Оглавление

  • CODE-1
  •   I.
  •   II.
  •   III.
  •   IV.
  • CODE-2
  •   I.
  •   II.
  •   III.
  •   IV.
  •   V.
  •   VI.
  •   VII.
  •   VIII.
  •   IX.
  •   X.
  •   XI.
  •   XII.
  •   XIII.
  •   XIV.
  •   XV.
  • CODE-3
  •   I.
  •   II.
  •   III.
  •   IV.
  •   V.
  •   VI.
  •   VII.
  •   VIII.
  •   IX.
  • CODE-4
  •   I.
  •   II.
  •   III.
  •   IV.
  •   V.
  • CODE-5
  •   I.
  •   II.
  •   III.
  •   IV.
  •   V.
  •   VI.

    Борис Акунин

    Квест. Коды к роману.


    CODE-1


    I.

    В исходе августа 1812 года на обширном поле, расположенном в сотне вёрст от Москвы, сошлись две большие армии. Они стояли, оборотясь друг к другу, и готовились к баталии, которой давно уж ожидала Европа. Тому два с лишним месяца, невиданное в истории полумиллионное войско под водительством французского императора пересекло границу российской державы и, сметая все препятствия, двинулось на восток. Русские долго пятились, не смея поставить военное счастье на одну карту, то есть дать решительный бой, поражение в котором означало бы крах всему. Слишком очевидно было превосходство неприятеля, слишком грозна репутация вражеского полководца.

    Однако настал миг, когда отступать далее стало невозможно. Позади лежала древняя столица с её храмами, святынями и дворцами. К тому же la Grande Armée[1] втрое или вчетверо подтаяла за время долгого похода, и силы примерно сравнялись. А ещё в русскую армию прибыл новый командующий, затем и назначенный, чтобы воодушевить войска на генеральное сражение.


    В ночь на 24 августа ни в том, ни в другом войске толком не знали, будет ли завтра дело. Тот, от кого это зависело, пухлый человечек с гениальным чутьём и несгибаемой волей, ещё сам не принял решения. Он верил в свою неизменную звезду и ждал от неё всегдашнего знака, внятного ему одному, но звезда пока молчала.

    По низинам, на равнине, в негустых перелесках плыл холодный туман, из которого там и сям торчали чёрными островами невысокие холмы. Подле бесчисленных костров триста тысяч мужчин храбрились и трусили, молились и сквернословили, готовились к смерти и надеялись выжить. Сто тысяч лошадей, зараженные общей тревогой, не могли спать. Над безымянным полем, в обоих его концах, слышались ржание, лязг железа, взрывы громкого хохота и протяжное пение, а с русской стороны ещё и звук суматошных шанцевых работ.

    Торопливей всего копали у деревеньки Шевардино, где князь Кутузов назначил быть опорному пункту левого фланга. Плоская возвышенность показалась светлейшему удобной для возведения укреплённой позиции на дюжину орудий, огнём которых можно было простреливать всю окружную местность.

    С вечера начали рыть, но грунт оказался каменист и неподатлив. Пришлось таскать носилками землю с окрестных пашен, а потом утрамбовывать её, перекатывая снятый с лафета пушечный ствол. Настала полночь, а замкнутый пятиугольник редута ещё только начинал обрисовываться. Этак можно было не успеть до рассвета.

    Тогда в помощь прислали ратников из ополчения московской губернии. Воинство это выглядело необычно. Рядовые были одеты по-мужицки, обуты в лапти. Единственной форменной принадлежностью у них являлся картуз с белым крестом. По сравнению с регулярными солдатами они казались толпой бородатых оборванцев. Зато ополченские командиры, сплошь из лучших московских семей, обмундировались пышно – за собственный счёт и на свой вкус. Их мундиры сияли галунами, эфесы сабель сверкали золотом и серебром. Средь скромных армейских офицеров эти господа смотрелись павлинами.

    Посреди холма у большого костра собрались лица благородного звания, кто не начальствовал над земляными работами. Там были артиллерийский подполковник с батарейными офицерами, пехотный майор с субалтернами и командир ополченческого полка, носитель громкой фамилии, с целым букетом оранжерейной молодёжи, средь которой было три князя, три графа, два барона и даже эмигрант с нерусским титулом виконта.


    Один из ополченцев отличался от остальных. Был он не в щегольском наряде, а в цивильном платье, к тому ж в очках. Ростом невысок, сложением щупл, облика нисколько не воинственного. На очень свежем, а в то же время каком-то удивительно старообразном лице его застыло выражение сосредоточенной задумчивости, словно юношу сильно заботила некая мысль. Черты ополченца не представляли собой ничего особенного кроме разве одной странности. Когда он снял свой бежевый цилиндр, чтобы вытереть со лба крупицу налипшей сажи, сделалась заметна седая прядка на темени – вероятно, разновидность родимого пятна, ибо в таком возрасте сединам благоприобрестись ещё рано. Время от времени рука молодого человека, беспокойно постукивавшая по ляжке, натыкалась на рукоять сабли. Тогда он рассеянно взглядывал на оружие и словно бы удивлялся, что это за штука и откуда она взялась. Но спохватывался, оправлял портупею и снова начинал глядеть в огонь, шевеля губами. На пальце чудака поблёскивал серебряный перстень. Если приглядеться, там можно было прочесть буквы «O.E.». В общем разговоре задумчивый ополченец участия не принимал, к вину не притрагивался, табака не курил.

    Капитан из пехотного прикрытия, опытный вояка, разглядывал молодого человека с любопытством и, хоть почитал себя (имея на то веские основания) знатоком человечества, всё не мог решить, к какому разряду божьих тварей отнести сию птицу.

    Наконец ветеран тихонько спросил у своего соседа, вчерашнего архивного бездельника, а нынче начальника двух сотен мужиков:

    – Скажите, барон, а кто таков вон тот господин, что не расстаётся с кожаным сундучком? Верно, лекарь?

    Розовощёкий барон со смехом отвечал:

    – Хороша фигура? Это Самсон Фондорин, из сибирских заводчиков. Он не лекарь, но в сундучке у него и вправду лекарства. Скляночки, баночки – я сам видел. Должно, ревматизма боится. Иль простуды. Зачем только начальство приставило этого фетюка к нашему полку? Большая подмога, нечего сказать! То-то Бонапарту от него достанется на орехи.

    – Так он заводчик?

    – Не он – отец. Тот слывёт мильонщиком. А Самсон служит в Московском университете профессором. Математик!

    Барон засмеялся. Ему хотелось показать, как он весел перед сражением, всё ему нипочём. Ещё и пошутил:

    – Выучил математику, чтоб считать папенькины мильоны.

    Капитан заинтересовался юношей пуще прежнего. Не из-за мильонов (богачей на своём веку старый воин видывал много), а из-за того, что профессор – в такие-то годы.

    Близость смерти извиняет простоту обращения. Посему капитан без лишних церемоний пересел поближе к Самсону Фондорину, назвался и добродушно молвил:

    – Я вижу, сударь, вы тушуетесь. Право, не стоит. Не робейте. Завтра большого дела не будет. Уж можете верить, тридцать лет воюю. Рекогносцировка или перепалочка – это наверняка. Пушки для пристрелки побухают. Но для генерального рано.

    – Вы полагаете? – тоже представившись, спросил профессор с таким видом, будто известие его очень расстроило. – Да верно ли?

    – Будьте покойны. Ещё день-два подготовимся. Француз теперь спешить не станет. Ему наобум лезть не резон. Понимает, что раз мы встали, так уж не сбежим, быть драке. – Капитан попыхтел трубочкой, благожелательно оглядывая собеседника. – А позвольте, любезный Самсон Данилович, узнать, сколько вам лет?

    – Двадцать четыре.

    – Хм. Выглядите моложе.

    – Мне это часто говорят.


    II.

    Разговорчивый капитан, хоть и видно, что хороший человек, Самсону был некстати. Только мешал найти решение для задачи, по сложности мало уступавшей исчислению квадратуры круга.

    Что несолиден наружностью, Фондорин знал сам и нисколько о том не заботился. Эту прихоть натуры он объяснял себе тем, что его внутреннее время не совсем совпадает с внешним и словно бы движется по собственным законам. В детстве он выглядел много старше своих лет; возмужав, сделался похож на подростка. Ощущал же себя в разные миги жизни по-разному. То древним стариком, который вынужден обитать в мире, населённом малыми детьми. А то, напротив, ребёнком средь взрослых. Глова Самсона была наполнена премудростью, много превосходившей разумение окружающих, но и окружающие (он чувствовал) ведали про мироустройство нечто важное, чего юный профессор постичь не умел.

    Из этого видно, что человек он был особенный, не похожий и не стремящийся походить на других. Главной чертой этого необыкновенного характера являлась нетерпимость по отношению ко всему непонятному. Ещё в первую пору детства Самсона Фондорина поражало: как это люди могут жительствовать средь явлений, смысл которых по большей части туманен, и нисколько этим не мучиться? Цель своего существования мальчик определил так: разъяснить всё неясное, раскрыть подоплёку всего загадочного. Сия задача, превосходная в своей неисчерпаемости, сулила долгую и увлекательную жизнь. Девизом Самсон выбрал латинское OMNIA EXPLANARE[2] и даже вырезал начальные буквы этого выражения на серебряном перстне, с которым никогда не расставался.

    Едва научившись ходить, ребёнок уже выказывал признаки исключительной одарённости. В шесть лет он проштудировал всю «Энциклопедию» и говорил на нескольких языках, на десятом году беседовал на равных с первыми умами своего времени – словом, являл собою блестящий образец природной аномалии, который немцы называют Wunderkind, а французы enfant prodige.

    Как известно, у детей этой породы за бурным ранним развитием часто следует замедление умственного роста; войдя в возраст, они перестают отличаться от дюжинных людей. Но с Самсоном этого не произошло. На втором десятилетии жизни он развивался не менее стремительно. Первый научный трактат (Исследование галлюцинаторных свойств одного якутского гриба) он опубликовал в 11 лет, и никто из столичных мужей не хотел верить, что из-под пера отрока могло выйти исследование столь безукоризненное по форме и глубокое по содержанию. Случился даже род скандала. Университетские авторитеты утверждали, что истинным автором является отец мальчика, известный своей разносторонней учёностью и оригинальными привычками, который-де вздумал подурачить профессорскую братию. Посему славы Моцарта-от-науки юный сибиряк не стяжал, да он, правду сказать, к ней и не стремился. На ту пору Самсона больше всего занимали не академические труды, а практические исследования. Вдвоём с отцом он объездил самые глухие уголки пустынного Сибирского субконтинента, собирая растения с минералами и изучая диковинные обычаи языческих племён.

    К 14 годам молодому человеку (никому из знавших Самсона не пришло бы в голову назвать его «подростком») Сибирь стала тесна. Благословлённый родителями, он пустился в большое кругосветное путешествие. Оно продлилось долгих восемь лет, но знаний, почёрпнутых Фондориным в это время, другому человеку было б не собрать и за целый век. Юноша побывал на Востоке, в испанской Америке и многих иных местах, причём не любовался красотами, а постигал бесчисленные тайны природы.

    В итоге неспешного и пытливого вояжа по разным уголкам земли Самсон сделал немало научных открытий, собрал обширную коллекцию из удивительных растений и даже из некоторых экзотических животных, однако горько разочаровался в состоянии человеческого рода и во всех разновидностях общественного устройства. Нигде – ни на Западе, ни на Востоке – не обнаружил он стран, где люди жили бы разумно и достойно, не мучая друг друга и не совершая каждодневных мерзостей. Правители повсюду оказались тиранами и себялюбцами; подданные, хоть и вызывали жалость, были не лучше своих владык.

    Единственная стихия, где царствовало достоинство, именовалась «разум». Единственной отрадой для Разума могла считаться Наука. Единственным прибежищем для Науки служила тишина кабинета или лаборатории. Таков был основной урок, извлечённый двадцатидвухлетним мыслителем из странствий по сторонам света.

    По возвращении в отчизну он прочитал в Москве несколько лекций на разные темы. Выступления эти произвели на взыскательную публику огромное впечатление. Иван Андреевич Гольм, университетский ректор, предложил юному учёному должность экстраординарного профессора физико-математического факультета. Честь была небывалой, поприще блистательным. Фондорин согласился. Где ж и служить Науке, если не в главнейшем её храме, Московском университете?

    Круг познаний новоявленного профессора (очень скоро переведённого в ординарные) был обширен. Помимо математики и физики Самсон Данилович читал курс химии и ботаники, а также вёл со студентами занятия в анатомическом театре. Сам же более всего интересовался физиологией, а именно той её частью, что изучает деятельность органов, крупно называемых «мозгом».

    В ходе исследований мозговой субстанции, загадочнейшей во всём человеческом устройстве, Фондорин часто вспоминал один случай из эпохи своих плаваний.

    Однажды корабль, на котором он следовал из Веракруса в Маракаибо, встретил в открытом море шхуну, которая носилась под ветром невероятными зигзагами, то клонясь мачтой до самой воды, то снова выравниваясь и непрестанно делая бессмысленные повороты. Заподозрив неладное, капитан спустил шлюпку. Любознательный Самсон, конечно, был в ней. После долгих усилий подозрительное судёнышко удалось нагнать. Каково же было изумление поднявшихся на борт, когда они обнаружили за штурвалом мартышку! Вся команда шхуны, четыре человека, лежала на палубе бездыханная – как определил Фондорин, причиной смерти стал испорченный ром. Мартышка, должно быть, много раз видала, как люди управляют судном, и, оставшись одна, принялась крутить колесо безо всякого толка и смысла. Если б не встретившийся корабль, шхуна рано или поздно непременно бы перевернулась.

    Таков и человек, бывало, думал Самсон, разглядывая в микроскоп таинственные ткани мозга. Мы не понимаем устройства руля, который управляет нашими движениями и поступками; ведём себя подчас не умнее несчастной обезьянки – и очень часто это приводит наше судно к крушению. Надобно освоить сей драгоценный прибор, научиться им владеть и пользоваться его чудесными возможностями, о которых мы и не подозреваем. Именно внутри черепного сосуда обитает душа, то есть сумма стремлений, представлений и качеств, определяющая действия человека. Ergo,[3] путь к усовершенствованию человечества лежит не через развитие общественного закона, который вторичен, а через реформирование закона внутреннего, творцом коего является мозг.

    Великая задача поглотила помыслы юного мудреца без остатка. Будучи пытлив, приметлив и настойчив, Фондорин быстро продвигался к цели, а сфера исследований раскрывала перед ним всё новые бездны, от заглядывания в которые захватывало дух. Однако учёный не спешил делиться своими открытиями с коллегами. Он очень хорошо понимал, сколь опасным становится знание, когда делается достоянием неподготовленного ума. Неслучайно фондоринские предшественники свято оберегали те крупицы сокровенных сведений, что попадались им в руки.

    А предшественников у Самсона было много. Они жили во всех частях света. Их кропотливая, муравьиная работа длилась веками и даже тысячелетиями.

    Разрозненные, часто случайные открыватели тайн мозга именовали себя по-разному: жрецами, колдунами, знахарями, ведунами, алхимиками. В Якутии, где юный Самсон впервые столкнулся с этой породой людей, их называли «шаманами». Впоследствии Фондорин выискивал носителей знания намеренно – и находил их почти всюду, куда бы ни попадал.

    Первым в истории науки Самсон додумался собрать рассеянные по свету и тщательно оберегаемые кусочки общей мозаики воедино. А уж затем, объединив их, сопоставив и поняв, чего недостаёт, двигаться дальше.

    В доме профессора Фондорина хранилась богатейшая коллекция особенных растений, минералов и грибов, имевших прямое касательство к предмету исследования. В подвале был устроен виварий, где в стеклянных коробах сидели тупоголовые саламандры, урчали бородавчатые жабы, дремали меланхоличные змеи и сновали разноцветные ящерицы. Каждый из образчиков флоры и фауны мог внести – соком ли, плесенью ли, слизью, ядом, испражнениями либо экстракцией – свой вклад в составление Конституции Мозга. Так учёный окрестил суммарную формулу, с помощью которой было бы возможно систематизировать законы управления этим природным механизмом.

    Всякий человек, обладающий чрезмерно развитым умом и мало развитыми чувствами, склонен к излишней схематизации. Таков был и наш герой. Например, он искренне полагал, что все элементы мироздания – не только вещества, но явления и даже чувства – можно и должно разложить на формулы. Известно ведь, что разлитие желчи вызывает приступ злобливости, что веселящий газ способен рассмешить даже ипохондрика, а некоторые мухоморы сводят с ума. Разве не является всё это прямым подтверждением химического происхождения наших реакций и эмоций?

    Профессор начал с того, что разработал несколько снадобий, способных усилить ту или иную полезную функцию. Так появились порошок для улучшения настроения, мазь для обострения умственных способностей, эликсир бесстрашия, концентраторы зрения, слуха и обоняния.

    Затем Фондорин занялся более мудрёной задачей. Обуреваемый вечной жаждой новых познаний, накопление которых требовало много времени, он решил создать вещество, помогающее мозгу впитать некую сумму сведений разом, то есть не постепенным накоплением, а за счёт мгновенной химической передачи. Работа над веществом заняла целый год. Оно получило имя «Гнозис». Историю создания этого удивительного эликсира, пожалуй, стоит рассказать подробнее. Не для пользы науки, а чтобы дать пример фундаментальной дотошности Самсона, его неотступного упорства в преследовании цели, которая всякому другому показалась бы недостижимой.

    За основу учёный взял слизь морской жабы Bufo marinus, что водится в Новой Гранаде. У колдунов племени чоко, которое хранит множество секретов, доставшихся в наследство от древних ацтеков и индейцев майя, существует ритуал. Во время священнодействия колдун облизывает жабу, отчего обретает дар видеть и знать вещи, неведомые простому смертному. Произведя исследование, Фондорин установил, что гланды морских жаб выделяют некую секрецию, которая обладает способностью многократно обострять восприимчивость правого мозгового полушария, однако столь же резко ослабляет инстинкт самосохранения, что нередко побуждает впавшего в транс колдуна наносить себе увечья, вплоть до смертельных. Действие буфотоксина (так учёный назвал экстракт жабьей слизи) требовалось чем-то смягчить.

    Действуя в соответствии с принципом similia similibus,[4] он стал пробовать иные яды – однако не возбуждающего, а паралитическо-замедляющего воздействия. Требуемый эффект дало прибавление яда лягушки кокои, которым индейцы смазывают иглы своих стрел.

    К тому времени Самсон уже давно оставил Южную Америку и воротился на родину. Труды над «Гнозисом» остановились, потому что исходный материал иссяк. Лягушьего яда оставалось ещё достаточно, ибо доля этого ингредиента в эликсире была незначительной, но запас морских жаб подошёл к концу. Молодой человек думал уж снова отправляться в устье реки Рио-Атрато (и отправился бы, потратив на путешествие год иль два), но, как гласит поговорка: не ищи далёко, не летай высóко.

    До сведения Фондорина, нарочно собиравшего подобные легенды, дошёл слух, что в глухих болотах Приуральского края, хоть и редко, можно повстречать земноводное, которое местные жители зовут «жаба-ага». С незапамятных пор ведуньи и знахарки используют её слизь для лечения порчи и лихобесия, а попав в злые руки, слизь бывает употреблена и на чёрное дело. Будто бы и древнее прозванье лесной ведьмы «баба-яга» произошло как раз от колдовской силы, которая присуща сей болотной твари.

    Самсон немедленно отправился в сравнительно недальнюю экспедицию да посулил околоболотным жителям по рублю за всякую пойманную жабу-агу. Чудаку-барину наловили бородавчатых уродищ мешка два. Соскрёб он пахучую слизь, произвёл анализ – и что же? Буфотоксин в чистейшем виде, не хуже американского!

