, не сразу понял, что наступило утро.

    — Не хочу умирать на дороге, — прошептал он солеными от крови губами.

    И поддал Гюлькару в бока, натягивая повод и разворачивая коня к ведущей в замок тропе.

    …На заваленном обломками дворе Тарег отпустил Гюлькара. Конь коротко заржал и, по петушиному распустив хвост, дробно поскакал к почерневшей арке ворот. Пошатываясь, нерегиль направился к разбитым деревянным дверям над ступенями главной башни.

    Оказавшись внутри, он поплелся наверх — видимо, это было что-то природное, что-то, что звало его подняться еще на одну ступеньку, еще выше, еще на один ярус. Потом он увидел то самое окно — черная узкая прорезь изнутри башни раскрывалась высоченным, в его рост проемом. В проеме не было ничего, кроме неба.

    Тарег отлепил ладонь от стены и вошел в комнату. В ней было пусто и пыльно. В прямоугольнике света нерегиль остановился. Опустился на колени и, постояв так несколько мгновений, плашмя завалился на бок.


    Из старинных хроник и рассказов:

    Однажды в маджлисе халифа аль-Муктафира собрались самые знаменитые мужи аш-Шарийа. И эмир верующих, который в ту пору был молод, спросил:

    — Можете ли вы рассказать мне о случае, когда вы были близки к смерти настолько, что никакой надежды на спасение не оставалось, а от лезвия меча ангела Азраила вас отделял волосок не толще шерстинки асмодийской овцы?

    И тут все посмотрели на Тарика — а тот задумался.

    — О аль-Мансур! — воскликнул молодой халиф. — Прости, видно, мои слова пробудили в тебе тяжелые воспоминания. Ты, верно, снова видишь себя на той скале над Вардуном!

    Но аль-Мансур лишь покачал головой.

    — Ты ошибаешься, Муса, — отвечал он в своей манере, как отвечал он всем халифам аш-Шарийа, которым служил. — Я думаю не о том ущелье. И не о площади перед дворцом Ад-Дар аль-Азиза за месяц до того.

    — Где же ты был ближе к смерти, чем в перечисленных обстоятельствах? — удивился эмир верующих.

    — В долине Дейлема много веков назад стоял замок по имени Калатаньязор. Сейчас от него даже камней не осталось — но каждый раз, когда я проезжаю мимо той скалы, я вспоминаю, как оказался там лицом к лицу со смертью.

    — Что же там с тобой приключилось? — снова удивился халиф — ибо среди многочисленных рассказов о подвигах аль-Мансура не было ни одного про замок Калатаньязор.

    — То, о чем ты спрашивал — я чуть не умер, — ответил Тарик. — Потом я не раз целовал смерть в губы через покрывало — но я знал, что мне предстоит, и со мной всегда стоял кто-то рядом. А в Калатаньязоре я был один, и смерть подступила неожиданно. И, что хуже всего, она приблизилась ко мне посреди пустыни, которую я устроил собственными руками.

    Ибн Кутыйа, «Рассказы о знаменитых мужах аш-Шарийа»

    …— О Абу-аль-Саиб, прочти мне самые пленительные стихи о неразделенной любви, когда-либо сочиненные детьми ашшаритов! — вздохнув, обратился Аммар к своему придворному поэту.

    И Абу-аль-Саиб аль-Архами подумал с мгновение и прочел:

    — Проходит в красном, ранит сердце взором И кажется мне смертным приговором. Ее наряд насквозь пропитан кровью, Как будто бы окрашенный сафлором.[34]

    Пальма над головой халифа шелестела тонкими длинными листочками. На лужайке по его приказу не оставили ни одной лампы — все они горели на ступенях мраморной лестницы, полого ниспадающей сюда, к нижней террасе сада. В подсвеченном теплыми огоньками сумраке золотое шитье на черном бархате достархана казалось еще тоньше и затейливее — рассказывали, что мастерица вышивает эти головокружительные затейливые изломы и узоры одной ниткой, ни разу не обрывая ее после того, как начнет работу. Ровно посередине скатерти в золотой оправе тепло круглился аметист — камень, предохраняющий от опьянения.

    Аммару же было не до осторожности в этот вечер: сердце ныло, и одуряющая тоска — то ли безделье давало себя знать, то ли отсутствие вестей об Айше, — накатывала тяжелыми, оглушающими волнами.

    Молодой халиф покачал головой — нет, мол, не то. И сказал, поднимая чашку — невольник тут же наклонил над ней кувшин:

    — Вот стихи, которые лучше подойдут к случаю.

    Узнать бы мне, кто же она, быть может, посланница солнца, А может быть, призрак луны, мелькнувший в лазури безбрежной? Кто знает, быть может, она — моя сокровенная дума, А может быть, образ души, причуда тревоги мятежной? А может быть, это мечта, возникшая вдруг перед взором, Моею душой рождена в своей очевидности нежной? А может быть, морок она, вернее, предзнаменованье Судьбы, угрожающей мне, и смерти моей неизбежной?[35]

    И Аммар лихо глотнул из чашки. В книгах наставлений говорилось, что к вину следует приступать, предварительно поев. Этой ночью он пренебрег наставлениями — впрочем, как и остальные участники попойки под кипарисами и пальмами садов аль-касра. Исбилья славилась своим ночным воздухом — он навевал странные желания и томительную тоску без названия, когда хочется то ли вскочить на рыжего кохейлана и помчаться в песчаные дюны пустыни, то ли выхватить джамбию и располосовать ей все подушки, представляя себе, что буря перьев и пуха — это крики и мольбы умирающих врагов. Ну или…

    Знаменитое «или» Исбильи соткалось из ночного воздуха, словно по мановению кольца на пальце повелителя джиннов. Слуга подкрался к краю ковров и тихо сказал:

    — О повелитель! У ворот стоит прекрасная Валлада! Звезда Исбильи просит разрешения поцеловать край твоих одежд…

    Аммар встряхнулся — да так, что даже протрезвел. О Валладе ходили самые разные слухи. Эта дочь Мухаммада ибн Абд-ар-Рахмана ибн Умейя выделялась среди женщин своего времени и была единственной в своем роде, отличаясь несравненным остроумием и удивительной образованностью.

