Оглавление

  • 1. Первый опыт
  • 2. Я узнаю, что такое «настоящая переделка»
  • 3. Нравственные и дидактические размышления
  • 4. Обед в узком кругу
  • 5. Краткая история бичевания
  • 6. Veni, vidi, vici!
  • 7. Жертва эксперимента
  • 8. Эксперимент продолжается
  • 9. Ужин холостяка
  • 10. Действие устриц
  • 11. Разочарованная жена впервые вкушает наслаждение
  • 12. Влияние пышного наряда
  • 13. Образчик добродетели
  • 14. Развлечение более сладостное, чем охота
  • 15. Первая проверка
  • 16. Судьба благоприятствует смелым
  • 17. Огорчения Дево, или неприличное предложение
  • 18. Поиск вариантов
  • 19. Размышления по поводу «69», или Волшебное действие языка
  • 20. Приключение в Фолкстоуне: молодая жена и ее падчерица
  • 21. Когда неведение – благодать, или Счастье в кресле
  • 22. Таинственная записка и презерватив
  • 23. Неприятная ошибка
  • 24. Размышления о «добром старом времени», счастливые встречи и заключение

    Аноним
    РАНДИАНА, ИЛИ ПОХОТИАДА


    1. Первый опыт

    Возможно, те из моих читателей, кои предполагают найти на нижеследующих страницах веселенькую и привлекательную историйку, украшенную всевозможными свойственными художественной литературе пикантностями, какие только может изобразить талантливое перо, будут в высшей степени разочарованы. Я им советую сразу же отложить эту книгу в сторону. Я простой человек, не склонный ни к каким изыскам. Я рассказываю только о том, что было в действительности, а потому какими бы необыкновенными ни казались мои записки тем, у кого в жизни не было подобного опыта, хочу сразу заявить, что здесь приведены самые что ни на есть истинные факты, каковое признание, надеюсь, только усилит любопытство, с которым вы, несомненно, прочтете эту книгу.

    Скоро минет пятьдесят лет с тех пор, как я родился в маленьком городке Н. милях в семи от берега моря, проведя годы учебы в классической школе, построенной в год основания города на добровольные пожертвования.

    До шестнадцати лет я оставался полным невеждой в тех вопросах, которые бдительные родители с таким усердием скрывают от детей, да я бы и не думал тогда ни о чем таком, если бы не игривые манеры горничной Эммы, рослой, привлекательной девятнадцатилетней девицы. Вынужденная всю неделю, за исключением нескольких воскресных часов, проводить в доме, она не находила выхода для тех жгучих желаний, что одолевают холеную, полную сил молодую девушку в ее возрасте. А эти желания, как известно, становятся особенно настоятельными после месячных.

    Я прекрасно помню, что случилось тем утром, когда матушка моя, как это было уже не раз, послала меня разбудить Эмму, которая в очередной раз проспала. Я прекрасно помню и ощущение – меня словно ударило током, – которое я испытал в тот момент, когда босиком в одной ночной рубашке я зашел в комнату девушки и застал ее за сменой бинтов, которые, как мне показалось, находились у нее в промежности.

    – Господи, Эмма, что случилось? – спросил я. – Ты же истекаешь кровью. – И, желая помочь ей, я потрогал тряпицу в том месте, где она вся набухла от крови.

    К стыду своему, сделал я это так поспешно и неловко, что палец мой, миновав тряпицу, проскользнул внутрь. Замешательство мое было столь велико, что, если бы не смех Эммы, я бы бросился вниз и переполошил весь дом.

    – Не будьте таким глупеньким, мистер Джимми, – сказала Эмма, – а лучше приходите-ка ко мне вечером, когда ваши родители улягутся спать. Я вам тогда покажу, что это такое. Я вижу, вы уже готовы выучить этот урок, – с усмешкой добавила она, видя, что мои естественные инстинкты возобладали над приступом страха, а рубашка торчала так, словно под ней была здоровенная трость.

    Раньше в школе надо мной нередко посмеивались из-за размеров моего пениса, который был неестественно велик для мальчика моих лет, но потом я узнал, что это у меня наследственное и что мои младшие братья тоже могут похвастаться инструментами огромных размеров.

    Я неохотно повернулся, чтобы выйти из комнаты, но так и не смог понять свои чувства – они в тот момент были какими-то смятенными и необычными.

    Мне бросился в глаза маленький кустик волос в нижней части живота Эммы, и этот кустик чрезвычайно взволновал меня.

    В порыве, который я не смог осознать тогда, но вполне могу объяснить теперь, я бросился в объятия Эммы и поцеловал ее со всей страстью. Ладони мои ухватили два молочно-белых полушария, которые выступали под ее сорочкой. И тут я услышал голос матери:

    – Джеймс, что ты там делаешь?

    – Ничего, мама. Я только разбудил Эмму, – ответил я и поспешил вниз. Голова у меня горела, я с нетерпением ждал вечера, который, как мне казалось, разрешит для меня эту тайну.

    В школе этот день был для меня наполнен фантазиями, а время тянулось медленно. Автоматически я отсидел занятия, но внешне выглядел потрясенным и погруженным в себя. Я и в самом деле не замечал ничего вокруг и даже не видел, что на меня обращают внимание.

    Один из парней, Томпсон, самый тупой в классе – ему уже почти исполнилось семнадцать – подошел ко мне после занятий и спросил, что со мной случилось.

    Я вдруг решил спросить обо всем у Томпсона – ведь он был старше, и, возможно, ему это было известно.

    – Слушай, – спросил я, – ты знаешь, в чем разница между парнем и девушкой?

    Томпсон не мог этого вынести – от смеха его просто всего затрясло.

    – Бог мой, Сминтон, – сказал он (при этом он ужасно ругался), – что за вопрос! Впрочем, я забыл – у тебя ведь одна сестра, да и та носит длинную юбку.

    – Ну и какое это имеет отношение к моему вопросу? – спросил я.

    – Самое прямое, – сказал Томпсон. – Если бы ты рос с девчонками, то знал бы, что находится у них между ног, и был бы не глупее других ребят. Вот смотри, – сказал он, неожиданно останавливаясь и доставая грифельный карандаш. – Это ты видишь? – Он очень похоже изобразил на грифельной доске мужской член. – Тебе известно, что это такое?

    – Конечно, известно, – сказал я. – Такая штука у меня есть!

    – Надеюсь, – ответил Томпсон с такой живостью, какой я до этого в нем и не подозревал. – А теперь посмотри сюда. – И он нарисовал нечто, в тот момент показавшееся мне какой-то щелкой. – А это что такое, ты знаешь?

    После моего утреннего приключения кое-какие соображения на этот счет у меня были, но я изобразил полное неведение, чтобы выудить из Томпсона побольше сведений.

    – Эх ты, простачок, это женская лохматка, – сказал мой однокашник, – и если тебе доведется оказаться поблизости от такой штучки, хватай ее, мой мальчик, и суй туда то, чем тебя наградил Господь, – сказав это, Томпсон оставил меня одного.

    Читатель может не сомневаться в том, что хотя мне и пришлось лечь спать относительно рано, я не смыкал глаз, дожидаясь, когда мои отец и мать улягутся в своей комнате.

    У моей матери был пунктик – вечером она должна была зайти ко мне в комнату, чтобы убедиться, что я не сбросил с себя одеяло, поскольку спал я беспокойно. В тот вечер я с нетерпением ждал ее вечернего визита.

    Тщательно подоткнув под меня одеяло, она вышла из комнаты, а я наблюдал за нею с бьющимся сердцем и слышал, как она, закрывая дверь, сказала отцу:

    – Сегодня он укрыт. А вчера – ну и вид у него был: одеяло сброшено, и член стоит, ну точь-в-точь как у тебя, но такой огромный. Не могу понять, откуда у моих мальчиков такие болтики. Ты рядом с ними просто пигмей, мой дорогой, но я уверена, что у моих братьев… – остального я не услышал, потому что дверь закрылась.

    И тогда я решил, что время пришло, тихонько вылез из-под одеяла, вышел из комнаты и направился к лестнице, которая должна была привести меня в рай.

    Сколько раз с того дня я уподоблял в мыслях своих эту счастливую лестницу с той, что привиделась библейскому Иакову. Я всегда считал это видение аллегорией: ангелы Иакова, вероятно, носили юбочки или что-то подобное в восточном стиле, и патриарх, несомненно, увлажнил песочек святого места, думая обо всем этом во сне.


    2. Я узнаю, что такое «настоящая переделка»

    Я бесшумно добрался до комнаты Эммы и нашел ее в постели. Однако свеча еще не была потушена.

    – Иди ко мне, мой дорогой, – сказала она, сбрасывая с себя одеяло. Я впервые в жизни видел совершенно голую женщину. Она намеренно заранее сняла с себя сорочку и вытянулась на постели – даже боги соблазнились бы этим видением.

    С тех пор я, хотя и преуспел в сладострастии, ни разу больше не видел кожи, столь напоминающей спелый персик, а лишь такая кожа может быть признана самой прекрасной.

    Ее округлые груди были словно высечены искусным скульптором, но не они притягивали мой взор, который устремлялся ниже, к тому месту, которое являло для меня требующую разрешения загадку. Я спросил:

    – Можно я посмотрю?

    Она рассмеялась и, ни слова не говоря, раздвинула ноги.

    Я тщательно обследовал то, что там было, но и после этого вопросов у меня не убавилось.

    Менструация у нее закончилась, и она тщательно подмылась.

    – Вставь туда пальчик, – сказала Эмма. – Она тебя не укусит. Ах, мистер Джимми, неужели ты никогда не видел этого прежде?

    Я сказал, что не видел.

    – Тогда мне сегодня предстоит лишить тебя невинности, – запустив руку мне под рубашку, она ухватилась за мой член таким ловким движением, что я удивился. И хотя член у меня стоял и, казалось, готов был лопнуть от напряжения, она начала орудовать с ним большим и указательным пальцами, и я через несколько мгновений почувствовал, что схожу с ума.

    – Бога ради, – пробормотал я, – не делай этого! Я сейчас умру.

    – Нет-нет, еще рано, – сказала она и, приподняв меня (а она была девица необыкновенной силы), усадила на себя. – Сначала я должна облегчить свою боль. И твою.

    Эмма называла страсть болью, и у меня после той ночи было много случаев убедиться в том, что она настоящий философ. Я тщательно анализировал то чувство, которое предшествует моменту сладострастия, и считаю, что «боль» – единственное слово, которое точно передает это ощущение.

    Поначалу я сопротивлялся, потому что в своей невинности даже не догадывался, что может означать ее быстрое движение. Но скоро мои сомнения рассеялись.

    Держа мой член левой рукой и осторожно сдвигая назад крайнюю плоть – теперь-то она ходит легко – Эмма не без потворства с моей стороны приблизила мой орган к губам своего отверстия, и после резкого движения, которое я впоследствии расценил почти как профессиональное, я до упора погрузился в ощущение полного блаженства.

    Я обнаружил, что инстинктивно совершаю ритмичные поступательные движения, но с таким же успехом мог бы ничего и не делать, потому что все взяла на себя Эмма.

    Скоро движение ее бедер и рук, которыми она крепка держала мои налитые молодые ягодицы, привело к желаемому результату, и я в экстазе чуть не потерял сознание.

    Поначалу мне показалось, что из меня струей вытекло много крови, и я прошептал Эмме, что ее простыни будут все красные и мама обо всем узнает, но она рассеяла мои опасения.

    – Какой у тебя член, мистер Джеймс! Просто огромный для молодого человека. Слушай, он даже больше, чем у твоего отца.

    – А ты откуда знаешь про отца? – спросил я в крайнем удивлении.

    – Ну, мой дорогой, это же очевидно, – сказала она. – А теперь, когда ты узнал, что такое женщина, что ты об этом думаешь?

    – Я думаю, это просто великолепно, – был мой ответ.

    И в самом деле, хотя долгие годы самых разнообразных впечатлений, возможно, и поубавили неукротимый пыл юности, а совокупление почти перестало быть тем безумным сладострастием, каким было раньше, мне трудно найти ответ лучше того, который я дал тогда Эмме.

    Еще дважды я храбро бросался на штурм крепости под названием Эмма, и каждый раз моя возлюбленная выражала удивление по поводу того, что я, почти ребенок, исполнен такой решимости.

    Внезапно я услышал какой-то шум на лестнице и, подумав, что это идет моя мать, поспешно нырнул под кровать. Свеча продолжала гореть.

    – Ты не спишь, Эмма? – прошептал низкий мужской голос. Я сразу признал в нем голос отца.

    – Господи, сэр, – ответила она, – надеюсь, хозяйка не слышала, что вы поднялись сюда. Мне казалось, вы собирались прийти завтра.

    – Собирался, – ответил мой отец, – но, сказать тебе правду, не смог дождаться. Я капнул настойки опия в стакан с грогом, что твоя хозяйка пьет перед сном. Так что мы в безопасности.

    И этот человек называл себя моим отцом?! Нужно ли мне говорить, что я тут же потерял всякое уважение к нему.

    Больше не было сказано ни слова, но, глядя из своего убежища, я по тени на стене видел, что мой отец готовится к немедленным действиям. Делал он это, однако, совсем не так, как я.

    Он настоял на том, чтобы она взяла его пенис в рот. Поначалу она отказывалась, но после недолгих уговоров и обещания отпустить ее на ярмарку, которая должна была состояться в следующую пятницу, она сдалась. Я видел, как извивается на стене тень моего отца, как его зад выписывает какие-то странные, казавшиеся мне неестественными движения. Эта сцена даже сегодня, по прошествии стольких лет, вызывает у меня улыбку.

    Внезапно старик выкрикнул:

    – Все, Эмма, хватит! Давай-ка теперь я его засуну.

    Но Эмма была не так глупа. Она прекрасно знала, что ее промежность буквально наводнена излитыми нами обильными соками, и понимала, что мой папаша, человек достаточно опытный, сразу смекнет, в чем дело, а потому вцепилась в его инструмент зубами и не отпускала. Однако мой папаша, превозмогая боль и страсть, наконец высвободился. Представьте же его разочарование, когда он увидел, что растратил все накопленное добро прежде, чем успел проникнуть в гнездилище блаженства!

    Услышав его ругательства, я затаил дыхание.

    – Глупая сучка, – сказал он. – Неужели ты не видела, что долго я не смогу продержаться, – продолжая сыпать проклятия, он встал с кровати, чтобы помочиться.

    К несчастью, ночная ваза стояла рядом с моей головой, а Эмма была в таком изнеможении после четырехкратного совокупления, что на какое-то время забыла обо мне.

    Восклицание моего отца, который, наклонившись, чтобы достать вазу, увидел под кроватью своего старшего сына, вернуло ее к жизни.

    Пожалуй, я опущу описание последовавшей сцены. Достаточно будет сказать, что утром Эмма получила жалованье за месяц вперед, а меня отправили в школу-интернат.

    Мать моя на самом деле спала не так глубоко, как самонадеянно полагал отец. Может быть, настойка опия была не очень крепкой, а может быть, ее чутье было сверхъестественно обострено – мне это установить не удалось. Зато мне известно, что, прежде чем мой отец в ту памятную ночь выволок меня из-под кровати Эммы, он был награжден сзади отменным ударом маленькой кочерги. Такой удар отправил бы в могилу любого, не наделенного столь выдающимся сложением, как мой отец.


    3. Нравственные и дидактические размышления

    Рассказав в двух предыдущих главах о моем первом любовном опыте, я полагаю, что он ничуть не уступает опыту тех из вас, кто добился в жизни большего, чем я. Но я не собираюсь более утомлять вас дальнейшими рассказами о моих ранних успехах на поприще любовных утех.

    Я пропускаю период моей юности и первого возмужания, предоставляя вам возможность самим поразмышлять над тем, как я воспользовался уроком, который мне совместно преподали Эмма и мой отец. И тем не менее в возрасте тридцати лет я лишь стоял на пороге разрешения загадок, значительно более занимательных. До этого времени я просто жил в свое удовольствие, а мое состояние (мой батюшка разбогател и, сходя в могилу, оставил мне наследство) вполне позволяло мне получать от жизни те маленькие радости, без которых она кажется пустой и бедной. Но далее обычных постельных удовольствий дело обычно не заходило.

    «Однако приближался миг, когда все эти удовольствия стали казаться детскими забавами перед настоящими чувственными наслаждениями, кои те, кто им привержен, получают от здоровой и надлежащим образом осуществленной порки». Это цитата взята мною у одного достаточно широко известного автора, хотя, признаюсь, не могу сказать, чтобы я был согласен с ним как в теории, так и на практике.

    Однажды летним вечером я вышел из кафе «Ройяль» на Риджент-стрит. В этот момент мой старинный приятель Дево, с которым мы вместе проводили время, кивнул какому-то джентльмену, сидевшему в проезжавшем мимо двухколесном экипаже. Тот в сей же миг остановил экипаж и соскочил на тротуар.

    – Кто это? – спросил я, почувствовав внезапный и необъяснимый интерес к его огромным лучистым глазам, каких мне еще не доводилось видеть ни у одного человеческого существа.

    – Это отец Питер из собора святой Марты. Он специалист по сечению розгой. Один из лучших в Лондоне.

    В этот момент священник подошел к нам и последовало официальное представление.

    Я не раз видел замечательные фотографии отца Питера (или монсеньора Питера, как он просил его называть) в витринах фотоателье и мысленно обозвал себя олухом за то, что не узнал его сразу.

    Сам я не особый мастер описывать внешность, хотя и все прочие описания из тех, что мне доводилось читать, на мой взгляд, достаточно скучны; тем не менее, имей я как романист побольше опыта и будь я всем сердцем предан своему искусству, мне бы, пожалуй, удалось пробудить интерес к монсеньору Питеру даже у представителей сильного пола. Однако, несмотря на то что ниже я попытаюсь дать достоверное его описание, я заранее покорнейше прошу у него извинения, если он когда-нибудь вдруг откроет эти страницы и сочтет, что его портрет слишком бледен. Ибо, хочу заверить своих читателей, отец Питер – это не какой-то там вымышленный Аполлон, а вполне реальный человек, который сейчас, в лето от рождества Господа нашего 1883, живет, движется и существует, то есть, хочу я сказать, ходит, пьет, занимается любовью и сечет розгами с теми же пылом и энергией, которые были ему свойственны в день нашей первой встречи двадцать пять лет назад.

    При росте чуть выше среднего и примерно моего возраста, может быть, на год-два старше, с тонкими чертами лица и изящным профилем, отец Питер являл собой образчик исключительно красивого мужчины. Возможно, излишне взыскательный человек, приверженный канонам совершенства, сказал бы, что линия рта у него чересчур чувственна, а щеки слишком округлы, но женщины, думаю, были бы на этот счет иного мнения, поскольку большие задумчивые восточного типа глаза, которые могли бы поспорить с глазами байроновского Гейзелла, искупали прочие его недостатки.

    Тонзура на его поистине классической по форме голове не слишком бросалась в глаза, а волосы вокруг были уложены густыми, хорошо подстриженными рядами. Когда легкий ветерок откинул полу его длинного священнического облачения, я обратил внимание на довольно приличный бугорок, который, вопреки всем стараниям портного упрятать его и к явному восхищению двух дам, оказавшихся поблизости, гордо выпирал из-под материи брюк в том месте, где сходились ноги. Дамы, коим зефир открыл сие соблазнительное зрелище, делали вид, будто разглядывают что-то в витрине магазина, у которого мы стояли, а в действительности глаз не могли оторвать от указанного места.

    – Рад с вами познакомиться, мистер Сминтон, – сказал отец Питер, сердечно пожимая мне руку. – Любой друг мистера Дево – это и мой друг. Позвольте узнать, вы сегодня уже обедали?

    Мы ответили отрицательно.

    – Тогда, если у вас на примете нет ничего лучшего, я буду рад, если вы составите мне компанию и мы отправимся все вместе ко мне домой. Я обедаю в семь, но сегодня припозднился и буквально умираю с голоду. Я как раз направлялся в Кенсингтон, где и находится моя скромная обитель, но, увидев Дево, не мог не остановиться. Так что скажете?

    – С превеликой радостью, – ответил Дево.

    Я знал, что мой приятель – большой гурман и никогда не отказывал себе в удовольствии хорошо покушать, а поскольку, как я предполагал, он, принимая приглашение монсеньора, был вполне осведомлен о его средствах и возможностях, то я тоже дал согласие.

    Найти четырехколесный экипаж и добраться до дома отца Питера – изящного строения, стоявшего несколько уединенно в южной оконечности Кенсингтонского парка, – заняло у нас не более двадцати минут.

    По дороге я обнаружил, что у отца Питера помимо достоинств, о которых я уже говорил, есть и еще одно, и оно, несомненно, делало его (как я предполагал тогда и как знаю теперь) поистине неотразимым для дам: я не встречал еще человека, который умел бы так великолепно говорить, с изумительной легкостью облекая свои мысли в слова и подбирая самые удачные и изысканные фразы. Не говоря уже об интонациях его голоса, богатых музыкальными оттенками, и тех веселости и живости, с которыми он выдумывал и предлагал множество самых разных развлечений, избегая при этом малейших слов или намеков, могущих скомпрометировать его в глазах высокочтимой церкви как одного из самых уважаемых ее членов.

    За редчайшими исключениями, фразу, сказанную монсеньором, мог бы без стыда и смущения повторить любой из гостей, находящихся в гостиной, и тем не менее его слушателями владела какая-то инстинктивная жажда слушать одного монсеньора, словно в его словах скрывалось нечто гораздо большее, нежели он имел в виду, хотя что именно – вряд ли бы кто из них смог точно выразить.

    Отец Питер, когда его спрашивали об этой щекочущей нервы способности, обычно отвечал:

    – Разве я отвечаю за то, что возникает в воображении других людей?

    Но отец Питер был выдающимся софистом, а умный оппонент мог бы доказать, что как раз его недоговоренности и создают в воображении людей сомнительные образы.

    Додэ, Бело и другие представители французской литературной школы в свое время подвергли тщательному исследованию подобные нюансы, отличающие скабрезную фразу от тонкого намека. Монсеньор читал эти произведения и с успехом пользовался прочитанным.

    – Мой повар, – сказал монсеньор, когда мы вошли во дворик его жилища, – тиран похуже Нерона. Я опоздал всего лишь на пять минут, но не осмеливаюсь просить его о снисхождении. Слава богу, что вы оба одеты соответствующим образом. Не будь вас, он учинил бы мне скандал… А что, правду говорят, будто Флорина в последнее время забывает надевать штанишки?