    Неоднократно самоотверженный испытатель опробывал свой продукт на себе, меняя дозу и соотношение компонентов. Результат казался ему не вполне удовлетворительным. В правой височной доле растекалось странное онемение, от которого обычные чувства словно притуплялись, зато воспалялось неведомое, шестое чувство, для коего больше всего подошло бы определение внутренний взор. Ему представали необычайные видения, открывались нежданные прозрения, однако всем этим явлениям не хватало чёткости. Они проносились через рассудок радужной чередой, не замедляясь ни в одном пункте и не оставляя в памяти прочного следа. Что ж за цена знанию, если оно не сохраняется?

    Стало быть, эликсиру недоставало цепкости. Порывшись в своей коллекции, Фондорин нашёл искомое средь плодов одной давней, ещё отроческой экспедиции на Средний Вилюй. У якутских шаманов особенным почтением пользовался настой растения чучкут, в Европе называемого «артемизия». В этом отваре, часто используемом и европейскими лекарями, якутские шаманы растворяли порошок «сото-унуога». Его соскребали ножом, произнося разные заклинания, с голенной кости человеческого скелета. В дело годился далеко не всякий скелет, а лишь добытый из могильника, где хоронили людей, в давние времена умерших от проказы. Юный Самсон выяснил, что пригодными почитались захоронения, чей возраст превышал «три рода», то есть примерно сто лет. Анализ магического порошка обнаружил в нём присутствие некоей особенной соли кальция, которая в сочетании с отваром артемизии производила сильное действие на рассудок: всякое сказанное слово западало человеку в самую душу, навечно. Шаманы употребляли этот эффект для того чтобы лечить больного от болезни, дурных привычек или привязчивого наваждения (власть самоубеждения над недугами общеизвестна); Фондорин нашёл якутской смеси иное применение – он добавил её в свой эликсир.

    Результат превзошёл все чаяния.

    Выпив «Гнозиса», молодой человек раскрыл перед собой линеевские «Species plantarum»,[5] книгу, по которой привык беспрестанно сверяться. Едва взглянул на разворот, и тот сразу, целиком словно бы отпечатался в рассудке. Перелистнул – то же самое. И так до конца. После по часам Фондорин установил, что переворачивал страницы весьма быстро. За этот миг ни прочесть текста, ни даже разглядеть рисунки было бы невозможно. И, тем не менее, весь основательный трактат навсегда запечатлелся в памяти. Заглядывать в классификацию Самсону никогда уже не приходилось.

    Это замечательное открытие скоро сделало молодого профессора образованнейшим человеком своего времени. Отрадней всего, что высвободилось много времени и умственных сил для занятия исследовательскими трудами. Теперь, прежде чем прочесть студентам лекцию, Фондорин не тратил времени на подготовку. Он просто выпивал перед занятием толику «Гнозиса», наскоро перелистывал нужную книгу – и строчки, будто сами по себе, вытянувшись длинной сияющей тесьмой, перемещались с бумаги в глубины мозга.

    Средь других преподавателей, не раз наблюдавших этот подозрительный церемониал, пополз слух, что Скороспелок (заглазное прозвище, которым наградили Самсона завистники) не просыхает и скоро вовсе сопьётся. Несправедливый домысел, как ни странно, пошёл молодому человеку на пользу. Если раньше многие не любили его за то, что он сделался ординарным профессором в непристойно юном возрасте, то теперь общественное мнение утихомирилось. Таковы уж русские люди – всегда простят пьянице и ум, и талант, и даже удачливость.

    А самые отъявленные недоброжелатели, кого не умилостивило мнимое фондоринское пьянство, были принуждены смирить своё злоязычие, когда мальчишка (ох, ловок!) стал зятем господина ректора.

    Все университетские не сомневались, что любви тут не было и в помине – лишь самый трезвый расчёт, причём с обеих сторон: ректор Гольм выдал дочку-перестарка за наследника мильонов, а шустрый юнош обеспечил себе ещё более блистательную академическую карьеру. Но почтенные преподаватели были правы только наполовину.

    Молодые поженились по самой настоящей любви, однако страсть эта действительно произросла из наиточнейшего, научного расчёта – была экстрагирована по тщательно составленной химической формуле. История эта настолько удивительна, что заслуживает небольшого уклонения от генеральной линии повествования.


    III.

    Иван Андреевич Гольм, известный математик и физик, был из тех немцев, кто решил сделаться русским и блестяще в том преуспел. Первым из иностранных профессоров он стал читать лекции по-русски, не смущаясь смехом, который раздавался со студенческих скамей в моменты слишком вольного обращения с речью Ломоносова и Державина. Постепенно разговор Ивана Андреевича делался чище, повадка степенней, а привычки обмосковились. Единственная дочь его получилась уже совсем русской. Языком своих предков она интересовалась только с научной точки зрения – ведь физика и химия преимущественно изъясняются по-немецки.

    Из этого нетрудно догадаться, что Кира выросла другом и ассистентом своего многоучёного отца, а, следовательно, законченным синим чулком. Девица была в высшей степени умна, язвительна и несклонна к пустым разговорам, то есть не имела ни малейшего шанса найти себе мужа. Не то чтоб Кира Ивановна имела некрасивую внешность – напротив, её черты даже следовало бы назвать правильными, а волосы так были решительно хороши: красивые и густые, необычного янтарного оттенка. Но пышную эту растительность барышня стягивала в безжалостный пучок, одевалась как удобнее, смотрела собеседнику прямо в глаза. Прибавьте к тому преогромные очки, ироническую линию рта и сильные, недамские руки, которыми мадемуазель Гольм могла не только произвести сложный химический опыт, но и смастерить какой-нибудь аппарат, потребный для лаборатории. Откуда ж тут взяться женихам?

    Мужчинам глупым в обществе Киры было неуютно, они не знали, как себя с нею держать и о чём говорить. Мужчинам умным нравилось вести с ней учёную беседу, но такой разговор исключает всякую легкомысленность, тем паче романтические фантазии о лобзаньях.

    К тому времени, когда в Московском университете появился новый профессор непристойно юного возраста, Кира Ивановна уж миновала тридцатилетний рубеж, почитаемый девицами рекою Стикс, за которой не может быть ничего живого. Нимало тем не печалясь, перезрелая барышня довольствовалась участью отцовской ассистентки и почитала себя вполне счастливой. Она, бывало, шутила, что наречена в честь преподобной Киры Берийской, непорочной девственницы, которая провела в затворничестве более пятидесяти лет, предаваясь посту и молитве. «Поскольку гипотеза о существовании Бога ещё не доказана, – неизменно прибавляла старая дева – я заменяю пост научными занятиями, а молитву лабораторными опытами».

    Иван Андреевич был в таком восхищении от талантов своего нового сотрудника, так о нём пёкся, что предоставил в распоряжение Фондорина не только собственную лабораторию, но и любимую ассистентку, которая поначалу фыркала и щетинилась на юнца, но очень скоро зажила с ним душа в душу. Вдвоём они проводили целые дни, а нередко и ночи средь реторт, горелок, перегонных кубов, охваченные единым вдохновением и самозабвенным восторгом, который знаком лишь первооткрывателям. Им было о чём поговорить друг с другом. Даже молчалось бок о бок как-то необыкновенно приятно.

    Однажды, когда Самсон Данилович объявил, что должен отправиться в Новый Свет за морскими жабами, у Киры Ивановны вдруг открылись глаза. Она представила себе, как будет долгие месяцы жить без своего товарища, и побледнела. Однако, будучи женщиной умной, ничего о том не сказала. Минутой позже та же мысль пришла в голову и Фондорину. Он нахмурил лоб и задумался.

    Как мы знаем, спасительный выход сыскался в приуральских болотах, но, раз появившись, тревожная идея уже не могла исчезнуть из головы профессора. Он проанализировал её и нашёл отменно логичное решение задачи.

    – Мне не нравится с вами расставаться, – сказал он с важным видом неделю спустя. – Даже ненадолго. Бывает, что я лежу ночью в постели, придёт в голову какое-нибудь интересное умозаключение, а поделиться не с кем. Ах, думаю, сюда бы Киру Ивановну!

    Барышня потупила взор, чего с ней, кажется, никогда раньше не случалось. Не обратив на это внимания, Самсон вёл логическую линию дальше.

    – И, представьте, я нашёл способ, чтоб нам всё время быть вместе. Не только в кабинете или лаборатории, но всегда! Мы можем стать мужем и женой! – Он горделиво взглянул на неё. – Сударыня, я предлагаю вам свою руку!

    «А сердце?», – подумалось Кире.

    Вздохнув, она молвила:

    – Люди женятся по страсти. А мы с вами не любим друг друга… – На это он пожал плечами, желая что-то сказать, но Кире сей жест не понравился, и она не дала себя перебить. – Par ailleurs,[6] Самсон Данилович, физиологические отношения, сопутствующие браку, слишком глупы и унизительны. Во всяком случае, ежели в них вступают без сердца.

    – Вы ведь знаете, я всегда всё предвижу, – без ложной скромности ответствовал профессор. – Предвидел я и это возражение, друг мой. Будет у нас и сердце, и любовь.

    – Неужто?

    Кира Ивановна недоверчиво смотрела на соискателя её руки.

    – Уж можете мне верить. Я тут на досуге, от нечего делать, – он небрежно махнул, – занялся пресловутой Формулой Любви, которую всуе поминают сочинители романов. Попробовал представить, как бы она выглядела, если б существовала на самом деле.

    – И что же?

    – Извольте. «Любовный напиток» – не выдумка и не шарлатанство. Я вычислил его состав без большого труда.

    Барышня слушала затаив дыхание, но был ли её интерес сугубо научного свойства, бог весть.

    – Продолжайте!

    Учёный довольно улыбался.

    – Что случается с человеком, чьё сердце, как говорится, поразила стрела Амура? Кровь приливает к лицу, сердце учащённо бьётся, беспричинная улыбка блуждает на лице. Всё это, разумеется, следствие внутренних процессов, происходящих в организме. Каких же именно? Я провёл исследование крови у вашего кучера Серафимки, про которого известно, что он по уши влюблён в комнатную девушку Парашу. Оказалось, что у Серафимки концентрация нейрофора – белка, ответственного за рост нервов, в полтора раза выше нормы. Два дня спустя, когда Параша ответила кучеру согласием, отчего его страсть распалилась до наивысшей степени, я провёл повторное исследование. Содержание нейрофора подскочило ещё наполовину против прежнего! Логично предположить, что состояние влюблённости вызывает ускоренную генерацию нейрофора. А стало быть, резонно предположить и то, что…

    Он сделал паузу, и умная ученица (была меж ними такая игра) закончила сама:

    – …Что искусственно вызванный выброс нейрофора повлечёт распаление любовной страсти?

    – Именно так. Вот оно, «приворотное зелье». – Профессор извлёк из кармана довольно большую склянку, наполненную красноватой жидкостью. – Я добыл его, смешав отвары вот этих трав и корней, хорошо известных народным ворожеям.

    Он положил перед своей избранницей листок с выписанными латинскими названиями и точным обозначением процентов. Кира Ивановна прочла и неуверенно сказала:

    – Вы полагаете, мы должны попробовать?

    – Непременно. Нынче же! Выпьем одновременно, разделив дозу пополам. Самое большее, чем мы рискуем – расстройством желудка из-за Cuscuta europaea, что присутствует в растворе.

    Экспериментаторы заперли дверь, разлили напиток поровну и выпили…


    Очнулись они только наутро, лёжа на полу, совершенно раздетые. Оба залились краской и признались, что толком ничего не помнят кроме смутных, горячечных видений. Формула любви, составленная рукою химика, оказалась во много раз мощней «приворотных зелий», завариваемых деревенскими колдуньями.

    После случившегося брак стал неизбежен, и вскоре, к неописуемому удовольствию добрейшего Ивана Андреевича, свершился в согласии с положенным церковным обрядом, только что без свадебного празднества, от которого молодые с негодованием отказались. Пустое времяпрепровождение – слушать глупые речи и поминутно целоваться под крики «горько»! Пришлось ректору и гостям пировать без молодых, на что почтенные академики нисколько не обиделись.

    Поселились новобрачные рядом с лабораторией, в Ректории. Так Иван Андреевич, сын сельского пастора, в шутку прозвал казённый особняк в Университетском квартале, предназначавшийся для ректора. Сам родитель деликатно съехал в Профессорский дом, где пустовала одна из квартир. Господин Гольм пошёл бы и не на такие жертвы, лишь бы ничто не мешало счастью молодой семьи. Ликование тестя не омрачилось, даже когда зять предупредил, что не получит никакого наследства, поскольку Фондорин-старший собирался завещать всё своё нешуточное состояние на прекраснодушные цели.

    – Ну, может, ваш батюшка передумает, когда внуки пойдут, – лукаво отвечал Иван Андреевич. – Не передумает – тоже не беда. С вашими талантами, дружок, вы голодать не будете.


    IV.

    Муж с женой зажили душа в душу. Теперь они почти совсем не расставались. Вместе работали в лаборатории, вместе вели записи. Лишь по утрам, когда профессор читал лекции, новоиспечённая хозяйка постигала искусство управления домом. Эта наука, как все прочие, давалась Кире Ивановне легко и радостно.

    По взаимной договорённости, достигнутой вскоре после начала совместного бытия, порешили принимать «любовный напиток» не чаще одного раза в неделю, иначе это сильное средство могло бы нарушить установленный ритм работы. Весь следующий день после принятия очередной дозы пропадал без пользы – Самсон Данилович бродил, как во сне, а его супруга сажала в научных записях кляксы и подолгу засматривалась в потолок.

    Брак получился истинно гармоничным, как всякое начинание, основанное на доброй воле и точном расчёте. Но несколько месяцев спустя покойная жизнь кончилась. На Русь двинулась армия всей объединённой Европы. Многие тысячи счастливых и несчастливых семей оказались затронуты этой бурей. Коснулась она и профессорской четы, произведя трещину в союзе, казавшемся самим совершенством.

    Впервые супруги зассорились между собой, да так непримиримо, что образовавшаяся расщелина с каждым днём делалась всё шире. Киру Ивановну беспокоило и сердило, что супругу пришла в голову блажь отправляться на театр военных действий, чтобы лично сразиться с неприятелями. Спор всякий раз начинался с теоретических аргументов.

    – Что будет плохого, если Наполеон завоюет Россию вслед за прочими странами? – говорила Кира с не по-женски холодной рассудительностью. – Разве не сам ты говорил, что уровень развития страны определяется цивилизованностью населения, а цивилизованность населения – установленными порядками?

    – Говорил…

    – Разве европейское население не цивилизованнее нашего?

    – Цивилизованнее…

    – Разве законы и порядки, которые несёт с собою французский император, не разумней и человечней нашего крепостничества и пьянства?

    – Всё так, – отвечал Самсон. – Однако ж, когда чужой человек, даже самой приличной наружности, накидывается с кулаками на твою мать, пускай неряшливую и нетрезвую, разве не бросишься ты её защищать?

    – А ежели «чужой человек» – лекарь, который способен излечить твою несчастную родительницу от свинства?

    – Лекаря вызывают. А если он явился к тебе непрошеный пускать кровь и ставить клистир, то он не лекарь, а разбойник, и ему надобно побить морду! – воинственно восклицал профессор.

    Жена поневоле начинала смеяться.

    – Посмотри на себя, воитель. Воображаю, как ты станешь Бонапарту бить морду! Ты во всю жизнь сабли в руках не держал.

    – А вот и держал. Я каждый день теперь упражняюсь. Меня отставной драгун учит! И не в сабле дело. Умный человек всегда сыщет себе оружие по способности.

    Когда ж Кира Ивановна подступалась с расспросами, что за оружие он имеет в виду, Самсон Данилович ничего определённого сказать не хотел и лишь бормотал, что к любой запертой двери можно подобрать ключ, ежели знаешь, где замочная скважина.


    Чем ближе французы подходили к Москве, тем холоднее и отчуждённей делались отношения между супругами. Они решительно отказывались понимать друг дружку, каждый тревожился о своём и чувствовал себя покинутым.

    А между тем древнюю столицу охватило патриотическое возбуждение, распространившееся и на все четыре университетских факультета. Студенты записывались добровольцами в ополчение – «Московскую военную силу», профессора собирали пожертвования. Ректор же, будучи математиком, давно уж со всей несомненностью рассчитал, что Москвы не удержать, и усердно готовил академическое достояние к эвакуации.

    – Через несколько дней город падёт. Папа с обозом отправляется завтра, – сказала Кира супругу. Лицо у неё было самое решительное, губы сурово подобраны. – Ты с нами?

    В последнее время муж с женой почти не виделись. Она была занята сборами, он пропадал по каким-то таинственным делам.

    – Нет, я зашёл проститься. Сей же час отбываю с полком. Где я вас найду?

    Профессорша сжала губы ещё плотней, чтоб не задрожали.

    – Ах, ты всё-таки намерен меня искать? Спасибо и на том, – сказала она язвительно. – Что ж, я оставлю весточку. Загляни в глаза Ломоносову.

    Фондорин смущённо кивнул, глядя в пол. В портупее, с зажатой под мышкою саблей он выглядел преглупо.

    – Миронтон-миронтон-миронтен, – язвительно пропела жена на прощанье припев песенки про горе-вояку Мальбрука.

    Отвернулась и, не поцеловав, быстро ушла прочь. Потом она смотрела из-за шторы, как муж, ссутулившись, бредёт через двор со своей дурацкой саблей, и вся сотрясалась от сухой икоты. Плакать Кира совсем не умела, даже в бытность ребёнком.

    Она всегда была скрытна. В детстве обожала устраивать «секретики» – маленькие тайники, куда прятала кукол, флакончики из-под духов и прочие сокровища. Замужество не избавило Киру Ивановну от привычки иметь секреты. Раньше она таилась от отца и прислуги, теперь от супруга, который иногда казался ей всезнающим мудрецом, а иногда полнейшим несмышлёнышем, которого не стоит посвящать в некоторые сферы жизни.

    Тайны, которыми госпожа Фондорина не делилась с мужем, бывали как маленькими, так и большими. Средь маленьких, например, была вот какая. Кира лишь делала вид, что выпивает «любовный напиток», а сама потихоньку его выплёскивала. У неё не было нужды в приворотном зелье, чтобы забыться; она страстно любила Самсона и безо всякой химии.

    Большая тайна появилась недавно. Кира Ивановна узнала, что беременна. Простая женщина, не наделённая столь высокой учёностью, обнаружила бы сии признаки много раньше, профессорша же слишком витала в облаках и очень нескоро поняла, чем вызваны её утренние недомогания. Она давно уже уверилась, что детей у неё никогда не будет, и вдруг этакая неожиданность! Ежели родится сын, то впору, подобно престарелой Сарре, назвать его «Исаак», что по-еврейски означает «Смех, да и только», думала будущая мать, не зная, горевать иль радоваться.

    Всякая другая супруга обязательно воспользовалась бы таким могущественным аргументом, чтобы отговорить мужа от безрассудного геройства. Но не такова была Кира. Она рассуждала по-иному.

    Во-первых, прибегать к подобному средству в споре было бы нечестно.

    Во-вторых, бессмысленно. Если уж мужчина, подобный Самсону, решил подчиниться Идее, его ничто не остановит. Известие только прибавит ему чувства вины, но от цели не отвратит.

    В-третьих, она ещё сама не решила, оставлять ли плод или вытравить. Возраст для первых родов перезрелый, таз узкий, сердце нездоровое. И вообще – на что умному человеку ребёнок?


    Однако и Самсон самое главное от жены утаивал.

    Он действительно не уповал на саблю, поскольку этим грубым оружием многого не достигнешь. Ну, причинишь какому-нибудь бедолаге рубленое либо колющее ранение. Разве это маленькое варварство спасёт родину от нашествия?

    К спасению России профессор отнёсся как в любой другой задаче, требующей решения – то есть основательно и научно. Туманное высказывание о двери и скважине, обронённое в ходе спора с Кирой, имело для Фондорина особенный смысл.

    Дело в том, что Самсон Данилович уже определил «замочную скважину» – или, если угодно, точку разлома, – при воздействии на которую вся задача могла решиться разом.

    Ключевым пунктом проблемы под названием «Нашествие» был император Наполеон. Именно его воля, его стратегический гений воодушевляли и вели за собою силу, грозившую разрушением Самсоновой отчизне.