    Она была чудом и диковинкой города Исбильи, и лицезреть ее светлый облик было так же сладостно, как и внимать ее ясным речам. Привратники во дворце Валлады не были строги, и в ее покоях собирались лучшие мужи города, состязаясь в стихосложении и философских диспутах. А кроме того, рано овдовевшая Валлада отказывалась прислушиваться к сплетням и пересудам и открыто предавалась наслаждениям и удовольствиям. Говорили, что она велела написать на одном рукаве своей одежды такие стихи:

    Неприступная, блистаю красотою неизменной; Я влюбленных попираю поступью моей надменной.

    А на другом рукаве велела написать вот так:

    Что поделаешь, но в свете от желаний нет защиты, Я любому позволяю целовать мои ланиты. [36]

    Признавая ее славу слагательницы стихов и красавицы, повелитель верующих приказал не разорять дома Валлады и не трогать ее домашних. Теперь двадцатитрехлетняя вдова явилась благодарить халифа аш-Шарийа за оказанные благодеяния.

    Впрочем, сейчас рукава платья Валлады блистали девственной чистотой — белоснежный шелк струился вниз и опадал многочисленными мягкими складками, над локтями тонкую ткань перехватывали прорезные золотые браслеты, а высокую шею и грудь покрывало сплетенное из тысяч золотых нитей ожерелье, блистающее подобно нагруднику воина. Стыдливость красавицы едва ли оберегали шитая сапфирами шапочка и прозрачное белое покрывало, оставлявшее на обозрение всякому желающему волнистые темные волосы.

    Вокруг послышались сдержанные вздохи. Рабыни отложили лютни и стали с многозначительными улыбками переглядываться. Но Валлада не была бы Валладой, если бы обращала внимание на перешептывания прислуги. Она опустилась на колени перед Аммаром и поцеловала ковер у его ног:

    — Недостойная рабыня приветствует льва аш-Шарийа, — мурлыкнула женщина и подняла улыбающееся веселое лицо.

    Браслеты на ее тонких запястьях зазвенели, ударяясь друг о друга, Аммар увидел смоляной завиток на ее виске — и счастливо потерял голову.

    …Когда он взял Валладу за рукав и повел ее за высокую стену стриженых самшитов, аль-Архами, насмешник и озорник, процитировал им вслед древнего поэта:

    — Вполз я к любимой за полог, она перед сном Платье сняла и стояла в одном покрывале. И зашептала: «Что надо тебе, отвечай? Богом молю, уходи, чтобы нас не застали!» Вышел я вон, и она поспешила за мной, Шла, волочились одежды и след заметали. Стойбище мы миновали, ушли за холмы И очутились в ложбине, как в темном провале. Нежные щеки ласкал я, прижалась она Грудью ко мне, и браслеты ее забряцали… [37]

    Валлада изогнула шею и одарила аль-Архами влажным взглядом чистокровной кобылицы.

    На соседней лужайке рабыни уже приготовили для них ковры и напитки. Где-то в глубине сада кто-то мягко перебирал струны лютни. Из-за деревьев звучали взрывы смеха и голоса пирующих. Аммар сделал нетерпеливый жест, и рабыни принялись снимать с женщины ожерелье, браслеты над локтями и перетягивающий талию широкий пояс из золотых пластин. Валлада стояла, поводя глазами, словно возлюбленная поэта древности:

    Во мраке прокралась подруга прекрасная, Пришла, молодыми рабынями окружена, Четыре служанки вели ее медленно под руки, Покуда хозяйка совсем не очнулась от сна. [38]

    Взмахом руки отослав невольниц, Аммар схватил женщину за плечи и жадно впился ей в губы. Складки платья теперь ниспадали прохладным водопадом, в котором скользили руки — шелк невесомой, но плотной завесой покрывал плоский живот и округлые бедра красавицы. На талии Аммар нащупал тонкую золотую цепочку. Оторвавшись ото рта женщины, он прикусил ей нижнюю губу и спросил:

    — Твой муж любил быструю скачку?

    В ответ Валлада отстранилась и даже попыталась вырваться:

    — О повелитель, пощади меня, я пришла к тебе, чтобы подарить чистое наслаждение, воспетое ибн Хазмом и ибн Аль-Фариром…

    Тогда Аммар усмехнулся и сказал:

    — Что такое ты говоришь, женщина? Разве ты не знаешь, что случается, когда антилопа подходит слишком близко к голодному льву?

    И повалил ее на ковры. Валлада стонала и молила, сжимала колени и сводила на груди края энтери, облизывая губы и отвечая на его поцелуи страстными быстрыми движениями язычка. Аммар с силой развел ее руки и обнажил круглые твердые груди с возбужденными острыми сосками. Он чувствовал себя воином пустыни, срывающим шальвары с захваченной во вражеском становище пленницы. И как пленница, она со стоном выгнулась и вся сжалась, не пуская его в себя и сдерживая натиск, — и тут же застонала от боли и наслаждения. Пробивая себе дорогу в ее восхитительной узости, Аммар подумал, что ни разу еще не занимался знатной ашшариткой. Что ж, теперь он будет знать, что меж бедер благородная женщина ничем не отличается от рабыни. Впрочем, когда Камар начала выделывать вот такие фокусы со стонами, отталкиваниями и притворными отказами, он тут же продал ее аль-Архами. Ну а Валладу он через пару дней отошлет домой. С такими мыслями Аммар ущипнул женщину за сосок, перевернул и приступил к исследованию возможностей умейядских поводьев.