    Мы не знали, кто такая Флорина, да и слышали о ней впервые, в чем и заверили монсеньора. Тот заявил в ответ, что немало удивлен этому и удалился, чтобы переодеться.


    4. Обед в узком кругу

    Через несколько минут монсеньор вновь присоединился к нам и, пригласив следовать за собой, провел нас в роскошно убранную гостиную, одну из самых великолепных, в каких мне доводилось бывать. За столом было восемь мест, и четыре из них были заняты. Повар, не дождавшись хозяина, уже начал разливать суп, а пухленький розовощекий мальчик лет шестнадцати разносил тарелки. Этот мальчик, как я узнал позже, выполнял две обязанности – прислуживал монсеньору и пел в хоре собора святой Марты. Я уж не говорю о третьем его занятии, каковое, не вдаваясь в подробности, можно охарактеризовать одним словом – содомия.

    Меня представили, и Дево, знавший всех присутствующих, тут же плюхнулся на стул. Я последовал его примеру и только после этого как следует рассмотрел своих соседей.

    Слева от меня сидел человек, казавшийся полным двойником монсеньора, разве что был значительно старше. Имя его, упомянутое вскользь, было, если не ошибаюсь, отец Бонифаций. Хотя он казался более худощавым, чем отец Питер, это отнюдь не свидетельствовало о том, что чревоугодие было ему чуждо. Он не пропустил ни одного блюда, а если какое-либо из них особенно угождало его гастрономическим вкусам, он просил одну, а то и две добавки.

    Рядом с ним сидел маленький краснолицый человечек, по профессии врач, а по призванию истый эпикуреец.

    Следующее место занимала грациозная девушка лет шестнадцати. Ее густые светлые волосы, скорее соломенного, нежели золотистого цвета, были распущены по плечам и покрывали часть спины, а черные ресницы придавали ее фиалковым глазам тот оттенок, который не воспроизвел бы и сам Жан Грез – лучший из художников по части женских глаз. Все в ней было очаровательным – и строгое изящество платья, и девственная его белизна, и женственные манеры, но более всего скромность, с какой она отвечала на вопросы.

    Я невольно подумал, что если когда-нибудь под небесами и жила шестнадцатилетняя леди-совершенство, то ею была именно та, что сидела сейчас за этим столом. Я чуть было не высказал эту мысль вслух, но, к счастью, был спасен от этой ужасной промашки слугой, который, поставив передо мной аппетитную лососину и приправу из омаров, вывел меня из этого мечтательного состояния.

    Рядом с этой божественной молодой особой сидел монсеньор П., который в промежутке между сменой блюд запускал свои мягкие белые руки в роскошные волосы своей соседки, нежно их поглаживая.

    Должен признаться, что мне это не понравилось, я начал испытывать уколы ревности, и утешало меня лишь то, что это ласковые руки принадлежали священнику римской католической Церкви.

    На меня быстро накатывала игривая волна; я ел лососину, а запах соуса из омаров навевал мне совсем другие мысли, пока, к стыду своему, я вдруг не обнаружил, что покрывавшая мои колени скатерть как-то странно вздыбилась. Мне не оставалось ничего иного, как уронить салфетку и, поднимая ее, привести в порядок свою восставшую плоть так, чтобы присутствующие ничего не заметили.

    Я забыл упомянуть еще об одной гостье – обаятельной дамочке, сидевшей между моим другом Дево и отцом Питером. Она была в более зрелых летах, чем блондинка: судя по ее наружности (насколько вообще можно было судить о ней в бледном пламени светильника, заливавшего помещение сладострастным мерцанием чистого фильтрованного газа), ей было лет двадцать семь. Она являла собой странный контраст Люси (именно так звали шестнадцатилетнюю особу) – высокая, с бледноватой (что обычно не характерно для брюнеток) кожей; зато ее красиво очерченная грудь была исполнена той спелости, которая – я бы не хотел показаться вульгарным – очаровывает, не вызывая раздражения. Короче говоря, Мадлен была из той породы женщин, к которым невозможно не испытывать влечения.

    Я объездил всю Европу в поисках обольстительных прелестниц, и, смею вас уверить, от моего внимания не ускользнула ни одна юбка (независимо от размеров вместилища, которое природа обычно располагает между женских ног) на всем протяжении между Константинополем и Калькуттой; однако, когда я увидел влажные чувственные глаза Мадлен, я выругался про себя, обозвав себя полным идиотом. Еще бы! Зачем было ездить по миру, когда здесь, в Кенсингтоне, прямо у меня под носом пребывал прекрасный идеал, который я столь тщетно искал повсюду?! В разговоре она была сама живость, и я испытал к Дево самую горячую благодарность за то, что он ввел меня в этот круг.

    В этот момент подали бараньи котлеты с огурчиками, и это прервало мои грезы, о чем я нисколько не пожалел, поскольку ход мыслей довел бренную мою плоть до такого неистовства, что это уже стоило мне пуговицы на штанах, и по прошлому опыту я знал, что если я тут же не направлю мысли в другом направлении, то за первой пуговицей последуют и все остальные. Поэтому я уделил все свое внимание еде и старался по возможности не смотреть в сторону двух прекрасных представительниц слабого пола.

    – Мне только что пришло в голову, – сказал доктор, суетясь несколько больше, чем того требовала обстановка, – что идеальные формы огурца вполне позволяют использовать его как декоративное растение.

    – Да, – сказал отец Питер, бросив невинный взгляд на Мадлен, – но это не главное. Главное в том, чтобы не злоупотреблять этим опасным плодом. Огурцы, съеденные в большом количестве, разогревают кровь, сэр. А уж нам, смиренным служителям церкви, которым приходится постоянно подавлять непристойные позывы плоти, следует вообще исключить их из своего рациона. Тем не менее я охотно съем еще порцию, – и, подтверждая слова делом, отец Питер положил себе в тарелку огурцов.

    Должен сказать, что Люси сидела прямо напротив меня, и, видя, как она хихикает, слушая столь парадоксальные рассуждения достойного отца, с аппетитом поедавшего, вопреки собственным словам, очередную порцию, я подумал, что мне предоставляется благоприятная возможность выказать мое одобрительное отношение к ее веселому нраву. Посему, вытянув ногу, я мягко коснулся ее носка; к моей невыразимой радости, она не отдернула ногу, а, напротив, чуть сдвинула ее мне навстречу.

    Тогда, сделав вид, будто усаживаюсь поудобней, я придвинул стул поближе к столу и испытал истинное блаженство, когда увидел, что Люси не только разгадала мой маневр, но и сама по-кошачьи ловко тоже придвинула свой стул поближе.

    Разместившись на самой кромке стула так, чтобы это по возможности оставалось незамеченным, я вытянул ногу вперед, сбросил туфлю – и не прошло и минуты, как я уже пробрался в то место, где чувствовался жар, исходящий от вагины. Член мой в этот момент был покрыт только салфеткой, ибо одним бешеным рывком он сорвал все оставшиеся пуговицы, выпростался наружу, и теперь ему ничто не препятствовало.

    Должен отдать Люси должное: она всячески старалась помочь мне, но ее штанишки (будь они трижды прокляты!) встали неодолимым препятствием на моем пути, и мне ничего не оставалось, как признать свое поражение. Действительно, еще немного, и я бы неизбежно наткнулся на них, и что потом? Это соображение, а также то обстоятельство, что Люси от возбуждения то краснела, то бледнела и вот-вот готова была потерять контроль над собой, заставило меня приостановить мои попытки.

    Я уже предвкушал плоды своей победы – ради этого стоило немного подождать! – и при одной мысли об очаровательном маленьком гнездышке, спрятанном между этих трепещущих бедер, кровь моя струилась по жилам все быстрее и быстрее; что до Люси, то по тому, как она вся дрожала, легко было догадаться, что выдержка дается ей с большим трудом, а необходимость всячески сдерживать себя в присутствии окружающих и вовсе не доставляет ей радости. У меня были все основания думать подобным образом, ибо носок мой сильно увлажнился, что, чувствовал я, было вызвано не только путом, поэтому мне стало даже немного жаль эту девушку из-за того, что я так раздразнил ее.

    В это время подали ветчину и жареную дичь, чему я был немало удивлен, ибо считал, что бедный католической священник такого себе позволить не может. Белое французское вино, поданное к лососине, было выше всяких похвал, а шампанское, прозрачное и искристое, сопровождавшее последние блюда, подействовало на меня более чем возбуждающе.

    Кстати, поскольку этот обед в узком кругу может представлять особый интерес для людей неискушенных, я упомяну об еще одном странном обстоятельстве, объясняющим многое из того, что произошло потом.

    Когда шампанское первый раз было разлито по бокалам и еще никто не успел пригубить его, отец Питер подошел к небольшому буфету, извлек оттуда бутыль необычной формы с какой-то жидкостью и добавил из нее несколько капель в каждый бокал.

    – Это бальзам Пинеро, – сказал он мне. – Вы и одна из дам обедаете у меня впервые, поэтому вам еще не довелось попробовать этого напитка, так как он почти не известен в Англии. Его производит одна итальянская компания, и его рецепт изобрели предки ее нынешних владельцев. Свойства этого напитка поистине великолепны и многообразны. Но главное в том, что он возвращает молодость, и те из нас, кто немало попутешествовал по миру, кто исколесил его вдоль и поперек и с годами устал от всех и всяческих передвижений, несомненно, воздадут должное восстанавливающим свойствам этого напитка.

    Священник, которому не откажешь в известном лукавстве, модуляциями своего голоса совершенно недвусмысленно давал понять, на что именно он намекал своей тирадой, и хотя напиток, смешанный с шампанским, не имел никакого вкуса, его воздействие на всех вскоре стало заметным.

    Под занавес этого пиршества подали жареных утят, а затем их сменили пудинг Нессельроде и конфитюр Нуайе. После короткой молитвы на латыни, одной из самых немногословных, какие мне только доводилось слышать, дамы удалились наверх, в гостиную, откуда вскоре раздались звуки рояля; мы же тем временем поднялись, чтобы дать слугам возможность убрать со стола.

    Главной моей заботой в тот момент были брюки; к счастью, мне удалось искусно спрятать свидетельства моей страсти с помощью носового платка, а снятую туфлю я удачно объяснил застарелой мозолью.


    5. Краткая история бичевания

    – Джентльмены, – сказал монсеньор, закуривая ароматную сигарету (ведь все священники, которым постоянно приходятся использовать кадило, любят запахи ароматных благовоний), – прежде всего позвольте мне выразить надежду, что обед вам всем понравился. А теперь, Дево, я полагаю, ваш друг не будет шокирован, если мы посвятим его в те таинства, которыми мы скрашиваем немногие часы досуга, остающиеся после праведных дел на благо церкви. Не правда ли, Бонифаций?

    Бонифаций, который был не столь искусен в тонком деле ведения светской беседы, как отец Питер, громко расхохотался.

    – Я полагаю, монсеньор, что мистер Сминтон знает о бичевании не меньше нас.

    – Позвольте вас уверить, что я об этом не знаю абсолютно ничего, – сказал я, – хотя, на мой взгляд, неведение еще не есть преступление.

    – Ну что ж, сэр, – сказал монсеньор, откинувшись на спинку стула, – что касается искусства бичевания, то об этом предмете, говорю это не без гордости, я могу рассуждать с компетентностью, равной которой нет в Европе. Можете не сомневаться: отнюдь не самомнение побуждает меня утверждать, что в последние десять лет я, получая неплохое вспомоществование от Святой Консистории в Риме, провел самое тщательное исследование этого вопроса. В этом письменном столе, – продолжал он, указывая на стол перед собой, – находятся шестнадцать фолиантов, содержащих результаты кропотливой работы, в которой мне помогали братья всех святых орденов нашей матери-церкви. Хочу также мимоходом заметить, что присутствующие здесь почтенный доктор Прайс и отец Бонифаций внесли в это дело свой вклад, основанный на собственном богатом опыте. Они откорректировали и сделали аннотации ко многим главам, посвященным новейшим открытиям. Ведь бичевание, мистер Сминтон, будучи искусством, не только каждый день привлекает новых учеников и приверженцев, но и совершенствуется – не проходит и месяца, чтобы наш уже и без того обширный архив не пополнялся новыми сведениями.

    Я закурил сигару и сказал, что с удовольствием вникну в суть дела.

    – Для начала, – начал отец Питер, – хочу сказать, что у нас есть неоспоримое доказательство – в виде надписей, высеченных на Канаанитских камнях в долине Шинар, обнаруженных профессором Бэннистером, – что еще три тысячи лет назад жрецы Ваала не только практиковали бичевание конопляными розгами в самой примитивной его форме, но и насаждали это искусство среди тех, кто посещал храм их божества. Именно бичевание и есть то самое нечистое таинство, о котором говорят Моисей и Иисус Навин, хотя, как это ни прискорбно, для него в то время не нашлось подходящего слова в еврейском языке.

    – Вы меня удивляете, – сказал я. – Какие у вас есть доказательства этого?

    – Очень простые: то была эпоха иероглифического письма, и на шинарском камне была обнаружена очень умело выгравированная фигура бога Ваала, с восхищением наблюдающего за молодой девушкой, чья девственная нагота подвергается насилию со стороны упитанных жрецов, бичующих ее. У меня есть копия этого изображения на странице триста сорок три седьмого тома. Дайте его мистеру Сминтону, Бонифаций.

    Бонифаций подал мне названный том, и я действительно нашел там копию древнего изображения, на котором молоденькая девушка с привлекательной круглой попкой и руками, привязанными к огромному члену бога Ваала, подвергалась бичеванию двумя здоровенными мужчинами в жреческом облачении.

    – Тот факт, что израильтяне и потомки колена Иудова постоянно отрекались от своего божества, поскольку их привлекали соблазны, предлагаемые жрецами Ваала, служит еще одним доказательством того, что бичевание даже в те дни привлекало гораздо сильнее, чем такой нечестивый ритуал, как содомия.

    – Ваши выводы интересны как чисто историческое наблюдение, – сказал я, – но не более того.

    – Я думаю, что мог бы заинтересовать вас, рассмотрев этот факт в несколько ином аспект е, – сказал доктор Прайс, – но пока воздержусь от этого.

    Монсеньор продолжал:

    – Все расы в той или иной степени отдали дань этому искусству, ибо известно, насколько нам позволяют судить об этом книги древних ариев, что как в Вавилоне, так и в Ниневии, а в более поздние времена и в Индии (а это уже больше, чем просто совпадение), бичевание не только процветало, но и было весьма модным времяпрепровождением в различных кругах общества, что говорит об его распространенности во все исторические времена.

    – Я и в самом деле не могу понять, – прервал его я, – откуда вы черпаете эти сведения.

    – Что касается Ниневии, то я вас просто приглашаю заглянуть в ассирийский зал Британского музея, где вы увидите нескольких монархов этого необъятного царства, восседающих на тронах и с огромным интересом наблюдающих за действом, происходящим перед ними. На переднем плане вы увидите человека с плеткой, очень напоминающей используемые у нас, собирающегося высечь кого-то… Кого, мы не знаем, ибо в этом месте камень обломан. Иными словами, в том месте, где должна по идее быть нагая ассирийская мамзель, нет ничего. Конечно, эта часть была специально отколота по приказу одного из правителей: видимо, он посчитал, что эта сцена может оказать плохое влияние на отпрысков, которые захотят испробовать это на собственных задницах, а закончат тем, что прежде времени затрахают себя до смерти.

    – Ну и ну, – сказал я с нескрываемым удивлением, – ваше исследование достойно всяческих похвал, но, признаюсь, подобное просто не укладывается в моей голове.

    – Полагаю, нам следует немедленно перейти к делу и преподать вам наглядный урок, – рассмеялся доктор Прайс.

    – В этих шестнадцати томах собраны тысячи примеров из жизни самых разных племен – от австралийских аборигенов и коренного населения Новой Зеландии до эскимосов, живущих в ледяных домах, – продолжал монсеньор. – Последние постигли это искусство благодаря природному чутью: бичевание в таких холодных краях – прекрасное средство согреться. В самом деле, в лекции, прочитанной перед членами Географического общества, мистер Уимуам доказал, что сексуальная холодность женщин Гренландии во многом препятствовала зачатию, и потому перед половым актом мужчины неизменно прибегали к бичеванию. И не просто к бичеванию, а к весьма интенсивному. Да и старая латынь, на которой написаны книги святых отцов, тоже изобилует многочисленными ссылками и намеками, подтверждающими подобные примеры, и, несмотря на то что Клемент Александр ийский приводит некоторые удивительные теории, а Лактантий и Тертуллиан в известной мере поддерживают его, я все же думаю, что, насколько это касается практической стороны вопроса, мы ушли далеко вперед от наших предков.

    – Но, – мягко вставил доктор Прайс, – Аброз и Джером знали кое в чем толк.

    – Они учились, – ответил уверенный в себе отец Питер, – но у них не было нашего уровня культуры. Например, вервь для их розог выращивали в горах Иллирии и Штирии и в той части Австрии, которую мы сейчас называем Тироль. Канада с ее великолепными березами в те времена была еще неизвестна. Скажите-ка мне, сэр, – монсеньор повернулся ко мне, и глаза его загорелись огнем воодушевления, – знаете ли вы, что розги из королевской березы из Манитобы, если ими пройтись как следует по девичьей спине, за пять минут доставят вам больше наслаждения, чем все прочие ухищрения наших предков, пусть даже мы со всем усердием будем применять их в течение получаса? У меня пальцы прямо-таки начинают чесаться, когда я думаю об этом. Бонифаций, покажите ему наш последний образчик.

    Преподобный отец тут же ринулся исполнять поручение.

    Говоря по правде, все это мне не особо нравилось, и я бы предпочел пойти к дамам в гостиную. К счастью, уже в следующее мгновение мне предоставилась такая возможность. Хорошенькая брюнетка, Мадлен, заглянула в дверь и, извинившись, напомнила монсеньору, что он опаздывает к вечере.

    – Милочка, – сказал священник, – бегите в ризницу и попросите брата Майкла начинать без меня, объясните это обычной мигренью – только не оставайтесь там долго, как вы это делаете обычно. Если вы вернетесь с растрепанными волосами и помятым платьем, то уж извольте сочинить историю получше, чем в прошлый раз.

    «Пожалуй, мне тоже не мешало бы что-нибудь придумать», – решил я, ибо в этот самый момент отец Бонифаций вернулся и попросил монсеньора дать ему другой ключ, чтобы достать розги, поскольку первый не подходил.

    Теперь самое время, решил я и стал нарочито громко спрашивать, где находится туалет. Мне рассказали, как найти нужное место, и я поспешно покинул комнату, обещая вернуться через несколько минут.

    Не могу не сказать о том, что с того момента, как я выпил настойку, подмешанную в шампанское, мое возбуждение резко усилилось, и я не мог это объяснить одними естественными причинами.

    Конечно, я не буду настаивать на том, что утяжеление и отвердение моего члена объяснялось единственно бальзамом Пинеро, но берусь утверждать, что никогда до этого я не испытывал такого желания. Возможно, на меня подействовало щедрое угощение, а возможно, это было следствием той игры под столом, которую я затеял. Поэтому когда я вышел в ярко освещенный холл и поспешно проследовал наверх в роскошную гостиную, я не мог не поздравить себя с этим, так как мой член торчал, как кол, чего уже не могли скрыть даже брюки, которые так не вовремя подвели меня.


    6. Veni, vidi, vici!

    Опасаясь, что если я войду в комнату дезабилье, то напугаю Люси, и будучи уверен в том, что неприкрытая плоть может шокировать невинный взор, я как мог постарался скрыть ее за материей брюк, после чего заглянул в щелочку двери, оставленной приоткрытой.

    Люси сидела, откинувшись на софе, в том состоянии ленивого полузабытья, которое свидетельствует о том, что обед пошел ей впрок и что пищеварение обслуживает аппетит, как усердная и послушная служанка.

    Вид у нее был такой шаловливый, а на губах играла такая очаровательная улыбка, что, стоя в дверях и наблюдая за ней, я не решался войти и нарушить ее грезы.

    «Возможно, – думал я, – она сама утешает свою киску, и сейчас, наедине…» Но тут же отбросил эту мысль, поскольку нежное личико Люси и ее живые голубые глаза свидетельствовали о том, что это невозможно.

    В это мгновение произошло нечто, наведшее меня на мысль о том, что Люси все же иногда утешает саму себя и уже готова к этому, потому что она засунула руку под платье и, задрав нижнюю юбку, принялась внимательно разглядывать нижнее белье.

    Но я тут же догадался об истинной причине такого разглядывания: когда я дразнил ее киску под столом во время обеда, у нее произошло естественное выделение соков, а поскольку такое случилось с ней впервые, то она теперь пытается понять, что же это такое.

    «Значит, она все-таки невинна», – подумал я. Но более сдерживаться я уже не мог: как только я увидел пару стройных женских ножек, облаченных в красивые чулочки голубоватого цвета с перламутровым отливом, все во мне взыграло, и я, прежде чем она успела понять, что происходит, в два прыжка оказался перед ней.

    – Ах, мистер Сминтон! О мистер Сминтон! – это было все, что она смогла произнести, увидев меня перед собой.

    Я же в ответ обнял ее и поцеловал в зардевшуюся щечку, поскольку боялся ее испугать, позволив себе сразу слишком многое.

    Наконец, когда она успокоилась и, словно утомившись, прилегла на софу, я, склонившись над ней, запечатлел поцелуй на ее губах, к радости своей обнаружив, что она страстно отвечает мне.

    Я тут же решился проникнуть в ее полуоткрытый рот, коснулся своим языком ее языка, и, как я и предполагал, ее возбуждение от этого лишь усилилось; тогда, не говоря ни слова, я взял ее руку и направил к моей восставшей плоти, за которую она ухватилась с цепкостью утопающего, хватающегося за соломинку.

    – О моя дорогая! – нежно сказал я и, не дожидаясь дальнейших знаков одобрения с ее стороны, мягко раздвинул правой рукой ее бедра, и они легко поддались, открывая мне заветный проход.

    Сказать, что я был на седьмом небе от наслаждения, когда мои теплые пальцы нащупали ее набухшие губки, а потом и ненарушенную девственную плеву, похожую на лепесток розы, значит, не сказать ничего.

    В миг единый я, упрощая себе задачу, расположил девушку на софе так, чтобы ее круглая попка покоилась прямо посередине. Затем я высвободил свою плоть из ее руки и приложился ею к губкам влагалища. В то же мгновение я быстрым движением большого и указательного пальцев раздвинул эти губки, чтобы облегчить себе вход. Затем я сделал резкий выпад внутрь, отчего Люси вскрикнула: «О Господи!», подтверждая тем самым, что радостное событие свершилось.