    Не станет Бонапарта, и лавина растеряет momentum,[7] остановится, а затем и растает. Своевременное хирургическое вмешательство – отсекновение источника болезни – приведёт к исцелению. Избавившись от болезнетворной молекулы, отравляющей весь её организм, Европа вздохнёт с облегчением.

    Стало быть, «скважина» определилась. Дело оставалось за ключом, которым можно было бы отворить «дверь». Как добраться до тирана, которого охраняют лучше, чем любого из жителей Земли?

    Вот задачка, которая выглядела по-настоящему головоломной. Но Самсон ломать себе голову привык, и, в конце концов, вывел решение. Оно было многоступенчатым, трудноосуществимым и очень опасным. Если кто-то и мог совершить все потребные для успеха действия, то лишь сам Фондорин. Так что права была Кира Ивановна, утаив от мужа свою беременность. Это ничего бы не изменило.


    Первое звено в формуле, разработанной профессором, было очень простым. Он заручился поддержкой Алексея Кирилловича Разумовского, своего покровителя и товарища в ботанических изысканиях. Граф слыл утончённым цветоводом. Оранжереи в его подмосковной славились на всю Европу, и немалая часть заслуги принадлежала профессору Фондорину, выведшему в графских цветниках множество небывалых гибридов. В свободное от увлечения флорой время Алексей Кириллович состоял обер-камергером двора и министром просвещения. Рекомендательное письмо от блистательного вельможи обеспечило Самсону конфиденциальную аудиенцию у нового главнокомандующего.

    Фельдмаршал Кутузов, занятый множеством дел, вначале слушал вполуха, однако скоро с его морщинистого лица сползла нейтрально-любезная улыбка. Князь хорошо знал людей, он сразу увидел, что перед ним не сумасшедший и не праздный болтун. И не тот человек граф Алексей Кириллович, чтоб попусту разбрасываться настоятельно-рекомендательными письмами.

    Главнокомандующий прикрыл дверь плотнее, велел никого к нему не впускать и долго шушукался с мальчишкой. В конце по-стариковски прослезился, расцеловал профессора, перекрестил, помянул Давида с Голиафом, картинно поклонился в пояс. Не то чтоб светлейший так уж поверил диковинному рассказу, но человек он был основательный, ни от каких шансов не отказывался, даже самых мизерных. Когда юноша вышел, фельдмаршал покачал головой, вздохнул да снова уткнулся в важные бумаги. Об очкастом «Давиде» он немедленно позабыл. Но Самсон получил то, чего желал: собственноручное письменное указание светлейшего ко всем воинским и гражданским начальникам оказывать безусловное содействие предъявителю. Так в формуле образовалось второе звено.

    Третий этап составленного плана сулился быть позамысловатей. Как ополченцу «Московской военной силы» оказаться подле Императора Всех Французов?

    Здесь на помощь профессору пришла геометрия.

    Человеческую жизнь можно представить в виде линии, пересекающей пространство (даже два пространства – временнóе и дистанционное). Как сделать, чтобы линия SF (Samson Fondorin) пересеклась с линией NB?

    Что здесь самое главное?

    Конечно же, правильно определить точку пересечения.

    Итак, главный вопрос, стоявший перед Самсоном Фондориным в канун генерального сражения, звучал предельно коротко: ГДЕ?


    CODE-2


    I.

    Корректно сформулированный вопрос – гарантия правильного ответа.

    Жизненная линия SF неизбежно окажется в относительной близости от жизненной линии NB там и в тот момент, когда наконец сойдутся для судьбоносной схватки две армии. Этот логический вывод Самсон Данилович счёл несомненным.

    Отсюда вытекало, что надобно оказаться на самом переднем крае грядущего сражения, где дистанция между SF и NB сократится до нескольких кратких вёрст. После того как начнётся баталия, свести к нулю сие малозначительное расстояние окажется невозможно, ибо оно заполнится десятками тысяч разгорячённых людей.

    Следовательно, что?

    Verum![8] Нужно оказаться на той стороне непосредственно перед тем, как грянут пушки. Затесаться в расположение неприятельской армии накануне битвы, устроить так, чтоб линии пересеклись, а прочее предоставить Рассудку, Случаю и Химии.

    Человеку обычному это предприятие показалось бы чистейшим сумасбродством, но профессор Фондорин не являлся человеком обычным и ещё менее того мог почитаться сумасбродом. У него всё было точно рассчитано. Вероятность полного успеха затеи он расценивал приблизительно в 38 с половиною процентов (приблизительность объяснялась сложностью исчисления столь труднопредсказуемого фактора, как Случай). Для научного опыта, в ходе которого экспериментатор теоретически может погибнуть, это, конечно, маловато, но ради спасения отчизны можно было рискнуть.

    К полку графа М. профессор прибился оттого, что ополченцы оказались геометрически ближе всего к расположению французов. Через Разумовских он был знаком с командиром, поэтому даже не пришлось предъявлять сакраментальное письмо от главнокомандующего. Граф встретил Фондорина со всею сердечностью и радушно позвал присоединиться к обществу офицеров.

    Пока всё шло превосходно.

    Перед рассветом, когда тьма гуще всего, Самсон намеревался перебраться через поле к лесу, про который говорили, что он уж не наш, а ихний.

    Сидя у костра, профессор мысленно рассчитывал дальнейшие свои действия и нетерпеливо ждал момента, когда можно будет к ним приступить. Оттого-то его сначала раздосадовал разговорчивый капитан, вздумавший завести с ним неторопливую беседу. Но первые же слова старого вояки заставили Фондорина насторожиться. Вычисленная формула требовала, чтоб он оказался в стане врага непосредственно в канун сражения, а не днём или двумя раньше. Это сильно повысило бы степень риска, а следовательно снизило бы вероятность успеха, как известно, без того не довольно отрадную.

    Во всех делах, в которых Самсон не чувствовал себя знатоком, он привык обращаться за советом и помощью к специалистам в данной области. В вопросах, касавшихся войны, капитан вне сомнения являлся инстанцией авторитетной. Если он полагал, что завтра большого дела не будет, к этому стоило прислушаться.

    Профессор стал со всей дотошностью расспрашивать, на каких основаниях сделано сие умозаключение. Офицер охотно и подробно отвечал, полагая, что оживление собеседника вызвано понятной радостью: человек, поди, уж с жизнью простился, а тут целый лишний день.

    По всему выходило, что капитан прав. Генерального завтра быть никак не может.

    Фондорин вздохнул, задумался. Значит, не в нынешнюю ночь, а в следующую?

    – Как вы полагаете? – спросил он ещё у капитана. – Что сражение? Чья возьмёт?

    – На всё воля Божья, а только верней всего быть нам битыми, – хладнокровно отвечал специалист, посасывая трубку. – Судите сами. Я с французом сходился трижды: при Австерлице, при Фридланде, при Смоленске. Всякий раз задавал он нам перцу с солью. Очень уж хороша у Бонапарта армия. И сам он хват. Эхе-хе, сударь мой. Наш Михайла Ларионович, конечно, старый конь и борозды не испортит, да только где ему против Наполеона? Не тот аллюр.

    Плечи у профессора поникли. Ответственность, которую на себя возложил, придавила его ещё сильней.

    – Так что же делать? – потерянно молвил он, думая, что тридцать восемь с половиной процентов – это слишком мало.

    – А ничего-с. Надобно биться.


    II.

    Пехотный капитан был хоть и опытен, но в своём прогнозе оказался прав только отчасти. 24-го августа большого дела не произошло, но случилось среднее.

    Рано утром, едва рассеялся туман, император Наполеон, которому перед важным боем вечно не сиделось на месте, объезжал позиции и, разглядев у русских новый редут, вылезший за ночь впереди оборонительной линии, сразу понял, что сей прыщ необходимо поскорей выдавить. Это заставит фельдмаршала Кутузова перекособочить всё просчитанное расположение обороны, а смешать диспозицию неприятеля накануне сражения – половина победы.

    От идеи до действия у Бонапарта дистанция была короткая. Он тут же отдал потребные распоряжения. Поскакали ординарцы, громоздкая махина задвигалась, одни колонны переместились вправо, другие влево, и вскоре после полудня завязалось сражение. Пехота из корпуса Даву при поддержке кавалерии Понятовского, всего тридцать пять тысяч человек, разом атаковала русское укрепление. Начался Шевардинский бой, увертюра к последовавшей двумя днями позднее Бородинской битве, которую в Европе знают как bataille de la Moscova.[9]

    Великая историческая баталия почти совершенно вытеснила из памяти потомков кровавую схватку за Шевардинский редут. Что такое десять тысяч убитых по сравнению с побоищем, в котором полегло сто тысяч? Безделица, не о чем толковать.

    А между тем дело вышло, пусть среднее, но жаркое.


    Наступление врага застало гарнизон врасплох. Земляные работы продолжались всю первую половину дня и ещё не были окончены. Ров едва начали рыть, контрэскарпы не достигли требуемой высоты, к возведению палисадов ещё и не приступали.

    Частая пальба, уже некоторое время доносившаяся из рощи, где находились передовые пикеты, постепенно приближалась. По полю к холму побежали фигурки в русских егерских мундирах. На редуте затрубили тревогу.

    Пока артиллеристы готовили пушки, пехотное прикрытие рассыпалось вдоль бруствера. У старого капитана порядок в роте был образцовый. Всем распоряжался фельдфебель, который с командиром был ещё при Измаиле, поэтому командир ни о чём не тревожился. Он только покрикивал на солдат, чтоб их подбодрить: «Айда, сыны, к куме на блины!». «Веселей, ребята! Кого убьют, каши в ужин не проси!». Или прохаживался вдоль строя, говоря: «Сидеть в обороне, ребята, дело лёгкое. Знай, слушай команду. Заряжай да пали!».

    Едва сделалось ясно, что французы наступают, начальствующий над редутом распорядился увести ополченцев назад, в поле. Меж брустверами и без мужичья было тесно. Но очкастый молодой человек со своими не ушёл. Он ни на шаг не отставал от капитана и всё допытывался, настоящее ли это сражение или нет. Сколько ветеран его ни гнал, Фондорин не уходил.

    Тогда старик решил, что этакого телятю лучше держать при себе.

    – Коли вы такой упрямый, батюшка, то делайте, как я говорю. Целее будете.

    И потом всё поглядывал на профессора – что он. Приметил, как тот вынул из сундучка две фляжки, золотистую и серебристую. Золотистую положил в карман, из серебристой налил себе полную крышечку, ещё капнул туда бесцветной жидкости из маленького пузырька и залпом выпил.

    – Вот это правильно, для бодрости духа, – одобрительно сказал старый вояка. – Что это у вас? Ром? Не угостите ли?

    Статский покраснел и убрал фляжку.

    – Там только на донышке оставалось…

    – У вас ведь и вторая есть? Золотая-то?

    – Ту я ещё раньше осушил…

    Молодой человек выглядел совсем смущённым.

    Капитан добродушно заметил:

    – Через меру-то не надо бы. Если много вина выпить, слух затрудняется. И сноровка слабеет. Сейчас он по нам начнёт из орудий бить, так тут без чуткого слуха и быстроты пропадёшь. Я вам сейчас объясню. Ядро, которое через голову летит, оно тонюсенько воет, потому что по вышине идёт. Недолёт – он шмелём гудит. А стеречься надо ядра, которое вот так ж-ж-ж-ж высвистывает. Тут уж не плошай. – Офицер с сомнением поглядел на нескладного профессора и оборвал лекцию. – Вы лучше вот что, голубчик. Глядите на меня и делайте так же. Я стою покойно, и вы стойте. Упаду – падайте. Скакну влево иль вправо – и вы за мной. Авось перетерпим канонаду, ну а уж дальше как Бог рассудит. Иль мы французу кишки на штык намотаем, иль он нам… Э, сударь, да на вас лица нет…


    III.

    У Фондорина действительно кровь отлила от щёк. Но не от страха, как подумалось капитану, а по совсем другой причине. Ток крови устремился в верхнюю часть черепа – в ту область головного мозга, что ведает нервными и мышечными реакциями. Таков был первый этап воздействия препарата, принятого Самсоном минутой ранее.

    Профессор обманул добрейшего капитана. Серебристая фляжка не была пуста, в ней оставалось ещё две полноценных дозы берсеркита, сильнодействующего средства, которое Самсон разработал некоторое время назад, когда получил от одного фанфарона вызов на дуэль.

    История глупейшая, стыдно вспоминать.

    После свадьбы Кира Ивановна вдруг необычайно похорошела. Её правильные, но суховатые черты словно наполнились солнечным светом. Незнакомые мужчины начали на неё заглядываться. Один гусарский офицер во время верховой прогулки вдоль берега Москвы-реки вздумал её лорнировать, не смущаясь присутствием мужа. Приударить за хорошенькой женой статского колпака у военных считалось в порядке вещей, и колпаки были вынуждены мириться с этим неприятным обычаем. Но Фондорин не терпел неучтивости и, пропустив жену вперёд, задержался, дабы сделать невеже замечание. Слово за слово, дошло до картеля. Не имея опыта в подобных делах, Самсон повёл себя так неловко, что по дуэльному статуту оказался оскорбившей стороной и, следовательно, не имел права выбирать оружие сам. Гусар же потребовал поединка холодным оружием, ибо не желал подставлять лоб под дуру-пулю. Он слыл бывалым рубакой. Риска от такой дуэли для мастера сабельного боя не было никакого.

    Ссора приключилась в субботу. В воскресенье биться грех, и поединок был назначен на понедельник. Таким образом, у Фондорина имелось два дня на то, чтоб обучиться фехтованию.

    Он поступил лучше. Заперся в лаборатории и принялся колдовать над своими склянками.

    Некогда, ещё в ранней юности, он прочитал, что древние норманны умели приводить себя в состояние «божественной ярости», так называемый Berserkergang, наглотавшись экстракта из пластинок мухомора Amanita muscaria. Варяг, отуманивший мозг этим напитком, не ведал страха, не чувствовал боли и обретал удесятерённую силу и скорость. Враги разбегались от берсерка во все стороны, союзники тоже боялись к нему приближаться, ибо в свирепом ослеплении он разил всех, кто оказывался рядом.

    Аманит, то есть мухоморный экстракт, в коллекции Самсона Даниловича имелся. Однако вышло бы неловко, если б профессор императорского университета повёл себя подобно дикому зверю, да ещё, чего доброго, изрубил бы ни в чём не повинных секундантов. Требовалось подыскать для норманнского дурмана какой-нибудь разжижитель, который не ослабил бы действенности, но вместе с тем позволил бы сохранять контроль над своими поступками.

    Задача оказалась интересной и после ряда экспериментов была блестяще разрешена.

    Вот рецептура ингибитора, посредством которого Фондорин добился нужного эффекта.

    Отвар каменной полыни (две части) кипятится с настоем травы «куустээх-от», что растёт на алданском острове Елгянь (одна часть). После процеживания жидкость разводится в так называемом «евгеновом спирте» сугубой очистки (шесть частей) с одной частью гвоздичного масла, дабы уберечь слизистую поверхность желудка от воспаления.

    Десять капель ингибитора, растворённые в аманите, многократно обостряли восприимчивость всех органов чувств, а также увеличивали физическую силу и подвижность, притом не ослабляя функций рассудка.

    Дуэль завершилась, ещё не начавшись. Секундант не успел договорить своё «Allez-y!»,[10] как сабля вырвалась из руки гусара, а сам он с криком ухватился за вывихнутое запястье.

    Зато уж и досталось потом победителю от жены, которая узнала о дуэли позже всех. «Дурак несчастный» – вот самое мягкое из наименований, которыми наградила разгневанная Кира Ивановна непрошенного заступника её чести.

    Она, конечно, была совершенно права, но теперь Фондорину берсеркит пришёлся очень кстати. В исполнении замысла, разработанного спасителем отчизны, этому химическому препарату отводилось очень важное место.


    Когда по земляному пятиугольнику открыли пальбу французские пушки, защитникам показалось, что весь воздух наполнился ужасающим свистом, а ядра посыпались на редут смертоносным градом.

    Не так видел бомбардировку Самсон, зрение которого невероятно прояснилось. Очки молодой человек снял за ненадобностью.

    Конечно, стреляющие враз две сотни орудий – это немало. Но Фондорину обстрел показался довольно вялым. Во всякую отдельную секунду в небе висело только три-четыре снаряда. Именно что «висело», ибо секунды вдруг сделались тягучи и длинны. Чтоб проверить, так ли это на самом деле, профессор достал брегет и убедился: пока стрелка перешла с одного деления на следующее, он мысленно успел досчитать до двадцати.

    Люди вокруг тоже стали медлительны и неловки, словно двигались в воде. Просто жалко было наблюдать, как они беспомощно смотрят на чёрный мячик, летящий в самую их гущу и не делают никакой попытки уклониться или отбежать. Гранаты пробивали в рядах целые бреши; ядра проносились над головами, смертельно контузя бедных увальней в чёрных пехотных мундирах.

    Для Самсона горошины, лениво пролетавшие через поле, ни малейшей опасности не представляли. Два раза, взяв капитана под руку, он отводил его в сторону – причём во второй раз довольно быстро, потому что немножко зазевался. Офицер не поспел переставить ноги, упал, и пришлось протащить его по земле. Хотел ветеран заругаться, но тут чугунный шар ударил ровнёхонько в то место, откуда они только что убрались, и капитан перекрестился.

    – Ох и силища у вас, голубчик, – пробормотал он, смотря на профессора с опасливым любопытством. – По виду не подумаешь. Как это вы догадались отбежать? Нет, право, объясните!

    Объясняться с капитаном Фондорину было недосуг, а топтаться на месте, когда всё тело сотрясается от жажды немедленного действия, мучительно. Поэтому профессор нашёл себе дело.

    Поглядывая вверх, чтоб случайно не угодить под «горох», он сходил за своим сундучком, где среди прочего лежали медицинские инструменты, и занялся ранеными. К виду искромсанной плоти и потрохов Самсону, опытному анатому, было не привыкать. Его мозг, и всегда-то скорый, ныне работал вдесятеро быстрее обыкновенного; руки и того резвее. Одного взгляда профессору хватало, чтобы определить вид ранения и принять решение: чистить ли, брызгать ли спиртом, перевязывать, вправлять, зашивать либо класть шину.

    Как раз настало затишье в канонаде. Теперь можно было посекундно не задирать голову.

    Вокруг стонали и кричали раненые, командиры с руганью выравнивали потрёпанные шеренги, с топотом и лязгом подбегало пополнение. Все эти шумы сливались для Фондорина в один невнятный гул.

    – Рота-а, огонь! – густым голосом, очень протяжно (так показалось Самсону) закричал капитан.

    Раскатистый долгий залп ружей заставил профессора выпрямиться с только что ампутированной стопой в руках и оглядеть поле.


    Положение переменилось. Французы шли в атаку.

    Прямо на редут, блестя штыками, двигалась плотная сине-белая масса. По-орлиному зоркие глаза профессора не только рассмотрели на развёрнутом трёхцветном знамени цифру «61», но и прочли золотые буквы «Valeuret discipline».[11] То шёл знаменитый 61-й полк, один из лучших в наполеоновской армии, составленный из ветеранов Аустерлица, Иены, Экмюля и Ваграма. В сотне шагов от бруствера строй остановился. Сомкнулся плечо к плечу, закрыв образовавшиеся прорехи. Из идеально выровненных ружейных стволов выскочили облачка дыма.

    Даже обострённому берсеркитом взгляду полёт пуль был невидим, но пригнуться к земле Самсон, конечно же, успел. Над ним словно пронеслась стая жужжащих комаров. Там и сям закричали люди, многие упали.

    Проворный лекарь со вздохом вернулся к своему занятию.

    Французы вели пальбу по защитникам плутонгами: опорожнив ружья, шеренга отбегала назад, в хвост колонны, чтоб дать место следующей. Это профессору понравилось больше, чем канонада, когда орудия палили вразнобой, как чёрт на душу положит. Здесь же можно было отрываться от работы не ежесекундно, а всего четыре раза в минуту. Перед каждым следующим залпом Самсон Данилович ложился на землю и даже успевал подстелить полотенце, чтоб не слишком марать панталоны (манжеты и рукава у него были безнадёжно запачканы кровью).