    …Утро застало его еще на тех же коврах. Изнуренную ночным сражением Валладу уже увели рабыни. С веточек самшита свисали капельки росы. Трава тоже стала мокрой, и Аммар зябко накинул на плечи халат. Обводя взглядом сереющий в рассветном сумраке сад, он заметил коленопреклоненную фигуру на верху лестницы. Лампы на ступенях уже потухли, и яркий синий халат слуги казался сизым, как крыло горлицы.

    Халиф сделал ему знак приблизиться. Тот, согнувшись и прижав руки к груди, подбежал и упал лицом во влажную от росы траву.

    — Что случилось? — вдруг спросил Аммар, понимая, что что-то действительно случилось.

    Слуга помотал головой, не поднимая лица:

    — Там, в Охотничьем дворике, о мой повелитель… Вести от… самийа…

    «Тьфу ты пропасть», подумалось ему. В самом деле, нерегиль уехал уже четыре дня тому и как в воду канул. Айша, впрочем, тоже как испарилась. Люди ибн Хальдуна сумели выследить ее в Малаке — девчонка распродала всех, кого могла, избавляясь от остатков харима своего отца.

    Торговцы выдали женщин градоначальнику заправлявших в городе Сегри, а уж тот показал тайной страже, кого привели в подвалы аль-кассабы. Женщин допросили, двух рабынь пытали на глазах у остальных арестанток, но добиться чего-либо путного так и не сумели: ни одна курица не знала, куда держит путь Айша. То есть женщины показали, что она стремится попасть в земли Бану Марнадиш — в горах на границе с Абер Тароги и впрямь легко было затеряться. Но из Малаки Айша могла двинуться либо по дороге мимо Азруата — либо попытаться пройти через плоскогорье Рас Авала.

    Несмотря на кровожадные просьбы Сегри, Аммар помиловал беглянок и велел передать их в хорошие руки — как того и желала его будущая невеста. Но направление пути Айши так и осталось фигурой неизвестного из мудреных уравнений аль-джабр: хитроумная дочь Омара со спутниками на шести верблюдах выехала из Малаки — и пропала. Ни в Азруате, ни в оазисах Рас Авала их не видели. И в довершение ко всему за ней поехал — и теперь тоже пропал нерегиль.

    С такими мыслями халиф аш-Шарийа вошел в Охотничий двор, на ходу подвязывая измятый халат.

    Красно-белые плитки пола гладко и влажно блестели в серой дымке утра. Аммар не сразу разглядел, вокруг чего стоят воины в серых кафтанах и белых чалмах ханаттани. Цокот копыт по камню, гулко отдававшийся между стен пустого прямоугольника двора, сказал ему больше. Увидев своего повелителя, воины расступились. На Аммара, высоко поднимая колени и кокетливо изгибая шею, выступил серый сиглави. Храпя и мотая головой, конь бил подкованным копытом в мраморные плиты и жевал мундштук, роняя на камень слюну и пену.

    Аммар стоял и не мог двинуться с места. Во рту разом стало горько и противно. Но он выпрямился и пошел навстречу цокающему копытами, пляшущему сиглави.

    Конь развернулся к нему левым боком, и сердце Аммара упало: на гладкой крутой шее, на свесившихся на сторону широких поводьях, на луке седла, на стриженой гриве — она запеклась и засохла везде. Кровь.

    Только сейчас Аммар заметил согбенную фигурку на ступенях Дома Присяги. Яхья ибн Саид сидел, опустив голову и закрыв лицо руками.

    Подойдя к старику, Аммар опустил ему руку на плечо и спросил:

    — Му'аллим?… — «наставник», так он не общался к Яхье с тех пор, как сел на золотое сиденье во дворце халифов.

    Старик поднял мокрое от слез лицо.

    — Его… убили? Откуда кровь? — тихо спросил Аммар.

    — Это его левая ладонь, о мой повелитель, его левая ладонь… — призрачным голосом откликнулся старый астроном.

    И упал на колени:

    — Прости меня, о мой повелитель, я дал тебе глупый совет. Я полагал, что Тарег восстановит свои силы в этом путешествии. Но я ошибался, — старик всхлипнул.

    — Что случилось? — плюнув на приличия, Аммар сел на ступеньку рядом с астрологом.

    — Левая ладонь кровоточит, когда запас энергий в теле истощен и нерегиль находится на грани гибели, — печально проговорил Яхья. — Его не убили, о мой халиф. Скорее всего, он просто потерял сознание и упал с коня.

    — Как упал с коня?.. — эхом повторил Аммар.

    — От слабости, о мой халиф. Сила оставила его, он потерял много крови, ослаб — и выпал из седла.

    — Так что же… — в ужасе начал Аммар — и осекся.

    — Увы мне, — затряс седой головой Яхья. — Да помилует нас Всевышний, но, скорее всего, он лежит сейчас где-то на обочине дороги на Малаку. И, скорее всего, он мертв, о мой халиф, о горе мне, горе…

    — Вышлите отряды на поиски, — твердо сказал Аммар, поднимаясь. — Прочешите и обыщите каждую пядь пути.

    Ему очень не хотелось думать о том, что Умейяды могут сделать с телом Тарика. Или с еще живым, но совершенно беспомощным Тариком.

    И Аммар заорал:

    — Ищите, раздери вас ифрит! Я заставлю всех лизать раскаленные сковородки, если к вечеру не узнаю, где находится нерегиль!..

    И очень тихо добавил:

    — Всевышний, помилуй его…


    …— Ки-ки-ки! Ки-ки-ки!