    Как я уже говорил, размеры моего члена были далеко не шуточными, а в этой ситуации, когда возбуждение, владевшее мной, было поистине чрезмерным, член был куда больше, чем обычно. Однако благодаря тому, что моя милая девственница разогрелась, выделяемая ею жидкость послужила хорошей смазкой, и она, перемешавшись с небольшим количеством крови, свидетельствующей о разрыве девственной плевы, сделала трение естественным и безболезненным. Но дело было не только в этом. Войдя в лоно Люси, я обнаружил, что ее внутреннее строение словно способствует этому движению…

    И здесь позвольте мне ненадолго прерваться и поразмышлять о таинствах и премудростях природы.

    У некоторых женщин промежность можно уподобить лошадиному хомуту, а в само отверстие втиснется разве что детская свистулька, но не мужской член. У других же отверстие – как обручальное колечко, и уж если вы его преодолели, то ваш член оказывается в той же ситуации, что и бедняга бес из одной эротической сказки, провалившийся однажды в очень большую вагину, где встретился с еще одним шельмецом, который безуспешно искал там свою шляпу. Есть и другие… Но что это я разговорился о прозе жизни, когда Люси после полудюжины качков уже готова была кончить?

    Ах, какое наслаждение мы получали! Вспоминать об этом – сплошное блаженство, даже сейчас, по прошествии стольких лет, когда Люси уже превратилась в степенную матрону, жену приходского священника и мать двух юных созданий, стоящих на пороге зрелости. Стоит мне только в самые трудные моменты жизни вспомнить о тех сладостных минутах, как член у меня тут же принимает боевую готовность и долго остается в этом положении.

    О, эти голубые глаза, блуждавшие по потолку гостиной монсеньора, словно в безмолвном восторге и сердечной благодарности за те горячие струи, коими я, казалось, одаривал каждую клеточку ее организма!.. О, это быстрое нервное подергивание ее полненьких ягодиц в тот момент, когда она словно пыталась выплеснуть из себя собственную жидкость, накопившуюся в ней!.. И, наконец, этот вздох радости и облегчения, сорвавшийся с ее рубиновых губ, когда я освободил полость ее рта от исследовавшего его языка.

    Нет таких слов, коими можно было бы в полной мере описать ощущение от первого соития, и нет под небесами такого народа, коему удалось бы изобрести слово в достаточной мере емкое, чтобы передать эмоции мужчины, возлегающего на девушку, чья промежность, как он уверен, не только никогда еще не ощущала прикосновения члена, бутылочного горлышка или свечки, но и сама ее обладательница чиста помыслами, как арктический снег.

    Не успел я освободить из своих объятий Люси и, нежно ее поцеловав, заверить в том, что все в порядке и беспокоиться ей не о чем, как в комнату вбежала Мадлен.

    – Ой, Люси, – воскликнула она, – такое приключе… – тут она увидела меня и, не закончив фразу, торопливо сказала: – Извините, мистер Сминтон, я не знала, что вы здесь.

    Люси, которая уже успела оправить платье и с невинным видом усесться на софе, присоединилась к нашему разговору, и по той непринужденности, с которой она говорила, я понял, что она полностью владеет собой, а я могу вернуться к джентльменам, оставленным мною внизу.

    – Скажите этим несносным мужчинам, чтобы они не сидели там весь день со своими сигарами. Это неуважение к нам, – сказала мне Мадлен, когда я выходил из комнаты.

    Через минуту я уже сидел на своем месте и был готов слушать продолжение лекции монсеньора о березовых розгах.

    – Сминтон, где вы пропадали, черт возьми? – спросил Дево.

    – Там, где вам трудно было бы заменить меня, – без колебаний ответил я.

    Мой ответ вызвал всеобщий смех, поскольку все полагали, что я говорю о ватерклозете, но я-то, конечно, имел в виду Люси. Кроме того, если уж говорить о Дево, моя сентенция имела и иной, скрытый смысл: он еще не оправился от приступа испанского сапа, как он всегда шутливо называл триппер.


    7. Жертва эксперимента

    – Я бы хотел, мой милый Сминтон, чтобы вы получше разглядели жесткие волокна этих розог, – сказал монсеньор Питер, протягивая мне пучок почти идеально сложенных прутиков, что не осталось не замеченным мною. – Ага, – продолжал он, – вот вам и еще одно доказательство того, насколько популярным становится искусство бичевания. Ведь чтобы сделать розги подобные этим, необходимо провести огромную работу: сначала отбирают прутики, подходящие для бичевания, а это делают дети, причем вручную, а затем на специальной машине их увязывают в пучки – в такие, один из которых перед вами… У меня есть подозрение, что канадское правительство собирается обложить это изделие повышенной пошлиной, поскольку оно становится предметом промышленного производства и позволит в скором времени собирать большие доходы в бюджет… Однако хватит об этом, – перебил себя почтенный джентльмен, видя, что слушатели начинают проявлять нетерпение. – Вы видели за обеденным столом молодую даму, которую я называл Люси?

    Минуту-другую я размышлял, делая вид, что вспоминаю, о ком идет речь, чтобы не вызвать у них лишнего подозрения, а потом сказал:

    – Ах да, конечно, эта милашка в белом.

    – Ее отец, – продолжал монсеньор Питер, – давно умер, а мать находится в весьма стесненных обстоятельствах. Сама Люси – еще девственница, и я не далее как сегодня утром заплатил ее матери сто фунтов, чтобы она позволила оставить свою дочь в моем доме сроком на месяц с целью ее посвящения.

    – Посвящения в таинства церкви? – спросил я, смеясь про себя, поскольку знал, что ее посвящение во взрослую жизнь уже успешно состоялось.

    – Нет, – ответил Монсеньор, недвусмысленно трогая розги, – вот какое посвящение я имел в виду.

    – Что? – воскликнул я. – Вы собираетесь ее сечь?

    – Собираемся, – сообщил доктор Прайс. – Первое бичевание состоится сегодня вечером, но это будет чисто экспериментальное бичевание. Всего несколько хорошо рассчитанных ударов и быстрое совокупление, чтобы определить, как это влияет на корпускулярное действие кровяных телец. Завтра она будет в более подходящей форме для получения инструкций второго этапа, и мы надеемся, что к концу месяца…

    – У нас будет идеальная ученица, – перебил его отец Питер, которому не очень понравилось, что доктор Прайс взял на себя ведущую роль в изложении предмета бичевания. – Однако давайте перейдем в гостиную. Бонифаций, положите эту связку в коробку и отнесите ее наверх.

    С этими словами главный знаток бичевания в подлунном мире направился наверх в гостиную, а мы последовали за ним, хотя, должен признаться, шел я не без внутреннего трепета, потому что чувствовал себя кем-то вроде ассистента при совершении обряда жертвоприношения.

    Войдя в комнату, мы обнаружили, что Люси рыдает, а Мадлен утешает ее. Увидев нас, Люси бросилась к монсеньору и, обнимая его ноги, сквозь рыдания проговорила:

    – Ах, отец Питер, вы всегда были добрым другом мне и моей матери, скажите же, что гнусная история, которую мне рассказала Мадлен, – сплошная ложь.

    «Боже мой! – пробормотал я про себя. – Значит, они избрали Мадлен доверенным лицом, которому поручено сообщить девушке, что с ней собираются делать».

    – Встань, дитя мое, – сказал монсеньор. – Не доводи себя до изнеможения. Лучше послушай, что я тебе скажу… – Мы почти на руках отнесли эту малютку, потерявшую от ужаса голову, на диван, встали кружком и стали слушать.

    – Ты, несомненно, знаешь, милая моя дочь, – коварно начал свою речь священник, – что энтузиасты науки не жалеют ни себя, ни своих единомышленников, пытаясь разгадать тайны природы. Ни время, ни боль не являются для них препятствием на их пути к цели, – Люси ни слова не ответила на это зловещее вступление. – Ты много читала, дочь моя, – продолжал монсеньор, поглаживая ее шелковистые волосы, – и потому поймешь меня, если я скажу, что твой покойный отец поручил тебя заботам матери-церкви, а я как ее представитель полагаю, и к моему мнению присоединяется твоя мать, что наилучшим образом ты сможешь послужишь ее целям, если предоставишь себя для испытаний, которые будут проведены весьма искусно и не причинят тебе боли. Напротив, они доставят тебе такое наслаждение, какого ты даже и представить себе не можешь.

    В это мгновение взор Люси встретился с моим, и хотя я пытался взглядом показать ей, что ей нечего бояться, она не сразу положила свою руку на руку священника.

    – Святой отец, – сказала она, – я знаю, вы не допустите ничего ужасного. Я подчиняюсь вам, поскольку моя мать, когда я уходила от нее сегодня утром, велела мне в первую очередь быть во всем послушной вам и безгранично вам доверять.

    – Вот какая умная у нас девчушка, – сказал монсеньор, который впервые за весь вечер употребил просторечное выражение – настолько неприкрытым было его удивление перед таким смирением, коего он не ожидал. Но я видел, как его большие круглые глаза пожирали жертву, а сам он весь дрожал от возбуждения, когда вел Люси в соседнюю комнату, где и оставил ее наедине с Мадлен. – Итак, джентльмены, момент приближается, и вы простите меня, мистер Сминтон, если мне придется перейти на более грубый язык. Но время поджимает, и простой язык в этом случае – самый быстрый способ выражения мыслей. Лично у меня нет никакого желания лишать Люси девственности, поскольку я имел сношение с ее матерью в ночь перед ее свадьбой, а поскольку Люси родилась точно девять месяцев спустя после той ночи, у меня есть сомнения относительно того, кто ее истинный отец.

    – Иными словами, – с удивлением сказал я, – вы думаете, что являетесь ее отцом?

    – Именно так, – сказал монсеньор. – Дело в том, что сразу же по окончании бичевания кто-то должен поиметь Люси, однако только что высказанные соображения мешают мне сделать это лично. Бонифаций предпочитает мальчиков, а доктор Прайс будет слишком занят – ему придется делать заметки. Так что придется вам и Дево бросить жребий.

    Дево был просто в ярости из-за того, что его неурядицы в отношениях с Венерой являются непреодолимым препятствием для участия в том деле, каковое представляется желанным всякому мужчине, а потому, сославшись на некоторое недомогание, испросил соизволения перенести его участие на более поздний срок. В виду этих обстоятельств монсеньор Питер обратился ко мне и попросил меня быть в полной готовности в то мгновение, когда это потребуется.

    В это время вошла Мадлен и сообщила, что все готово, дав при этом понять, что ей стоило немалого труда преодолеть естественные страхи бедняжки Люси, которая, будучи девственницей, ни за что не хотела предстать обнаженной перед глазами стольких мужчин.

    – Впрочем, она сделала одно довольно странное замечание, – продолжала Мадлен, глядя на меня с игривостью, которую я не мог понять. – Она сказала: «Если бы речь шла об одном только мистере Сминтоне, то я бы не возражала».

    – Ну вот, все складывается как нельзя лучше, – сказал отец Питер, – потому что именно мистеру Сминтону придется снять с нее напряжение.

    С этим мы направились в комнату для бичевания, которая была обставлена этими мастерами со знанием дела и со вниманием ко всякой мелочи, и мелочи эти, признаться, вызывали у неофита вроде меня крайнее удивление.

    Некое подобие матраца, покрытого зеленым вельветом, было застлано периной, а на ней, вытянувшись во всю длину, лицом вниз лежала смущенная Люси. По краям перины были надежно закреплены толстые вельветовые ремешки, удерживавшие девушку в лежачем положении. Ноги ее были сведены и привязаны, а нежная красивая попка была чуть приподнята. Этому способствовала маленькая подушечка, предусмотрительно подсунутая ей под низ живота.

    Монсеньор наклонился над девушкой и прошептал ей на ушко несколько успокаивающих слов, но она ничего не ответила и, когда достопочтенный отец принялся внимательно исследовать какие-то точки на ее попке, только глубже зарылась лицом в перину.


    8. Эксперимент продолжается

    Когда все присутствующие по очереди ощупали ягодицы Люси, словно проверяя их состояние, похлопывая по ним и пощипывая упругую плоть, как это делают знатоки лошадей, осматривая животное, которое собираются купить, со всех сторон, монсеньор сказал:

    – Превосходная картина, – при этом его глаза едва не вылезали из орбит. – Джентльмены, вы должны извинить меня, но я ничего не могу поделать со своими чувствами, – с этими словами, вытащив из штанов свой аккуратный член, он направился к Мадлен, и прежде чем эта благородная дама догадалась о его намерениях, отец Питер уложил ее на диван по соседству с Люси и отымел за промежуток времени более короткий, чем мне потребовалось, чтобы рассказать об этом.

    Наблюдать за этим было в высшей степени возбуждающе. Я даже не знал, куда девать себя. Если бы не отец Бонифаций, который удержал меня, я бы тут же оседлал Люси. Бонифаций же, хотя и был проходимцем, наблюдал за происходящим как за чем-то вполне обыденным и лишь заметил монсеньору, что тому следовало бы заканчивать поскорее, потому что мистер Сминтон выказывает дьявольское нетерпение.

    Бедняжку Люси в это время успокаивал доктор Прайс: он дал ей шампанского, добавив туда несколько капель бальзама Пинеро. Дево же, наблюдая за действиями монсеньора, только издавал громкие стоны, а когда почтенный отец Питер перешел на короткие движения, мучения Дево стали настолько невыносимыми, что он стремглав бросился в спальню монсеньора. Как он потом рассказал мне, там он окунул свои гениталии в ледяную воду, чтобы избавиться от владевшего им напряжения.

    Хотя совокупление при свидетелях мне всегда представлялось делом вульгарным и неподобающим, я в этот момент и думать забыл о подобной разборчивости.

    Мадлен, утерев член монсеньора тряпицей из mousseline de laine[1] (этот секрет известен только истинному сибариту, владеющему секретами идеальной любви), вышла, вероятно, чтобы подмыться, а монсеньор застегнул штаны и приступил к выполнению добровольно возложенной на себя миссии.

    Сняв сюртук, он засучил рукава рубашки, и приняв из рук Бонифация розги, приступил к недостойному действу.

    При первом же ударе бедняжка Люси жалобно вскрикнула, но не успел монсеньор завершить первый десяток ударов, которые сопровождались резким свистящим звуком, свидетельствующим о том, что в них вкладывается немалое усилие, как ее стоны стали менее громкими и она лишь напряженным голосом молила о милосердии.

    – Бога ради, – взывала она, – пожалуйста, умоляю вас, не бейте так сильно.

    К этому времени ее симпатичная попка приняла кроваво-пунцовый оттенок, который с каждым новым ударом становился все темнее. В этот момент вмешался доктор Прайс.

    – Хватит, монсеньор, теперь начинаются мои обязанности, – сказал он и быстрым движением положил на попку Люси льняную тряпицу, пропитанную какой-то мазью, закрепив ее по краям небольшими полосками пластыря.

    – Ой, – воскликнула Люси, – какое странное ощущение! Пожалуйста, мистер Сминтон, если вы здесь, снимите с меня это напряжение, и поскорее.

    Через мгновение мои брюки были спущены, а Люси осторожно перевернули на спину.

    Я увидел между ног девушки маленький кустик вьющихся волос, затем перевел взгляд на ее великолепные бедра, и это видение заставило меня без промедления ввести плоть мою в тот сладостный рай, который я посетил совсем недавно с такой страстью, какая необъяснима в человеке, ведущем далекий от праведности образ жизни.

    Я вводил член лишь на треть его длины, но не успел я сделать и полдюжины хорошо выверенных быстрых движений, как Люси испустила струйку влагалищной жидкости, и в это же время кончил и я. Должен признаться, ощущение сладострастия было таким, что мне показалось, будто наступает конец света.

    – Ну вот, – сказал доктор Прайс, делая торопливые заметки в своей записной книжке, – теперь вы все видите, что моя теория верна. Перед вами девушка, никогда прежде не знавшая мужчины, и она кончает через десять секунд после первого введения. Неужели вы полагаете, что без предварительного бичевания это чудо было бы возможно?

    – Да, – сказал я, – полагаю. И могу доказать, что все ваши выводы основаны на предположениях, а предположения – на заблуждении.

    – Браво! – воскликнул отец Питер. – Давайте-ка посмотрим, как Прайсу устроят выволочку. Ничто так не бьет его по носу, как факты. Боже мой, каким вульгарным языком я сегодня выражаюсь. Люси, дорогая, не дрожи, оденься и ступай к Мадлен. Мы все скоро присоединимся к вам. Ну, мы вас слушаем, Сминтон.

    – Опровергнуть ученого доктора довольно легко, – сказал я. – Во-первых, Люси не была девственницей.

    – Чушь! – сказал отец Бонифаций. – Ее мать позволила мне осмотреть ее вчера, когда девушка спала. Лишь только после этого я и вручил ей сто фунтов.

    – Да, я могу подтвердить это, – сказал монсеньор. – Хотя должен признать, член у вас размерами с хорошую кухонную кочергу и вы вошли в нее с такой легкостью, словно она двадцать лет выходила на панель Риджент-стрит.

    – Я готов поставить пятьдесят против одного, – сказал я, вынимая из кармана бумажник, – что перед тем, как я вошел в нее, она не была девушкой.

    – Принято, – сказал доктор, который, увидев одобрительное подмигивание отца Питера, решил, что сейчас сорвет куш. – Но как вы собираетесь это доказать?

    – Да, это будет затруднительно, – сказал монсеньор.

    – Вовсе нет, – ответил я. – Пусть она придет сюда, и мы зададим ей несколько неожиданных вопросов. По ее реакции вы сможете судить, была ли она девственницей или была уже лишена своей девственности.

    – Что ж, разумно, – сказал Дево и тут же пригласил Люси.

    – Моя дорогая Люси, – сказал монсеньор, – я хочу, чтобы ты правдиво ответила мне на те вопросы, которые я собираюсь тебе задать.

    – Обещаю вам быть правдивой, – ответила Люси, – ведь даже Бог может подтвердить, что теперь мне нечего скрывать от вас.

    – Ну что ж, неплохо. Мы, кажется, достигли взаимного согласия, – со смехом сказал святой отец. – А теперь ответь откровенно, Люси: до того как мистер Сминтон совокупился с тобой в нашем присутствии, были ли у тебя такие же отношения с кем-то еще?

    – Только один раз, – сказала Люси, улыбаясь и разглядывая рисунок на ковре.

    – Боже мой! – удивленно воскликнул церковник.

    В комнате повисла мертвая тишина. Тогда он задал следующий вопрос:

    – С кем и когда?

    – С самим же мистером Сминтоном здесь, в гостиной, примерно час назад.

    Я, конечно, не принял от доктора денег, но зато высмеял их всех, и когда мы час спустя ехали с Дево домой в нанятой двуколке, я признался ему, что считаю этот вечер самым приятным в своей жизни.

    – Ты скоро забудешь о нем среди других наслаждений.

    – Никогда, – сказал я. – Я уверен, что сегодняшний день навсегда останется запечатленным в моем сердце.


    9. Ужин холостяка

    Став частым посетителем «Приората» – именно так чаще всего называли гостеприимный дом монсеньора, – я имел бесчисленные возможности совокупляться с Люси, Мадлен и двумя служанками, но почему-то вкуса к бичеванию в его истинном смысле у меня так и не появилось.

    У монсеньора была служанка, миловидная умная девушка по имени Марта, чей большой пухлый зад, формой и контурами вполне могущий развенчать каноны красоты, установленные Хоггартом, возбуждал меня сверх всякой меры. Однако я так и не стал приверженцем бичевания, и когда монсеньор признал тот факт, что для роли бичевателя я слишком мягкотел, его приглашения стали не такими настойчивыми, а мои визиты все более редкими.

    Дево же, напротив, стал довольно умелым практиком и мог часами наслаждаться теми радостями, которые можно получать от искусного стеганья задницы. Более того, он сделался столь идеальным последователем монсеньора, что в какой-то мере даже превзошел своего учителя, а труд его, озаглавленный «Слава березовой розги, или Рай на земле», может претендовать – с точки зрения оригинальности – на первенство среди довольно невнятных работ, написанных отцами церкви на ту же тему и изданных господами Питером, Прайсом и Бонифацием.

    Как я уже говорил, я не мог получить наслаждения от бичевания. Я видел, что с физической точки зрения бичевание способствует ускоренному испусканию, но я-то предпочитал вагину au naturel.[2] Легкий переход от поцелуя к оглаживанию, от оглаживания к стимуляции пальцами и, наконец, что более чем естественно, к мягкому введению члена в женское лоно – таковы были градации, отвечавшие моему неприхотливому воображению, а потому я, в полном соответствии с не без сожаления высказанной Дево эпитафией, вернулся в состояние первобытного варварства, в котором он и нашел меня.

    Но я отнюдь не бездельничал. Мой доход, составлявший почти 7000 фунтов в год, использовался мною для единственной цели, которая, как вы узнаете, состояла в одном – угождении собственным желаниям.

    По соседству со мной жил молодой юрист Сидни Митчел, настоящий сорвиголова, чья страсть к женскому полу могла сравниться разве что с его безденежьем, ибо он принадлежал к тому разряду юристов, у которых нет клиентов.

    Время от времени я помогал ему, внося небольшой аванс, когда к нему приходил судебный исполнитель, что случалось в среднем раз в месяц. Надо отдать ему должное, он возвращал свой долг и в знак благодарности часто составлял мне компанию в моих пустынных апартаментах, где попивал мой кларет и курил мои лучшие гаванские сигары.

    Но для меня это было более чем достаточной компенсацией, поскольку Сидни знал бесчисленное количество анекдотов и всегда подавал их так, что его рассказы, ничуть не оскорбляя слуха, известный орган оставляли к ним небезразличным.

    Однажды утром Сидни пришел ко мне крайне взволнованный.

    – Мой дорогой мистер Сминтон, – сказал он, – я снова попал в переделку. Вы меня не выручите?

    – Сколько вам нужно? – спросил я, вспомнив, что всего несколькими днями ранее заплатил за него 25 фунтов.

    – Выслушайте меня и решите сами. Я вчера вечером был в клубе, там выпил как следует и, естественно, наприглашал сегодня к себе на обед не менее полдюжины приятелей.

    – Ну, в этом нет ничего ужасного, – заметил я.

    – Нет, есть, потому что через час я должен подменить моего товарища в одном судебном разбирательстве, а мой парик у парикмахера, который с ним ни за что не расстанется, пока я не отдам ему долг, а если я это сделаю, то на обед у меня не останется ни гроша.