    Так продолжалось довольно долго, но, увлечённый обработкой ран, Фондорин нисколько не скучал.

    Вдруг капитан крикнул:

    – Ребята, держись! Русский багинет французского длиннее!

    Неприятель пошёл в штыковую.


    Профессору работать стало труднее. Уже через минуту вокруг него началась беспорядочная суматоха, в которой русские перемешались с французами. Люди с выпученными глазами, хрипя и вопя, кололи и рубили друг дружку, катались по земле, неслись напролом не разбирая дороги. С травматической точки зрения рукопашный бой показался Самсону ещё менее опасным, чем залповая стрельба. Замахи сражающихся были медленны, удары нисколько не грозны. Но попробуйте-ка аккуратно зашить рану или вправить кость, если раненый дёргается и стонет, а откуда-нибудь сбоку ещё и наползает болван, слепо тычущий перед собою колющим орудием!

    Справедливости ради следует сказать, что злонамеренно на лекаря, занимающегося своим милосердным делом, никто не нападал. Когда Фондорин бродил среди схватки в поисках очередного мученика – неважно, русского или француза, – на него несколько раз наскакивали чужие и свои. Очумело таращились на статского, восклицали: «Ты кто?». Самсон Данилович правдиво отвечал: «Я человек» или «Je suis un homme»[12] – и его оставляли в покое.

    Медику, который желает хорошо выполнять свою кровавую работу, необходимо сохранять полное хладнокровие, если не сказать бесчувствие. Поэтому профессор приглушил в сердце голос сострадания. К врачуемой им плоти и её несчастным обладателям он относился с совершенным бесстрастием. Но настал момент, когда в этой броне образовалась трещина. Пред Фондориным на земле лежал его знакомец, его добрый попечитель – пехотный капитан, пронзённый несколькими штыками. Бедняга был ещё жив и пытался спрятать обратно в живот вывалившиеся внутренности.

    – Пустите руки! – со слезами воскликнул профессор. – Дайте я!

    Офицер пробовал улыбнуться и всё повторял:

    – Что уж… Мне конец. Вы, голубчик, бегите. Редут взят… А я потерплю. Иль кто сжалится, добьёт…

    Фондорин ткнул ему в нос тряпицу, обильно смоченную метиловым эфиром. Раненый закатил глаза и умолк.

    Роясь в раскромсанной брюшной полости, профессор видел, что сделать ничего нельзя. Дышать капитану оставалось не более десяти минут.

    – Voilà un chirurgien![13] – закричали сзади.

    Чьи-то руки схватили Самсона за плечи.

    – Вы из наших? – взволнованно спросил по-французски молодой человек в синем мундире. – Ах, неважно» Хватит возиться с этим русским! Chef-de-battalion[14] ранен! Скорее! Да берите же его, ребята!

    С обеих сторон профессора подцепили солдаты и бегом поволокли куда-то. Вокруг были одни синие мундиры. Чёрные и зелёные если и попадались, то лишь под ногами. Редут действительно был взят.


    IV.

    У майора пулей была разможжена лодыжка. Наложив выше раны жгут, Фондорин объяснил столпившимся вокруг офицерам и солдатам, что нужно поскорей нести раненого на стол и делать ампутацию, не то будет поздно.

    Старший из офицеров сказал:

    – Будьте при командире неотлучно. Чёрт побери, если он умрёт, вы ответите головой! Эй, носилки сюда!

    Вот простейший способ безо всякого риска оказаться во французском лагере, мгновенно подсказала Самсону форсированная берсеркитом мыслительная функция. Всё выходило как нельзя к лучшему.

    Он сопроводил носилки на полковой операционный пункт, расположившийся в большом амбаре на окраине близлежащей деревеньки.

    Там повсюду – на полу, снаружи и даже на улице – лежали десятки раненых, а от редута всё подносили новых. 61-й потерял при штурме больше трети своего состава. Санитарные повозки, так называемые «амбулансы», перевозили самых тяжёлых в дивизионный лазарет, но майора, любимца всего полка, штаб-лекарь решил оперировать сам, благо тот находился в милосердном бесчувствии.

    Полковой врач (его звали Демулен) с похвалой отозвался о наложенном жгуте и спросил у коллеги имя.

    – Фон Дорен? – переспросил он. – Вы, должно быть, из вюртембержских конных егерей, что стояли по соседству? Ваш полк и весь корпус Монбрена переведены в резерв, вы отстали от своих. Послушайте, мсье фон Дорен, ваши егеря в бою не были, а у меня, сами видите, сущий ад. Не согласитесь ли остаться, по-товарищески?

    Самсон охотно согласился.

    Весь остаток дня и половину ночи он провёл у стола, орудуя то пилой, то иглой, то пулевыми щипцами. Он работал так быстро, что санитар едва успевал подносить льняную корпию, Argentum nitricum для прижигания ран и Sphagnum fuscum, целебный мох для компрессов.

    К полуночи действие берсеркита начало выветриваться, профессора заклонило в сон.

    Врачи вышли за околицу подышать свежим воздухом. Голова у Самсона кружилась, в висках стучало.

    – Мне нужно возвращаться в полк, – сказал он французу. Я падаю с ног. Вам больше не будет от меня прока.

    Демулен с чувством приобнял его.

    – Ещё бы! Вы сделали впятеро больше меня! Ложитесь спать. У меня отличная раскладная кровать.

    – Нет, я должен идти, – стал отказываться Фондорин, думая, что ещё придётся искать в огромном французском лагере ставку императора.

    Следующая реплика лекаря заставила Самсона встрепенуться.

    – Я не отпущу вас! Вы заслуживаете награды, и вы её получите, не будь я Анри-Ипполит Демулен! Видите вон тот холм, где горят факелы? – Француз показал в поле. – Там поставили шатёр для Маленького Капрала. Ему угодно назначить этот пункт своею ставкой на время грядущего сражения.

    – Неужто? – прошептал профессор. «Маленьким Капралом» во французской армии любовно называли Бонапарта.

    – Это решено. Император наблюдал оттуда за нашей атакой. Эта позиция ему понравилась. Я знаю привычки Великого Человека. Он обязательно придёт проведать раненых. И тогда, слово чести, я расскажу о вашей заслуге. Оставайтесь, вы не пожалеете!

    – Хорошо, я останусь…

    Но я не готов, совершенно не готов, пронеслось в голове у Фондорина. Его план выглядел совсем иначе. С другой стороны, глупо было отказываться от случая пусть не удалить опухоль, но хотя бы рассмотреть её вблизи.

    – И правильно сделаете! – Демулен дружески хлопнул коллегу по плечу. – Но только советую переодеться. Император не любит, когда военный чиновник или наш брат лекарь расхаживает в партикулярном платье. Ваши вещи, верно, остались в полку? Не беда. Я одолжу вам мой запасной мундир.


    В палатке профессор из последних сил облачился в форму армейского хирурга: синий сюртук с белыми отворотами, красный жилет, синие панталоны, а затем повалился на полотняное ложе и заснул мертвецким сном. Демулен бережно укрыл его своею шинелью.


    V.

    Толком выспаться не довелось.

    Рано утром Фондорина с трудом растолкал его новый товарищ, во всю ночь так и не сомкнувший глаз. С минуты на минуту ожидалось явление императора.

    Амбар был сколько возможно вычищен. Пол устлали новой соломой, раненых разложили поровней, кровавые обрывки корпии и древесной ваты убрали. Уцелевшие офицеры полка во главе с командиром стояли во дворе. Оба врача поместились во второй шеренге.

    В последний миг славный Демулен повесил на «вюртембержца» положенную по уставу полусаблю, и у профессора возникла идея: не переменить ли план? Уж не сама ли Фортуна подсказывает самый простой выход?

    Чего легче: выпить снова берсеркита, и когда покажется мучитель отчизны, изрубить его на куски, а там будь что будет.

    Но лекарская полусабля, судя по клинку, вовсе не знавала точила. Ею, пожалуй, можно было набить тирану славную шишку, ежели со всей силы стукнуть по башке, но зарубить насмерть – навряд ли. Кроме того, план есть план. Он составлялся на холодную голову и с верным расчётом. Самсон постановил отвергнуть заигрывания неверной Фортуны и покамест ограничиться осмотром будущего пациента – именно так профессор предпочитал мысленно называть великого завоевателя.


    Ожидали довольно долго. К полковым офицерам и лекарям присоединилось дивизионное начальство, встав впереди, отчего Фондорин оказался в третьем ряду. Потом прибыл взвод конных лейб-жандармов. Рослые молодцы в высоких медвежьих шапках спешились и образовали род коридора. Командир личной охраны императора, пучеглазый майор с бакенбардами небывалой кустистости, оглядел двор и лазарет, после чего занял пост возле двери.

    Лишь затем от холма, где расположилась ставка, съехал Бонапартов кортеж. Все тянули шеи, тщась разглядеть средь сияющей золотым шитьём свиты и красномундирного конно-егерского эскорта императора, но его было не видно.

    Вдруг Демулен взволнованно схватил Самсона за локоть:

    – Вон он!

    Низенький полный человек в затрапезном сюртуке, в большой шляпе без плюмажа, ссутулясь ехал шагом, с двух сторон заслоняемый телохранителями. Его прекрасного арабского коня вёл под уздцы слуга в восточном одеянии.

    – Кто это? – прошептал Самсон.

    – Рустам, личный мамелюк.

    – Он араб?

    – Тифлисский армянин. Это один из двух слуг, неразлучных с императором днём и ночью.

    – А кто второй? – спросил профессор, которому эти сведения были очень нужны.

    – Камер-лакей Констан. Видите его? Плотный господин с провизионной корзиной у седла. – Демулен показал на всадника в затканной золотыми пчёлами ливрее и умильно прибавил. – Перед большой битвой у Гения всегда зверский аппетит. Смотрите, смотрите! Констан подаёт ему что-то! Кажется, цыплячью ножку, обёрнутую салфеткой! И наливает из фляги! А слева от его величества сам маршал Даву, князь Экмюльский…

    Он принялся называть прославленных военачальников, окружавших Наполеона, но Фондорин больше не слушал и всё смотрел на камер-лакея. Он даже проглядел, как Бонапарт спешился, и вновь перевёл взгляд на гения, когда тот уже шёл мимо строя офицеров.

    Вблизи стало видно, что восторженный врач не преувеличил: этот человек с внешностью булочника – безусловный genius[15] войны, то есть само воплощение её алчного, неукротимого духа. От всей неказистой фигуры Маленького Капрала, от его одутловатой физиономии исходили физически ощутимые волны могучей силы и неколебимой уверенности. Он медленно шагал вдоль шеренги, и люди будто заряжались частицей этой мощи; их плечи распрямлялись, глаза зажигались экстатическим огнём. Взгляд императора обладал поразительной особенностью: будучи устремлён на людей гораздо более рослых, он производил впечатление света, лучившегося откуда-то сверху, с недостижимой высоты. Или, наоборот, из бездонной глубины, из непостижимой бездны? Штандарты Наполеона были украшены пчёлами, на древках сияли имперские орлы, но сам властитель напомнил Фондорину не крылатое созданье, а скорей подводную тварь – белую акулу или касатку. В движениях Бонапарта чувствовалась та же ленивая неторопливость, в любое мгновение грозящая обратиться смертоносным рывком.

    Даже сам профессор, которого никак нельзя было причислить к сонму обожателей диктатора, поневоле испытал род особенного трепетания, когда быстрый, всепроницающий взор скользнул по заднему ряду. Это, безусловно, тоже было свойством природного вождя – создавать у массы впечатление, будто он разглядел и отметил каждого.

    Спокойно, велел себе Фондорин. Не будем поддаваться стадному помешательству, оно заразительно. Оценим сего субъекта с физиологической точки зрения, как подобает врачу и учёному.

    Рост? Пожалуй, два аршина и два вершка, то есть, по принятой у французов метрической системе, около ста пятидесяти сантиметров. Туловище довольно длинное, а ноги коротки. Цвет лица выдаёт склонность к желудочным коликам и печёночную недостаточность. Голова мезоцефального типа с вдавленными висками, борода редкая. Эта совокупность черт предполагает сверхчувствительность к запахам и зависимость от метеорологических условий. В сырые дни у этого человека могут быть невыносимые мигрени, даже судороги. Да-да, судороги непременно. Возможно, эпилептического свойства…

    Завершить диагноз он не успел, потому что император вошёл в амбар.

    Дивизионный генерал подал знак полковнику, тот шикнул Демулену. Лекари присоединились к свите на случай, если у венценосца будут замечания или вопросы.

    Но Бонапарта занимали не врачи, а раненые. Их было не менее двух сотен; император не пропустил ни одного. Кому-то молвил слово, кому-то просто кивнул. И снова Фондорин поразился власти этого толстячка над людьми. Тяжко изувеченные солдаты, кто, казалось, был неспособен даже пошевелиться, приподнимались со своего ложа, бодро отвечали, даже улыбались! Поражённый профессор подумал: если б Наполеон задержался в этой обители страданий на полчаса или на час, многие из безнадёжных, возможно, воскресли бы к жизни.

    Но император спешил. Обходя раненых, он не прекращал беседы с князем Экмюльским, который, судя по доносившимся до Самсона обрывкам фраз, докладывал подробности вчерашнего боя.

    – Как это «ни одного пленного?» – сердито воскликнул Бонапарт. – Этого не может быть!

    – Русские бились как никогда прежде, сир. Завтра нам предстоит очень тяжёлый бой, – с озабоченным видом отвечал Даву.

    Наполеон со смехом дёрнул маршала за ухо.

    – Вечно вы каркаете, унылый ворон. Я приготовил на завтра кушанье, которого русские ещё не пробовали! Это будет новое слово в тактике, господа.

    Что он говорил дальше, Самсон не услышал – его оттёрли назад. Мысль у профессора сейчас была только одна: эта бацилла смертельно опасна, её нужно обезвредить до начала баталии. Иначе России конец…

    Подле батальонного командира, лежавшего отдельно от остальных раненых, полководец остановился.

    – Мой бедный Пикар, – молвил он, наклоняясь. – Что я вижу? Тебе отрезали ногу! Но ты ведь послужишь мне и на деревяшке, старый чёрт? Тебе рано на тот свет, ты нужен мне здесь.

    Бедный майор, которого не спасла и ампутация (он уже трясся в предсмертном ознобе) всё-таки нашёл в себе силы улыбнуться посинелыми губами, но говорить не мог.

    Лицо императора сделалось недовольным.

    – Пикар был со мной ещё при Маренго. Я не желаю его терять. Юван, подите сюда! Вылечите мне этого человека!

    Из свиты вышел важный господин в таком же, как у полковых лекарей, мундире, только с золотом на вороте и обшлагах.

    – Это лейб-хирург барон Юван, – почтительно шепнул Демулен.

    Осмотрев раненого, мэтр лишь развёл руками и покачал головой.

    – Анкр, взгляните вы! – ещё сердитей позвал Наполеон.

    Подошёл ещё один врач, тоже с золотыми позументами, но цвет форменного жилета у него был зелёный.

    Демулен сообщил:

    – А это барон Анкр, собственный фармацевт его величества. Настоящий волшебник!

    Лейб-аптекарь едва посмотрел на умирающего и повернул к императору морщинистое малоподвижное лицо.

    – Я попробую, сир.

    Этот человек был стар, но ещё сохранял молодую быстроту в движениях. Волосы припудрены на старомодный манер – возможно, чтобы скрыть седину. Глаза закрыты очками с зелёными стёклами, какие обычно носят страдающие глаукомой.

    – То-то же, – проворчал властелин, успокаиваясь, и двинулся дальше.

    Демулен тихо говорил на ухо своему молодому спутнику:

    – Вот что значит умный человек. Император, может быть, про майора потом и не вспомнит, а досада на Ювана останется. Должность у него звучная, зато у Анкра больше влияния. Последний раз услуги хирурга понадобились его величеству три года назад, во время несчастного сражения при Ратисбоне, а барон Анкр подаёт его величеству порошки и снадобья каждый день. Нет уж, если бы мне дали выбирать, я бы пост придворного аптекаря ни на что не променял. Ответственности почти никакой, а всё время на виду, – с важностью заключил полковой лекарь, как будто ему и в самом деле кто-то предлагал на выбор, кем стать – лейб-хирургом или лейб-фармацевтом.

    – Кто заведует лазаретом? Где старший врач? – как раз зашумели в свите. – Государь спрашивает!

    Побледнев, Демулен кинулся вперёд, расталкивая генералов и адъютантов.

    – Это я, сир! Штаб-лекарь Демулен!

    – Ну-ну, – оборонил великий человек, смерив его взглядом, да так и не вспомнил, что хотел спросить. – Где мой Констан? – сказал он вместо того. – Скажите ему, что у вице-короля я выпью шоколаду с бриошами. Пусть скачет вперёд и распорядится.

    Все вышли из амбара во двор, остались только лазаретные врачи.

    – Я говорил с Маленьким Капралом! – лепетал счастливый Демулен. – Будет что рассказать детям и внукам! Как он сказал, мсье фон Дорен? «У вице-короля я выпью шоколаду с бриошами»? Надо записать всё, не упустив ни слова. А с каким выражением он обратил ко мне своё знаменитое «Ну-ну»!


    VI.

    До конца дня Фондорин изучал подходы к командному пункту пациента.

    Ставка располагалась на холме, соседствующем с Шевардинским. В нескольких шатрах и палатках помещались штаб и императорская квартира. Подойти к возвышенности обычному человеку было невозможно. Великого Человека оберегала двойная охрана. Подножие холма было оцеплено конноегерями, непосредственно вокруг императорского шатра стоял плотный караул лейб-жандармов.

    Эти преграды, однако, мало беспокоили профессора. В главный шатёр, опекаемый с особенной строгостью, попасть он не стремился – довольно проникнуть за первое оцепление. С этой задачей справиться нетрудно. Тому порукой тёмная ночь да серебристая фляга. Целью Фондорина являлась небольшая палатка, поставленная позади бонапартовой квартиры. Эту-то палатку Самсон в основном и разглядывал в 12-кратную оптическую трубку собственной конструкции, забравшись на крышу самой крайней из деревенских изб.

    Старший лекарь был счастлив, что расторопный «вюртембержец» не спешит вернуться в расположение своего полка. Возни с ранеными хватало и на следующий день после боя, а завтра предстояло новое, ещё более кровопролитное сражение, к которому тоже надлежало подготовиться.

    Вечером Фондорин увидел, что над землёй начинает собираться туман. Это облегчало предстоящую задачу.

    Часа через три после полуночи туман достиг наибольшей плотности. Из серой мглы чернели самые верхушки крыш с печными трубами; на земле в пятнадцати шагах было ничего не видно. Пора, решил профессор.


    Он прошёл деревней, где не только все избы и дворы были заняты солдатами, но на улице повсюду горели костры. То же было и в поле за околицей. Там стояла биваком Старая гвардия. Никто не обращал внимания на военного хирурга, идущего куда-то по своим делам.

    Ближе к холму костры кончились. Шум лагеря не должен был мешать сну императора. Ставку окружала почтительная пустота шириной в полсотни саженей, сокрытая плотным туманом, в котором перекликались невидимые часовые.

    Настало время прибегнуть к помощи берсеркита.

    Фондорин налил чудесного снадобья, стал капать разжижитель, да в темноте половину пролил мимо, экая незадача! В серебристой фляге берсеркиту оставалось ещё на одну дозу, но разбавлять её теперь стало нечем. Последнюю треть спасительного средства профессор предполагал использовать для того, чтоб, осуществив замысел, благополучно перебраться к своим. Собственная неловкость лишила его этой возможности, существенно сократив шансы выйти из переделки живым. Но досадная оплошность не могла помешать главному делу.

    Берсеркит уже начал действовать. Очки стали не нужны. Взгляд проникал сквозь пелену, различая силуэты дозорных. Обострившийся слух отчётливо разбирал голоса, даже шёпот. Ноздри профессора раздувались, атакованные сотней самых разнообразных запахов.