    Отвратительное, скрипучее кваканье отдавалось от стен пустой комнаты — оба джинна смеялись от души. Они принадлежали к той мелкой беспородной шелупони, что гнездится в заброшенных мазарах и развалинах, морочит людей на базарах и путешествует в облике змей и собак. Морды у обоих кривляк были под стать голосам — круглые, зеленые, с желтыми глазами, в жабьих ртах торчали острые зубищи.

    — Ки-ки-ки!

    Джинны смеялись над бесплодными усилиями Тарега — нерегиль пытался поднять голову и привстать на локте.

    — Ки-кииии! Ки-кииии!

    Локоть не выдержал веса тела, и щеку снова припечатало к пыльному полу. Мелкая каменная крошка оседала на ресницах и веках, липла к подсыхающей крови под носом, на губах и на подбородке. В окне перед его глазами стояла темная ночь — с мелкой россыпью созвездий, с сероватой пеленой облаков, сливающейся с млечным разливом звездной дороги. И эта ночь все не кончалась — а смерть все не приходила.

    Попытка облизнуть облепленные известковым налетом губы закончилась приступом кашля, который перевернул его лицом вниз.

    — Киииии!..

    Восторг был полным и абсолютным.

    — Как ты прошел под печатью Благословенного, а, кафир? Язычник, язычник, так тебе и надо!.. — громко квакало над ухом.

    — Киииии!.. Теперь будешь знать, кафир, как восставать против воли Всевышнего! Или ты снова скажешь, что Он — не Справедливый? Киииии!.. Ну, давай, скажи что-нибудь! Кииии!..


    …Ночевать им пришлось в сложенном из грубо отесанных камней домике-убежище посреди поля. Черепицу крыши то ли разнесло ветром, то ли растащили соседи — но сквозь стреху частым молочным глазом просвечивало звездное небо. Айша поправила одеяло на Сулаймане, потом на свернувшейся рядом со своей матерью Асет. И вышла наружу.

    Аль-Ханса сидела, привалившись к нагретым за день камням стены дома. Верблюды улеглись и казались большими камнями в наползающем тумане, подсвеченном ночным светом луны. Борозды поля серели бесконечными рубцами, уходящими вдаль, к щеточке кустиков вдоль дороги.

    — Я чувствую — нас выследили. И ждут — и в Азруате, и на дороге через оазисы. Как только мы покажемся там, нас схватят.

    В ночном одиночестве мать размотала головной платок и отпустила косы на свободу. Ее морщинистые пальцы в темных старческих пятнышках перебирали перевитые сединой пряди.

    — Матушка?..

    — А что с девочками, Айша?

    Она помотала головой:

    — Я чувствовала сначала страх, потом отчаяние, а потом радость. Они в безопасности.

    — А может, нам последовать их примеру, дитя мое?

    — Что ты хочешь сказать этим, матушка?

    — Они ведь попались, дочка. Правду я говорю?

    — Да, — врать матери не имело смысла.

    — И их пощадили.

    — Это рабыни, — со вздохом ответила Айша. — А Наргиз — всего лишь наложница. И что нам делать с мальчиками?

    — Ты права, дочка, — со вздохом отозвалась аль-Ханса. — Прости. Это все мое старое тело — это оно просит пощады…

    Айша уткнулась в теплое плечо матери. Та погладила ее волосы.

    — Куда ты хочешь вести нас, девочка?

    Она не знала, как это выговорить. Наконец, решилась и сказала:

    — Туда, где нас никто не будет искать. Где мы сможем переждать — а потом продолжить путь, после того, как нас сочтут пропавшими или погибшими.

    И тут аль-Ханса резко ее оттолкнула:

    — Айша!..

    Она успела опереться на ладонь, и потому не упала на землю:

    — Мама, нас выдадут в любом городе или вилаяте!

    — Я — туда — не пойду!

    — Мама, нас утопят, понимаешь ты, у-то-пят! И тебя, и меня, и…

    — Там призраки!..

    — Глупости! — взорвалась Айша. — Простонародные глупости и россказни! Как ты можешь верить сказкам, которые рассказывают феллахи! Призраков вообще не бывает!

    — Это все твои философские книги, доченька! — вскипела аль-Ханса. — Знаю я, ты там дочиталась до шайтановых бредней про то, что у человека, мол, есть какая-то такая свобода воли, — в голосе старой женщины звучал невероятный сарказм, — которая позволяет ему, видите ли, определять собственную судьбу! Ты еще мне скажи, что Книгу благословенный Али не получил с неба!

    — Не получил, — мрачно ответила Айша. — И человеческая свобода воли — это истина из истин.

    — Тьфу на тебя, — не менее мрачно сказала Аль-Ханса. — Это все твои мута… мута… тьфу, словечко…

    — Мутазилиты, — сурово подсказала Айша.

    — Во-во, «отделившиеся». От истинной веры вы отделились, вот от чего…

    — Все равно не бывает никаких призраков. После смерти разумная душа человека отлетает и воссоединяется с Предвечным Разумом, а чувственная ее часть растворяется без следа, — уперлась и встала на своем Айша.

    — А может, и джиннов с ифритами не бывает? — язвительно осведомилось у нее мать.

    Но Айша не собиралась уступать и сказала:

    — Мама. Вспомни слова Благословенного: если джинны досаждают тебе, сотвори дуа. Или ты и Книге уже не веришь?

    — Да что ты такое говоришь, доченька, — напугалась аль-Ханса. — Конечно, верю, но как-то боязно, все ж таки…

    — Мама, — голос Айши прозвучал твердо и непреклонно. — Ты должна понять: нам следует опасаться не мертвых. Нам следует опасаться живых. И в любом оазисе Рас Авала нас подстерегает большая опасность, чем… — тут девушка вздохнула и все-таки решилась произнести страшные слова, — …чем в Красном замке.