    – Ну, эту проблему можно легко решить, – сказал я. – Пригласите их отобедать у меня. Скажите им, что забыли о приглашении, которое я сделал вам еще раньше и которое не намерен отменять, а посему хочу и даже требую, чтобы ваши гости присоединились к вам в моем доме.

    – Я ваш вечный должник! – воскликнул Сидни и ринулся по своим делам счастливый, как бабочка.

    В ближайшем ресторане я заказал шикарный обед на восьмерых, а поскольку о моих домашних обедах в обществе ходили слухи, то никто из приглашенных не отказался присоединиться к нам.

    Обед обещал быть основательным, а поскольку приятели Сидни были людьми веселыми, я настроился провести приятный вечер. И я в тот момент даже не подозревал, что он окажется куда приятнее, чем я предполагал.

    Когда принесли портвейн и открыли коробки с сигарами и вечер стал перерастать в довольно шумное застолье, Сидни предложил одному из своих приятелей (его звали Уилер) порадовать нас своим пением, исполнив какую-нибудь песенку. Сей джентльмен тут же осведомился у меня, не будет ли мой вкус оскорблен, если песенка будет слишком уж фривольной, и, услышав в ответ, что, напротив, это доставит мне еще большее удовольствие, пропел и в самом деле довольно скандальные куплеты о Мэри и Джонни, которые, было дело, совокупились, после чего у Мэри стал расти живот. Последний куплет этой песенки заключал в себе мораль, суть которой сводилась к тому, чтобы если бы Джонни, перед тем как забраться на Мэри, надел на свой отросток маленькую резиночку, то никаких неприятных последствий этого свидания не было бы.

    Песенку эту, которая, как заверил сам исполнитель, была абсолютно оригинальной, приветствовали громкими аплодисментами. После чего один молодой джентльмен пожелал прочесть стихи. Содержание их тоже было довольно фривольным: молодой человек и невинная девушка долго сидели на берегу реки, и он долго уламывал девушку, а та все не соглашалась; когда же он ласками распалил ее настолько, что она сама стала зазывать его, он ответил ей: «Все, что я мог бы влить в тебя, дорогая, теперь у меня в штанах».

    Монсеньор Питер после долгих увещеваний с моей стороны дал-таки мне адрес, по которому можно было купить бальзам Пинеро, и я прикупил изрядную порцию этого напитка, несмотря на то что каждая бутылка обошлась мне в соверен. Мною двигало какое-то инстинктивное убеждение в том, что этот бальзам, как никакой другой из современных напитков, в чем-то сродни древнему мифическому эликсиру жизни. Несколько капель его я потихоньку влил в портвейн, и его воздействие на присутствующих становилось все более заметным.

    – Послушайте, Сминтон, – сказал самый младший в нашей компании: ему едва ли исполнилось двадцать лет и он лишь месяц назад прошел «посвящение в компаньоны», – ваш обед просто великолепен, а у вашего напитка такой букет, которого я еще не встречал, хотя опыт мой в этом деле еще весьма мал. Может быть, у вас найдется что-нибудь не менее приятное и изысканное и по части юбок? Я бы с удовольствием посмотрел на такое чудо.

    Молодой человек был явно настроен на чувственную волну. В это время раздался слабый стук в дверь и в комнату вошла пожилая дама, которая прислуживала за столом, подавая блюда и убирая пустые тарелки.

    – Телеграмма для мистера Митчела, сэр, – извиняющимся тоном сказала она и, поклонившись, исчезла, торопясь поскорее покинуть помещение, пропитанное табачным дымом и винными парами, которые, несомненно, оказывали на нее далеко не лучшее действие.

    – Надеюсь, новости не слишком неприятные? – спросил я.

    – Отнюдь, – ответил Сидни. – Который теперь час?

    – Половина девятого, – ответил я, взглянув на свой хронометр.

    – Мне придется покинуть вас ровно в девять. Приезжает моя замужняя сестра Фэнни, в девять тридцать я должен встретить ее на вокзале Юстон.

    – Жаль, – сказал вышеупомянутый молодой человек, самый младший в нашей компании. – Будь это ваша любовница, мы бы порадовались за вас. Но сестра…

    – Она хорошенькая? – спросил Уилер.

    – Да, – сказал Сидни, показывая нам медальон с ее изображением – единственную драгоценность, которой он мог похвастать.

    Все сгрудились вокруг медальона, и на какое-то время в комнате воцарилась тишина.

    – Ну и ну, – сказал Том Мэллоу, пользовавшийся в компании репутацией самого большого распутника, – если бы у меня была такая сестренка, я бы с ума сошел при мысли, что она не сестра моего приятеля и я лишен шанса приударить за ней.

    Я ничего не сказал, ибо с первого взгляда влюбился в красавицу с медальона так, что не остановился бы ни перед чем, лишь бы только покорить ее.

    Внешне я, конечно, ничем себя не выдал и, продолжая изображать радушного и гостеприимного хозяина, накачивал гостей редким старым портвейном, предлагая тост за тостом, пока, к удовлетворению своему, не увидел, что спустя три четверти часа все сделались мертвецки пьяными и я могу покинуть их без всяких опасений. Затем, перевернув бесчувственно лежащего Сидни – он свалился прямо на коврик перед камином, – я вытащил из его кармана телеграмму, из которой узнал, что имя его сестры – леди Фэнни Твиссер.

    «Ага, – сказал я себе, вспомнив свои беседы с Сидни, – значит, это та самая девушка, которую ее мать выдала за богатого баронета, хотя тот ей в деды годится. Тогда мои шансы удваиваются».

    Я вышел на улицу и запер за собой дверь. На часах уже было 9:19, а от вокзала меня отделяла миля с четвертью.

    – Кеб!

    – Да, сэр.

    – Плачу гинею, если доставите меня до вокзала Юстон за десять минут.

    Кебмен честно заработал свою гинею: через десять минут я был на вокзале.


    10. Действие устриц

    Быстро миновав помещение с кассами, я вышел на платформу, к которой уже подходил поезд, и, подозвав внушительного вида носильщика, сунул ему в руку соверен и шепнул:

    – В этом поезде едет некая леди Твиссер. Наймите хороший кеб, перенесите в него весь багаж, а если я в суматохе с нею разминусь, то подведите ее ко мне.

    Он в точности выполнил мои указания: не прошло и двух минут, как я, самолично представившись, пожимал руку леди Фэнни.

    Я сказал, что брат ее, к сожалению, занят, что он в настоящий момент находится на консультации у старшего советника по адвокатуре, и, не будь дело столь ответственным, он бы непременно встретил сестру лично, а меня он попросил проводить ее в его апартаменты, куда он, вероятно, приедет и сам ко времени нашего прибытия.

    Изображение леди Фэнни на медальоне ничуть не преувеличивало красоту ее лица. Красивый греческий нос и строго очерченные, будто выточенные губы навели меня на мысль, что она, должно быть, крайне застенчива; с другой стороны, ее нежные, карие с поволокой глаза свидетельствовали скорее об обратном. Откинувшись на спинку сиденья кеба, я пожалел о том, что сам слишком злоупотребил бальзамом Пинеро, потому что почувствовал, что вот-вот кончу прямо в штаны.

    – Скажите, это ваш первый приезд в Лондон? – спросил я, кое-как совладав с собой.

    – Не совсем, – ответила она голосом столь музыкальным, что при звуках его мое сердце забилось еще сильнее. – Я приезжала сюда с мужем полгода назад – это был, так сказать, мой первый выезд в свет, но мы не провели здесь и дня.

    – Лондон – великолепный город, – заметил я. – Здесь жизнь и веселье бьют ключом, а магазины и рынки буквально переполнены всякими модными штучками. Короче, настоящий рай для истинной дамы.

    Леди Фэнни в ответ только вздохнула. Это показалось мне странным, однако прежде чем мысли мои успели оформиться в слова, мы были уже на месте.

    – Может быть, будет лучше отправить чемоданы в отель? – спросила леди Фэнни. – Ведь я не собираюсь здесь оставаться, только заглянуть.

    – Разумеется. Все уже устроено, – ответил я и, дав кебмену хорошие чаевые, отправил его с чемоданами в тихий отель на Норфолк-стрит в Стрэнде, после чего провел ее светлость в покои Сидни, ее брата.

    Здесь я оставил ее ненадолго, только чтобы взглянуть, как ведут себя мои пьяные гости. Все они мирно храпели, кто на полу, кто в креслах или на диванах, и было ясно, что все они проведут здесь целую ночь.

    Вернувшись в дом Сидни и постучав в дверь, я вошел внутрь, но в гостиной никого не нашел. «Черт возьми! – подумал я, – Надеюсь, птичка не ускользнула?» В этот момент я услышал из соседней комнаты тихое журчание и понял, что ее светлость облегчается. После чего спокойно сел и стал ее дожидаться.

    Увидев меня, она вздрогнула и вся зарделась, как красный тюльпан в полном цвету.

    – О, – сказала она, – я не знала, мистер Сминтон…

    – Господи, леди Фэнни, оставим это. Я знаю, что вы хотели сказать.

    – Знаете?

    – Ну да. Или, если уж быть честным, поначалу вы сами не знали, что сказать, поскольку сочли, что раз я слышал, как вы в соседней комнате… Но, моя дорогая леди Фэнни, мы здесь, в Лондоне не столь щепетильны, как вы, жители провинции. А поскольку я являюсь старым другом вашего брата, я надеюсь, вы извините меня за то, что я скажу. Мне кажется, вы обошлись со мной не очень порядочно.

    – Я? С вами? Но, мистер Сминтон… вы удивляете меня. Господи, да что я же такого сделала?

    – Скорее, моя дорогая леди Фэнни, не сделали.

    – Господи, неужели я?… – Она бросила взгляд вниз, словно ожидая увидеть упавшую подвязку или торчащую нижнюю юбку.

    – Нет-нет, ничего такого я не имел в виду, – сказал я, подходя к ней ближе. Видимо, пламень страсти, горевший в моих глазах, напугал ее, ибо она отступила на несколько шагов в направлении спальной, словно надеялась найти там убежище.

    Именно на это я и рассчитывал. Я знал, что как только мы там окажемся, вся ее борьба, все крики будут бесполезны, потому что стены были толстыми, окна высокими, а других дверей, кроме той, к которой она отступала, там не было.

    – Тогда как изволите расценивать ваше поведение, мистер Сминтон? – спросила меня миледи. – Ведь я нахожусь в доме своего брата и с его другом – он мне часто писал о вас и рассказывал, как вы к нему добры. Ведь вы же не самозванец вроде тех ужасных типов, о которых пишут в романах или тех, что совершают насилие над женщинами?

    – Нет, – сказал я, – конечно же, нет. О леди Фэнни, только не путайте огонь страсти со злыми намерениями! Пожалуйста, присядьте – вы устали с дороги. А я тем временем пойду распоряжусь, чтобы нам доставили что-нибудь перекусить.

    Закрыв дверь на два оборота ключа (исходя из принципа «крепче запрешь, вернее найдешь»), я сделал в соседнем ресторане за углом поистине роскошный заказ, чем немало удивил владельца. Я нисколько не сомневался, что этот великолепный ужин из пяти блюд должен поразить сельскую дамочку в самое сердце и расположить ее ко мне, и действительно, менее чем через десять минут мне удалось преодолеть все сомнения Фэнни и убедить ее снять муаровую накидку и модную шапочку, дабы они не мешали трапезе.

    – Господи, – сказала леди Фэнни, – неужели мой брат всегда так живет? В таком случае мне понятно, почему он так часто наведывается в мой кошелек.

    – Да, – небрежно сказал я, – таков обычно наш ужин. Позвольте? – И я налил ей бокал шампанского, куда предварительно капнул шесть капель бальзама Пинеро.


    11. Разочарованная жена впервые вкушает наслаждение

    Воздействие, которое оказал на леди Фэнни бальзам и все остальное, было просто необыкновенным. До этого сдержанная, она стала оживленной и веселой, а поскольку эта живость придала всему ее облику еще больше очарования, то я с каждой минутой воспламенялся все сильнее и сильнее.

    – Какие замечательные устрицы! – воскликнула она, поедая девятую по счету.

    – Да, – сказал я. – У вас в Чешире вряд ли такие найдутся.

    – Вы правы, – ответила она, – но, может быть, это и к лучшему. – Она испустила тяжелый вздох.

    «Красивая женщина – это определенно загадка», – подумал я, тут же решив разгадать ее. Поэтому я спросил, что означает ее последнее замечание.

    Она вначале вспыхнула и смущенно заулыбалась, а затем, устремив взгляд в тарелку, сказала:

    – Я всегда знала, что устрицы – великолепная еда. К тому же они стимулируют чувства.

    – Вы абсолютно правы, – ответил я. – Поэтому замужней даме тем более следует почаще их вкушать.

    Она снова вздохнула, и тут я догадался о причине ее тяжелых вздохов. Глупец! Почему это не пришло мне в голову раньше?! Постепенно моя догадка переросла в уверенность.

    Отведав цыпленка и выпив еще бокал шампанского, в который я тоже капнул бальзама, она откинулась на спинку стула и пробормотала:

    – Сколько, по вашему мнению, может продлиться консультация моего брата?

    – Я молю Бога, – страстно воскликнул я, – чтобы она продолжалась всю ночь.

    – Почему вы так сказали, мистер Сминтон?

    – Потому что видеть ваше лицо и слышать ваш голос – это необыкновенное наслаждение, отказаться от которого равносильно смерти. – Тут я упал перед ней на колени, схватил ее руку и, прижавшись к ладони губами, стал покрывать ее поцелуями.

    Она попыталась, правда не очень настойчиво, высвободить руку и, указывая взглядом на свое обручальное кольцо, сказала:

    – Дорогой мистер Сминтон, я замужем. Пощадите меня. Я всего лишь слабая женщина и…

    Но я притянул ее к себе и не дал закончить фразу, заключив ее в страстные объятия, которым она поначалу сопротивлялась, но потом стала на них отвечать. Несколько секунд спустя мой палец мягко проложил себе дорогу к ее страждущему лону. Наткнувшись на клитор, я обнаружил, что он набух не хуже моего члена, который просто разрывался от желания.

    – Ах, мистер Сминтон, Бога ради, не делайте этого. Если сюда войдет мой брат, то прольется кровь, и моя жизнь будет погублена.

    – Ничего не бойтесь, моя дорогая, – сказал я, лаская ее лоно кончиком пальца и ощущая, как руку мне начинает орошать любовная влага. – Идемте со мной.

    Я взял ее за руку (при этом моя вторая рука оставалась в ее столь привлекательном для меня отверстии) и повел в спальню ее брата. Я усадил ее на кровать и… О, как мне описать последующее! Сказать, что испытываемые мною ощущения – когда я, извлекши свой пульсирующий член, ввел его в ее вагину, – были великолепны, значит, не сказать ничего…

    Она издала громкий стон, а затем приподняла свою попку, сильную, упругую попку сельской жительницы, дабы я мог войти поглубже. На каждый мой качок ее светлость отвечала страстью, свидетельствовавшей об удивительной пылкости и горячности.

    – Еще, еще, мой желанный! – шептала она, когда я ввел свой язык в ее горячий, тяжело дышащий рот. – Бога ради, быстрее!

    При этих словах я выпустил в нее такую струю, что, наверное, во мне в тот момент больше не осталось ни капли, ибо, несмотря на то что Фэнни пыталась выжать из меня еще хоть немного, последняя искра жизненных сил, казалось, оставила меня.

    Казалось, у меня нет даже сил извлечь свой член. Я так и остался лежать на ее округлых грудях (она успела раздеться перед тем, как мы начали), безразличный и инертный.

    – Пожалуйста, еще раз, – бормотала она, играя моими волосами, – вы даже представить себе не можете, дорогой мистер Сминтон, чем это для меня было. Мой старый муж никогда ничего подобного не делал. Он всегда пользуется каким-то дурацким приспособлением, по форме напоминающим то, что вы в меня вводили. Но это всего лишь гуттаперчевая штука, которую он наполняет теплым молоком.

    – Ты говоришь о стимуляторе?

    – Я никогда не слышала такого названия, – сказала Фэнни, – но штуку эту даже отдаленно нельзя сравнить с вашей милой вещицей. Господи, я ведь даже не догадывалась, что такое настоящее счастье. У вас получится еще разик? – Ее светлость снова начала вертеть попкой.

    В кармане моего жилета лежала тоненькая фляжка с бальзамом Пинеро. Я достал ее, выкрутил пробку и выпил около половины чайной ложки. Результат был удивительный. Не успел я освободить мою плоть от жарких объятий лона ее светлости, как тут же обнаружил, что она вновь начинает набухать. И как только волшебный напиток начал действовать, я вошел в Фэнни вторично.

    Может быть, кому-то это покажется преувеличением, но второй раз, могу заверить читателей, показался мне даже сладостнее первого. Будучи не новичком в искусстве любви, я по опыту знал, что чем медленнее совершаешь акт, тем большее наслаждение из него извлекаешь; а если приступаешь к нему чрезмерно возбужденным, все заканчивается прежде, чем успеваешь как следует насладиться. Поэтому я предпочитаю медленные движения, постепенно все более и более разогреваясь.

    Подводя итог, могу сказать, что мы оба наслаждались теми радостями, которые были в состоянии дарить друг другу, в такой степени, будто знакомство наше состоялось не сегодня вечером, а знали мы друг друга, причем до мельчайших подробностей, по крайней мере не один год. Тут разнообразия ради и дабы дать ее светлости возможность немного потрудиться, я предложил ей оседлать меня. Она же попросила меня не извлекать члена и, лишь получив мои заверения в том, что в этом нет никакой необходимости, согласилась. Мне всегда нравился этот способ, и я не спеша приступил к осуществлению задуманного: осторожно перекатился на спину, продолжая прижимать к себе леди Фэнни, пока она не оказалась верхом на мне.

    Однако я недооценил амурную страсть ее светлости, ибо как только она почувствовала себя хозяйкой положения, то предалась скачке с такой силой, что я чуть было не запросил пощады. Однако ничто не могло остановить эту бесстрашную наездницу. Фэнни не уступила ни дюйма, и шансов извлечь из ее лона мой бедный натруженный член было у меня не больше, чем если бы он был зажат в тисках.

    Наконец я почувствовал, как на мою промежность изливается вязкая горячая жидкость, а Фэнни в это время, издав отчаянный стон наслаждения, в котором звучало и сожаление, что это не может продолжаться дольше, еще раз упала в мои объятия. Она обессилила так, как только может обессилеть женщина, которую дважды в течение четверти часа отымели самым беспощадным образом.

    Поспешно одевшись и приведя себя в порядок, она поехала вместе со мной в отель, где уже находились ее чемоданы, а утром я, предварительно договорившись с Фэнни, сообщил Сидни, что ночью она посылала к нему домой курьера, чтобы известить брата о месте своего нахождения. Кроме того, я сообщил ему, что через того же курьера я передал ей извинения за его вынужденное отсутствие. Благодарность Сидни не знала границ.

    Я счел, что будет благоразумнее всего не встречаться с ее светлостью, хотя она и прислала мне три письма с настойчивым требованием увидеться, ибо опасался, что наша тайна раскроется, о чем и написал ей.

    Двенадцать месяцев спустя я узнал, что она рассталась с мужем, преподнеся ему через девять месяцев после нашей счастливой встречи сына и наследника. Однако старик, не веривший в чудеса, не мог, естественно, поверить и в то, что наследник появился на свет в результате манипуляций со стимулятором.


    12. Влияние пышного наряда

    Следующее любовное приключение совершенно иного характера. Разборчивый читатель, вероятно, сочтет его некой эскападой, а возможно, и моральной деградацией, учитывая то обстоятельство, что предшествующая связь у меня была с женой баронета. Но, откровенно говоря, если уж подходить к вагине с сугубо философских позиций, то разница между графиней и служанкой столь ничтожна, что выявить оную мог бы только очень проницательный человек.

    Да, вполне может быть, что лоно графини вследствие частых омовений гораздо приятнее, чем лоно служанки, а духи «Франжипани», которыми ее светлость опрыскивает свою сорочку из тончайшего батиста, делают его, да и вообще все тело, более ароматным, особенно когда касаешься его языком, однако замечательный экспромт, высказанный доктором Джонсоном по этому поводу, равно применим к вагине и китаянки, и малазийки, и местной сельчанки. Он, если вы помните, сказал бедняге Оливеру Голдсмиту, когда тот, заболев одной неприличной болезнью, пришел к нему искать сочувствия:

    Эта дырка – что такое?
    Мокро – только тронь рукою,
    В полудюйме лишь от жопы…
    Если перемычка лопнет,
    То, как будто в страшном сне,
    Сразу будешь весь в г…

    Выше в своем повествовании я уже упоминал о женщине, убиравшей мои апартаменты. Она была бывшей любовницей одного старого судебного чиновника, которую тот в конце концов бросил, при этом, правда, пожизненно обеспечив ее работой служанки в богатых домах. К тому жалованью, которое она получала, он добавлял небольшое вспомоществование, позволявшее ей жить в относительном довольстве.

    Две ее незаконнорожденные дочери были уже замужем, а третья, младшенькая, «красавица моя», как называла ее мать, недавно вернулась домой из школы-интерната, куда старуха устроила ее, экономя буквально на всем.

    Красавице едва исполнилось шестнадцать лет. Она была стройна, как тростинка, ее личико с пухленькими щечками было довольно румяным, а формы – настолько женственными, что я сомневался, будто ей только шестнадцать, как утверждала ее мать. Старуха была ужасно болтливой особой, что иногда меня несказанно раздражало, но, когда она заводила речь о своей дорогой доченьке, я ее не останавливал, сколько бы она ни трещала.

    – Она у меня девушка рослая, сэр, какой я и сама была в ее годы, хотя она пополнее меня будет.

    – Уж это точно! – сорвалось у меня с языка. Да и как было удержаться, когда перед моими глазами была эта старая высохшая карга!

    – Ох, прямо и не знаю, что с ней делать, – бормотала старуха. – Видимо, придется послать ее в услужение. Здесь нам вдвоем не прокормиться. Даже и не в этом дело, сэр. Я думаю, такая работа не для хорошенькой девушки, когда вокруг сплошь такие джентльмены, как вы, сэр.

    Конечно, старушка явно имела в виду собственную горькую участь и ту давнюю историю с судебным чиновником, но я сделал вид, что не понял ее намеков, и просто заметил, что удивлен таким ее мыслям. Про себя же я решил, что во что бы то ни стало выясню, насколько лоно шестнадцатилетней девушки соответствует ее хорошенькому личику.