    Пригнувшись, Самсон упругой волчьей побежкой помчался к смутно прорисовывавшемуся впереди холму. Шагах в двадцати перед оцеплением упал на четвереньки, затем вовсе лёг на живот. Движения его были скоры и уверенны. Шуму он производил не больше, чем струящаяся по земле змея.

    Расстояние между часовыми из-за тумана было сокращено до «пяти багинетов», то есть до дистанции в пять ружей с примкнутым штыком. Конноегеря несли службу исправно, пристально вглядываясь в мглу. И всё же двое часовых, меж которыми проползла распластанная фигура, ничего не заметили. Рискованный манёвр был осуществлён проворно и беззвучно.

    На склоне Фондорин взял вправо. Он заранее присмотрел удобную позицию – расщеплённый ядром тополь, на который и взобрался с ловкостью лесной рыси. Удобным этот возвышенный пункт был не в смысле комфорта (вот уж нет), а по своей близости к занимавшей профессора палатке.

    Вернее сказать, то был полотняный навес на шестах, с трёх сторон прикрытый пологом, а с одной – как раз выходившей к тополю – совершенно открытый. Такое устройство, очевидно, объяснялось необходимостью постоянного проветривания. В палатке находилась походная кухня, или вернее род буфета. Собственно кухня не могла располагаться в такой близи от императорской квартиры. Днём профессор видел в подзорную трубу, как человек в белом колпаке дважды приносил в палатку металлические судки. Их принимал камер-лакей и расставлял на поднос. Когда требовалось, Констан носил еду в шатёр, разогревая её на походной горелке. Здесь же слуга варил кофе. Перед входом прохаживался богатырского роста гвардеец с ружьём на плече.

    Про то, что великий полководец перед сражением всегда просыпается до рассвета и с неизменным аппетитом завтракает, знала вся Европа. На этой привычке пациента был теперь выстроен весь план Самсона Даниловича, уточнявшийся и изменявшийся вплоть до самого последнего часа.

    Всем был хорош превосходный берсеркит кроме одного. Усидеть на месте, да таком неудобном, настоящее мучение, если кровь алчными толчками пульсирует в жилах, а тело переполнено жаждой действия. И время, будь оно неладно, волоклось гораздо медленнее обычного. Фондорин весь извертелся на суку, обхватывая шершавый ствол левой рукой и сжимая оптическую трубку в правой.

    Хорошо, макушка холма находилась над верхней границей тумана, а в палатке горела масляная лампа. Внутренность буфета отлично просматривалась в кружок окуляра.


    В половине четвёртого показался заспанный Констан. Он подкрутил фитиль лампы, начал протирать серебряный поднос, а тут явился и повар.

    С расстояния в сорок шагов, да ещё в трубу Фондорин разглядел, что каждый из судков закупорен печатью. Лакей внимательно осмотрел пломбы, снял их. Приподнял крышки, понюхал.

    – Котлетки вряд ли, – сказал он, отодвигая кастрюльки одну за другой. – Фрикасе точно не будет. А вот чашку бульона обязательно выпьет. И суфле на всякий случай разогрею.

    Чуткое ухо профессора улавливало каждое слово отчётливо, будто подзорная труба приближала не только предметы, но и звуки.

    – За пятнадцать минут до того, как подавать, поставьте бульон на медленный огонь, – наставлял Констана повар. – Я добавил для запаха щепотку сушёного тимьяна. Надеюсь, ему понравится. А для суфле включите горелку посильнее, но не более чем на три минуты, иначе вкус пропадёт.

    – Не учите учёного, дружище, – важно отвечал валет и жестом отослал кухонного служителя.

    По тому, как неспешно Констан раскладывал столовое серебро, как он потягивался и зевал, Самсон понял, что время ещё есть. Но всё равно заволновался. Для успеха предприятия было необходимо, чтобы слуга хотя бы ненадолго удалился. Должен же он присутствовать при утреннем туалете императора. Или Наполеону одеться-умыться подаёт кто-то другой? Но Демулен говорил, что полководцу прислуживают всего двое: мамелюк Рустам и камер-лакей.

    Ошибался ли полковой врач, иль говорил правду, Фондорин так и не узнал. На счастье, Констан отлучился из палатки ещё до пробуждения своего господина.

    Подозвав часового, лакей сказал:

    – Я должен выйти, Жанно. Зов природы.

    Сивоусый гвардеец шутливо отсалютовал ружьём. Когда Констан удалился, часовой принялся размеренной поступью прохаживаться вокруг палатки – наверное, так предписывала инструкция.

    Фондорин решил, что иной оказии может не представиться.

    Он проворно спустился с дерева и вскоре уже лежал в траве неподалёку от палатки. Дал часовому пройти мимо, проскользнул внутрь, спрятался за полог. Мимо опять протопали сапоги. Профессор шагнул к кастрюльке, в которой хранился бульон. Поднял крышку, плеснул жидкость из своей золотистой фляжки. Закрыл. Снова спрятался.

    Всё это не заняло и пяти секунд – до того точны и стремительны были движения заряженного берсеркитом тела.

    Гвардеец Жанно на миг остановился у входа, потянув носом воздух. Вероятно, почуял запах бульона.

    Самсон стоял, отделённый от дозорного лишь тонкой завесой из полотна, и старался не дышать.

    Но лейб-жандарм сглотнул слюну и прошествовал дальше.

    Легчайший шорох – и Фондорин снова оказался в траве.

    Дальнейшее было просто: сбежать с холма, просочиться между конноегерями, раствориться в тумане.

    Дело, почти невероятное по сложности, было исполнено на славу. Больше от Самсона Фондорина ничего не зависело.

    Самое разумное теперь было бы, пользуясь ночным покровом и ещё не исчерпавшимся действием препарата, перебраться в расположение русских войск, а Бонапарта предоставить его судьбе. Но ни один истинно ответственный учёный ни за что не покинет места испытаний, пока не убедится в успехе либо неудаче произведённого опыта. Посему профессор повернул не в чернеющее слева ничейное поле, а направо, где в сером мраке светились огни недальних костров.


    В золотистой фляжке, содержимое которой перелилось в августейший бульон, был отнюдь не яд, как вообразил бы всякий, кто по воле случая стал бы свидетелем сцены в буфетной палатке.

    Таинственный декокт, который покорителю Европы предстояло отведать на завтрак, являл собою отвар чернобыльника, белены и сулемы, смешанный с настоем из красных дождевых червей. Это неаппетитное, но почти лишённое вкуса и запаха зелье издавна применялось на Руси для облегчения корч бесноватых и кликуш. По своему обычаю, профессор обогатил старинный рецепт некоторыми добавками, многократно усилившими требуемый эффект.

    Человек, испивший сего препарата, по внешней видимости оставался совершенно здоров и разумен, но вся его умственная и волевая деятельность отуплялась почти до полного замирания. Мысли начинали ворочаться в голове еле-еле. Пропадала всякая охота к поступкам. Будучи оглушён этим дурманом, бесноватый сразу успокаивался, терял счёт времени и мог с глубоким интересом целый час разглядывать, как по небу плывут облака или по земле ползёт гусеница. Здоровый же впадал в уныние и отрешённость, раздражаясь на всякого, кто попытается вывести его из этого состояния.

    Расчёт профессора Фондорина был безупречен. Армия, обученная слепо повиноваться чудесным способностям одного человека, крайне уязвима. Если бы император скончался, либо лишился чувств, его маршалы, конечно, взяли бы управление сражением на себя, и тогда исход баталии оставался бы сомнителен. Но с Бонапартом по внешней видимости всё будет в порядке. Что странного, если Великий Человек погрузился в длительные раздумья? Даже в самый разгар схватки никто не посмеет подгонять грозного повелителя, требовать от него незамедлительных решений. Все приближённые привыкли полагаться на чутьё и волю непобедимого полководца. Им будет невдомёк, что гений войны никак не может собрать воедино обрывки разрозненных, непослушных мыслей. А битва ждать не станет, в ней всё решают мгновения!

    Предприятие, успех которого осторожный Самсон Данилович определял в скромные тридцать восемь с половиной процентов, можно было почитать удавшимся.

    Уж камер-лакею ли не знать привычек своего хозяина? Констан выразил уверенность, что император обязательно выпьет бульону.

    Bon appétit, sire![16]


    VII.

    Император Всех Французов ночь провёл плохо, его мучили почечные колики, но проснулся бодрым, в прекрасном настроении. Он всегда говорил, что лучшее лекарство от болезней – душ из ядер и картечи. Близость сражения пьянила его и заряжала бодростью.

    Открыв глаза, он вспомнил, какой сегодня день, улыбнулся и крикнул: «Рустам, умываться!»

    Было ещё темно, четыре часа, но в ставке никто не спал. И свитские, и штабные хорошо изучили привычки монарха.

    Пока мамелюк брил полководца, дежурный генерал докладывал о свершившемся ночью последнем перемещении войск и о расположении противника.

    Первую часть рапорта Наполеон выслушал внимательно, на второй начал насвистывать «Марсельезу», чудовищно фальшивя. Это, однако, была единственная мелодия, которую он мог худо-бедно воспроизвести. Расположение русских войск императора не занимало. И так понятно, что Кутузов закопался в землю и приготовился к обороне, то есть полностью отказался от всякой инициативы. Так обычно и вели себя вражеские армии с тех пор, как Маленький Капрал прослыл непредсказуемым и непобедимым.

    Камер-лакей уже ждал у сервированного походного стола.

    – Только кофе, – сказал император. – Бульон потом.

    Сначала нужно запустить в действие машину, потом можно и позавтракать.

    Он вышел к штабу, всё так же улыбаясь и потирая руки. Голоса в штабном шатре умолкли. Все глядели на довольное лицо полководца и чувствовали одно и то же: радостное предвкушение то ли празднества, то ли чуда.

    Очень хорошо зная, какой эффект он производит на окружающих, Наполеон засмеялся. Ему хотелось шутить.

    – Какой нынче день?

    – Понедельник, седьмое сентября, сир.

    – А у русских?

    – По их календарю двадцать шестое августа.

    – До чего ж они медлительны! Не поспевают за временем.

    Все охотно засмеялись этому немудрящему mot,[17] а император продолжил: – На том я и построил свой план. Мы не дадим Кутузову опомниться. Никогда ещё сражение такого размаха не начиналось так быстро, вдруг. Эжен, ты готов? – спросил он пасынка. – Немедленно всеми силами, не дожидаясь, пока поднимется туман, и без артиллерийской подготовки ударь по центру их позиции. Пушки подтянуты к нашему правому флангу, как я велел? Отлично! Одновременно с атакой вице-короля осыпать ядрами русские флеши и марш-марш, вперёд! Мы начнём ровно в шесть, а к семи противник дрогнет. Его правый фланг не тронется с места из-за канонады. Резервы будут брошены к центру, а мы скатаем его оборону с левого фланга, как ковёр! Кавалерия довершит разгром. Это будет самая быстрая из моих побед!

    Диспозиция не представляла собою ничего особенного. По сути дела, она была очень проста, но император и не верил в сложные диспозиции. Главное, что маршалам и генералам она показалась совершенно гениальной. Те военачальники, кому предстояло участвовать в наступлении, рысцой побежали к лошадям. Девиз нынешнего дня был «быстрота».

    – Констан, давайте ваш бульон! – велел монарх, садясь к столу и вытягивая шею, чтоб ему повязали салфетку. – Что вы еле шевелитесь, будто сонная муха? Живей, живей! Какой странный вкус, – сказал он после первой ложки. – Вы пробовали?

    Лакей наморщил лоб, будто смысл этого простого вопроса дошёл до него не сразу.

    – Да, сир. Разумеется, сир. Вы ведь знаете, сир, что я пробую всякое кушанье, прежде чем…

    Он не договорил, забыв, с чего начал фразу.

    – Что за привкус у бульона, я спрашиваю?

    – Привкус? – Валет сделал усилие, чтобы собраться с мыслями. – Ах да, сир. Это повар добавил тимьяна. Для аромата.

    – Уйдите к чёрту, Констан! Вы заражаете меня вашей сонливостью.

    Великий человек допил бульон.

    На холм поминутно взлетали конные ординарцы, докладывая о том, как идёт подготовка к атаке. Подготовка шла превосходно.

    Ровно в шесть, согласно приказу, корпус итальянского вице-короля ударил по деревне Бородино и, смяв русских гвардейских егерей, захватил этот центральный пункт позиции. Маршалу Даву, который атаковал земляные укрепления, обороняемые опытным генералом Багратионом, повезло меньше. Флеши ответили плотным огнём, прорваться через который оказалось невозможно.

    От Даву прислали сказать, что штурм в лоб обойдётся слишком дорого и разумнее предпринять манёвр в обход русских силами корпуса Понятовского.

    Наполеон сидел на походном стуле, погружённый в глубокую задумчивость. Адъютанту пришлось повторить вопрос дважды.

    – Что? – Великий Человек поднял тяжёлый взгляд. – Им мало? Так дайте им ещё.

    Атака повторилась и была отбита с ещё большими потерями. Тем временем русские, оправившись, взяли деревню Бородино обратно, отбросили вице-короля за речку и сожгли мост.

    В ставку прибыл сам Даву, контуженный во время неудачного штурма, и стал убеждать императора отказаться от фронтального наступления на флеши.

    – Дайте им ещё, – хмуро сказал полководец, потирая лоб.

    – Сир, по крайней мере, прикажите совместить штурм с демонстрацией на фланге у Багратиона! Это заставит его отвести часть сил!

    И вновь было повторено:

    – Дайте им ещё.

    Третья попытка закончилась ничем. За нею последовали четвёртая и пятая. Всё поле перед проклятыми Багратионовыми флешами было завалено трупами. Из строя выбыли почти все дивизионные и бригадные генералы. Но император твердил одно и то же: «Дайте им ещё!».

    Радостное возбуждение, первоначально царившее на холме, давно уже сменилось тревогой и растерянностью. Никогда ещё свита не видела, чтобы их кумир в разгар битвы был так угрюм и неподвижен.

    Сражение затягивалось. Лучшие полки, прошедшие всю Европу, истекали кровью в бессмысленных штыковых ударах. Опасней всего было то, что русские с каждым часом укреплялись духом, видя, какой урон их залпы и контратаки наносят грозному врагу.

    К полудню, то есть на шестой час боя французам, несмотря на чудеса доблести и самоотвержения, не удалось добиться успеха ни в одном из пунктов.

    Когда император повелел готовиться к наступлению на флеши в восьмой раз, соответствующие распоряжения были отданы, свежие силы подтянуты, но в штабе приказ был встречен гробовым молчанием.

    Счастливая случайность – смертельное ранение генерала Багратиона – вызвала замешательство в рядах противника и позволила обессилевшим гренадерам наконец взять заколдованные укрепления.

    На холме наступило ликование. Не из-за того, что ценой тысяч жизней удалось захватить несчастную земляную насыпь, а из-за воскресшей веры в гений великого человека. Они все сомневались, а он настоял на своём и оказался прав!

    После падения русского левого фланга, согласно диспозиции, составленной самим Наполеоном, успех должна была развить Молодая гвардия. Косой удар этих отборных дивизий обеспечил бы «скатывание ковра» русской обороны слева направо. Скверно начавшаяся баталия была почти выиграна за счёт одного только упорства солдат армии, которую не зря прозвали Великой.

    Гвардейцы уже тронулись, на ходу перестраиваясь в штурмовые колонны, но их командиру вздумалось покрасоваться перед императором. Лихо поднявшись на холм, он картинно соскочил с седла перед Наполеоном и спросил, угодно ль его величеству, чтобы Молодая гвардия довершила разгром неприятеля?

    – Не нужно, – вяло ответил Бонапарт. – Ничего не нужно…

    – Я должен остановить полки?! – пролепетал сражённый генерал.

    Монарх устало повторил:

    – Ничего не нужно…

    Далее в Бородинском сражении произошёл двухчасовой перерыв, по поводу которого долго потом спорили историки, так и не сойдясь во мнениях. Невозможно объяснить, почему гениальный полководец в самый разгар битвы вдруг ослабил натиск и дал русским оправиться. Причины этого загадочного промедления называют самые разные: тыловой рейд казаков, якобы испугавший Наполеона; необходимость перегруппировки; усталость французов.

    На самом же деле случилось другое.


    VIII.

    Во всё время, пока французские полки с фаталистским упрямством морских валов вновь и вновь обрушивались на неприступные брустверы и, разлетевшись брызгами, откатывались назад, профессор Фондорин находился в нескольких сотнях шагов от Бонапартовой квартиры. Ближе подойти было невозможно. На поле, разбившись на роты, сидели правильными квадратами ветераны Старой гвардии. Бродящий без дела лекарь вызвал бы подозрение.

    В лазарет Самсон не вернулся. Ему хотелось понять, возымел ли действие препарат, влитый в императорский бульон.

    Однако узнать это не было никакой возможности. Чем больше проходило времени, тем горше делалось у Фондорина на сердце. Бойни, развернувшейся возле флешей, он видеть не мог. О смятении, охватившем свиту императора, не догадывался.

    С места, где мучился неизвестностью профессор, казалось, что французская армия управляется единой стальной волей. На поле брани один за другим с барабанным треском и развёрнутыми знамёнами шли новые и новые полки. Сумасшедшим галопом проносились гонцы – то на холм, то с холма.

    К полудню Самсон окончательно уверился, что его затея провалилась. То ли Бонапарт не захотел бульону, то ли треклятый Констан по оплошности перевернул тарелку, или же (с отчаяния профессор был уже готов поверить чему угодно) правы Наполеоновы обожатели: их идол – не живой человек, а неуязвимое божество.

    Вскоре после полудня по лагерю проскакал адъютант, размахивая кивером и крича: «Победа! Редуты пали» Победа!»

    Солдаты зашумели, стали кричать «Vive l’empereur!», а Фондорин проклял свою никчёмность и, кажется, впервые в жизни совершил поступок, в котором нисколько не участвовал разум.

    Порыв был, безусловно, бессмысленным, самоубийственным, однако даже самый рациональный человек не всегда способен преодолеть свои чувства.

    Шаря в кармане, Самсон побежал между гвардейцев к холму.

    Сначала ликующие и голосящие солдаты не обращали внимания на бегущего человека, который жадно пил на бегу из серебристой фляжки. Но один из офицеров, командовавших конноегерским оцеплением, заступил чудаку дорогу.

    – Куда вы? Предъявите пропуск! – потребовал он.

    От неразбавленного берсеркита взгляд профессора замутился, как если бы мир вокруг завесился прозрачной красной пеленой.

    Одной рукой Фондорин схватил офицера за горло (треснули хрящи), вторая, будто действуя по собственной воле, вырвала из ножен конноегеря остро наточенную саблю.

    – Держи его! Держи! – закричали со всех сторон.

    Обезумевший профессор с рычанием бежал вверх по склону, размахивая клинком. Иногда сталь наталкивалась на какие-то препятствия, но они были мягки и податливы. От соприкосновения с клинком они взрывались красными брызгами.


    В ту самую минуту, когда разум покинул отчаявшегося Самсона Даниловича, на вершине холма произошло движение.

    Император, только что остановивший наступление Молодой гвардии, вдруг со стоном сжал виски и проговорил очень тихо – услышали лишь стоявшие непосредственно за его спиной:

    – Что со мной? Что со мной? Где Анкр? Анкр!

    «Барона Анкра к его величеству! Государь зовёт своего аптекаря! Государю нездоровится!» – пронёсся средь приближённых взволнованный гомон.

    Лейб-фармацевт появился сразу же. Поблёскивая своими зелёными очками, он быстро прошёл через толпу.

    – Господа, господа, позвольте, – проговаривал он ровным, глуховатым голосом.

    Вот он оказался у стульчика, на котором сидел сгорбленный завоеватель.

    – Прошу отодвинуться, господа!

    Все отошли на почтительное расстояние.

    Кажется, император на что-то сетовал. Возможно, даже бранился на медика. Тот нахмурясь слушал, но при этом не бездействовал. Пощупал пульс своего августейшего подопечного, приподнял ему веко.