    …— Ки-ки-ки! Вот он, вот он!

    — Кииии! Эй, кафир, ты еще не подох? Подними морду, неверная собака, и поприветствуй господина, на что он вам только, о благородный господин, кииии!..

    Суровый человеческий голос произнес:

    — Отойдите, дайте дорогу! Пожалуйте, о господин, вот он, мы его нашли!

    Прошлой ночью у Тарега достало сил перевернуться обратно на бок, но сейчас он об этом жалел: его лицо таяло под лучами полуденного солнца, пот градом катился по крыльям носа и затекал в залепленные пылью и грязью глаза. Он подтащил к носу ладонь и прикрылся от палящего света, но это не спасало от зноя. Зрение покинуло его еще под утро. Раскрыв глаза, он понял, что в беспощадном огне дневного светила растаяло и хен.

    Над ним нависла чья-то тень, подарив мгновения прохладной передышки. Затем в плечо уперлась подошва ноги, и его опрокинули на спину.

    — Ки-ки-ки! Ну-ка, ну-ка, прояви вежливость, язычник, когда к тебе жалует правоверный ашшарит из рода благородных Умейядов, потомков Благословенного!.. Кииии!..


    Рассказывали, что Красный замок ни с чем нельзя перепутать — до того красив его гордый очерк над лесистым холмом. И впрямь, сейчас, когда небо уже желтело к закату, Айша против воли залюбовалась открывшемуся виду: узкие стройные башни подпирали зубчатую стену, слева вздымалась к небу четырехугольная главная башня с высоким шпилем на плоской крыше, а справа стены сходились к тонкому силуэту дозорной аталайи.

    Равнину вокруг заросшего мощными дубами холма давно затянул кустарник и чертополох — хотя среди оползших холмиков земли еще виднелись каменные основания разрушенных домов. Кое-где белели покосившиеся круглые столбики надгробий. Но в ссыпавшихся арыках уже не текла вода, в полях сеялся лишь лопух да колючая ежевика. Оливковые рощи одичали и заросли густой сорной травой в половину роста дерева. Ряды лысоватых чинар еще отмечали исчезнувшие улицы стертых с лица земли вилаятов, но к замку не вела ни одна торная тропа. Дорога к Азруату, с которой их верблюды сошли совсем недавно, закладывала широкую петлю и обходила долину стороной.

    Решительно ткнув верблюда палкой, Айша направила его в изрытый корнями растений коридор между пожелтевшими тополями. Остальные шесть дромадеров ее жалкого каравана плелись следом.

    …К воротам они пробились с трудом — роща каменного дуба заросла подлеском, низкие ветви били их по плечам, верблюды пугались хлещущих веток. Когда путники наконец-то оказались перед щербатой аркой, за которой виднелся заваленный обломками, поросший жухлой травой двор, солнце уже готовилось садиться. Небо окрасилось в красно-фиолетовый цвет, а в ветвях дубов завозились и заверещали ночные птицы.

    Громко хлопая крыльями, с карнизов башен снялась стая сизарей и закружила в небе над замком. Впрочем, даже если бы кто-то и наблюдал за ними с дороги, то уж точно бы не решился подняться на холм и проверить, кто потревожил покой проклятых развалин.

    Спешившись со вставшего на колени верблюда, Айша приказала рабам разгружаться. Еды у них было предостаточно — она оставила женщинам половину вырученных от их продажи денег, но даже половины суммы, полученных за восьмерых красивых здоровых молодых девушек, с лихвой хватило на покупку припасов и всего необходимого для дальнего путешествия.

    Обернувшись, она вдруг поняла, что вместо пятерых невольников вокруг вьючных верблюдов суетилось всего трое.

    Сбежали. Сбежали по дороге.

    Что ж, она могла их понять. Рабов — туповатых сильных зинджей — они купили в Куртубе перед самым отъездом, и эти люди ничем не были обязаны Бени Умейя. Впрочем, видно, даже зинджи что-то почуяли, глядя на одичавший пейзаж в окрестностях Красного замка.

    Айша махнула рукой остальным — мальчишки и женщины сгрудились жалкой трепещущей стайкой. Они стояли, подхватив узлы из ковровой джахрамской ткани, и со страхом разглядывали мощные стены главной башни. Ведущая в нее лестница уцелела, разбитые ступени проросли корнями деревьев и травой, но по ним все еще можно было подняться к зияющему темному провалу входа. Несмотря на свое неверие в призраков, Айша решила не искушать судьбу и пошла к пролому в невысокой стене, когда-то огораживавшей сад.

    Пролом оказался выломанными воротами — деревянные рамы створок еще гнили в траве, а сад одичал совершенно. Лопухи и отвратительный чертополох вымахали там чуть ли не в рост человека, фруктовые деревья стояли голые и пожелтевшие, а кипарисы торчали темными похоронными свечками среди сорняков и гор какого-то отвратительного сора. Ни одной беседки, ни одного павильона в саду, конечно, не сохранилось.

    Айша глубоко вздохнула и поняла — им все-таки придется идти искать место для ночлега в том, что еще оставалось от развалин дворца. И делать это нужно как можно быстрее — пока солнце не село окончательно. Тени уже стали длинными-длинными, и во втором дворе, в который они свернули, обойдя стену сада, уже ощутимо смеркалось.

    Аль-каср сохранился на диво — задрав головы, они обнаружили, что черепица на его низких приземистых строениях осталась на месте. Пройдя под подковой входной арки, Айша и ее спутники вошли во внутренний двор.

    Прямо перед ними листьями из умирающего сада заметало чашу фонтана. За ним темнели высокие арки входа в главные залы. Направо длинный двор раскрывался двухэтажными галереями, опоясывающими весь периметр здания. В красно-желтом закатном небе четко вырисовывались две смотрящие друг на друга приземистые башни — с обеих сторон над галереей надстроили третьи этажи, и их парные маленькие оконца близоруко таращились на взломанные травой и сорняками плиты двора.