    Приметив однажды, что девушке нравится крутиться перед зеркалом, я накупил целую коробку всяких лент и отправил с посыльным ей домой, не сообщив, от кого подарок. На следующее утро я встретил ее на лестнице разодетой в пух и прах и спросил, куда она направляется.

    – Никуда, просто прогуляться, – ответила она. – Знаете, у меня есть кавалер, сэр. Я, правда, не знаю, кто он такой, но он прислал мне все эти красивые ленты и еще много всяких штучек. Вот я и подумала: пойду-ка я прогуляюсь в этом наряде, он и поймет, как я благодарна ему. Если только, конечно, меня увидит, – добавила она с глуповатой улыбкой.

    – Ты права, моя девочка. Возможно, он пришлет тебе еще что-нибудь. Кстати, как тебя зовут?

    – Герти, – сказала девица, улыбаясь.

    – Милая Герти, ты уж извини меня за мои слова, но эта замечательная лента, которой ты украсила свою шляпку, портит внешний вид твоей шляпки – она выглядит слишком поношенной.

    – Увы, сэр. Я это знаю. Но моя мать бедна, а мне новая шляпка пока не по карману.

    – Если ты пообещаешь, что не скажешь матери ни слова – только поклянись, ни за что на свете не станешь говорить ей, – я схожу с тобой в магазин, где вчера видел замечательную шляпку, которая, как мне кажется, будет тебе очень к лицу… Поверь, я буду просто счастлив купить ее тебе.

    – Ах, сэр, вы так добры ко мне, но я не могу…

    – Успокойся, дитя мое. Не говори так. Лучше выйди из дома, дойди до угла Грейт-Тернстайл и жди там меня. Через три минуты я присоединюсь к тебе.

    Разумеется, я попросил ее об этом, чтобы никому не попасться на глаза. Вскоре я присоединился к ней и повел в магазинчик, где покупал ленты.

    – Доброе утро, сэр. Сегодня у меня ленты того самого цвета, что вы спрашивали вчера.

    Кот был выпущен из мешка. Герти бросила на меня недвусмысленный взгляд, красноречивее всяких слов говоривший о том, что она догадалась, кто этот неизвестный кавалер.

    – Значит, вы он и есть, – прошептала она. – Я удивлена.

    – А я надеюсь, что ты еще и довольна.

    – Даже не знаю, – сказала она. – Так как насчет шляпки?

    Чтобы не занимать долго ваше внимание, скажу, что я одел ее с ног до головы, потратив на покупки почти двадцать фунтов.

    – Как же я объясню все это моей матери?

    – А мы сделаем вот что: мы пошлем все это так же, как я вчера послал тебе ленты. Ты, конечно, и понятия не будешь иметь, откуда все это взялось. А обратного адреса мы не вложим.

    Так мы и порешили. Я дал продавцу все необходимые указания, пожал руку Гертруде и на прощание пожелал ей приятно провести этот день.

    Вечером в мою дверь робко постучали, и ко мне вошла Герти. Неслышно закрыв дверь за собой, она сказала:

    – Все покупки были доставлены, сэр, и маме все очень понравилось. Я же поклялась, что знать не знаю, кто все это прислал. Тогда она сказала, что я должна бы возблагодарить Бога за этот подарок и забыть обо всем.

    – Она права, – сказал я, разглядывая ее большую круглую грудь, удивительную красоту которой не могло скрыть облегающее ее фигуру платье.

    – Только боюсь, сэр, – сказала она, – что я не поблагодарила вас как следует сегодня утром, поэтому, когда мать ушла навестить брата, я решила зайти к вам и от души поблагодарить.

    – Моя дорогая Гертруда, – сказал я, – у тебя есть только один способ отблагодарить меня. Но я думаю, что ты еще слишком молода и мало что смыслишь в этом. Подойди ко мне.

    Я сидел у горящего камина, и хотя газ я не включал, в комнате было достаточно света. Она подошла поближе, и мне показалось, что она чувствует себя очень неуверенно.

    – Моя дорогая Герти, – сказал я, обнимая ее за талию, – я с удовольствием потрачу на тебя столько, сколько мне по карману. Что же касается тех вещичек, которые я купил утром, то один поцелуй твоих полных губок тысячекратно возместит все мои расходы, – с этими словами я усадил ее себе на колени и несколько раз поцеловал.

    Поначалу она пыталась освободиться, но вскоре я почувствовал, что мои ласки ей приятны. Когда же я принялся расстегивать пуговицы на ее платье, она начала было сопротивляться, но постепенно ее сопротивление делалось все слабее и слабее, и когда наконец моему взору открылись ее спелые грудки, я не мог сдержать своего восторга.

    – Ах, мистер Сминтон, вы погубите меня. Я знаю, что погубите. Пожалуйста, остановитесь, не заходите дальше.

    В мерцающем свете пламени камина ее груди казались белоснежными; на их фоне маленькие прекрасные сосочки походили на две спелые вишенки, и прежде чем она успела что-либо предпринять, чтобы остановить меня, как мои губы схватили одну из этих вишенок и принялись жадно ее обсасывать.

    – Ах, мистер Сминтон, я сейчас потеряю сознание. Отпустите меня. Я такого еще в жизни не чувствовала.

    – Моя дорогая, – сказал я, неожиданно втиснув свой член ей в руку, – а такое ты чувствовала?

    Она нервно обхватила его пальчиками, и я почувствовал, что ее руки горячи и влажны от возбуждения. Но прежде чем я успел остановить ее или догадаться о ее намерениях, она соскользнула на пол, встав на колени между моих вытянутых ног.

    – В чем дело, Герти, детка? – спросил я.

    Ответа я не получил, но ее рука, которая так и не выпустила моего пениса, чуть подалась к его основанию, рот приоткрылся, и когда моя крайняя плоть оказалась оттянутой, кончик ее языка прикоснулся к моему члену движением столь сладостным и нежным, что я едва не сошел с ума.

    Не менее двух минут я полулежал в кресле, пребывая в состоянии блаженства; наконец, будучи не в силах выносить это дольше, ибо это было выше моих сил, я высвободил пенис из ее руки, оттолкнул кресло, уложил ее на пол и с безумной, если не сказать глупой, поспешностью взломал ее девственную плеву; едва я проник в нее на всю глубину, как в тот же момент я кончил с такой силой, что не без страха подумал (хотя это и противоречило всем анатомическим канонам), что вот сейчас моя сперма хлынет у нее изо рта.

    Было бы несправедливо обвинять Гертруду в отсутствии взаимного чувства, да и коврик перед камином давал веские доказательства того, что с ее стороны недостатка в любовных выделениях тоже не было. Если я скажу, что коврик сей напомнил мне маленькое болотце, то и такое сравнение будет весьма мягким.

    Не успела Гертруда насухо обтереть свои сокровенные места, а я – налить стаканчик бренди с водой, дабы предотвратить нервную реакцию, неизбежную, на мой взгляд, у такой юной особы, только что лишившейся девственности, как в комнату без всякого предупреждения ворвалась, словно тигрица, ее матушка: она вернулась, чтобы забрать забытый ею ключ.

    – Вот, значит, для чего я тебя воспитывала как настоящую леди! – с порога начала она. – А вы, – обратилась она ко мне, – ведь вас я всегда считала настоящим джентльменом, а вы что себе позволяете?! И не смей мне возражать, ты, бесстыжая сучка, – вновь набросилась она на дочь, видя, что Гертруда (а ей в сообразительности отказать было нельзя) пытается что-то объяснить. – Ты что думаешь, у меня глаз нет? Ты думаешь, я не вижу, что здесь происходит? Уж если где сломали целку, то именно в этой комнате. Я это уже на лестнице почуяла. Я тебя проклинаю! А этот джентльмен, – это слово она произнесла со всей иронией, на какую только была способна, – раз уж он тебя погубил, то пусть и содержит. – И с этими словами она выскочила из комнаты.

    Ничего другого мне не оставалось. На следующий день я снял для Герти небольшой домик в Кью, где содержал ее, и довольно прилично, в течение трех месяцев, да и продолжал бы делать это и доныне, если бы однажды субботним утром не застал ее в объятиях одного спортсмена, именитого члена Лондонского гребного клуба. На этом наши отношения закончились, и на прощание я подарил ей чек на 100 фунтов, на которые она открыла портняжную мастерскую или что-то в этом роде. Насколько мне известно, ее дело процветает и по сию пору.


    13. Образчик добродетели

    Однажды утром на исходе лета, когда августовская жара властно звала на природу, Дево зашел ко мне в мои новые апартаменты (поскольку благоразумие требовало, чтобы я переехал на новое место), где обнаружил меня дремлющим над последней модной книгой мистера N, известного поставщика пикантных историй.

    – Рад тебя видеть в добром здравии, – сказал Дево. – Мистер Ливсон, мой приятель, пригласил меня на недельку к себе в Оутлэнд Холл поохотиться на тетеревов и сказал, что, если хочу, я могу приехать с другом. Ты поедешь?

    – А найдутся там развлечения иного рода, скажем, что-нибудь мягкое, теплое, нежное и влажное внутри? – спросил я. – Честно говоря, друг мой, стрелять тетерок – занятие хоть и приятное, но если при этом нет поблизости этакой приятной штучки, то игра, поверь, не стоит свеч.

    – Сминтон, ты неисправим. Я в жизни еще не встречал такого вагинострадальца. Что ж, я думаю, наше пребывание там, пожалуй, время от времени будут скрашивать отдельные представительницы слабого пола, любительницы вольных забав, но только предупреждаю тебя, не зарывайся, а главное – не вздумай проделывать что-нибудь этакое с миссис Ливсон. Даже если на первый взгляд она тебе покажется легкомысленной и доступной, имей в виду: она до смерти предана своему мужу, и я бы даже тухлого яйца не поставил за то, что какому-нибудь повесе удастся ее соблазнить.

    – Ах, Дево, если бы ты знал, как мне хочется пощупать эту неприступную крепость! Она красива?

    Дево тяжело вздохнул.

    – Я как-то уже пытался сорвать сей сладкий плод в тех краях, – сказал Дево, – но у меня ничего не получилось. Красива ли она? Да, у нее огромные цыганские глаза, а зубы – как жемчуг. Других таких я в жизни не видел. А что до фигуры… Нет, пожалуй, лучше не буду вдаваться в подробности, чтобы не расстроиться.

    – Ну, тогда я определенно поеду, – сказал я со смехом. – Ты, Дево, – настоящий поэт, и хотя описание твое, как я подозреваю, имело целью скорее отвратить меня от этой особы, оно, напротив, вызвало у меня настоящее восхищение ее божественными прелестями. Так ты действительно пытался вкусить сей сладкий плод? И безуспешно? Хотя ты ни один камень не оставишь не перевернутым?

    – Да, пытался, – сказал Дево. – Причем не раз: и до замужества, и после. Но все мои потуги оказались тщетными. Один раз я положил руку ей на бедро, но она тут же резко пресекла мои поползновения, будто холодным душем меня окатила, а кончилось все тем, что она дала мне недвусмысленно понять: мол, если я немедленно не уеду в город под каким-нибудь благовидным предлогом, то она меня ославит так, что я на всю жизнь запомню. Вот что я тебе скажу, Сминтон, я достаточно хорошо знаю женщин, и я знаю, когда они блефуют, а когда говорят правду.

    – Нет, Дево, теперь я прямо-таки считаю своим долгом увидеть этот идеал. Я как истинный философ и специалист по женским штучкам исповедую принцип: чем больше препятствий, тем сильнее наслаждение.

    – Ты можешь поехать со мной, Сминтон, но говорю тебе откровенно: миссис Ливсон абсолютно недоступна – ни для тебя, ни для любого другого мужчины. Она – совершенный лед.

    – Мой дорогой Дево, случается, что и лед тает.

    – Но только не тот, что на полюсе.

    – И тот тоже тает, только для этого требуется больше тепла. Послушай, друг, ставлю двенадцать дюжин лучшего «Шато Марго» против твоей изумрудной булавки, на которую я давно положил глаз. Итак, спорим, что, не пройдет и недели, как я откупорю створки этой чистой жемчужины.

    Мы тут же заключили пари. Хотя я и раньше пытался купить у Дево булавку, предлагая за нее 50 фунтов, он, однако, упорно не желал с нею расставаться; теперь же, как мне кажется, он посчитал, что вещице его вообще не грозит никакая опасность, потому и решился на пари. Вероятно, он шел домой, уже заранее предвкушая, как смакует мое вино.

    «Сминтон, друг мой, – обратился я к своему члену, когда вечером укладывался спать, – если ты в ближайшие дни не нарушишь безмятежного покоя ее светлости, пусть проклята будет во веки веков твоя красная головка, которой ты так гордишься!»

    В ответ на это мой благородный и, могу добавить, в жизни многое повидавший друг резко выпрямился, и хотя он не был наделен даром речи, его полный внутреннего смысла самодовольный кивок уверил меня в том, что, по крайней мере, у него самого дурных предчувствий на этот счет не было.


    14. Развлечение более сладостное, чем охота

    В Оутлэнд Холл мы прибыли около пяти часов пополудни после весьма приятного и необременительного путешествия, что, в общем-то, неудивительно, ибо на дворе был август, хлеба давно созрели и были скошены, и потому повсюду нам на глаза, привыкшие к городскому пейзажу, попадались брошенные серпы. Пейзаж был столь живописным, что я немного отвлекся и упустил благоприятную возможность свести более близкое знакомство с одной пышногрудой девицей, нашей спутницей, которой, судя по всему, так хотелось насладиться радостями секса, как ни одной другой особе в юбке на всем пространстве между Лондоном и Йорком.

    Дево большую часть пути дремал, и если бы только я мог, не совершив убийства, выбросить из окна экипажа мать этой девицы, то, без сомнения, я бы изрядно потоптал эту курочку лет шестнадцати – на вид ей было никак не больше.

    Мистер Ливсон оказался веселым, жизнерадостным мужчиной лет тридцати восьми-сорока, а миссис Ливсон, особа поистине очаровательная, была лет на десять-двенадцать моложе мужа. Хотя со слов Дево я и приготовился к чему-то неординарному, однако, должен сказать, действительность намного превзошла мои ожидания.

    Представьте себе прекрасную, постоянно улыбающуюся женщину, обладательницу округлого лица с кожей самого что ни на есть естественного цвета. А тонко очерченные, иссиня-черные дуги бровей показались мне столь прекрасными, что я пал жертвой ее красоты с первого же взгляда.

    Беднягу Дево, казалось, со всех сторон одолевали сомнения и опасения по поводу того, как его встретят, ибо с того памятного дня, когда его ухаживания потерпели фиаско, он виделся с нею впервые. Она, однако, с самым радушным видом подала руку и тепло поприветствовала его.

    После того как мы отобедали (а обед был поистине великолепен, на старомодный манер, с внешне неприхотливыми, но вкусно приготовленными деревенскими блюдами), мистер Ливсон предложил нам прогуляться по его владениям. Миссис Ливсон с гордостью провела нас по своим садам, и я убедился, что женщина она далеко не ординарная – это было видно по ее изысканно-очаровательным манерам, с которыми она терпеливо и доходчиво объясняла нам разницу между теми или иными видами кустарников, овощей, всевозможных экзотических растений, уснащая свой рассказ тысячей всяких мелочей, весьма занимательных для того, кто изучает ботанику.

    Все это время я молча восхищался ею, и это восхищение ничуть не уменьшилось, когда мы начали осматривать конюшни, которые чистотой своей могли поспорить с конюшнями самого Калигулы. Она заходила в стойла к лошадям, гладила и трепала их по холкам, а они, чувствуя прикосновение ее руки, ржали от удовольствия… О, как я завидовал им в этот миг! И потому был рад, когда она с мужем наконец удалилась домой, оставив нас с Дево покурить на свежем воздухе.

    – Ну, – сказал Дево, – что ты о ней думаешь?

    – О ней? Думаю? – пробормотал я сам не в себе. – Лучше уж я не буду о ней думать. Она так возбудила меня, что если я не найду в этом доме ничего подходящего для себя, то придется мне, видно, отправиться в деревню, чтобы найти там самую обычную шлюху.

    – Тогда, дорогой друг, лучше тебе отправиться в деревню немедля, ибо если какая-либо из служанок не окажется сговорчивой, то у тебя нет никаких шансов. С таким же успехом ты можешь мечтать о том, чтобы оттрахать Луну. А миссис Ливсон столь же недоступна, сколь и чиста.

    – Черт! – сказал я в сердцах, ибо эти постоянные упоминания о том, как, мол, эта Дульцинея чиста и сколь она недоступна, были для меня как острый нож.

    Да, мы были здесь всего лишь гостями, которых пригласили поохотиться, а поскольку охота на тетерок начиналась ранним утром, то мы решили поздно не засиживаться и, сыграв один роббер в вист, отправились спать.

    На первом этаже старого большого особняка было не меньше дюжины комнат. Спальня, выделенная мне, находилась прямо напротив дверей комнаты хозяина и хозяйки. Дево отвели комнату по соседству с моей.

    – Ужасная жара, – сказал Дево. – Боюсь, будет дождь.

    – Надеюсь, не будет, – сказал я. – Иначе все утро будет испорчено, хотя жара, действительно, просто невыносимая.

    У моего отца была яхта, на которой я обошел чуть ли не весь мир и немало времени провел в знойных тропиках, но такой сильной иссушающей жары даже я не припомню.

    Прихватив с собой какой-то французский роман, взятый с полки в библиотеке, и попросив служанку подать мне большой стакан лимонада, я, невзирая на жару, вскоре уснул, хотя спать мне пришлось в одной ночной рубашке, так как я сбросил с себя все простыни и одеяло.

    На рассвете я проснулся и едва мог поверить своим глазам: у моей кровати стояла какая-то молодая и очень хорошенькая девушка. Приглядевшись, я узнал ее: это была служанка, которая вчера вечером несла наверх мой чемодан.

    У меня была привычка постоянно ворочаться во сне, и бывало, что ворочался я до тех пор, пока рубашка моя не задиралась до самого горла. Случилось так, что и эта жаркая ночь не стала исключением. Ханна – а именно так звали девушку – постучала в дверь, чтобы разбудить меня, как ей было велено, но, не получив ответа и опасаясь взбучки, если я, не дай бог, просплю, открыла дверь. Вид моего огромного члена так поразил ее, что она застыла на месте как громом пораженная.

    Я энергично протер глаза, потом вскочил на ноги и, прежде чем девушка, как испуганная важенка,[3] успела добраться до двери, мягко, но твердо закрыл ее и прислонился к ней спиной.

    – Ах, мистер Сминтон, хозяйка будет гневаться, если узнает.

    – Твоя хозяйка уже встала?

    – Нет, сэр.

    – А Дево ты разбудила?

    – Еще нет.

    – Кто же знает, что ты здесь?

    – Кухарка, сэр. А она злющая старуха и ненавидит джентльменов, потому что они на нее никогда не смотрят.

    – Ханна, – сказал я. – Так, кажется, тебя зовут?

    – Да, сэр. Пожалуйста, отпустите меня.

    – Ханна, здесь достаточно светло, чтобы ты могла хорошенько разглядеть вот это? – Я медленно поднял свою рубашку.

    – Ах, мистер Сминтон, как вы можете быть таким грубым?

    – Послушай, Ханна, давай обойдемся без лишних слов. Твоя хозяйка еще не знает, что ты здесь, но если ты закричишь, она непременно узнает, и тебя обязательно уволят за то, что ты шляешься по спальням джентльменов. А меня не в чем будет упрекнуть – ведь ты сама пришла ко мне за этим самым.

    – Но это неправда, сэр.

    – Неправда. Но я вынужден буду так сказать, если мне начнут задавать неприятные вопросы.

    – Сэр, пожалуйста, я больше никогда не зайду в вашу спальню. Правда.

    Неожиданным движением я схватил девушку и уложил на кровать. Эта глупенькая дурочка сражалась как безумная, и я понял, что одолеть ее будет непросто. Но именно это мне и нравится, при условии, конечно, что борьба не слишком утомительна. К счастью, в данном случае она продолжалась лишь столько, сколько того требовали приличия, ибо едва только Ханна, столь усердно сопротивлявшаяся моим попыткам добраться до ее промежности, нечаянно коснулась головки моего неудержимого члена, как силы покинули ее.

    Не буду подробно останавливаться на том, как развивалась дальше эта любовная сцена, ибо Ханна была слишком напугана и я в тот раз не испытал особо большого удовольствия. Однако после этого случая я провел с ней примерно полчаса в более благоприятной обстановке, и хотя вагина ее не обладала той хваткой или засасывающей цепкостью, которой, скажем, отличалась леди Фэнни, конечное извержение у нее было столь бурным и обильным, что Ханну в этом отношении можно смело поставить в первые ряды женщин ее сословия. Тут самое время процитировать одного из моих любимых авторов: «Графиня гораздо сильнее распаляет воображение мужчины, чем ее служанка». А кроме того, Ханна не была девушкой – кучер лишил ее невинности за полгода до этого.


    15. Первая проверка

    По завершении нашей схватки Ханна поцеловала меня и убежала, а я выпил стакан воды с несколькими каплями бальзама и, чувствуя себя готовым к новым подвигам, тут же присоединился к охотникам.

    В охотничьих трофеях изрядная доля принадлежала мне, но птицы едва ли были дикими, что не очень отвечало моим вкусам.

    Не люблю я этих современных модных охот. Хотя ни в коей мере не хочу сказать, что в тот раз у нас была именно такая охота – ведь дело происходило более двадцати лет назад. И все же егеря Ливсона слишком уж перекормили этих птичек, и им было лень подниматься в воздух даже при звуке шагов рядом с их укрытием.

    Мы вернулись в дом отобедать, и миссис Ливсон стала расспрашивать о результатах нашего утреннего предприятия. Мы сказали, что все было очень неплохо, и я между делом намекнул ей, что предпочел бы посмотреть округу, поскольку охотник я никудышный и для меня вполне достаточно утренней охоты. Она, ни минуты не колеблясь, согласилась быть моим проводником, и мы, взяв двух лошадей из конюшни, отправились в путь.

    Мы проехали не менее пятнадцати миль, и хотя мои попытки доверительного сближения были крайне осторожными, я уже понимал, что между нами стена, преодолеть, которую, возможно, не удастся.

    Если в разговоре появлялся хоть малейший намек на двусмысленность, на ее щечках появлялся румянец, а взгляд сверкающих глаз устремлялся прямо на меня – внимательный, изучающий и недоуменный, словно она спрашивала: «Или мои уши обманывают меня, или вы хотите меня оскорбить?»