    – Приготовить кровать! – крикнул барон, помогая императору подняться. – Его величество нездоров, я им займусь. Прошу полной тишины!

    Просить тишины, да ещё полной, когда с поля доносился грохот семисот пушек, было довольно странно, но разговоры и перешёптывания в свите немедленно прекратились.

    Анкр отвёл государя в шатёр и задёрнул за собой полотняную дверцу. Никто из генералов и офицеров больше не смотрел в сторону сражения. Все глядели на покачивающийся полог, боясь пошевелиться.


    Прошло минут пять, и тишина, воцарившаяся на холме, вдруг нарушилась. В цепи охранения раздались громкие крики и лязг железа. Это было событие чрезвычайное, совершенно необъяснимое. Свитские возмущённо заоборачивались и увидели, что к шатру бежит пучеглазый майор, командир эскадрона личных телохранителей императора. Его не пропускали; он горячился и доказывал, что обязан немедленно доложить его величеству о происшествии. На майора шикали, прижимали пальцы к губам: тише, тише! Но вояка не унимался.

    Тогда из шатра выглянул лейб-фармацевт. Он был без сюртука, рукава рубашки закатаны.

    – Я ведь просил полного покоя! – недовольно сказал Анкр. – В чём дело?

    Начальник охраны кинулся к нему.

    – Сударь, скажите государю! По инструкции я обязан докладывать о подобных вещах лично его величеству! Без малейшей задержки! Под угрозой военного суда! А меня не пропускают! Это неслыханно! Мои люди только что предотвратили покушение на особу императора! Какой-то безумец в лекарском мундире бросился с саблей на конноегерей и лейб-жандармов. Это настоящий дьявол! Он прорвался почти к самым палаткам! Уложил шесть человек! Слава богу, один из моих ребят оглушил его прикладом!

    – Император нездоров, – перебил майора врач. – Ему сейчас не до пустяков. Покушение не удалось, и превосходно. Доклад может подождать.

    Барон было отвернулся, но быстро оборотился к офицеру вновь.

    – В лекарском мундире, сказали вы?

    – Так точно!

    – Где задержанный? Я должен его видеть.


    На траве лежал молодой человек вполне мирной наружности, очень бледный, с закрытыми глазами. Голова его была окровавлена. Злодея, осмелившегося напасть на ставку императора, уже обшарили. Из всех предметов, обнаруженных в карманах неизвестного, Анкра больше всего заинтересовали две фляжки, одна золотого цвета, другая серебряного. Фармацевт открыл их, понюхал, намочил палец и осторожно лизнул.

    Седые брови над зелёными очками сдвинулись.

    – Ах, вот оно что, – пробормотал барон. – Поразительно…

    – Это вражеский лазутчик, – сказал офицер, руководивший обыском. – Смотрите, мы нашли у него на груди письмо на русском языке.

    – Дайте.

    Анкр развернул листок и прочёл его, приспустив очки на кончик носа. Взгляд у лейб-аптекаря был быстрый и острый, нисколько не глаукомный.

    – Глупости. Это не русские буквы, а греческие. Медицинский рецепт. У бедняги случился припадок delirium tremens. Видите, в углах рта выступила пена? Он не понимал, что творит. Пускай его отнесут в мою палатку. Я займусь им после.

    Майор не поверил своим ушам.

    – Вы шутите, сударь? Припадок или нет, но этот субъект накинулся с оружием на охрану его величества! Я лишился шестерых человек! Его нужно поместить под крепкий караул, а когда очухается, допросить!

    Спорить аптекарь не стал. Спросил:

    – Вы знаете, с кем говорите?

    – Конечно. Вы – барон Анкр, фармацевт его величества.

    – Ну, так вы знаете недостаточно. Прочтите.

    Старик вынул какую-то бумагу и сунул майору под нос. Прочтя несколько строк, написанных летящим почерком, и увидев подпись, офицер вытянулся и отсалютовал.

    – Где моя палатка, вам известно. Пускай этого человека передадут моим слугам.

    Серебряную флягу барон спрятал в карман, золотую же не выпускал из рук.

    – Дорогу, дорогу! – повелительно прикрикнул он на свиту, идя назад в шатёр. – С императором всё в порядке. Скоро он вернётся на командный пункт!

    В третьем часу пополудни Наполеон вышел к генералам бледный и покрытый испариной, но зато сам, без посторонней помощи. Кулаки за спиной императора были судорожно сжаты. Военачальники бросились к нему.

    – Вы отдохнули, сир? Какие будут распоряжения?

    Не отвечая, полководец протянул руку за подзорной трубой. Оглядел затянутое дымом поле и злобно воскликнул:

    – Как, центр ещё не взят!? Почему артиллерия еле стреляет? Мя теряем время!


    Сражение возобновилось с новым жаром и не утихало до самого вечера.


    IX.

    И предстал Самсон перед Сфинксом, что даёт ответ на главный вопрос, занимающий всякого смертного человека: может он жить дальше или же настало ему время умереть.

    Умирать не хотелось. Из-за тайн бытия, остающихся необъяснёнными. Из-за Киры Ивановны. Из-за того, что Самсон был ещё так молод. Вообще – из-за всего на свете! Не существовало ни одной причины, которая побуждала бы Фондорина окончить свои земные дни.

    Проще всего было бы спросить грозного Сфинкса напрямую, кончена жизнь иль нет. Но чувство достоинства не позволяло унижаться пред истуканом. Да и страшновато было спрашивать, если уж честно. Вдруг идол покачает своею каменной башкой, и тогда не останется никакой надежды.

    Тут важно знать, что Сфинкс был не ассирийский, с бородой, и не греческий, с головою женщины, а египетский, то есть с ликом скуластым и совершенно непроницаемым.

    Сколько Самсон ни пробовал прочесть свою судьбу по этим мертвенным чертам, ничего не выходило. Двигаться было очень трудно, тело отяжелело и почти не повиновалось, но Фондорин всё-таки пытался заглянуть в глаза чудищу.

    Увы, это было невозможно. Сфинкс парил на недосягаемой высоте. Взор его узких, прищуренных глаз был неуловим; впалые глазницы озарялись то сиянием дня, то мерцанием луны, то загадочным багровым пламенем.

    Самсон чувствовал, что плывёт куда-то, покачиваясь на волнах. Ощущение это было бы не бесприятным, если б не нависающий сверху Сфинкс, загораживающий собою половину неба. Спастись от этого неотступного видения профессор мог, закрыв глаза и опустившись в черноту сна, но стоило ему пробудиться, и египетское страшилище оказывалось тут как тут.

    Наконец эта мука Фондорину надоела. В очередной раз проснувшись и увидев над собою Сфинкса, Самсон прошептал (а самому ему показалось – крикнул):

    – Иль сгинь иль отвечай! Я тебя не боюсь!

    Красноватый огонёк вспыхнул ярче, по лицу Сфинкса колыхнулись тени, но само лицо осталось неподвижным, а взгляд так и не обратился на лежащего.

    Зато с другой стороны раздался вполне обычный, человеческий голос, который сказал:

    – Tiens! Il s’est éveillé.[18]

    Профессор задрал голову. Зрение его понемногу начинало проясняться.

    Он не плыл по волнам. Он лежал на дне отменно покойной коляски, с хорошим рессорным ходом. На облучке сидел возница в шинели и вязаной шапке – он-то и сказал «Tiens!». Судя по цвету неба, время было вечернее, вскоре после заката. Погода сырая и холодная.

    Лоб у Фондорина был обвязан тряпкой – в этом он убедился, ощупав себя рукой. Сфинкс же, несомненно, был порождением беспамятства.

    Но когда Самсон опустился на мягкое ложе и поглядел назад, то вновь увидел скуластое лицо, зловеще обагряемое снизу.

    Сознание окончательно вернулось к профессору, и он понял: это не сфинкс, а очень смуглый человек со странно застывшим лицом сидит и курит медную трубку, из которой при каждом вдохе вылетают красные искорки.

    Тот, кого Самсон в бреду принимал за истукана, очевидно, находился на одном и том же месте безотлучно днём и ночью. Вот почему казалось, что лик освещаем то луной, то солнцем.

    – Qui êtes vous?[19] – спросил Фондорин – всё же не без боязни.

    Ответа не было.

    – Этот не услышит, – сказал кучер и сам засмеялся – видно, соскучился молчать. – Вы его толкните ногой, я уж сам с ним объяснюсь.

    Фондорин с опаской дотронулся носком сапога до щиколотки сидящего.

    Египтянин (так профессор теперь переименовал Сфинкса) шевельнулся и наконец удостоил воззреть на простёртого Самсона сверху вниз.

    – Видишь ты, он очнулся! – очень громко и, помогая себе жестами, заговорил возница. – Надо сказать господину барону! Понял ты, арапская морда?

    Не издав ни звука, Египтянин очень ловко, прямо на ходу, спрыгнул с сиденья наземь и исчез. Приподнявшись на локте, Фондорин его уже не увидел. Зато теперь он мог оглядеть дорогу.

    Она была полна людей, лошадей, повозок. Вся эта масса двигалась в одном направлении. Слева от дороги чернел лес, справа серело поле.

    «Это обоз. Французский обоз. Я в плену», сказал себе профессор, обессилено откидываясь на подстилку. Последнее, что он мог вспомнить из своего дообморочного состояния – как бежал к холму, глотая из фляги напиток варяжских головорезов. Но отчего тупо ноет голова и плохо слушаются члены, Самсону было непонятно. Симптомы похмелья после принятия большой дозы неразбавленного мухоморного экстракта выглядели бы совсем иначе: тремор, потливость, сухость во рту. Профессора же, наоборот, знобило без дрожи и поминутно приходилось сглатывать обильную слюну. Очень странно.

    Кажется, сильно упало давление в кровеносных сосудах. Явственно понижен биологический тонус. Мышцы неестественно задеревенели. Все нервные рефлексы притуплены…

    Самодиагноз не был доведён до конца, потому что к коляске подъехал верховой в высокой двухуголке и чёрном плаще. Откуда-то вынырнул молчаливый Египтянин, взял коня под уздцы и помог всаднику спешиться. Кучер придержал лошадей.

    – Вы очнулись, – сказал незнакомец, поднимаясь в экипаж и усаживаясь на сиденье. – Вы ведь понимаете по-французски? Если угодно, я могу изъясняться и по-русски, но, сколько мне известно, среди людей вашего круга французская речь распространена более, чем родная.

    Последний отблеск ушедшего дня пал на сухое, с резкими чертами лицо, и Фондорин не без удивления понял, что прежде уже видел этого человека и, следовательно, тот не может почитаться незнакомцем. Возможно, Самсон и не узнал бы его, если б не очки с зелёными стёклами. Личный аптекарь Наполеона. Барон, кажется, Анкр – вот кто это такой.

    Отвечать Самсон не торопился. Судя по словам француза, тот знал, что Фондорин, во-первых, русский, а во-вторых, принадлежит к определённому «кругу». Откуда? «Вероятно, находясь в беспамятстве, я бредил», предположил профессор.

    – Будучи без сознания, вы говорили по-русски и по-французски, часто повторяя: «Ваша светлость, я сделал всё, что мог», – подтвердил его догадку француз, произнеся последнюю фразу по-русски – с лёгким акцентом, но без ошибок. – Сколько мне известно, подобным титулом в России именуют только светлейших князей, каковых очень немного. Одним из них является князь Кутузов, подпись которого стоит вот на этом документе… – Он протянул Самсону письмо фельдмаршала. – Берите и впредь прячьте получше. Из-за этой бумажки вас могли расстрелять безо всякого разбирательства… Вам не в чем оправдываться перед мсье Кутузовым. Вы действительно сделали всё, что могли. Примите моё искреннее восхищение, коллега.

    Барон поклонился, причём, кажется, без малейшей иронии. Всё это было в высшей степени непонятно и тревожно.

    – Что со мной? Почему я едва шевелюсь?

    – У вас было сотрясение мозга. Я дал вам лекарство, чтобы избежать нежелательных последствий, однако для быстрого исцеления требуется полный покой. Чтоб вы не метались и не ворочались, я добавил в вашу кровь смесь снотворного и успокоительного. Вас не слишком трясло? Я распорядился отвести вам самую удобную из моих колясок и подложить на дно пуховую перину.

    – Кто этот сфинкс, что сторожил меня? – спросил тогда Самсон, подумав, что находится с собеседником в слишком неравных условиях. Тот знает очень многое, Фондорин же не знает почти ничего. Нужно было хоть до некоторой степени выправить эту несправедливость.

    Фармацевт оглянулся на Египтянина, который сел на коня и ехал рядом с экипажем.

    – Сфинкс? Действительно, похож. Неудивительно. В жилах Атона течёт кровь древних египтян. Он мой помощник, по происхождению копт. Глух и нем с рождения.

    Деланно небрежным тоном, словно о маловажном пустяке, профессор спросил о том, что более всего его занимало:

    – А что битва? Кто взял верх? Куда движется ваше войско – наступает или отступает?

    Однако барону и самому не терпелось расспросить своего визави. На профессора посыпался целый дождь из вопросов:

    – Кто вы такой? Кто дал вам парализатор воли? Заметьте, меня не интересует, кто и как влил его в бульон. Я не собираюсь учинять следствие. Поверьте, вам ничто не грозит. Однако я должен знать, кто изготовил этот препарат? Неужто вы сами? Но вы так молоды!

    Не дождавшись ответа, Анкр зажёг лампу, прикреплённую к заднику коляски. Уже подступала настоящая темнота. Огонёк, усиленный зеркальными рефлекторами, ярко вспыхнул. Француз поднёс свет к самому лицу Самсона, наклонился и снял очки. Глаза у барона мерцали, будто ночные звёзды. Раз посмотрев в них, было невозможно отвести взор.

    – Да, сами. Вижу… Невероятный уровень мастерства! В ваши годы! Меня трудно чем-либо удивить, но это поразительно. Лишь получив флягу с остатками парализатора, я понял, чем можно нейтрализовать его действие.

    – Что битва? – упрямо повторил Самсон. Всё прочее сейчас не имело значения.

    – Можете торжествовать. Вы украли у императора победу.

    – Так ваша армия отступает?

    – Нет, мы приближаемся к Москве.

    – Как так?! Вы же сказали…

    Фармацевт всё всматривался в Фондорина своими горящими глазами. Неудивительно, что этот человек обычно ходил в очках – мало кто мог бы выносить такой взгляд.

    – Вы украли у императора победу, но я не дал свершиться поражению. Мы с вами квиты. А теперь извольте отвечать на мои вопросы. Кто вы такой? Какова формула препарата?

    – Уберите от моего лица ваш зеркальный фонарь. Я устал, глазам больно. И перестаньте меня месмеризовать. Я знаком с методой «животного магнетизирования» и знаю, как противостоять гипнотическому воздействию.

    Барон убрал лампу и отодвинулся.

    – Вы удивительный юноша. Что ж, отдыхайте. Мы поговорим с вами позже, мой интригующий гость.

    Он сделал рукою движение, будто развернул и быстро сложил невидимый веер. Сон утянул Фондорина в свою тёмную пещеру.


    X.

    Всё же не гость, а пленник.

    В этом Самсон убедился, когда проснулся утром и увидел Египтянина на том же самом месте. Из-за широкого пояса у Атона торчали рукояти кинжалов, к ноге было прислонено длинноствольное ружьё с узорным прикладом.

    При свете дня профессор смог как следует разглядеть глухонемого.

    Как известно, египетские копты являются одной из старейших народностей Земли, живущей на плодоносных берегах Нила в течение тысячелетий. Продолговатой формой черепа, разрезом глаз, необычайно длинной шеей Атон напоминал фараона или жреца с древнего папируса. Неподвижность смуглого лица заставляла вспомнить погребённую в саркофаге мумию. Одет он был по-восточному: в шальвары, белую рубаху и безрукавный камзол; макушку прикрывала красная войлочная шапочка, обшитая по краю золотой канителью.

    Сегодня Самсон чувствовал себя почти совсем здоровым. Тело затекло от долгого лежания и требовало движения, но молодой человек нарочно не шевелился, изображая слабость. Он и повздыхал, и постонал, жалким голосом попросил у возницы воды и с благодарностью принял помощь, когда тот приподнял ему голову.

    Копт не шелохнулся, его немигающие глаза смотрели не на профессора, а вдаль.

    – Помогите, приятель. Я хочу опереться на локоть, – попросил кучера Фондорин.

    Он огляделся. Местность была ему знакома: Старый Калужский тракт, по которому он не раз езживал в подмосковную усадьбу Гольмов. Вдали виднелась речка Вяземка с мостом, по нему двигалась артиллерия. За рекой горбилась плавными холмами широкая долина, потом начинался Сидоровский лес.

    Профессор сказал вслух:

    – Мне лучше. Пожалуй, сяду.

    – Вы можете устроиться рядом с арапом, – любезно предложил возница.

    Но это не совпадало с намерениями Фондорина.

    – Боюсь подниматься. Закружится голова…

    Он распахнул дверцы экипажа и сел на пол, свесив ноги.

    Конвоир не повернул головы. Превосходно! Очень возможно, что африканец дремал с открытыми глазами.

    Дело представлялось Самсону нетрудным и нисколько не опасным. Когда к тракту с двух сторон вплотную подступит чаща, нужно спрыгнуть на дорогу и нырнуть в кусты. Если повезёт, глухонемой страж этого вообще не заметит. Пускай и заметил бы. Пока слезет, Фондорина след простынет. Русский лес надёжно укроет соотечественника.


    Но по ту сторону моста случилось происшествие, понудившее профессора отказаться от простого, легкоисполнимого плана.

    На одном из холмов, находившемся шагах в трёхстах от дороги, показался всадник. Судя по шапке с султаном, то был русский казачий офицер. На виду у французов он с прекрасной невозмутимостью закинул ногу на ногу и, положив на колено планшет, принялся делать пометки. Кавалеристов в колонне на ту пору не случилось, прогнать лазутчика было некому. Обозники и артиллеристы открыли пальбу из карабинов, но с такого расстояния попасть не могли.

    Фондорин засмеялся, гордясь бравадой соотечественника.

    Услышать стрельбу копт не мог, но, должно быть, заметил начавшуюся вокруг суету. Соизволил повернуть свою древнеегипетскую голову, некоторое время понаблюдал за происходящим. Потом без единого звука поднял своё экзотическое ружьё, взвёл курок, приложился к прикладу не больше, чем на секунду, и выстрелил. Казачий офицер, перевернувшись, пал из седла на землю.

    Вокруг закричали, захлопали, но Атону это было всё равно. Он перезарядил оружие, принял прежнюю позу и прикрыл свои коричневые веки.

    Бегать от такого стрелка профессор передумал. Во всяком случае, средь бела дня. Совершить побег под покровом ночи гораздо безопаснее.


    На привале перед Самсоном вновь предстал лейб-фармацевт.

    – Вставайте, сударь. Вы достаточно окрепли. Маленький моцион будет вам на пользу.

    – Куда вы меня ведёте? – насторожился профессор.

    – Всего лишь обедать.

    Они отошли от дороги на лужайку, где была разостлана скатерть. Атон, который вроде бы остался сидеть в коляске, каким-то чудом уже оказался здесь и даже успел нарезать сыр, ветчину и хлеб.

    – Предлагаю честную сделку, – сказал барон, когда Фондорин поел и выпил вина, по привычке разбавив его водой. Сам фармацевт ничего не ел и лишь катал в ладонях хлебный шарик. – Я отвечу на любой ваш вопрос, а вы взамен расскажете о себе.

    Профессор немного подумал, но подвоха в этом предложении не нашёл.

    – Хорошо. Как вы нейтрализовали действие средства, которое вы называете «парализатором»?