    Аль-Ханса подошла к Айше и сказала:

    — Я бы не хотела забираться слишком… вглубь, доченька. Давай зайдем прямо… туда.

    И показала на тройную арку входа в главный зал. Айша кивнула. Они пошли внутрь, стараясь не смотреть направо. Там, в середине длинного двора, затягивало грязью и песком другой мертвый фонтан. Плиты вымощенной вокруг него площадки разъехались, но все еще составляли правильный восьмиугольник. Именно у этого фонтана, говорилось в семейных преданиях Умейядов и Сегри, Муса ибн Умейя, отец Омара ибн Имрана, приказал умертвить всех приехавших к нему на переговоры Сегри, числом двадцать один человек. Рассказывали, что ржавые разводы крови до сих пор пятнают чашу фонтана и мраморные плиты вокруг него.

    Айша и ее спутники не стали подходить ближе, чтобы проверить это.


    …— Ки-ки-ки! Ааа, неверная собака хочет пить! Глотай-глотай, не подавись только! Киии!..

    — Оставьте нас в покое! — рявкнула на распоясавшуюся шелупонь Майеса. — Ньярве, дай им хорошего пинка, Тарег-сама не заслужил, чтобы его оскорбляла эта кладбищенская дрань и срань!

    — Аааа, язычница! Кафирка! Как ты смеешь оскорблять правоверного джинна!

    Сидевший в ногах у нерегиля Ньярве с угрожающим лязгом раздвинул ножны и рукоять меча — и вечернее солнце, переливающееся в высоченном окне, ослепительно сверкнуло на приобнажившемся лезвии.

    — Ой, напугал, напугал! Киии-и! — и кваканье оборвалось из окна вниз вместе с кувыркнувшимися в воздухе когтистыми корявыми лапами.

    — Тьфу, дрянь какая, — пробормотала Майеса.

    И принялась распутывать узел на желтом в красный горох платке, перевязывавшем прядь ее длинных волос. Освободив шелковый лоскут, она смочила его водой из фляги и принялась снова протирать лоб и щеки нерегиля. Голова Тарега лежала у нее на коленях, глаза оставались закрытыми.

    Похоже, бедняга опять потерял сознание.

    Когда они его нашли, нерегиль еще пытался что-то сказать сквозь кашель и уходящее на глазах дыхание. Тарегу-сама обмыли лицо и дали напиться. Джунайд и его ученик, наглый мальчишка по имени Хамид, долго сидели над распростертым на камне телом — похоже, они и нерегильский князь прекрасно понимали друг друга, общаясь мысленной речью. Наконец, одинаково покачав головами, супруг Тамийа-химэ и мальчишка встали и отошли к стене комнаты.

    Майеса покосилась на них — ашшариты сидели, скрестив ноги, погруженные в медитацию и совершенно недоступные ни кваканью джиннов, ни болтовне занимающихся Тарегом сумеречников. Помимо Ньярве, в ногах у несчастного сидели две дамы из свиты княгини, Тамаки и Амоэ, и Морфине, оруженосец Джунайда. Все они разделяли возмущение Майесы:

    — Где это видано, а? Этот мерзкий гаденыш, чтоб ему трон к заду прилип и не отлипал, мало того, что беспрерывно оскорбляет Тарега-сама, так еще и не дает ему ни отдыха, ни покоя — вы когда-нибудь видели, чтобы существо из Сумерек довели до такого состояния?

    — Он смертный дурак, что с него возьмешь, — мрачно заметила Тамаки, обмахиваясь круглым бумажным веером.

    — Он злобный и жадный смертный дурак, — отозвался Морфине. — Сначала ему понадобилось разбить джунгар и их демона. Потом ему понадобилась Куртуба. Потом Альмерийя. Потом Исбилья. А теперь вот и девчонка. А что Тарег-сама не в силах ни ослушаться, ни беспрерывно исполнять эти сыплющиеся на него градом приказы, его не интересует.

    — А может, убить гаденыша? — пожал плечами Ньярве. — Убили же мы этого их… как его…

    — Муизза ад-Даулу, — подсказала Тамаки и резко сложила веер. — И что это даст?

    — К тому же ему и так недолго осталось, — пренебрежительно махнула рукавом Амоэ. — Лучше уж прибить девчонку — к тому же до нее легче добраться.

    — Если она продолжит сидеть там, где сидит, ей тоже недолго осталось, — усмехнулась Тамаки. — Но вы не отвечаете на мой вопрос: что это даст?

    — Передышку Тарегу-сама, — ответил Ньярве.

    — Передышку какого рода? — вкрадчиво прозвучал новый голос, и все сумеречники обернулись к тому месту, откуда он доносился.

    Джунайд открыл глаза и улыбнулся. Потом провел рукавом по глазам, приходя в себя окончательно, и продолжил:

    — Когда двести лет назад в плен к эмиру Муиззу ад-Даула попали принцесса Тихана и ее брат, аураннским воинам удалось убить эмира, и его смерть освободила пленников. Но смерть Аммара ибн Амира или Айши бинт аль-Ханса не принесет Тарегу ничего, кроме бедствий. Аммар — последний из Аббасидов. Когда он умрет, династия сменится, и на трон сядет один из Умейя. Вы представляете, что сделает с Тарегом умейядский халиф?

    Джунайд обвел взглядом узкие лица со злобно сощурившимися кошачьими глазами. В конце концов, Ньярве мрачно проговорил:

    — А что может быть хуже? Джунайд-сама, вы слышали, как он к нему обращается? «Тарик»! Каково, а? Да если бы кто-то позволил себе звать меня не тем именем, которым я разрешил, да еще бы припечатал какой-то дрянной кличкой, — я бы его изрубил в капусту! «Тарик» — немыслимо!