    «Черт возьми, Джеймс Сминтон, – подумал я, – наконец-то тебе достался противник, равный тебе во всем». Но все же какой-то внутренний голос не переставал нашептывать: «Испытай-ка действие своего бальзама, попробуй всего несколько капелек». Но возможности, увы, не предоставлялось. Когда мы легким галопом направлялись по широкой, усыпанной гравием дорожке к центральной лужайке перед домом, ее лицо разрумянилось от верховой езды, да и мое тоже раскраснелось, но не от езды, а от желания, которое, как я узнал утром, можно, оказывается, удовлетворить и не покидая пределов особняка.

    Перед домом нас встретил Дево.

    – Ну, – спросил он меня приглушенным голосом, помогая миссис Ливсон спешиться, – как наше пари?

    – К черту пари! – сказал я. – Давай забудем о нем, и я отдам обещанные двенадцать дюжин бутылок.

    Он рассмеялся и сказал, что возьмет только сто сорок три бутылки, а одну оставит мне, чтобы я напился и утопил в вине свое разочарование.


    16. Судьба благоприятствует смелым

    В ту ночь Ханна не пришла ко мне, хотя и обещала. Погода, однако, продолжала оставаться столь жаркой, что я в некотором смысле был даже рад ее отсутствию. Она появилась только часа в четыре утра – чтобы разбудить неутомимых охотников. Но Ливсон к этому времени уже встал и вошел ко мне в спальню одетый – в рубашке и брюках, а потому, когда ничего не подозревавшая Ханна тихонько приоткрыла дверь в мою комнату, то, к своему ужасу, увидела там хозяина, горячо убеждавшего меня присоединиться к компании.

    – Ты что это себе позволяешь, дерзкая девчонка – входишь в комнату джентльмена без стука?!

    Я немедленно встал на защиту Ханны и сказал Ливсону, что я так крепко сплю, что меня нужно пушками будить, и тут же поведал ему, с какими трудностями девушка столкнулась в предыдущую ночь.

    – Мистер Дево уже встал, так что можешь его не будить. А госпоже кофе пока не носи – она спит беспробудным сном. Так значит вы, Сминтон, не пойдете с нами?

    – Только не сегодня, старина. Я чертовски устал и хочу спать.

    – Ну, хорошо, – сказал он. – Надеюсь, мы и без вас управимся.

    Вскоре я услышал, как оба славных охотника уходят из дома. Поначалу я пытался уснуть, но это оказалось невозможным, потому что спать с торчащим членом чертовски неудобно. Сначала меня возбудил приход Ханны, а теперь меня смущала мысль о том, что всего лишь в нескольких ярдах от меня лежит хозяйка дома, хотя доступ к ней был столь же невозможным, как если бы она находилась на полюсе за сотни миль от меня.

    К счастью, на выручку мне пришла старинная пословица, гласящая: «Смелость города берет», поэтому я тихонько поднялся и, подойдя к двери, приоткрыл ее – не потому, что у меня созрел какой-то план, а только для того, чтобы узнать, нет ли у меня хотя бы призрачного шанса.

    Как я уже говорил, моя комната находилась прямо напротив спальни хозяев. Представьте мою радость, когда я увидел, что хозяин – я полагаю, по небрежности – оставил дверь в спальню приоткрытой. Крадучись и беззвучно, как кот, я пересек коридор и осторожно, дюйм за дюймом начал открывать дверь все больше и больше. Затем я просунул внутрь голову.

    На кровати, укрытая одной лишь простыней, скрывавшей ее великолепную фигуру, лежала женщина, овладеть которой я страстно желал. Однако, зная, что она неприступна и ее чистота исключает традиционную прелюдию к полноценному соитию, я решил предпринять попытку иного рода.

    Опустившись на четвереньки, я подполз к кровати и, осторожно приподняв простыню, увидел обнаженную женщину – женщину, которую я столь страстно желал: она, как и я, спала с задранной под мышки ночной рубашкой. Ноги ее были соблазнительно раскинуты, и я, не в силах противиться своему желанию, тихонько приблизился лицом к ее маленькой привлекательной вагине, торчащие губки которой так и просились на поцелуй.

    Дюйм за дюймом, не допуская никаких неосторожных движений, которые могли бы спугнуть или разбудить мою спящую красавицу, я просунул голову к месту соединения ее раскинутых ног. Правда, один раз она все же пошевелилась и, протянув руку к моему лицу, пробормотала:

    – Джордж, подожди до утра!

    Но поскольку я не шелохнулся, она снова задремала.

    Наконец, я занял удобное положение и, высунув язык, слегка прикоснулся им к этим губкам. Я ощутил слабое подрагивание, но поскольку объяснялось оно естественным эффектом электробиологии, я понял, что она еще не проснулась. Тогда я прикоснулся к губам еще раз, чуть сильнее, а в следующее мгновение резко повел языком вверх и коснулся клитора. Она тут же проснулась.

    – Джордж, дорогой, как давно ты этого не делал. Ах ты, собака, ты ведь не делал этого с самого нашего медового месяца!

    Я снова принялся орудовать языком, раздвигая ее великолепные бедра (хотя на самом деле раздвигать их не было нужды, потому что она сама раздвинула ноги насколько могла), пока не почувствовал, что мой язык вошел внутрь до предела, и по быстрым судорожным движениям ее ягодиц догадался, что если я не извлеку его, она без сомнения тут же кончит.

    Весь во власти возбуждения, я пробормотал: «Моя дорогая», и она, услышав незнакомый голос, резко сбросила с себя простыню и сделала попытку разглядеть, кто же это. Вероятно, она сразу же поняла, что это не ее муж, потому что, положив руки мне на голову, низким голосом, в котором слышались и мука, и наслаждение, сказала:

    – Кто вы? Как вы посмели?

    Но дело зашло уже слишком далеко, и исправить положение было невозможно. Точнее сказать – у нее на это не было сил. Вероятно, она поняла это, потому что продолжала двигать попкой, и движения эти становились все более и более интенсивными. Я больше не мог этого вынести и, убрав язык, взглянул на нее.

    – Я догадалась, что это вы, мистер Сминтон. То, что вы делаете, – очень дурно, но теперь назад пути нет, и нам нужно с этим покончить. Я не могу ждать, – притянув меня на себя, она направила мой член в свое хорошо смазанное устье, наполненное также и моей слюной. После нескольких быстрых движений – двух сильных толчков и полудюжины выгибаний – мы оба кончили одновременно.

    Я думаю, если бы в этот момент вошел ее муж, мы бы все равно не смогли расплести объятия, ибо пребывали в блаженной истоме, и я мысленно поздравлял себя с победой, завоеванной благодаря моей непревзойденной сметливости.

    – И как только такое пришло вам в голову, мистер Сминтон? – сказала миссис Ливсон, не выпуская меня из объятий и продолжая удерживать меня ногами, сомкнутыми на моих ягодицах. И, сказав это, покраснела, хотя та откровенная поза, в которой она находилась, мало к тому располагала.

    – Моя дорогая, – сказал я, – в тот момент, когда я вас увидел, я почувствовал, что, даже если мне придется прибегнуть к насилию, я во что бы то ни стало должен овладеть вами, хотя бы это стоило мне свободы или самой жизни.

    Тут наше внимание привлек какой-то едва слышный шорох за дверью, и миссис Ливсон, быстро накрыв меня простыней, громко спросила, кто там. Ответа не последовало, и мы вздохнули свободно.

    – Мой дорогой, – сказала миссис Ливсон, глядя на меня лучащимися глазами, – я безумно счастлива, и хотя знаю, что мы оба совершили большой грех, я тем не менее чувствую, что мое наслаждение стоило того. Однако, пока нашу тайну не раскрыли, поспешите-ка лучше в свою комнату, – и, страстно поцеловав меня в губы, а затем – головку члена, она настояла, чтобы я ушел.

    Едва я вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, как тут же застыл в удивлении и страхе, ибо обнаружил, что дверь моей спальни приотворена, хотя я был уверен, что закрыл ее. На цыпочках, с дрожью в коленках я медленно вошел к себе и увидел Дево, стоящего у окна с бледным лицом и всем своим видом выражавшего задумчивость и растерянность.

    – Привет, – сказал я. – Что, черт возьми, тебя сюда привело?

    – Я вернулся, – ответил он, – чтобы взять крупной дроби, которую оставил в другой охотничьей сумке.

    – Ты проиграл пари, – победным тоном сказал я.

    – Знаю, – мрачно ответил он. – Но понять этого не могу. Вот что меня беспокоит. Внешне ты ничем не лучше меня. Ну разве что ежегодный доход у тебя на пару тысяч больше да инструмент подлинней. В остальном же – ни по природе, ни по рождению, ни по части удачи – ты не имеешь передо мной никаких преимуществ и тем не менее без труда покоряешь женщину, которую знаешь от силы сорок восемь часов, тогда как я три долгих года прилагал все усилия, чтобы добиться этой цели, – и не добился ничего. Завтра я отдам тебе булавку.

    – Но ты лишь видел, как я выходил из ее комнаты, откуда тебе известно, что я выиграл?

    – Откуда известно? Я просто заглянул в твою комнату, чтобы посмотреть, спишь ты или нет, и, не увидев тебя, стал осматриваться. Тут я и заметил, что дверь в спальню мисс Ливсон приоткрыта. А услышав, как вы оба стонете и стараетесь, я не удержался и заглянул внутрь. Ну и зрелище мне открылось! Я увидел, как эта неприступная красавица с готовностью отвечает на каждый твой удар и как твой длинный член выходит наружу reculer pour mieux sauter,[4] а потом снова в нее вонзается. При виде этого я чуть было не сошел с ума. Скажи Бога ради, как тебе это удалось? Знаешь ли, это какое-то чудо!

    Я не удовлетворил его любопытства и оставил в недоумении, потом завернулся в одеяло, потому как утро было прохладным, и заснул.

    Дево же отправился на охоту, и, судя по его настроению, стрелял он в этот день не очень метко, что для птичек было не так уж плохо. И если за столом этого сельского особняка когда-нибудь сидел человек, страдающий мигренью, то этим человеком был Дево – именно таким я увидел его несколько часов спустя.


    17. Огорчения Дево, или неприличное предложение

    Все складывалось как нельзя лучше, и днем из Гуля (Оутлэнд Холл находился в тридцати милях от этого городка) пришла телеграмма, адресованная мистеру Ливсону. Телеграмма была от старого приятеля по колледжу. Тот извещал его, что будет в Гуле проездом, ибо судно, на котором он плыл в Норвегию, должно было зайти в порт, и он, пользуясь этой возможностью, хотел бы встретиться. По этому случаю мы отобедали раньше обычного – в пять часов – и простились с нашим хозяином до следующего дня.

    У миссис Ливсон был прекрасный вокал, а поскольку в гости к ней заглянули два ее приятеля, тоже не обделенные музыкальным талантом, вечер получился весьма и весьма приятным. Где-то около десяти часов, сидя подле миссис Ливсон у рояля и переворачивая ей ноты, я не упустил возможности шепнуть ей на ушко:

    – Мне прийти к вам сегодня, или вы сами навестите бедного холостяка?

    – Второе, – ответила она и покраснела до корней волос, поскольку еще не научилась обуздывать укоры совести. Однако как истинная женщина она тут же чисто по-женски тихо добавила: – Мы не должны шептаться, это бросается в глаза, – а потом громко добавила: – Мистер Дево, может быть, вы будете переворачивать ноты? У мистера Сминтона что-то плохо получается.

    Это был откровенный выпад в мой адрес, причем в присутствии трех человек, но я только усмехнулся и ничего не сказал.

    – Почему-то утром ей не казалось, что у тебя плохо получается, – шепнул мне Дево, непринужденно располагаясь у фортепьяно. Я же вышел в соседнюю комнату, где на столе был оставлен обильный ужин, и от души угостился.

    Часов около одиннадцати, когда гости разошлись, миссис Ливсон очень чинно и официально пожелала нам спокойной ночи и удалилась. Мы с Дево проследовали в бильярдную.

    – Хочу сделать тебе предложение, – сказал Дево, натирая мелом кий.

    Сказано это было серьезным и даже печальным тоном, и я тут же связал это с тем, что, мол, Дево расстроен из-за того, что вынужден расстаться со своей булавкой. Будучи под впечатлением удачно завершившейся интрижки, доставившей мне огромное удовлетворение, я сказал, что, дескать, знаю причину его печали, что все это яйца выеденного не стоит, так что пусть он оставит свою фамильную реликвию при себе (а надо сказать, что я всегда серьезно относился к фамильным ценностям). Мне она не нужна, сказал я ему и добавил, что он может спать со спокойной совестью, поскольку долг, причитающийся мне согласно пари, я выиграл при обстоятельствах, которые нельзя признать справедливыми. Однако Дево остановил меня.

    – Давай присядем, – сказал он. – Сказать по правде, настроение у меня сегодня не совсем подходящее для шуток за бильярдным столом. Дай мне несколько минут и выслушай меня.

    Я сел, сгорая от любопытства, что же он мне скажет.

    – Булавка принадлежит тебе, Сминтон, – сказал он. – Я уже и думать забыл о том, что эта вещица когда-то принадлежала мне. Дело не в том. Я хочу поговорить о другом.

    – Мой дорогой Дево, – сказал я, – подожди, пока я закурю сигару. Ну вот, теперь огонь погашен, и ты можешь говорить.

    – Так вот, я хочу сказать, что ты действительно тот, кем себя называешь, – вагинолог. Еще совсем недавно я усердно занимался бичеванием задниц, однако страсть эта, которую я сам себе выдумал и счел за страсть, теперь ушла безвозвратно.

    – К чему вся эта дурацкая прелюдия, старина?

    – А вот к чему. Три года назад я серьезно – нет, безумно влюбился в миссис Ливсон. Я был готов отдать все, чтобы только овладеть ею. Но когда я, сделав предложение, которое было с презрением отвергнуто, перешел к более решительным действиям, мне в вежливой форме было приказано исчезнуть. Я испытал такое унижение, какого не испытывал ни до, ни после этого случая.

    – Что за чушь ты несешь, Дево?

    – Я говорю правду, Сминтон. Я принял приглашение Ливсона, потому что думал, будто преодолел свою глупую страсть, но, не пробыв в ее компании и десяти минут, тут же понял, что прежнее чувство завладело мною с новой силой. И зная, сколь безнадежны все мои попытки стать обладателем этого сокровища, я решил сократить свой визит.

    – Что за высокопарная дребедень, мой достойный друг? Пристрели меня, но я ничего не понимаю.

    – Когда сегодня утром я увидел тебя в спальне миссис Ливсон, меня тут же охватила жгучая ревность. Я думаю, что, не принуди я себя уйти оттуда, я бы пристрелил вас обоих.

    – Черт возьми, дружище! Ты ведь сам согласился на это пари.

    – Я знаю, но я клял себя за это как последнего идиота. Потом я немного успокоился, и теперь, когда ты насладился одной из лучших женщин, когда-либо изваянных из плоти Богиней Красоты, я прошу тебя оказать мне услугу. Я не хочу напоминать пословицу, гласящую, что, мол, долг платежом красен, но, с другой стороны, я ведь тоже оказал тебе кое-какие услуги на любовном поприще.

    Я вспомнил Люси и согласился.

    – Хотя я не слышал ни одного слова из тех, что вы говорили друг другу у фортепьяно, но, зная то, что я знаю, я абсолютно уверен: вы договорились о свидании.

    – Договорились.

    – В твоей спальне или в ее?

    – В моей.

    – Сминтон, будь другом, – Дево говорил со всей страстью, – позволь мне занять твое место.

    – Да она сразу обнаружит подмену, – возразил я. Мне не очень-то понравилась его идея, я еще раньше понял, к чему он клонит, и эта ситуация, признаться, удовольствия мне не доставляла.

    – Ну и пусть обнаружит. Какое это имеет значение, если я уже буду в ней? Сомневаюсь, что она станет звать на помощь.

    – Ну, и как ты собираешься это осуществить?

    – Очень просто. Я лягу в твою кровать, а ты в мою.

    – Ну хорошо, – сказал я. Мне в самом деле хотелось сделать что-нибудь доброе для бедняги Дево, да и хорошую шутку я всегда любил: будучи уверен, что Ханна в отсутствие хозяина непременно прибежит ко мне через час-другой после того, как мы удалимся на покой, я предвкушал неплохое развлечение.


    18. Поиск вариантов

    Итак, мы пожелали друг другу спокойной ночи, поменялись спальнями, и Дево, следуя моему совету, загасил свечу. Я слышал, как он помочился, а потом забрался в кровать. После этого я, раздевшись, поспешно направился в спальню к моей возлюбленной.

    Она полулежала, опершись спиной на подушки, и читала «Искусство любви» Овидия. Я увидел эту книгу в библиотеке и порекомендовал миссис Ливсон почитать ее на досуге.

    – Дорогой мистер Сминтон, кажется, я должна была прийти к вам?

    – Нет, моя драгоценная, – сказал я. – Моя кровать слишком узка, а у Дево такой чуткий сон – он может нас услышать.

    Говоря это, я приподнял простыню и увидел, что из-за природной стыдливости она улеглась прямо в рейтузах.

    – В этом нет никакой необходимости, любовь моя, – сказал я.

    – Ах, мистер Сминтон, не говорите ничего неприличного. Моя стыдливость восстает против всего неприличного.

    – Джулия, – мне теперь было известно ее имя, – снимите эти глупые препятствия на пути любви. Или нет, позвольте мне самому снять их.

    Если бы кто-то увидел меня со стороны, то, наверное, посмеялся бы, потому что, осуществляя сие действие, я каждый раз, когда мои пальцы оказывались вблизи ее вагины, начинал медлить, а потому процесс этот занял у меня добрых пять минут.

    Все это время Джулия вертелась как на сковородке, потому что вид моего огромного члена, стоявшего, как сержант на плацу, и саму Минерву привел бы в возбуждение.

    – А теперь, моя дорогая, – сказал я, – давайте немного развлечемся. Насколько мне известно, вы и ваш муж желаете наследника. А теперь скажите мне: вы всегда совокупляетесь с ним на старомодный манер – живот к животу?

    – Всегда, мистер Сминтон. А разве есть другие способы?

    – Боже мой, – сказал я. – Какая святая невинность! Послушайте меня, моя кошечка. Встаньте на колени, словно вы собираетесь молиться, – она последовала моим словам. – А теперь возьмитесь за металлическую планку в ногах кровати, а лбом прижмитесь вот к этой подушке, словно вы собираетесь встать на голову.

    – Мой дорогой мистер Сминтон, к чему все эти подготовительные действия? Я умираю от желания.

    – Вам не придется ждать долго, моя красавица.

    Она в точности выполнила мои указания, и ее хорошенькая кругленькая попка встала башенкой посреди кровати, и я увидел, как маленькая щелка ее вагины поглядывает на меня снизу. Оттянув назад крайнюю плоть и обнажив головку моего лучшего друга, блестевшую как сверкающий шарик, я, дрожа от возбуждения, не спеша приблизился к ней, ибо, мой благородный читатель, давно знаю по опыту: спешка в любовных делах только вредит, особенно новичкам.

    – Расставьте колени чуть пошире, моя любимая, – прошептал я.

    – Бога ради, скорее, мистер Сминтон. Эта медлительность убивает меня.

    Еще раз откинувшись назад, чтобы в свете свечи получше разглядеть влекущую меня точку и не промахнуться, я чуть наклонился и приставил головку к тому самому месту, в которое собирался войти. Но Джулия предвосхитила мое движение и внезапно качнулась назад. Мне показалось в этот момент, что не только член, но и мои тестикулы оказались у нее внутри. И тут началось действо, самое памятное из всех в моей жизни. И самое сладостное. Каждый раз, приближаясь к оргазму, я намеренно сдерживал себя, чтобы продлить это наслаждение.

    Наконец, когда Джулия буквально переполнилась соками, обильно вытекавшими из нее при каждом толчке, я, чувствуя, что уже подошел к краю, сконцентрировал на пенисе все свое внимание и, не без озорства сделав несколько мощных, решительных движений, прямо-таки затопил ее чрево кипящей спермой. И то, как эта гордая, благородная вагина сомкнула свои створки вокруг моего члена, удерживая его внутри, словно мы стали единой плотью, убедило меня, что меньше чем через год в имении Оутлэнд Холл будет великий праздник и колокола на старой колокольне радостно возвестят о рождении наследника.

    А что тем временем происходило в моей спальне?

    Все случилось так, как я и предвидел.

    Ханна тайком пробралась ко мне и улеглась в мою кровать, а Дево, не говоря ни слова, оттрахал ее со всей страстью, которая накопилась в нем за три года несбывшихся надежд.

    Он не заметил подмены даже когда все было кончено, ибо, ослепленный страстью, дважды овладев ею в течение десяти минут, он тут же отпустил ее, шепнув лишь ей на ухо: мол, он надеется, ей было хорошо. Ханна же, напротив, заподозрила неладное уже в тот момент, когда почувствовала в себе его член. До этого она имела представление только о двух членах – моем и кучера; что же касается члена Дево, то хотя тот тоже был и длинным, и мощным, но не шел ни в какое сравнение с двумя предыдущими. Конечно, это все-таки было лучше, чем ничего, а поскольку Дево в горячке страсти воображал, что трахает миссис Ливсон, то служанке достались все выгоды этого обстоятельства. Ханна не только предусмотрительно сохранила свое инкогнито, но и двигала своей мускулистой задницей так сладострастно, что Дево был более чем удовлетворен.

    Утром, перед тем как сойти вниз, я зашел к нему в комнату, и он сердечно пожал мне руку.

    – Она тебя не разочаровала? – спросил я с напускным неведением.

    – Мой дорогой Сминтон, она – настоящий ангел, а вы – славный малый.

    Мистер Ливсон вернулся на следующий день, и больше у меня не было ни малейшей возможности оседлать его жену, которую я оставил в интересном положении. Ровно через девять месяцев она подарила мужу сына и наследника.

    Дево не без гордости полагает, что это его ребенок, а я не возражаю – пусть его думает. И только мистер Ливсон, каждый раз принимаясь вычислять дату зачатия ребенка, вспоминает о ночи, проведенной им в Гуле, покачивает головой и бормочет: «Чертовски необычный случай». Но он вряд ли бы счел этот случай необычным, если бы знал столько же, сколько знаем мы с вами, читатель. Как вы полагаете?