    – Вы имеете в виду смесь сулемы, чернобыльника и белены с добавлением настоя красных дождевых червей? – Анкр слегка улыбнулся, видя выражение лица собеседника. – Не удивляйтесь, я произвёл анализ капель, оставшихся на дне фляжки. Устраивайтесь поудобней, сударь. Вежливость требует от меня обстоятельного ответа… – Он тронул слугу за плечо, тот понял без слов и налил хозяину вина. – Я состою при императоре с тех пор, когда он был ещё просто генералом Бонапартом. Мы встретились в Египте. Я занимался там некоторыми изысканиями, когда в Александрии высадился экспедиционный корпус. После того как я вылечил генерала от лихорадки, он сделал меня своим личным фармацевтом. Иногда я действительно приготовляю ему лекарства, но главная моя обязанность заключается вовсе не в том, чтобы следить за здоровьем великого человека. На то в Париже есть лейб-медик Корвизар, а в походе лейб-хирург Юван. Видите ли, сударь… – Барон огляделся. На траве вокруг сидело ещё несколько компаний, и он понизил голос. – … Я готовлю некое снадобье, которому император придаёт особенное значение. От природы Наполеон обладает выдающимися качествами полководца и правителя, но мой эликсир многократно усиливает эти таланты. Особенно если принять это средство перед битвой или важным решением. Разумеется, перед сражением 7 сентября я тоже подал императору порцию эликсира. Если бы не это, ваша смесь подействовала бы ещё сильней, и управление боем было бы совершенно парализовано. Вы очень верно рассчитали свой удар. Примите мои комплименты. Только заполучив вашу золотую флягу, я догадался, чем вызван загадочный ступор государя. И это позволило мне приготовить противоядие. Вторая ваша фляга, серебряная, меня заинтересовала меньше. Это ведь экстракт из спор норманнского Amanita muscaria? Ужасная дрянь! Ею вы могли испортить себе желудок. Не говоря о прочих неприятностях.

    Фондорин затруднился бы сказать, что потрясло его больше: точность произведённого Анкром анализа, поразительное известие о снадобье, питающем гений Наполеона, либо же простота, с которой фармацевт выдал чужому человеку эту сокровенную тайну.

    – Что случится, ежели он перестанет пить ваш эликсир? – воскликнул Самсон, пропустив мимо ушей многозначительное поминание «неприятностей».

    Под зелёными стёклами блеснули искорки.

    – Это уже второй вопрос, но я, так и быть, на него отвечу, рассчитывая на подобную же любезность с вашей стороны… Генерал Бонапарт вначале был мне благодарен, ибо снадобье принесло ему несколько блестящих побед. Однако затем эта зависимость начала его угнетать. Дважды пробовал он отказаться от моих услуг. Первый раз ещё в бытность консулом, перед сражением при Маренго. Битву Наполеон, в конце концов, выиграл, но исход её висел на волоске. Армию спас лишь нежданный приход подкреплений, французские потери были ужасны. Это надолго отбило у Великого Человека охоту к самостоятельности.

    Самсону показалось, что слова «le Grand Homme», давно ставшие нарицательным прозванием Бонапарта, фармацевт произнёс иронически. Однако поручиться в том было нельзя – узкий, почти безгубый рот барона всё время кривился в лёгкой усмешке.

    – … Однако всеобщая лесть и громкие победы пьянят крепче любого вина. Настал день, когда мой подопечный, без пяти минут повелитель Европы, вновь объявил, что не нуждается в моих каплях. Случилось это в мае восемьсот девятого года, перед решительной баталией с эрцгерцогом Карлом, которого он уже бивал прежде. Но не чувствуя того особенного одухотворения, к которому его приучил мой эликсир, Наполеон растерялся. Эсслинг – единственная битва, проигранная императором. Она разрушила легенду о его непобедимости. К тому же он потерял тогда своего единственного друга герцога Монтебелло. У смертного ложа маршала его величество поклялся, что впредь не даст ни одного большого сражения, не примет ни одного важного решения без моего лекарства. Вот ответ на ваш вопрос. И знайте: вы – единственный человек на свете кроме меня и Наполеона, кто посвящён в этот секрет.

    На устах у Самсона уж был новый вопрос: «Чем вызвано такое доверие?», однако резонно было предположить, что Анкр со временем сам разъяснит эту загадку.

    Мысль профессора приняла иное направление.

    Стало быть, Бонапарт зависим от некоего сильнодействующего препарата? Принял эликсир – гений, не принял – обыкновенный человек? Иными словами, властитель Европы мало чем отличается от заядлого опиомана, который не может обходиться без дурманящего зелья?

    Эта весть имела огромное значение. О ней нужно было как можно быстрее известить князя Кутузова!

    Бежать, скорее бежать к своим. Нынче же ночью, без отлагательства!

    Фармацевт прервал ход его мыслей.

    – Я жду. Рассказывайте про себя, мой юный друг. Меня интересует всё. Происхождение, детство, юность, круг интересов, вкусы. Одним словом, любые сведения, которые вы сочтёте возможным мне сообщить.

    На лбу у барона проступила глубокая морщина, он весь подобрался, словно приготовился услышать нечто очень важное.

    Рассказ о детстве, юности и прочей чепухе казался малой платой за головокружительное известие о природе Наполеонова величия. В биографии профессора имелись кое-какие закоулки, о которых постороннему знать было ни к чему, и Самсон их не коснулся. В прочем же постарался быть сколь можно откровенным. Вначале он говорил скупо, без лишних подробностей, но Анкр с неподдельной заинтересованностью выспрашивал всё новые и новые детали: о детских болезнях, о родителях, о странствиях, о жене и тесте, о сфере научных интересов «юного друга» – и Фондорин отвечал, не видя в том ничего дурного. Он всё ждал, что француз как-нибудь неприметно вывернет на письмо Кутузова и начнёт допытываться о связях пленника с русским штабом. Этого, однако, не произошло.

    Но вот беседа коснулась науки, и прочие предметы были оставлены. Никогда прежде Самсону не доводилось разговаривать на медицинские темы со столь образованным и оригинально мыслящим собеседником.

    В бароне он нашёл полного единомышленника по вопросу о будущем хирургии. Обычно врачи ожесточённо спорили и даже смеялись, когда Фондорин садился на своего конька и начинал доказывать, что хирургия – не более чем свидетельство неразвитости медицинской науки. К помощи скальпеля приходится прибегать, когда бессильны фармакология и терапия. Единственная сфера, где хирургия действительно необходима, – это война и прочие травмоопасные занятия. Но по мере совершенствования общества воинственность народов будет умиряться, и тогда главнейшей из лекарских специальностей станут диагностика и фармацевтика.

    – С одной поправкой, – заметил Анкр. – Хирургия будет нужна для замены изношенных органов тела на более молодые.

    – Ну, это дело очень далёкого будущего.

    – Насколько оно будет далёким, зависит от людей вроде нас с вами, – спокойно молвил барон. Ремарка пришлась Фондорину по нраву.

    Одним словом, разговор вышел содержательный, славный. Жаль было прерываться, когда настало время продолжить путь.


    XI.

    Поздно вечером коренник начал прихрамывать. Пока кучер возился, осматривая копыта, пока менял лошадей местами, обоз ушёл далеко вперёд. Коляска осталась на дороге одна.

    Самсону это было кстати. Он выжидал удобного момента, чтобы совершить задуманное. Атон сидел на обычном месте, потягивая трубку, и на пленника не глядел. Возница тянул упряжку за поводья – пристяжная, вдруг оказавшаяся на месте коренника, нервничала и не хотела идти быстро.

    Всего-то и нужно было – дождаться, когда копт нагнётся, чтобы раскурить погасшую трубку. От близости огня его глаза на время утратят зоркость, шума он не услышит. А когда поднимет голову, Фондорина простынет след.

    Из-за того что лошадь капризничала, ехали очень медленно. Дорога повернула в лес, и профессор изготовился. Табак в трубке у Атона уже не тлел. Решительная минута приближалась.

    Вдруг копт быстро повернул голову и стал вглядываться во тьму. Там не было заметно никакого движенья, не доносилось ни звука, но рука стража отложила трубку и легла на пояс.

    Через короткое время Самсон услышал хруст ветки. Потом раздались мягкие шаги, какие обычно производят лапти, ступая по мху, и с обочины на дорогу вышли несколько человек. В руках у них были топоры и вилы, один держал большую суковатую дубину.

    – Стой! Куды? Что за люди?

    Наши, крестьяне! Фондорин обрадовался – сама судьба ему благоволила.

    – Ce sont des moujiks! Les partisans russes! – закричал кучер. – Oh mon Dieu! Ils vont nous tuer![20]

    Предположение немедленно подтвердилось.

    – Хранцузы! Бей их, робята!

    Двое бородачей – один с топором, другой с дубиной – выбежали вперёд. Возница присел и закрыл голову руками. Самсон приподнялся, чтобы крикнуть «Я свой, русский!» – да не успел. Оставшийся на месте Атон слегка приподнялся, сделал правой рукой от пояса быстрый жест в сторону (таким обычно сопровождают возглас «брысь!»), произвёл такое же движение левой рукой. Что-то со свистом мелькнуло в воздухе раз, ещё раз, и оба крестьянина рухнули в придорожную канаву.

    Оттуда не слышалось ни криков, ни стонов, лишь сипенье и бульканье. Негромкий этот звук был ужасен.

    – А-а! Братцы! Смертью бьют! – заголосили оставшиеся мужики. Повернулись и с треском, с шумом кинулись наутёк.

    На дороге снова стало тихо. Напуганные лошади стояли не двигаясь, кучер шёпотом молился, Самсон пытался зажечь фонарь, но никак не мог высечь кремнем искру, у него тряслись руки.

    Место, где только что сидел Атон, опустело. Профессор и не заметил, как Египтянин покинул коляску.

    Куда мог подеваться этот дьявол? Растаял в ночи, как и подобает чертям?

    Наконец лампа загорелась, и Самсон увидел своего охранника. Тот сидел на корточках над канавой и ощупывал трупы. Оба мужика лежали недвижные, из середины горла у каждого торчало по кинжалу. Атон выдернул из раны клинок, потом второй. Неспешно вытер сталь об одежду мертвецов, спрятал кинжалы обратно за пояс и выпрямился.

    – Vas! Vas![21] – прикрикнул он на возницу странным гортанным голосом.

    Вот тебе и немой – разговаривает!

    И не глухой – услышал, что в чаще кто-то прячется, да пораньше, чем Самсон.

    Зачем же Анкр обманывал? Если он солгал про слугу, то, скорее всего, остальное – тоже ложь?

    Профессор перестал что-либо понимать.


    Пристяжная больше не дурила. Видно, ей хотелось поскорей выбраться из зловещего леса. Экипаж покатился быстро и вскоре выехал на поле, где расположились на ночлег повозки обоза.


    XII.

    Барон поджидал их у разожжённого костра.

    – Вы отстали? Я начал тревожиться, – сказал он, внимательно оглядывая Фондорина.

    Тот не без язвительности ответил:

    – С таким охранителем можно не страшиться опасностей. Стреляет без промаху, мечет ножи и для глухого очень недурно слышит.

    – Да-да, – кивнул Анкр, кажется, не расслышав сарказма или не придав ему значения. – Я беру в помощники только самых лучших. Однако мне не терпится продолжить наш учёный разговор. Я очень давно не получал такого удовольствия. На чём мы остановились, когда прозвучал сигнал трубы?

    – Я спросил, как воздействует ваш эликсир на мозг. И вы произнесли слово, которого я не расслышал. Переспросил, но вы не успели ответить…

    Фондорин говорил ещё с некоторой обидой и посматривал на фармацевта с недоверием, но, правду сказать, молодому человеку тоже очень хотелось продолжить захватывающую беседу.

    – Слово? Вероятно «гипермнезия»?

    – Да. Что это такое?

    – Особенное состояние, при котором невероятно обостряются возможности памяти, рассудка и наития. У художников оно называется вдохновением, у исследователей озарением. Известно, что есть особый разряд людей, с кем это чудесное превращение случается более или менее часто. Такого человека называют гением, если гипермнезия выливается в некие ценные для общества действия, будь то создание картины или симфонии, открытие закона природы, религиозное прозрение либо выигранное наперекор обстоятельствам сражение. Как бы вы определили гениальность последнего типа (назовём её «стратегической гениальностью») в научных терминах?

    Немного подумав, Самсон предложил:

    – Сверхвозможность мозга видеть всю палитру осуществимых решений и выбирать наилучшее из них за предельно короткий отрезок времени?

    – Браво, отличная формулировка! Точно так же, как есть люди, от рождения имеющие склонность к занятиям музыкой или живописью, являются на свет и таланты, в ком зреют ростки «стратегической гениальности». Я говорю «зреют», ибо гениальность – это проявление прирождённого таланта в момент гипермнезии. Одного таланта недостаточно, нужно ещё, чтобы мозг оказался в некоем особенном режиме, позволяющем полностью раскрыть все потаённые возможности.

    – И ваш эликсир переводит мозг в нужный режим?

    – Именно так. Но средство это воздействует не на всякого человека. И даже не на всякого, кто от природы имеет «стратегический талант». Вернее сказать, эффект снадобья проявляется сильнее всего у талантливых людей определённого психического склада.

    – У кого же?

    – У эпилептоидов, – ответил Анкр, оглянувшись вокруг. – Эпилептический припадок, точнее, начальная его фаза на короткое время переводит мозг в то самое озарённое состояние, которое тождественно гипермнезии. Но у людей больных потом начинаются судороги и помрачение рассудка. Эликсир же, действуя на мозг эпилептоида, самой натурой подготовленный к гипермнезическому состоянию, словно бы подбрасывает сознание на более высокую ступень, где разум не замутняется, но обретает сверхчеловеческую ясность. Таящаяся в недрах мозга эпилептоидность подобна натянутой струне, которая всё время вибрирует, но в обычных обстоятельствах издаваемый ею звук не слышен. Когда же она звенит во всю силу, эта мощная волна подхватывает окружающих и влечёт их за собой. Эпилептоидами были многие, если не все, великие вожди человечества: Александр Македонский, Цезарь, пророк Магомет, Ришелье, ваш Пётр Великий.

    – Я, напротив, читал, что кардинал Ришелье был самим воплощением трезвости рассудка, – возразил Фондорин.

    Барон рассмеялся.

    – Верьте больше мемуаристам! Его высокопреосвященство впадал в припадки настоящего безумия. Просто слуги, умея заранее распознавать симптомы, вовремя запирали своего господина. Никто кроме них не видал, как он корчился в судорогах или бегал по кабинету с громким ржанием, воображая себя лошадью.

    «Откуда вы-то об этом знаете?» – хотел поинтересоваться профессор, однако воздержался от скептического замечания, потому что разговор повернул в ещё более интересную сторону.

    – Тем же недугом страдает и наш император. Психическое нездоровье свойственно всему роду Буонапарте. Отец Наполеона отличался чудовищной безнравственностью и умер от пьянства. Сёстры государя страдают истерическими конвульсиями. Сам он подвержен припадкам с судорогами и обмороками. Об этом знает вся Европа. Но никому не известно, что, не будь у Великого Человека этой болезни, он не стал бы великим.

    – Не так, не так, – медленно проговорил Самсон. – Наполеон не стал бы великим, если б не вы с вашим эликсиром. Это ведь снадобье превращает обычную эпилептоидность в гениальность…

    Тут лейб-фармацевт лишь скромно развёл руками, а профессор отвёл глаза – ему в голову пришла простая, логически безупречная мысль, тоже в своём роде озарение.

    Чтобы остановить вражеское нашествие и спасти Родину, целить нужно вовсе не в Бонапарта. Что он без эликсира? Всего лишь талантливый полководец, какие найдутся и у нас. Отними у Наполеона гипермнетическое снадобье или химика, который оное изготовляет, и злые чары, окутавшие Европу, рассеются!

    Нужно уничтожить Анкра – вот что подсказывала неумолимая логика. Сделать это гораздо проще, чем убить императора, а результат получится верней. Даже издохни Наполеон, кто помешает барону выбрать себе другого восприемника? Мало ли во французской армии блестящих военачальников! Тот же король неаполитанский Мюрат. Или Евгений Богарне, который мало того что хороший генерал, но ещё и, говорят, подвержен каким-то припадкам.

    Нет, бить нужно не по царю Кащею, а по ворону, что сидит на яйце, в котором спрятана кащеева тайна.

    Как же было Самсону с такими мыслями в голове не отвести взгляда?

    По сравнению с невообразимо рискованным, многоступенчатым предприятием, в которое пустился Фондорин, чтоб попасть из Москвы в ставку Бонапарта, дело казалось сущим пустяком. Чего бы проще? Ворон сидит рядом, не ожидает дурного. Схвати любой тяжёлый предмет, хоть бы вот камень, да стукни в висок.

    Но даже ради избавления Отечества невозможно взять и хладнокровно умертвить вежливого, просвещённого собеседника, который именно что не ожидает от тебя дурного. Возможно, кто-нибудь другой, с более патриотичной душой, и совершил бы это достохвальное деяние, но только не Самсон Данилович. Он всегда полагал, что на свете не существует ничего настолько ценного, чтобы ради сего сокровища было бы извинительно убить приличного человека (а барон Анкр производил именно такое впечатление).

    Не то чтоб профессор так уж держался заповеди «не убий». Учёному нельзя быть сентиментальным, а всякий естественник хорошо знает: природа построена на смерти и убийстве; все друг друга пожирают и только тем живы бывают. Прежде чем давать Моисею миролюбивое наставление, Господу следовало бы припомнить, каково Он Сам-то устроил Свой мир.

    Если б на Фондорина напали разбойники, он защищался бы до последнего и не считал бы грехом, доведись ему уложить наповал хоть десяток злодеев. Или вот взять засохшие пятна крови, которые Самсон обнаружил на рукавах своего лекарского мундира, когда очнулся. Эти следы означали, что находясь в мухоморном ослеплении, он, вероятно, умертвил или изувечил каких-то гвардейцев, среди которых могли оказаться вполне приличные люди. Но одно дело убийство для самозащиты или в крайнем возбуждении, и совсем другое – хорошенько всё рассчитав, стукнуть камнем в висок. Нет, это совершенно невозможно.

    Да и жалко было бы проломить такую светлую голову, подумал профессор, вновь посмотрев на барона. Ведь это выдающийся учёный, каких, наверное, больше нет на всём белом свете.

    Эврика!

    Удалить Анкра от Наполеона – вот что. Выкрасть. Это единственно правильное решение.

    То, что решение это, выражаясь мягко, трудноосуществимо, не смутило Фондорина. Всякий человек, обладающий научным складом ума, знает: ежели правильный ответ известен, то найти к нему путь – дело относительно несложное.

    И путь немедленно отыскался.

    Чтоб преодолеть сопротивление барона (а он, конечно же, не пожелает быть украденным), нужно обладать превосходной силой и ловкостью. Для этого достаточно принять новую порцию берсеркита. Но запас препарата иссяк. Чтобы изготовить новый, нужно попасть к себе в лабораторию. А это означает, что бежать от французов ещё рано. Они идут на Москву, и Фондорину надо туда же.

    – Что говорят в ставке? – спросил профессор. – Будет ли новый бой или Москву сдадут без боя?

    – Император желал бы довершить разгром неприятеля, но ваш Кутузов слишком хитёр. К Мюрату были от него парламентёры. Они просили день перемирия, чтобы очистить город. Завтра мы стоим на месте. Войска будут готовиться к торжественному въезду. А послезавтра его величество рассчитывает получить ключи от вашей древней столицы.


    XIII.

    В день передышки, когда Великая Армия наводила лоск перед триумфальным вступлением в павший город, Самсон размышлял над вроде бы несложной, а вместе с тем не такой простой задачей – как в Москве ускользнуть от Атона.

    Охранник следовал за молодым человеком повсюду безгласной тенью. Ночью Фондорин проснётся – копт сидит над ним и курит трубку. Днём пойдёт прогуляться – Атон держится в пяти шагах. Видимо, такой приказ африканец получил от своего хозяина. Докучного надзора, конечно же, не удастся избежать и в Москве. Скрыться от могучего джинна невозможно, сражаться с ним бесполезно. Один такой конвоир стоит целого взвода.

    Попробовал профессор завязать с Атоном разговор, но басурман упорно прикидывался глухим, хотя случай в лесу продемонстрировал, что он отлично всё слышит и даже говорит по-французски.