    — Увы, Ньярве, но князя Тарега Полдореа может ждать гораздо более печальная участь, — мрачно ответил аураннцу Джунайд. — Умейядский халиф — к примеру, один из уцелевших братьев этой самой Айши, — вполне может посадить его в клетку в аль-Хайре, дворцовом зверинце. И выпускать только когда нужно будет одержать очередную победу на поле боя. Вы забыли, что Сахль аль-Аттаби именно так поступал с Амайа-химэ?

    — Нет, не забыли, — прищурился Ньярве. — И уж что правда то правда: вы, ашшариты, имеете большой опыт по части сажания нас в клетки.

    — Ньярве! — гаркнула Майеса. — Джунайд-сама тут ни при чем! Сейчас же извинись!

    Аураннец сморщился, словно надкусил лимон, однако поклонился спокойно ожидавшему извинений Джунайду. Тот вежливо кивнул в ответ.

    — Но халиф все равно будет умейядский, — подала голос Амоэ. — Кого еще родит эта Айша, как не Умейя? Да еще и всех родственников своих, которых Тарег-сама не успел отправить на тот свет, притащит в столицу. Князю и так и так придется служить Умейядам.

    — Как бы то ни было, это будущее благоприятнее для Тарега, — покачал головой Джунайд. — Но я бы сказал, что оно с каждым днем становится все маловероятнее — и это печально.

    — За что его так… наказывают? — вдруг горестно спросила Майеса и погладила бледную холодную щеку лежавшего у ее колен нерегиля. — Что он такого сделал?

    — Это дело между ним и… тем царем, который выше халифа, — печально ответил Джунайд и покачал головой.

    Он не стал объяснять своим собеседникам, что Тарега не наказывают — Тарег наказывает себя сам. И это хорошо, думалось Джунайду, ибо это доказывало, что в самийа живет не совсем пропащая душа. Да, он, Кассим аль-Джунайд, был обязан нерегилю жизнью, но…

    По правде говоря, после событий в Куртубе, Альмерийя и Исбилье ашшариту казалось, что Тарегу самое место в аль-Хайре, на цепи и за крепкой стальной решеткой. Суфий не знал, куда в аду определяют тех, кто убивал невинных во имя Всевышнего, но очень надеялся, что нерегиль вскоре составит там компанию всем сумасшедшим фанатикам и безумцам, расчищавшим землю от людей во имя сияния Имени. Обнаружив обессилевшее чудовище в башне Калатаньязора, Джунайд сначала не поверил своим глазам. Нерегиля мучили кошмары и угрызения совести — но это никак не объясняло, как он сумел пройти в комнату, защищенную печатью Али. Всевышний в справедливости своей забрал у него силу — но и это никак не объясняло предельных мучений, в которых корчилась душа Тарега.

    Хамид, послушав разговор своего шейха с сумеречником, встал и вышел, и лишь недавно нашел в себе силы снова прийти сюда. Он тоже никак не мог поверить — а самое главное, простить Всевышнему того, что увидел.

    А по всему судя, получалось так, что нерегиль, язычник и убийца, плутал по темным лабиринтам состояния, именуемого суфиями кабд, стеснение. Душа в нем воистину сжималась так, что домом ее становилось игольное ушко, со всех сторон подступали тьма отчаяния и одиночество, — потому что в ночном мраке кабда душе открывалась ее предельная мерзость и запустение. Тяжелейшее зрелище уродства и скверны собственного «я» заставляло испытывающего кабд человека бежать общества себе подобных и замирать в мучительном бездействии, в котором страдающее существо не могло пожелать себе даже гибели — ибо у него не оставалось силы желать. Оно медленно умирало, не имея сил умереть — и избавиться от гнетущего и преследующего, как запах разложения, зрелища собственного гноища и обнажившегося позора.

    Джунайд считал, что кабд — более высокое по сравнению с баст, экстазом, мистическое состояние. «Когда Он давит на меня страхом, Он заставляет меня исчезнуть для меня», писал он в наставлениях ученикам. Только прошедший через кабд способен на совершенное самоуничтожение, фана, — а без этой стоянки нет мистического пути. Тарег прошел под печатью, потому что умер для себя в мучениях ночи духа, и продолжал гореть заживо в ее черном пламени. «Баст — площадка для детских игр, кабд — поле, на котором умирают мужчины». Многие суфии отдали бы все пальцы правой руки, чтобы удостоиться такого Присутствия и такого прикосновения Длани — а рука Всевышнего сейчас тяжело лежала на загривке мятежного сумеречника.

    Однако Джунайд был более чем уверен, что когда Длань отнимется от жесткой шеи нерегиля и в глаза тому вспыхнет полуночное солнце созерцания, Тарег отвернется от света — ибо его страстная, яростная душа не знала смирения. И через некоторое время ему снова предстоит провалиться в черный колодец ночи и, с криком упав в собственную пропасть, плутать по мрачным коридорам памяти и разума в поисках ответа на вопрос — зачем я здесь и почему со мной это происходит. Когда ночь кончится для бунтующего существа? У Джунайда не было ответа. Более того, Кассим был уверен, что, расскажи он нерегилю о ночи духа, тот бы просто рассмеялся ему в лицо. Голова сумеречника не вмещала в себя учения суфиев. Тарег страдал, как животное, — не осознавая причины своих мучений и не зная, как от них избавиться.

    Поэтому Джунайд сейчас просто ждал, когда нерегиль откроет глаза, и его первый поединок с Удерживающим завершится.


    Асет и Сулайман прыгали на одной ножке по разноцветным плиткам пола в зале приемов. Смех и вскрики детей странно отдавались в давно покинутых стенах.