    19. Размышления по поводу «69», или Волшебное действие языка

    Куннилингус – очень действенный метод, но использовать его следует только в качестве подготовительного и только для того, чтобы разогреться. Ни одна женщина не в состоянии выдержать воздействие влажного, искусного в своем деле языка. И даже те, в ком желания давно умерли, испытав на себе его действие, начинали требовать наслаждения, которое в состоянии дать один лишь восставший пенис.

    Джек Уилтон, один их величайших знатоков вагины, писавший на эту тему многочисленные аналитические эссе, говорит по этому поводу еще более образным языком: «Под искусным языком может ожить даже труп женщины».

    С этим я, конечно, вряд ли могу согласиться, однако есть подобный пример, подтвержденный свидетельскими показаниями: жена одного фермера из Сомерсетшира впала в состояние комы, и все соседи считали ее мертвой. Восстала же она из мертвых только потому, что ее безутешный муж, прощаясь с ней навсегда, поцеловал ее в вагину.

    Просто удивительно, насколько куннилингус укоренился в Англии, и я, говоря о нем, совершенно убежден, что в нем нет ничего противоестественного.

    Язык, мягкий и нежный, словно специально создан для вагины, и хотя с его помощью можно только щекотать клитор, однако он может сослужить и более полезную службу, удобрив почву для сменяющего его на посту пениса. И вот вам доказательство (если только вам нужно доказательство) того, что существует гораздо более близкое и более ярко выраженное родство между ним и языком: известно, что при заболевании сифилисом язык поражается одновременно с пенисом, свидетельствуя о том, что не все в порядке. Еще одно доказательство этой тесной взаимосвязи мы можем взять из жизни животных: если вы внимательно понаблюдаете за поведением зверей в зоопарке, то увидите, что самец, ухаживая за самкой, непременно лижет ее вагину и уже только потом переходит к делу.

    Это мое собственное наблюдение, но если читатели сомневаются в его достоверности, я рекомендую им съездить в Риджент-Парк и провести несколько часов перед клетками с животными – никаких сомнений у вас не останется.

    Я думаю, что зрелище того, как мужчина делает женщине куннилингус, возбуждает больше, нежели зрелище обычного сношения. Я помню, мне как-то довелось остановиться в одном отеле в Паддингтоне, где очень хорошенькая горничная провела меня в номер. Не успел я погасить свечку, как услышал доносящийся из соседнего номера женский голос:

    – Ты что, так и собираешься читать всю ночь?

    Поначалу я никак не мог понять, почему голос был так хорошо слышен, и решил, что причина тому – очень тонкая стенка. Однако вскоре выяснилось, что в стене было небольшое отверстие, образовавшееся из-за того, что от стены отвалился крупный кусок резного орнамента. Хотя отверстие было прикрыто обоями, я быстро его обнаружил и отодрал в этом месте обои. Как только я это сделал, через отверстие проник луч света. Тогда, встав на стул, я приник к этому импровизированному глазку и увидел неторопливо раздевающегося мужчину и благородную даму лет тридцати с прекрасными волосами. Она лежала на кровати, ожидая мужчину.

    «Ну, – подумал я, – сейчас начнется». Но в это время раздался стук в мою дверь, и мне пришлось слезть со стула.

    – Два часа назад вам принесли телеграмму, сэр, а портье забыл передать ее вам.

    – Минутку, милочка, – сказал я, поспешно натягивая брюки и зажигая свечу. Горничная собралась уже уходить, но я остановил ее: – Подожди, милая, возможно, я дам ответ. Подожди, пока я не прочту телеграмму, и послушай, что творится в соседней комнате, – а затем, перейдя на многозначительный шепот, добавил: – А если хочешь увидеть кое-что интересное, забирайся на стул и посмотри вот в эту дырочку.

    – Я боюсь, сэр. Я потеряю работу, если кто-нибудь узнает, что я оставалась в номере с джентльменом.

    – Клянусь, я тебе не причиню никакого вреда, – уверил я ее, поскольку и в самом деле не имел в мыслях никакого тайного умысла: несмотря на то что девушка была поистине очаровательной крошкой лет шестнадцати с небольшим, я в тот день проделал большой путь на поезде и чувствовал себя совершенно разбитым.

    Девушка поколебалась несколько мгновений, но поскольку голос мой звучал достаточно искренне, а ее сжигало любопытство, она тихонько вошла в мой номер, и я помог ей забраться на стул.

    – Подожди, – прошептал я. – Надо загасить свечу, иначе они тебя увидят, когда погасят свою.

    С этими словами я задул свечу. Комната погрузилась во тьму, а сквозь отверстие в стене пробился лучик света. Мэри – именно так звали девушку – прильнула глазом к дырочке.

    Секунд десять, не меньше, она оставалась неподвижной. Тогда, взяв второй стул, я поставил его рядом с первым и залез на него, обняв Мэри за талию. Я мог только догадываться, что происходит в соседней комнате, по тому, как билось сердце Мэри.

    Потом я сказал:

    – Можно взглянуть, моя дорогая?

    – Ах, сэр, подождите минуточку. Я такого никогда не видела. Пожалуйста, подождите.

    – Конечно, мой ангел, если ты так хочешь, – сказал я и взял ее за руку. Рука Мэри вся дрожала, и я мягко перенес ее на мой член, который к этому моменту стал абсолютно неуправляемым.

    Она, как безумная, вцепилась в него, а потом стала ласкать рукой яички. Потом она оттянула крайнюю плоть и таким образом за каких-нибудь три секунды доказала, что ее испуг был несколько преувеличен.

    – Ах, сэр, – сказала она наконец, когда я просунул руку ей под юбку и обнаружил, что лепесточки ее промежности влажны от возбуждения. – Меня хватятся внизу. Я должна идти, но я хочу досмотреть до конца.

    – Ты не досмотришь, ты почувствуешь, что это такое, – сказал я. – А это куда как приятнее.

    Я помог ей слезть со стула, осторожно уложил на кровать и ввел в нее свой член с такой силой, что она вскрикнула от боли. Увы, каждый раз сталкиваясь с новой вагиной, я абсолютно не контролирую себя и забываю о возможных последствиях. Вот и на этот раз я пропустил ее крики мимо ушей и довел дело до конца.

    Лично я получил удовольствие, и немалое, но сомневаюсь, что Мэри может сказать то же самое, поскольку на следующее утро она зашла ко мне с довольно удрученным видом. Она сказала, что ей, вероятно, придется обратиться в больницу, поскольку я все разорвал у нее внутри. Однако десять фунтов заметно улучшили ее настроение, и случай этот, довольно пустяшный, я привел здесь только для того, чтобы продемонстрировать: зрелище куннилингуса возбуждает значительно сильнее, чем зрелище обычного соития. Если бы Мэри, забравшись на стул, увидела только последнее, возможно, это не вызвало бы у нее особого интереса, поскольку не несло в себе никакой новизны. Возможно, она обозвала бы меня грязной скотиной, выскочила из номера, а потом вместе с поваром от души посмеялась над этим приключением. Но поскольку увиденное было для нее в новинку, она прильнула к отверстию в стене, возбудилась и получила в свою руку инструмент, с помощью которого можно было получить облегчение. Конечно, размер она оценила не очень точно, иначе она просто отказалась бы от последующего акта, но я вам скажу, что поцарапанные губки – беда не великая, поскольку они скоро заживают, зато потом женщина может пускаться во все тяжкие, не опасаясь, что какой-то член окажется для нее слишком большим.


    20. Приключение в Фолкстоуне: молодая жена и ее падчерица

    Я никогда не считал себя особо смелым человеком, но как-то раз произошло событие, заставившее меня уверовать в собственное мужество. По прошествии времени, однако, проанализировав происшедшее, я пришел к выводу, что это была просто необдуманная выходка – я совершенно забыл о том, каковы могут быть последствия. Такое случается со мной время от времени, особенно когда мой возбужденный член отказывается подчиняться уговорам разума.

    Дело было так. Я приехал в Фолкстоун на несколько дней и остановился в большом доме в Лии. Моя комната помещалась на том же этаже, что и гостиная, выходившая окнами на море, и здесь же находились еще две спальни – большая и поменьше; последней я пользовался как гардеробной.

    Один старый генерал (он недавно вернулся из Индии), в прежние времена часто останавливавшийся у миссис Джордан, хозяйки дома, тоже вознамерился снять у нее апартаменты, но поскольку в доме оставались только две свободные комнаты, а при нем были молодая жена и дочка, разместиться здесь не было никакой возможности. Когда я случайно узнал об этом от дочери хозяйки, с которой завязал дружеские отношения, надеясь, что в скором времени они перерастут во что-нибудь более существенное, я немедленно предложил генералу свою спальню, сказав, что с удовольствием переберусь в «гардеробную».

    Генерал оценил мой поступок, а мои уступчивость и благородные манеры его просто очаровали. Так завязалось наше знакомство.

    Через несколько дней старый набоб обосновался в доме вместе со своей семьей, которую он мне представил.

    Я не знал, кем восхищаться больше. Его жена, миссис Мартинет, была миниатюрной блондинкой с красивыми голубыми глазами, которые обладали свойством становиться серыми в солнечном свете. Историки говорят, что именно такие большие задумчивые глаза были у той несравненной шведской королевы, которая любила трахаться больше, чем любая другая женщина со времен Вирсавии.

    Его дочь от первого брака, мисс Зуи Мартинет, была высокой девицей с благородной наружностью, с кожей, потемневшей от индийского солнца. Вся ее внешность с несомненностью свидетельствовала о том, что ее арийка-мать принадлежала к одной из самых высоких каст Индии. За двадцать лет до этого она попала под обаяние веселого английского генерала, когда тот был еще полковником Мартинетом, но грудь которого уже тогда украшали высокие королевские награды.

    Генерал был доверчивым стариканом, хотя, если тебе уже шестьдесят восемь, то жене, которой всего двадцать три, доверять не следует, и тем более не следует ее оставлять с совершенно посторонним человеком, особенно если этот человек бахвалится своим членом, который, будучи в полной боевой готовности, достигает длины в восемь дюймов.

    Каждый день мы совершали долгие прогулки. Генерал Мартинет очень любил посещать офицерский квартал в Шорнклифе, вследствие чего мы часто оставались с Евой (так звали его жену) наедине; однако интеллектуальные беседы, которые мы вели, да и сами ее манеры были столь невинными и утонченными, что я просто не представлял, с какого конца к ней подступить. Но однажды, когда она сидела с вязанием на берегу моря, такая возможность представилась.

    – Какой очаровательный ребенок! – воскликнула она при виде девочки-малютки лет трех, которая ковыляла с букетиком цветов в руке, чтобы подарить его своей мамочке.

    – И в самом деле, она очаровательна, – сказал я. – Я надеюсь когда-нибудь иметь удовольствие увидеть такую же девчушку, но с вашими глазами и похожую на вас лицом, а если это будет мальчик, то я буду восхищаться и им ради его несравненной матери. Вы ведь любите детей, не правда ли?

    – Всем сердцем, – пробормотала она.

    – Я так и думал, – сказал я. – Мне довелось наблюдать, с каким всепоглощающим интересом вы разглядываете детей, которых няньки выводят погулять на побережье. Вы давно замужем?

    – Три года, – со вздохом сказала она.

    – Три года! Бог мой! Сколько времени вы потеряли впустую! – Я обратил внимание, что в этот момент она нагнулась к своему вязанию, делая вид, что очень внимательно изучает какой-то узелок. – Да, генерала есть за что упрекнуть, – продолжал я. – Ох, есть за что! На его месте я не заставил бы вас ждать столько времени.

    – Что вы имеете в виду, мистер Сминтон?

    – Не сердитесь, Ева. Можно я буду называть вас по имени? Я имею в виду вот что. Вы – женщина, любящая детей, а стало быть, рожденная быть матерью. Если же вы не подчиняетесь голосу природы и остаетесь бездетной, значит, вы нарушаете божеский закон, который требует, чтобы человек размножался.

    – Я пыталась, мистер Сминтон, – сказала она шепотом, сильно покраснев. – Но у меня ничего не получилось.

    – Уж вы лучше скажите, – ответил я, чувствуя возбуждение, – что не получилось у генерала. Вашей вины тут нет никакой. Что вы хотите, моя милая, к семидесяти годам любой мужчина выказывает признаки импотенции, однако, к счастью, безжалостное солнце Индостана иссушило далеко не всех.

    – Мистер Сминтон, не искушайте меня!

    – Ева, это ваш долг. Если у старого генерала родится сын, то ваше будущее будет обеспечено. С другой стороны, какое будущее может вас ждать через несколько лет, когда он умрет и оставит все свое состояние этой полукровке, своей дочери Зуи.

    – Вы правы, – сказала она. – И все же я думаю, обмануть мне его не удастся.

    Наш разговор продолжался еще около получаса, и когда я в тот вечер лег спать, голова моя кружилась от сладких видений, в которых самым причудливым образом смешивались между собой и дочь хозяйки, и Ева, и Зуи. Однако после той ночи у меня осталось смутное ощущение, будто я не спал, а приятно проводил время по крайней мере с двумя из них. И только утром холодная морская вода привела меня в чувство, ослабив тугой мускул внизу моего живота.


    21. Когда неведение – благодать, или Счастье в кресле

    Генерал был большим гурманом и любил подолгу обедать. На следующий день после разговора, о котором речь шла в предыдущей главе, он пригласил меня разделить с ним трапезу, а после еды принялся развлекать меня длинными историями о войне с сипаями и другими индийскими аборигенами.

    – Вы знаете, сэр, – сказал он, указывая на два револьвера, лежавшие на камине, – мать Зуи однажды попала в руки трех негодяев, а я всех их перестрелял и спас ее с помощью вот этого оружия. Так мы и познакомились. Я бы и сегодня, несмотря на возраст, сделал то же самое, если бы какой-либо мерзавец осмелился оскорбить ее дочь.

    Я полностью согласился с ним, сказав, что это было бы справедливым возмездием, а про себя подумал, что ради возможности свести знакомство с вагиной Зуи, пожалуй, стоило бы рискнуть жизнью. После этого мы присоединились к дамам в гостиной, поскольку я настоял на том, чтобы они пользовались и этой комнатой. Мы болтали о том о сем часа полтора, после чего генерал погрузился в глубокий сон, а Зуи предложила мачехе пойти прогуляться. Миссис Мартинет отказалась, сославшись на то, что на улице довольно прохладно, и Зуи, являвшая собой довольно редкий образчик своенравной женской натуры, пожелала нам счастливо оставаться и удалилась.

    Не теряя времени, я налил бокал портвейна (надо сказать, что Еве нравилось это вино) и, улучив мгновение, влил туда из фляжки бальзама Пинеро, столько, что этой порции хватило бы на то, чтобы привести в чувство даже самого закоренелого затворника.

    – Выпейте полбокала, умоляю, – сказал я. – Это вернет вас к жизни. Мне кажется, что вам сегодня не по себе.

    – Да, пожалуй, я выпью глоток, – согласилась Ева и опустошила бокал почти наполовину.

    – Вашего мужа из пушки не разбудишь, Ева.

    – Тихо, не называйте меня при нем Евой. Да, он всегда спит после обеда не меньше получаса.

    Во время этого разговора я сидел в кресле, а Ева стояла у окна. Стоило мне чуть наклониться, и я мог бы дотянуться до ее юбки. Я так и сделал и обеими руками, мягко, но в то же время решительно усадил ее к себе на колени.

    – Бога ради, – прошептала она, трясясь от страха, – отпустите меня. Если он проснется, он убьет нас обоих.

    – Но ведь он не проснется. Вы сами мне только что сказали, что он спит после обеда не менее получаса, так что у нас вполне достаточно времени на то, что мы собираемся сделать. Придите ко мне в спальню, моя дорогая, хотя бы на пять минут.

    – Мистер Сминтон, я боюсь. Подумайте, что будет, если все откроется.

    – Ни о чем другом я и думать не могу, моя милая Ева, – сказал я, и, подтверждая слова делом, положил руку на ее прекрасный бутон прежде, чем она успела сообразить, что я собираюсь делать.

    Она оказалась отважной дамой. Кричать она не стала, ибо для нас обоих это означало бы верную смерть, но – проклятие! – вместо этого она стала взывать к моему здравому смыслу.

    – Не сейчас, – умоляла она. – Послушайтесь меня. Не сейчас – когда-нибудь в другой раз.

    – Моя дорогая, – сказал я, – встаньте на минуточку. – Она встала, и я тут же задрал все ее одежды, в то же время не забыв обнажить и свой восставший в полную силу член, – я смертельно боялся, что он выбросит свое содержимое еще до того, как займет надлежащее ему место. – А теперь садитесь, дорогая.

    Она подчинилась. Большим и указательными пальцами я разъединил нежные набухшие губки ее вагины, остальное она сделала сама, и я вошел в нее, одержимый таким желанием, что все во мне просто дрожало от наслаждения.

    – Боже, – сорвалось с губ Евы, – какое блаженство!

    Старик вдруг заворочался на диване. К счастью, кресло, в котором мы сидели, было повернуто к нему спинкой, и единственное, что он мог видеть, – это голову Евы.

    – Это ты, Ева? – спросил генерал.

    – Да, дорогой, – ответила жена.

    – Что ты там делаешь, любовь моя?

    – Продолжаю украшать вышивкой твой новый кисет, дорогой.

    – А где Сминтон?

    – Вышел покурить, – сказала она, дрожа.

    – Хорошо. Разбуди меня через полчаса, – сказал генерал, и не прошло и трех минут, как благородный старый солдат вновь погрузился в сладкий сон; мы же за эти три минуты пережили, казалось, целую вечность. Я бы с радостью избавился от Евы и выскользнул из комнаты, ибо мысль о револьверах генерала не выходила у меня из головы. Но поскольку Еве до сих пор не довелось как следует познать настоящий мужской член, то она просто впала в неистовство. Такое положение было ей внове, но женщины, как известно, быстро учатся, особенно если в награду за послушание их ждет добрая порция спермы, поэтому не прошло и минуты, как она выдоила из меня столько жидкости, сколько никогда еще не выделялось из моих семенных протоков. Убедившись, что более ничего выдоить невозможно, она тихо поднялась и подошла к окну, оставив меня застегивать пуговицы, после чего я на цыпочках вышел из гостиной.


    22. Таинственная записка и презерватив

    Читатель уже успел достаточно хорошо познакомиться с моим характером, поэтому ему должно быть понятно, что я не упустил ни единой возможности совокупиться с Евой, и в результате молодая дама стала ждать этих блаженных минут любви с таким же нетерпением, с каким кошка дожидается прихода повара.

    Но однажды я не смог прийти на свидание, как это было у нас заведено. Обычно мы уходили из дома около полудня, направляясь к сараю, который я нашел в поле у Довер-Роуд. За сараем росла густая высокая трава, и там никто нам не мешал.

    Если правду говорят, что человеческое семя – лучшее удобрение для почвы, то теперь трава в этом месте должна быть еще гуще, ибо мы с Евой множество раз оросили почву наилучшей из жидкостей, которая только есть в каждом из нас.

    В то утро, однако, я получил письмо, написанное незнакомым мне почерком. Письмо гласило:

    «Сэр,

    Ваша связь с миссис М. больше не тайна, и от вас зависит, будет ли посвящен в эту тайну ее муж. Ждите меня на том месте, где вы обычно с нею встречаетесь, сегодня в два часа пополудни.

    Ваша та, кто видела все».

    Рука была женская, и я пребывал в полном недоумении. Я написал несколько слов Еве, предупреждая ее, что не смогу сегодня прийти на свидание, а сам тем временем отправился на рандеву, чтобы узнать, кто же этот аноним.

    Я подошел к сараю и, завернув за угол, к немалому моему удивлению, увидел Зуи. Она стояла с букетиком полевых цветов в руке и ждала меня, а мне даже в голову не пришло, что автором записки могла быть она, так что я оказался в весьма незавидном положении.

    – Итак, сэр, – сказала она, – вы получили мое письмо?

    – Получил, – ответил я. – Мне жаль, что вы все видели, поскольку я лелеял надежду предоставить вам когда-нибудь возможность вкусить новизну этих ощущений.

    – Мистер Сминтон, как вы можете вести себя так дурно? Мой бедный старый отец одной ногой уже стоит в могиле, могли бы и подождать, когда Ева станет вдовой.

    «Если ты еще минуту-другую будешь обжигать меня своими горящими глазками, я и с тобой, голубушка, проделаю то же самое», – подумал я.

    – Давайте сядем и побеседуем, мисс Мартинет. Странное место вы выбрали для серьезного разговора, но для вас будет лучше, если вы сядете и высокая трава скроет вас, иначе каждый сельский болван, проходящий мимо, увидит нас вдвоем и уж сам домыслит, чем мы тут занимаемся, после чего ваша репутация будет безвозвратно погублена.

    – Вы абсолютно правы, – сказала Зуи. – Я сяду. Тем более по дороге идет кто-то в форме. Возможно, это офицеры, приятели моего отца.

    Зуи присела и открыла свой зонтик от солнца, и в этот момент на дорогу вышли два джентльмена. Это были лейтенанты N-ского полка, расквартированного в Дувре. Мы были знакомы. Я познакомился с ними на одном балу, на котором побывал не так давно.

    – Эй, Сминтон, что это вы там?… Ба, да с вами некая особа! Черт возьми!.. Завтрак на траве под голубым куполом небес? Удачи, мой мальчик! Эх, вот бы мне пару простыней да невинную местную девочку… – И они скрылись за поворотом, напевая какую-то двусмысленную песенку, услышанную в лагере перед отправкой в Севастополь несколько лет назад.

    Я повернулся к Зуи.

    – Хорошо, что вы успели спрятаться, моя дорогая, – сказал я, садясь рядом с нею.

    – И в самом деле, – сказала она, пытаясь спрятать под короткой юбочкой красивые коленки, обтянутые элегантными алыми чулочками, которые в этом наряде выглядели весьма и весьма соблазнительно.

    Я знаю, с моей стороны это было бестактно и не по-джентльменски, но я не смог удержаться и заметил, что ее ноги в этих чулках приобретают поистине изысканные очертания. Затем я спросил, не думает ли она, что и цвет тоже играет здесь определенную роль.

    – Мистер Сминтон, я думаю, нам надо уйти отсюда, – таков был ее ответ.

    – Но, моя дорогая Зуи, мне казалось, вы пригласили меня сюда с целью преподать урок нравственности.

    – Увы, – сказала она, вздохнув. – Я не могу наябедничать на мою бедную маму. Она такая безыскусная, такая…

    – А я такой коварный, хотите вы сказать? Признаться, моя дорогая юная леди, я совершил большую ошибку, заведя роман с женой генерала. Теперь я это ясно вижу.

    – И я надеюсь, – сказала она, делая элегантный поклон, – вы раскаиваетесь в совершенном?

    – Да, – сказал я. – Раскаиваюсь. Хотите, я вам объясню, какую ошибку я совершил?

    – Если это не займет слишком много времени.

    – Моя ошибка состояла в том, что я начал ухаживать за женой, а нужно было – за дочерью.

    – Мистер Сминтон, как вы можете говорить такое?!

    – Зуи, поверьте, как только я увидел ваше прекрасное лицо, ваши глаза зажгли в моей груди огонь, и теперь, когда волею провидения мы оказались наедине и нас видит только это яркое солнце, я должен…

    И здесь, прямо в траве, между нами завязалась отчаянная борьба, хотя длилась она очень недолго.

    Зуи грозилась закричать, но я быстренько объяснил ей, что если она обвинит меня в насилии, то я смогу привлечь в качестве свидетелей тех двух молодых офицеров, и они подтвердят, что со мною была дама, которая пряталась в траве и явно только и ждала, когда они уйдут, а кроме того… Но все мои уговоры были бесполезны. Наконец, почти уже впав в отчаяние, с членом, торчавшим, как у осла, я раздвинул ее ноги и был готов овладеть ею силой, если бы она не прошептала мне в ухо:

    – Пожалуйста, наденьте презерватив. Я очень боюсь забеременеть.

    С тех пор я никогда не выхожу из дома без презерватива, хотя ненавижу их, особенно если знаю, что лоно еще девственно и там до меня никто не бывал. Однако тот факт, что подобная просьба была высказана девушкой, которую я считал девственницей, удивил меня. К счастью, я был оснащен и для такого весьма неожиданного случая. Я достал из жилетного кармана презерватив и, надевая его, спросил:

    – Значит, вы уже знали мужчину раньше?

    – Да, – сказала она, – одного молодого капитана, который служил в полку моего отца в Аллабаде. Мне тогда было семнадцать лет. Он всегда пользовался презервативами, потому что боялся последствий.

    К этому времени я уже натянул презерватив на свой член, и Зуи выказала полную готовность к моим действиям.

    – Позвольте-ка мне взглянуть, милочка, – сказал я.

    Она со смехом легла на спину и обнажила густые заросли волос, блестяще-черных, как вороново крыло, под которыми виднелась самая аппетитная маленькая вагина, какую только можно было пожелать.

    Читатель, неужели ты станешь порицать меня, если узнаешь, что, насладившись этим зрелищем, я тайком стащил презерватив со своего бойца и позволил ему нагим приблизиться к волосяным зарослям? Нужно быть полностью мертвым, чтобы оставить на себе эту резинку. Обнаженная плоть в тысячу раз лучше, чем эта отвратительная гуттаперча! Хотя Зуи и не знала, что я сделал, она вполне оценила мой первый подход, да и я тоже был удивлен ее ответными действиями. Возможно, что все объяснялось пружинящими свойствами мягкой зеленой травы, на которой мы лежали, но при всем моем опыте я не могу вспомнить ни одну женщину, даже впервые предающуюся любовным утехам, которая демонстрировала бы такую силу влагалищных мускулов.

    «Индийцы и англичане – идеальная пара для совокупления», – подумал я. Но, не успел я додумать эту мысль, как очередное мощное движение привело мое наслаждение к кульминации.

    Зуи все это время работала попкой без остановки, и когда я кончил, она, казалось, тоже унеслась на крыльях наслаждения, ибо, нежно целуя меня в шею, она в этот момент так сильно прикусила ее зубами, что у меня выступила кровь. Хотя я тоже купался в волнах наслаждения, но это было уж слишком, и я вскрикнул от боли.

    Когда я поднялся, оставив Зуи лежать обессиленную на земле, я к своему ужасу вдруг услышал чьи-то шаги у себя за спиной. И, не успел я застегнуть пуговицы, как передо мною оказалась Ева…

    Не знаю, как это объяснить, но хотя май в том году, если верить метеорологическим наблюдениям, был не особенно теплым, в этот памятный день мне, однако, показалось, что, несмотря на легкий бриз, температура воздуха была никак не ниже 212° по Фаренгейту – настоящая тропическая жара. А поскольку жара мне не по нутру, то я вернулся в город. После этого я несколько раз встречал Зуи в обществе, а вот бедняжка Ева, вкусив запретного плода и убедившись, что он значительно вкуснее, чем засохшие яблоки из сада ее мужа, пошла по плохой дорожке, и в конце концов муж однажды застал ее с любовником; к счастью для обоих, револьвера при нем в тот момент не оказалось.


    23. Неприятная ошибка

    Мне не всегда везло в любовных приключениях. Правда, мне удалось избежать печальной участи тех несчастных неудачников, инструменты которых подверглись воздействию едкой щелочи или безжалостного холодного оружия. Тем не менее в ряде случаев мне фатально не везло, а поскольку голос придирчивого издателя предупреждает меня, что в моем распоряжении осталось не так много времени и бумаги, эту главу я посвящу рассказу о самом неприятном происшествии из тех, в какие попадают почти все люди, ведущие не очень разборчивый образ жизни.

    Вскоре после моего возвращения из Фолкстоуна в Лондон вместе с мужем приехала моя единственная сестра Софи. Хотя муж ее был малый довольно грубоватый, из того сорта людей, какие мне очень не нравятся, я постарался все же быть по возможности снисходительным и снял для них на все время пребывания в Лондоне дом неподалеку от Риджент-Парк.

    Я познакомил их со многими своими приятелями, в том числе и с Фрэнком Воганом, молодым архитектором, которому предрекали хорошее будущее, ибо сестра приехала не одна, а со своей подружкой, мисс Полли Уайт, жившей по соседству с нашим родительским домом. Ее родители очень хотели, чтобы девушка съездила посмотреть Лондон, и отдали ее под присмотр моей сестры, обещавшей не подпускать к ней столичных светских львов.

    Полли была единственной дочерью, и зная, что у ее стариков много денег, да и приличный особняк в придачу, я счел, что было бы неплохо познакомить ее с Фрэнком. Я поведал ему все, что считал нужным по этому делу, и посоветовал не упускать благоприятного случая.

    – Старики богаты, – сказал я ему, – и если только они начнут возражать, ссылаясь на финансовые трудности, оттрахай ее не медля: это их вразумит.

    – Неужели она совершенно невинна? – спросил Фрэнк. – По правде говоря, я давно не встречал настоящей девственницы – после того, как десять лет назад мне как-то попалась невинная девчушка лет шестнадцати. Ты случаем здесь уже не поработал?

    – Могу поклясться, что нет, – ответил я, посмеиваясь про себя над этим невольным упреком. – Послушай моего совета, Фрэнк, и покори ее. Когда ее старики переселятся в мир иной, она будет стоить не меньше сорока тысяч.

    – Я последую твоему совету, – сказал Фрэнк; и действительно, его безукоризненная манишка, и острословие, и то внимание, которое он уделял Полли, – короче, все в скором времени убедило меня в том, что он исправно ему следует.

    Но как-то вечером я призадумался, ибо мне показалось, что Фрэнк с несколько излишним усердием, чем следовало бы, ухаживает за моей сестрой, учитывая, что все это происходит в присутствии Крошки, как мы называли между собой Полли. Мне это было совершенно непонятно, и я решил понаблюдать, как будут развиваться события.

    Должен сказать, что в этой истории была еще одна интрига. Я уже не раз замечал, что отношение Полли ко мне было, если можно так сказать, чересчур уж теплым, и, сидя рядом с ней в театре или в карете по возвращении домой, я то и дело ощущал теплое прикосновение ее коленки и с благодарностью возвращал его… Однако вернемся к моей истории.

    Фрэнк предложил съездить к мадам Тюссо, а поскольку Полли никогда там не была, в то время как моя сестра знала все фигуры по памяти, Фрэнк сказал, что поедет туда один вместе с Крошкой. «Если только и вы не пожелаете поехать с нами», – добавил он.

    – Нет, – ответил я. – И потом, я не хочу оставлять сестренку одну, поскольку ее распрекрасный муженек весь день отсутствовал и вернется, я полагаю, в полночь пьяный в стельку. Нет-нет, поезжайте-ка вдвоем и насладитесь компанией друг друга.

    С этим они и уехали. Однако, проходя мимо меня, Полли окинула меня многозначительным взглядом, смысл которого я тогда не понял, и попросила застегнуть перчатку на ее руке. Пока я застегивал перчатку, она передала мне записку, и когда она ушла, я прочел следующее: «Будьте около девяти часов в кабинете».

    «Что нужно этой маленькой кокетке?» – было первое, о чем я подумал. Уж не намеревается ли она столь откровенным образом затеять со мной интрижку? Вряд ли. Ведь она воспитана в благонравии и скромности. Что же тогда, черт возьми, все это значит? Так или иначе я решил прийти в назначенное время.

    Часов в восемь (поскольку я и в самом деле был заинтригован), извинившись перед сестрой и сказав, что мне нужно уйти на некоторое время, я хлопнул входной дверью, а сам тихонько пробрался наверх в кабинет. Там было темно, но зная, где находится диван (в дальнем углу комнаты), я добрался до него и… должен признаться, что уединение, темнота и хороший обед погасили мое любопытство, заставив забыть о Полли, о ее записке, обо всем на свете, и через пять минут я уже спал.

    Разбудила меня чья-то рука, от которой исходил тонкий запах дорогих духов. Я тут же по прикосновению признал, что это была женщина, и в это время тихий голос прошептал мне прямо в ухо:

    – Значит, вы здесь? Я не слышала, как вы пришли.

    Черт побери, подумал я, здесь и в самом деле какая-то тайна. Ведь это не Полли – для Полли она слишком высока. И тут я все понял. Это была наша чопорная домохозяйка. Она сохранила за собой одну из комнат в доме и была без ума от моего зятя. Полли пронюхала об этом и рассказала мне, а посему, поняв суть дела, я, не говоря ни слова и не прибегая к насилию, уложил хозяйку на диван и через несколько секунд приступил к работе.

    Припечатывая ее, я подумал, что для дамочки ее возраста она проявляет слишком много страсти. Судя по внешности, насколько это позволяла темнота, я давал ей не меньше сорока пяти, однако в страсти ей отказать было нельзя, и эта страсть только распаляла меня. Наконец, долгую череду сильных мощных толчков завершила окончательная кульминация. И в этот момент…

    Не могу описать ужас, охвативший меня, когда я нащупал на шее лежавшей подо мною женщины крест и понял, что охаживаю собственную сестру. К несчастью, мы подошли к тому моменту, когда ни один мужчина и ни одна женщина не в силах остановиться. Но хуже всего в этой злополучной ситуации было то, что я издал крик смятения и она узнала мой голос. Положение было просто ужасным.

    – Боже мой! – сказал я. – Софи, как это могло случиться?

    И тогда, рыдая, она рассказала мне, что муж уже более двух лет не подходит к ней, потому что у него устойчивое половое расстройство, и что Воган договорился с ней о встрече с намерением передать Полли на попечение друга, который должен был показать ей музей мадам Тюссо.

    – Но, – добавила она, – как случилось, что здесь оказался ты?

    Я не решился сказать ей, как это получилось, поскольку теперь мне было очевидно, что Полли стало известно о предстоящем свидании, но рассказать об этом моей сестре было равносильно тому, что убить ее. Бедняжка, она была более чем наказана за свою слабость, а Полли, прослышавшая о предполагаемой встрече, была вполне отмщена.


    24. Размышления о «добром старом времени», счастливые встречи и заключение

    Прошло пятнадцать лет с той поры, на которую приходится большая часть описанных похождений. Теперь мой лучший друг, увы, уже совсем не тот, каким он был прежде, и я быстро приближаюсь к тому времени, когда все мне покажется суетой сует и тщеславием духа; ибо, хотя внешне я и сохраняю все прежние свойства и качества, однако внутреннее духовное изящество, столь необходимое для покорения женского пола, почти дремлет в моей растратившейся душе и редко дает о себе знать.

    Я помню, что много лет назад относился к искусству или науке бичевания, которое проповедовал монсеньор Питер, с чувством некоего презрения; теперь же я ярый приверженец этой науки. Причиной обращения моего в «новую веру» послужила одна из самых незабываемых встреч в моей жизни. Недавно, прогуливаясь по Риджент-стрит и думая о временах, когда я мог за день осчастливить трех-четырех хорошеньких девочек…

    – Герти, ты его тоже знаешь? – до боли знакомый голос внезапно заставил меня повернуться, и я оказался лицом к лицу с той, что произнесла эти слова. Это была не кто иная, как миссис Ливсон.

    Она выглядела почти такой же привлекательной, как и тогда, но, непонятно каким образом, компанию ей составляла прежняя моя пассия – Герти. Встреча со старыми друзьями, точнее – любовницами, была для меня неожиданным и приятным сюрпризом, и те немногие слова, которыми мы тут же обменялись, объяснили мне все и ввели в курс дела.

    Мистер Ливсон уже несколько лет как умер, оставив жену единственным полноправным опекуном их сына. («Вашего сына, – уверила она меня шепотом, в котором звучала любовь. – Ему сейчас восемнадцать… Я никогда не забуду ту ночь, когда вы мне его сделали».)

    Миссис Ливсон убедила Герти оставить портновскую мастерскую и поселиться у нее в качестве компаньонки и домоправительницы. Прежние лесбийские вкусы Герти привели ее к связи с чувственной миссис Ливсон, которая догадалась о наклонностях Герти по восторженному тону ее замечаний о парижских женщинах, совершенно не интересующихся вниманием мужчин и предпочитающих в качестве любовников представительниц собственного пола.

    – Мой сын сейчас за границей с воспитателем. Не хотите ли зайти к нам на обед, мистер Сминтон, и провести приятный вечер в нашем маленьком тихом доме? Джеймс такой проказник, точная копия отца… Я не имею в виду мистера Ливсона. Бедняжка, он был слишком добр, но так и не сделал ни одного ребенка – ни мне, ни кому-либо другому. Герти все известно, но мы ваше имя никогда не упоминаем. Теперь-то я догадываюсь, что вы и есть тот самый «студент», который соблазнил ее тряпками и воспользовался ее неопытностью. Хотя она так и не назвала вашего имени.

    – Это все и правда очаровательно, но, мои дорогие дамы, я приму ваше приглашение лишь при одном условии: вы должны пообещать, что мы будем как одна счастливая семья, свободная от всякой зависти и ревности.

    – Можете не беспокоиться, мистер Сминтон. У нас теперь все общее – и мысли, и слова, и дела. Скажу больше, мы и наша дорогая подружка леди Твиссер – как три любящие коммунарки, относящиеся к секретам других, как к своим собственным.

    – Вы говорите о той самой леди Фэнни Твиссер, которая разошлась с мужем, поскольку тот не мог поверить, что имитатор члена стал отцом ее сына?! – воскликнул я.

    – Господи, мистер Сминтон, опять ваши следы. Да сколько ж у вас детишек? Теперь я уверена, что именно вы сделали ребенка дорогой Фэнни. Мы немедленно дадим ей телеграмму, чтобы и она тоже пришла к нам на обед.

    Возбужденные, они подвели меня к своей персональной карете, и вскоре мы уже подъезжали к дому миссис Ливсон на Корнуэлл-роуд в Южном Кенсингтоне. Герти провела меня в комнату, чтобы я привел себя в порядок перед обедом, и мы решили, что, как только слуги отправятся спать, мы устроим настоящее любовное пиршество. Вскоре прибыла и леди Фэнни; увидев меня, она со слезами на глазах заключила меня в жаркие объятия, уверяя, что я был источником ее единственной радости в жизни (ее сын теперь учится в Оксфорде).

    Во время обеда и после него мы предавались воспоминаниям о прежних временах, и я с гордостью посматривал вокруг – словно петушок в окружении трех любимых курочек, которые с любовью и волнением ищут его внимания. Страстные взгляды хорошенькой миссис Ливсон откровенно говорили о силе ее сладких воспоминаний, а леди Фэнни, сидевшая рядом со мной, время от времени поглаживала под столом мой упрятанный в брюки член, отвечавший на ее прикосновения легкой дрожью.

    Наконец нам принесли кофе, и слуги были отпущены.

    – Наконец-то! – воскликнула наша хозяйка, вскочила со стула и, подбежав ко мне, обвила руками мою шею. – Наконец мне представился случай поцеловать отца моего ребенка. С каким трудом я сдерживала себя в присутствии слуг! Дорогой Джеймс, вы принадлежите всем нам, и мы все жаждем утешения со стороны вашего удивительного, неутомимого друга. Скажите, кто из нас будет первой? Уверяю вас, никакой ревности с нашей стороны не будет.

    – Но, мои дорогие возлюбленные, как я могу угодить всем? Ведь я уже не тот, каким был несколько лет назад.

    – Доверьтесь искусству Герти. Она посвятила нас в секрет бальзама Пинеро, и у нас есть немного этого напитка на тот случай, если в нем возникнет необходимость. Просто удивительно, как вам удалось изменить наши (мои и Фэнни) представления о нормах нравственности, а ведь мы были такими образцами добродетели! Мы не смогли забыть те уроки любви, которые вы нам преподали. А теперь, когда мы с дорогой Герти обе овдовели, мы находим для себя тихие удовольствия. Мальчик Фэнни спит со мной и полагает, что у него необыкновенно сладостная и тайная связь. А мой Джеймс возвращает любовные ласки матери моего возлюбленного, а покинутая Герти удовлетворяет иногда свои желания с обоими одновременно. И тем не менее никто из них не разглашает свою связь со мной и с Фэнни. Ну, как там поживает наша драгоценность? Для первого раза вам, надеюсь, бальзама не потребуется? – сказала она, доставая из моих штанов вожделенный орган и страстно целуя его.

    Затем наступила очередь леди Фэнни, а за нею – очередь Герти, чьи страстные ласки живо напомнили мне о нашей первой встрече. Я готов был вот-вот кончить, но сдержался и, попросив их раздеться донага, сам подал пример. Член мой все это время пребывал в состоянии наилучшей эрекции.

    Бросив на ковер перед камином перину из гагачьего пуха и несколько подушек, они выстроились передо мной во всей своей ослепительной нагой прелести, словно богини перед Парисом во время спора о яблоке. «Выбирайте любую из нас», – воскликнули они и со смехом начали кружиться вокруг меня.

    Я рванулся было к миссис Ливсон, но споткнулся о подушку и с такой силой шлепнулся на седалище, что на какое-то время даже потерял сознание. Кровь пульсировала у меня в голове и отдавалась в ногах. Мне предстояло соединиться с одной из этих сладострастных любящих женщин, и я, поразмыслив немного, схватил Фэнни и усадил ее на себя. Две другие помогали ей, придерживая и направляя мой член, пока Фэнни не оказалась насаженной на него. Потом обе улеглись по обе стороны от нас, страстно меня целуя, а их пальчики играли моими яичками. Тем временем милая Фэнни расположилась в своем седле и начала верховую езду, отличавшуюся теми же страстью и пылом, что и первый заезд на кровати ее братца.

    Руки мои были заняты – они ласкали сочащиеся соками вагины миссис Ливсон и Герти. Ах, какое это было совокупление! Мой член стоял, как никогда, разрываясь от желания, и наконец выстрелил горячей спермой прямо в сердце Фэнни, а она в ответ затопила меня своей жидкостью, упав на меня со стоном сладострастия. Вагина ее, плотно охватывавшая мой член, еще некоторое время удерживала меня сладкой хваткой, но наконец, по предложению Герти, Фэнни откатилась в сторону, позволив мне взобраться на дорогую миссис Ливсон, пока еще мой пенис не потерял жесткости.

    Ах, какой стон наслаждения, идущий из самой груди, издала моя свежая партнерша! Она принялась энергично работать ягодицами, засадив мой клинок в самые глубины своих сгорающих от желания ножен.

    – Я хочу получить все от кончика до основания! Герти, дорогая, сделай так, чтобы он хорошенько поработал, – возбужденно воскликнула она и, прильнув своими губами к моим, казалось, вознамерилась высосать из меня все жизненные соки.

    По резким, обжигающим ударам, которые внезапно обрушились на мой голый зад, я понял, что Фэнни и Герти не теряли времени даром и занялись бичеванием. Каждый последующий удар становился сильнее предыдущего, и это пробудило во мне такую волну желания, что я сделался как безумный и яростно брал миссис Ливсон до тех пор, пока мы оба в экстазе блаженства на какое-то время не потеряли сознания. Придя в себя, мы признались, что таких утонченных ощущений не испытывали никогда прежде.

    Розга придала мне столько энергии, что вскоре я наполнил спермой и вагину Герти, показавшуюся гораздо шире и жестче, чем прежде.

    Этот сеанс продолжался до самого утра, пока я не решил, что пора отдохнуть от чувственных наслаждений. Теперь я частенько присоединяюсь к этой сладострастной коммуне на Корнуэлл-роуд, и ни одно перо не в состоянии передать тех наслаждений, которые мы умудряемся получать с помощью березовой розги.


    © 2007, Институт соитологии


    Примечания


    1

    Шерстяной муслин (фр.)

    (обратно)


    2

    В натуральном виде (фр.)

    (обратно)


    3

    Самка северного оленя.

    (обратно)


    4

    Здесь: разгоняясь, чтобы войти поглубже (фр.)

    (обратно)
  • 1. Первый опыт
  • 2. Я узнаю, что такое «настоящая переделка»
  • 3. Нравственные и дидактические размышления
  • 4. Обед в узком кругу
  • 5. Краткая история бичевания
  • 6. Veni, vidi, vici!
  • 7. Жертва эксперимента
  • 8. Эксперимент продолжается
  • 9. Ужин холостяка
  • 10. Действие устриц
  • 11. Разочарованная жена впервые вкушает наслаждение
  • 12. Влияние пышного наряда
  • 13. Образчик добродетели
  • 14. Развлечение более сладостное, чем охота
  • 15. Первая проверка
  • 16. Судьба благоприятствует смелым
  • 17. Огорчения Дево, или неприличное предложение
  • 18. Поиск вариантов
  • 19. Размышления по поводу «69», или Волшебное действие языка
  • 20. Приключение в Фолкстоуне: молодая жена и ее падчерица
  • 21. Когда неведение – благодать, или Счастье в кресле
  • 22. Таинственная записка и презерватив
  • 23. Неприятная ошибка
  • 24. Размышления о «добром старом времени», счастливые встречи и заключение
  • создание сайтов