    Ночь прошла спокойно — хотя Айша то и дело вскидывалась, впиваясь взглядом в сумрак зала, сгущавшийся сразу за кругами света от плошек с горящим маслом. Ей все казалось, что бесконечно чередующиеся зелено-сине-черные листочки на изразцовом поясе стен танцуют, а меж ними проглядывают крохотные красные глазки. Это все от пережитых в пути страхов, повторяла Айша, и смежала веки, сотворяя дуа — она просила у Всевышнего спокойных снов и безмятежной ночи. Видимо, ее молитвы дошли до ушей Милостивого, Прощающего — сгрудившиеся у северной стены зала женщины и дети выспались и даже заспались. А выйдя на яркое солнце позднего утра во двор, обнаружили, что трое рабов-зинджей, спавших на пороге снаружи, исчезли. Ковер и одеяла лежали на месте, а вот черных невольников нигде не было видно.

    Что ж, их трудно было винить — о Красном замке рассказывали много страшного: вероятно, рабы перепугались и сбежали.

    У очагов пугали друг друга байками о заблудившихся караванах: «а глупый купец сказал: „Во имя Всевышнего, мы здесь заночуем!“, и они встали на ночлег во дворе замка. А ночью из фонтанов забили струи воды, и сад оделся зеленью и огоньками ламп, и во дворце послышалась приятная музыка и смех. И к купцу и его спутникам вышли прекрасные девушки в прозрачных чадрах и ожерельях из золотых динаров и стали манить их за собой в комнаты. И тогда купец воскликнул: „Во имя Всевышнего, я видел столько красивых женщин, но ни одна не сравнится с Нун, которая ждет меня в Фустате!“ И тут все увидели, что ноги у женщин верблюжьи, тело как у пса, а голова кошачья».

    Посмеявшись над глупыми зинджами — их же переловит шурта [39] и выпорет, как беглых, лучше бы уж остались, — женщины и мальчики решили позавтракать на солнце в саду. На широкой площадке вокруг чаши высохшего пруда можно было устроиться, не боясь ни сорняков, ни колючек.

    Расстелив в тени садовой стены достархан, они начали делить оливки, соленый козий сыр, пресные лепешки и финики. Подумав, аль-Ханса кивнула Айше, и та принесла от хурджинов мех с вином. Налили в большую медную чашу-каса и дали выпить всем — и мальчикам, и восьмилетней Асет, и отнекивающейся толстой Фатиме. Впервые за эти долгие две недели погоня не висела у них за плечами — никому и в голову бы не пришло искать их в проклятом замке, о котором ходили леденящие душу слухи.

    — Я же говорила, матушка, — нам следует бояться ибн Хальдуна, а не каких-то давно преставившихся Сегри, — засмеялась Айша и подмигнула веселящимся сотрапезникам над краем чаши.

    Солнце карабкалось все выше, и вскоре длинный заржавленный шпиль над главной башней превратился в черную длинную полоску на выцветшем, белесом от зноя небе. В саду оглушительно верещали цикады. Потягиваясь и зевая, захмелевшие гости Красного замка задремали прямо на подушках вокруг уставленной остатками еды скатерти.

    Поэтому они не видели, как три больших черных ворона снялись с раскрошенных зубцов стены и слетели в сад. Там, меж двух рядов траурных темно-зеленых кипарисов, в густых зарослях бурьяна лежали три полуобнаженных черных тела. Рты людей были раскрыты и перекошены, а глаза выпучены до кровавых прожилок. Ноги и руки изгибались под странными углами, словно их перекрутили и вывернули гигантские пальцы. Вороны, оступаясь на скользкой черной коже, хлопали крыльями. А потом наконец устроились и принялись за собственный завтрак.


    …— Ой!

    Майеса отшатнулась — настолько резко и неожиданно нерегиль распахнул глаза. И тут же закашлялся и принялся хватать ртом воздух. Пальцы с острыми ногтями скрючились и метнулись к лицу.

    — Руки ему держите! — гаркнул Джунайд, и Ньярве с Морфине вцепились нерегилю в запястья и прижали их камню.

    — Тарег-сама! Тарег-сама! — звала Майеса, пытаясь поймать между ладонями мотающуюся тяжелую голову.

    Нерегиль пару раз рванулся, выгибая спину, и затих. Из глаз постепенно уходила дымка, взгляд прояснялся, дыхание выравнивалось.

    — Тарег-сама! Это же мы! — улыбнулась Майеса, наклоняясь над приходящим в себя беднягой.

    Ей пришло в голову, что нерегиль, наверное, запутается еще больше, увидев над собой ее перевернутое лицо — и весело рассмеялась.

    Бледные губы вдруг изогнулись в ответной улыбке.

    — Царапать себя не будете? — серьезно спросила она.

    Нерегиль легонько покачал головой. Ньярве и Морфине отпустили его руки.

    Тарег перевернулся на бок, уперся ладонью в пол и, выставив вверх локоть, попытался подняться и сесть.

    С третьей попытки у него получилось. Тяжело дыша после совершенных усилий, он сидел, упершись обеими ладонями в каменные плиты и свесив голову со спутанными пыльными космами.

    Когда-то черная, а теперь грязно-серая накидка свисала мятыми складками. Ворот и грудь рубашки топорщились ржаво-бурыми пятнами засохшей крови. Зажатые под ладонями рукава стали темными от грязи.

    Встряхнув лохмами, Тарег уперся мутным еще взглядом в отложенную в сторону перевязь с мечом и ханджаром.

    — Мы сняли с тебя оружие, — мягко сказал Джунайд.

    Нерегиль чихнул и чуть не сложился обратно на пол. Удержавшись в сидячем положении, он осторожно оторвал сначала одну, потом другую ладонь от пола. Посидел несколько мгновений, не д