    Несколько раз Самсон видел копта жующим, однако, никогда спящим. Но с физиологической точки зрения невозможно, чтобы живой человек совсем не спал. Изредка встречаются уникумы, которые могут обходиться четырьмя или даже двумя часами сна в сутки, но бодрствовать беспрерывно не дано никому. А между тем железный Египтянин, похоже, вовсе не смыкал глаз. Удивительное явление!

    Фондорина заинтересовало, могут ли в принципе существовать сомноиммунные люди, органически не нуждающиеся в сонном отдохновении. Если могут, то их мозговая кора должна быть необычайно восприимчива ко всякого рода снотворным – как раз из-за своей девственной нетронутости.

    От этого предположения до решения задачи оставался всего один шаг.


    Что может быть невиннее собирания цветочков на лугу? Фондорин меланхолично прогуливался по траве, набирая скромный букетик. Копт невозмутимо топал вослед. Возможно, ему казалось странным, что пленник выбирает не самые красивые из растений, иные вовсе без соцветий. Хотя кто их знает, жителей Египта, каковы их представления о красивости?

    Вот беленькие колокольчики Physalis alkekengi из семейства пасленовых. Собою неказисты, но это ведь дело вкуса, не правда ли? В народе их зовут «сонной травой».

    К ним в тон отлично легли крохотные розовые гвоздички дрёмы-травы.

    Вернувшись на бивуак, профессор небрежно воткнул чахлый бело-розовый султанчик в борт коляски – будто для украшения. Пускай подсушится.

    Сам тоже разлёгся на солнышке, подложил руки под голову и стал думать о Кире Ивановне, печально напевая арию Орфея из оперы славного Глюка.

    J’ai perdu mon Euridice
    rien n’égale mon malheur
    sort cruel! quelle rigueur!
    rien n’égale mon malheur![22]

    Ах… Ах…


    XIV.

    Наутро войска, выстроенные для парадного входа в Москву, долго стояли без движения в батальонных, эскадронных и батарейных колоннах. Завоеватель смотрел с Поклонной горы на огромный город, сверкающий тысячью золотых колоколен, ждал депутации с ключами и всё не мог поверить, что торжественной сдачи не будет.

    Обоз императорской квартиры находился чуть не в самом хвосте многоцветной змеи, сверкавшей своею медной чешуёю от Драгомиловской заставы до самых Филей.

    Самсон Фондорин сидел в коляске рядом со своим стражем, искоса поглядывая на табачный кисет, лежавший между ними. Не так давно профессор незаметно подсыпал туда высушенную и измельчённую смесь сонной травы и дрёмной гвоздики.

    Вот Атон величаво вытряс из трубки сожжённый табак, насыпал нового, выпустил струйку дыма.

    Гипотеза о сугубой предрасположенности сомноиммунных субъектов к воздействию снотворного нашла самое блестящее подтверждение. Уже на второй затяжке Атон начал клевать носом. После пятой свесил голову на грудь и всхрапнул. Рука с курящейся трубкой опустилась. Дрёма-трава, смешанная с сонной травой, обеспечивала не двойной, а удесятерённый эффект.

    – Поспи, дружок, поспи. Тебе понравится, – прошептал Фондорин.

    Он пригнулся и очень тихо, чтоб не обернулся кучер, спустился на землю.

    Сначала Самсон ступал медленным шагом, будто вышел размять ноги. Никто не обращал на военного лекаря внимания. Он свернул в придорожные кусты. Сделал вид, что мочится. Оглянулся через плечо. На него по-прежнему не смотрели.

    Отбежать на десяток саженей, повернуть за угол дома.

    Всё! Свобода!

    Профессор быстро пошёл через ямскую слободу в сторону Москвы. Пересечь реку он намеревался вдали от французской переправы, у Пресни.

    Вокруг не было ни души, во дворах даже не лаяли собаки.


    Неудивительно, что вблизи от неприятельского войска все жители попрятались. Но и когда Самсон оказался в самом городе, даже в центральной его части, окрест по-прежнему было тихо и безлюдно. Словно некий злой чародей мановением рукава выдул из Москвы весь людской род, оставив одни пустые дома. Идя по длинной-предлинной Никитской улице, всегда такой оживлённой, профессор не встретил ни единого человека. Это среди белого-то дня! Несколько раз мелькали какие-то вороватые тени, но исчезали ещё до того, как Фондорин успевал их окликнуть. Верно, пугались синего мундира.

    Мысленно произнося слово «Москва», Самсон всегда видел пред собой нечто шумное, растрёпанное, бурлящее жизнью. И вдруг мёртвая недвижность, кладбищенское молчание, лишь ветер гонит над мостовой облачка пыли. Невообразимо!

    Невероятней всего было видеть тихим и опустевшим Университетский квартал, вечно наполненный гомоном студенческой братии. Повсюду виднелись следы сумбурных сборов и спешного отъезда: рассыпавшиеся бумаги, осколки разбитого стекла, обронённая профессорская треуголка.

    Тесть давно готовился к эвакуации, намереваясь увезти из обречённого города всех наличных преподавателей и казённокоштных студентов. С отцом, конечно же, уехала и Кира. Поэтому в дом, где были проведены счастливейшие месяцы жизни, Фондорин вошёл хоть и печально, но без сердечного трепета.

    Профессора сюда привела не сентиментальность, а насущная надобность. Он сразу прошёл в свою лабораторию, открыл шкаф, где хранились реактивы, – и вскрикнул. Банки и коробки с самыми ценными материалами исчезли!

    Ну, разумеется, сказал он себе. Их увезла с собою Кира. Не могла же она допустить, чтобы коллекция, собранная мужем по всему миру, пропала.

    Кира Ивановна поступила осмотрительно и мудро, но теперь весь план похищения бонапартова чародея нарушился. Профессор схватился за голову.

    Сзади послышался шорох. Повернувшись, Самсон увидел Ерошку-дворника. Тот хлопал красными глазами и покачивался – был крепко навеселе.

    – Эге, – сказал он. – Никак молодой барин.

    – Где все? Уехали?

    – Эге, уехали.

    – А ты что же?

    – Спал я.

    Ерошка спустил с плеч какой-то мешок, ногой задвинул его за створку двери, но неловко – мешок скособочился, из него со звоном высунулся серебряный канделябр.

    – Хожу вот… Прибираю… Чтоб супостату не досталось, – мямлил дворник, опустив глаза.

    – Молодец. Правильно, – рассеянно пробормотал Фондорин.

    Ах, Кира, Кира, что же ты натворила! Конечно, трудно было предположить, что муж появится в брошенном доме и что ему зачем-то понадобятся химикаты, но ты же всегда отличалась прозорливостью и предусмотрительностью!

    Сразила, погубила…

    Он уныло побрёл через анфиладу. В библиотеке, где половина полок стояла пустая, взглянул на барельеф Ломоносова. Кира обещала оставить весточку. Но успела ли?

    Профессор встрепенулся, даже вскрикнул от радости.

    Один глаз Михайлы Васильевича смотрел вверх!


    Меж Самсоном Даниловичем и его супругой существовало что-то вроде игры, которой оба предавались с изобретательностью и удовольствием. Супруги обожали устраивать тайники, о существовании которых знали только они двое. К этой забаве мужа приохотила Кира Ивановна, которая, как уже говорилось, с детства любила потаённые укрытия и секретные хранилища. Иные из них она придумывала и обустраивала сама, проявляя недюжинные способности к слесарному и ключарному мастерству.

    Склонный во всём находить причину, Самсон объяснял взаимное это увлечение сходством характеров. Учёной чете нравилось сознавать, что есть тайны, которыми владеют только они двое. Ниши с секретами служили вещественным залогом сокровенности их союза.

    Тайник в библиотеке Кира показала Самсону, когда он ещё не был её мужем. Там они прятали разные препараты, о которых папеньке, в ту пору ещё проживавшему в Ректории, знать было незачем. А в юности Кира укрывала внутри барельефа немецкие романы и французские стишки. Почтеннейший Иван Андреевич не одобрял бесполезного чтения. Он говорил, что, ежели уж читать поэзию, так на то есть великий Ломоносов, который умел рифмованно описывать природные и научные явления. Например, в стихотворении «Утреннее размышление о Божием Величестве» образно и точно описано строение Солнца. В отместку юная Кира устроила хранилище легкомысленных книжек именно под Михайлой Васильевичем. «Секрет» отпирался и запирался поворотом одного из глаз учёного. Если око повёрнуто кверху, значит, внутри что-то лежит. Постороннему человеку разница была почти незаметна, ибо глаза у отца российской науки отрадно круглы.


    В тайнике профессор нашёл большую кожаную сумку, на которой сверху лежала записка.

    «Вы живы. Тем лучше, – писала по-французски скупая на сантименты Кира. – Наигрались в дон Кишота? Пора образумиться. Помните, я вас полюбила за ум. Мы едем в Нижний».

    Как это было похоже на неё! Ничего лишнего.

    Раз он читает записку – стало быть, жив. Затем насмешливый упрёк. Напоминание о том, что самое важное в человеке – ум. И указание, где искать жену: в Нижнем Новгороде. Разве что слово «полюбила» было совсем не из лексикона Киры Ивановны, но именно оно-то и растрогало Самсона больше всего. Он даже поцеловал листок, пахнущий не духами, а химикатами.

    Ещё больше Фондорина восхитило содержимое сака. Жена уложила туда всё, что могло профессору понадобиться, ничего не забыла!

    Он умилился чистой смене белья, едва не прослезился на завёрнутый в хрустящую бумажку марципан (самый его любимый, клюквенный!), но нетерпеливей всего оглядел аккуратно уложенные баночки и бутылочки.

    Умница Кира подобрала целую походную аптечку-лабораторию. Были там и главные ингредиенты, потребные для приготовления берсеркита: аманит, а к нему отвар каменной полыни с настоем якутской травы для ингибитора. Не хватало лишь евгенового спирта да гвоздичного масла. Сии субстанции редкостью не являются, вот жена их и не положила. Как быть?

    А вот как, сказал себе Самсон. В Китай-городе на Никольской улице есть химическая лавка Шульца. Сейчас она, конечно, заперта, но можно вскрыть дверь и взять то, что нужно, а плату оставить в каком-нибудь укромном месте.

    После этого остаётся найти лабораторию, самую немудрящую. Лишь бы там были реторта, перегонный куб и угольный фильтр для процеживания. И чтоб никто не мешал.

    Легко сказать! В город с минуты на минуту войдёт неприятельское войско. Сейчас же начнутся грабежи, вандальство. Можно не сомневаться, что доберутся и до Ректория…

    Но по недолгом размышлении профессор вспомнил одно чудесное местечко, где его уж точно никто не побеспокоит. И замурлыкал песенку – так был доволен своей сообразительностью.


    Итак, последующие действия более или менее определились. Очень скоро Фондорин будет готов к схватке с сильным противником. Когда-нибудь века спустя, войны (если они вообще не исчезнут) станут именно такими. Сражаться будут не две грубые силы посредством сабель и ружей, а разум с разумом, создавая своё оружие в научных лабораториях. Кто образованней и талантливей, тот и победит.

    Дело было исполнено, пора бы бежать в Китай-город, пока не нагрянули передовые разъезды неприятеля, но Самсон всё медлил, глядя в раскрытый зёв тайника.

    Профессору пришла на ум одна мысль и уже не отпускала.

    Что ежели в поединке победит Анкр? Это ведь вполне возможно. Тогда ничто не спасёт бедную отчизну. С помощью великого учёного и его чудесного эликсира завоеватель преодолеет любые препятствия. России больше не будет. Наполеон переименует её в Московию или какую-нибудь Трансвислию, посадит на престол одного из своих многочисленных родственников, и закончится история тысячелетней державы, созданной трудом и кровью многих поколений.

    Наполеона должен кто-то остановить. Если не Самсон Фондорин, то иной избранник.

    На всём свете существовал только один человек, который мог справиться с этой миссией, поскольку обладал достаточными научными знаниями, твёрдостью и умом: Кира Ивановна. Достойно ли взваливать на женские плечи столь ужасное бремя?

    Профессор тяжко вздохнул. Ответ на этот вопрос был очевиден. Но разве не к прекрасному полу принадлежала Орлеанская Дева, некогда спасшая Францию от иноземного нашествия? Кира мудра, Решительна и высокоучёна. Если она захочет пройти путём своего мужа, ничто её не остановит.

    Патриотический долг велел оставить ей весточку, приоткрыть краешек великой тайны.

    Проще и быстрее было бы написать письмо, но это слишком рискованно. Скоро в этот дом нагрянут мародёры. Они перевернут всё вверх дном, простукают стены в поисках спрятанных сокровищ и очень возможно, что обнаружат нишу. Нельзя, чтобы чужой человек узнал лишнее.

    Профессор вновь раскрыл сак и принялся перебирать склянки и коробочки. Очень скоро он нашёл искомое.

    Молодец Кира! Она предусмотрела и это!


    XV.

    Пришло время описать ещё одно изобретение Самсона Фондорина, как и многие другие, сокрытое им от общества, ибо, оказавшись в недобросовестных руках, открытие это, пожалуй, могло быть обращено во вред.

    Подобно большинству чудесных измышлений человеческого ума, первоначально оно не предназначалось для какой-нибудь практической пользы, а возникло из отвлечённой научной любознательности.

    Исследуя устройство и работу мозга, Самсон заинтересовался темою сна – особенного состояния рассудка, которое хорошо знакомо каждому, но всегда казалось людям непостижимой тайной и порождало множество домыслов. Человек проводит треть земного существования, не владея своей волей, мыслями и чувствами. Кто же или что же управляет ими в периоды забытья?

    На первом этапе изысканий учёного просто занимали процессы, происходящие в мозгу спящего. Потом профессор попробовал выяснить, нельзя ли направить сии явления в ту или иную сторону. Ведь от того, какой ты видел сон – страшный или радостный, приятный или мучительный – зависит, в каком состоянии ты наутро проснёшься.

    Оказалось, что сонными видениями вполне возможно управлять. Более того, способы управления сном известны с незапамятных пор у самых разных, не связанных между собой народов.

    Чуть не во всякой русской деревне, например, найдётся бабушка-ведунья, которая умеет насылать те или иные сны.

    Известно также, что есть люди, умеющие видеть так называемые «вещие сны» – более или менее внятные послания, адресуемые прямо в спящий мозг некоей Надсилой. (Сим термином Самсон решил пока обозначать ноцию Бога – чрезвычайно сложный параметр, к которому он подступиться ещё не успел, оставив задачку на будущее.) Самый величественный пример таких посланий – Коран, надиктованный Магомету в виде готовой книги, которую оставалось лишь записать на бумаге.

    Если такое, в принципе, возможно, то как может быть устроена подобная передача сведений? (Ещё раз повторим, что понятие сверхъестественного профессор решил не рассматривать до тех пор, пока не разочаровался в науке и логике.)

    Первую подсказку Фондорин обнаружил во время странствий по Сибири.

    Некоторые шаманы умели создавать у внимающих камланию единоплеменников стойкие галлюцинации. Притом Самсон, находившийся в том же чуме, но не знавший местного наречия, ничего особенного не наблюдал: лишь бьющего в бубен и бормочущего колдуна да ритмически покачивающихся туземцев с полузакрытыми глазами. Они даже не были погружены в сон! Расспрашивая их через толмача, молодой человек убеждался, что все они видели и слышали одно и то же, до мельчайших деталей.

    Как шаман управляет зрением своей паствы, Фондорин так и не установил, ибо природа визуальных галлюцинаций слишком тонка. Было ясно лишь, что колдун каким-то образом воздействует на зрительные нервы публики, которая готова повиноваться его воле. Это сочетание эмиссии, то есть активного действия, и рецепции, сиречь пассивной готовности, порождает фантомные видения.

    Зато механизм слуховой передачи оказался относительно немудрящ, со временем Самсон его вычислил.

    Всё дело тут было в бубне и камлании. Это высочайшее искусство, отточенное многими поколениями шаманов до ювелирного совершенства. Удары определённой силы, наполненности и частоты порождают у слушателей особую вибрацию барабанных перепонок, благодаря которой произнесённые слова проникают в самую глубину мозга и звучат будто из самых его недр. Речь, произведённая внешним источником, воспринимается как голос, идущий изнутри слушателя.


    Уяснив самый принцип, молодой учёный приступил к созданию хитроумного аппарата, который мог бы вводить informatio прямо в кору мозга, минуя обычное посредство речи и слуха – звено, на котором, как хорошо известно всякому преподавателю, теряется бóльшая часть передаваемых сведений.

    Так появилось небывалое приспособление, которое Фондорин назвал «физико-химическим конвертером», ибо оно действительно преобразовывало физическую энергию в химическую.

    Устройство конвертера в самых общих чертах было следующее.

    По виду прибор напоминал обыкновенную банку, затянутую утоньшенной и специально обработанной кожей, которую Самсон позаимствовал у шаманского бубна. Внутри сосуда помещалась жидкость, составленная из нескольких элементов. Главнейшим из них был настой хайаха – таинственного вещества, которое колдуны соскребают со стен некоей пещеры. Место это хранится в строгой тайне, однако произведённый анализ позволил заключить, что желтоватая накипь взята с каменного плитняка очень древней геологической формации. Точную формулу хайаха из-за несовершенства оборудования Фондорин определить не сумел.

    В ходе опытов выяснилось, что в магнетизированном виде настой приобретает удивительную особенность: его химический состав под воздействием вибрации меняется и затем сохраняет обретённую структуру. Если произнести не слишком длинную речь, приставив банку к самым губам, жидкость «запоминает» сказанное звук в звук. У человека, выпившего это снадобье, кровь приливает к барабанным перепонкам, понуждая их сокращаться совершенно определённым образом. В результате возникает ощущение, будто где-то внутри черепа заговаривает голос.

    Препарат получил название «теле-фон», то есть «удалённое слушанье». Большой полезности от него Самсон не ожидал – очень уж короток был запас «памяти» у прибора, который мог сохранить и передать всего несколько фраз. Работу над занятной игрушкой он производил в тайне от всех, даже от своей невесты Киры. Хотел сделать ей сюрприз к свадьбе.

    Фокус удался на славу.

    Как уже поминалось, свадебного пира не устраивали. Единственной уступкой ректору Ивану Андреевичу был праздничный завтрак. Жених потихоньку заменил шампанское в бокале своей суженой теле-фоном, в котором содержалось стихотворное послание, не предназначенное для посторонних ушей.

    Когда под крики гостей молодая выпила, её лицо сначала побледнело, потом залилось счастливым румянцем, а Самсон довольно расхохотался. Поразить уравновешенную Киру ему удавалось нечасто.

    Теперь профессор употребил прибор не для игры, а для важного дела. Тщательно продумав каждое слово, он проговорил в банку несколько фраз. Многого сказать было нельзя, но Фондорин оставил Кире указание, где искать следующее послание. Посторонний человек не понял бы, а Кира догадается.

    Из прибора Самсон перелил содержимое в пустой флакон и на всякий случай принял кое-какие меры предосторожности.

    Опасаться надо было не только мародёров, но и того же дворника Ерошку, шарившего по дому в поисках добычи или просто выпивки. Этот дурень мог обнаружить тайник и, недолго думая, залить драгоценный напиток в свою бездонную глотку.

    Во-первых, Самсон приготовил ложные склянки. В одну налил рвотное, в другую слабительное, в третью раздражитель слизистой оболочки носа – всё мгновенного действия. Если кто выпьет, дальше пробовать не захочет. Капнул чуточку хайаха, для цвета и чтобы одинаково пахло.

    Во-вторых, прибавил испарителя. Если кто чужой откроет герметичную пробку и станет раздумывать, приглядываться да принюхиваться, жидкость быстро испарится.

    Для жены Самсон написал внутри ниши по-французски, что пить следует всего один теле-фон, а какой именно, она догадается сама. Слава богу, не дура. В стеклянном амурчике он дарил ей духи «Notre mystère»,[23] собственного изготовления.

    Вот теперь можно было уходить.

    Самсон в последний раз окинул взглядом свой дом (доведётся ли увидеть вновь?), вздохнул и пошёл вон, крепко сжимая в руке кожаную сумку.

    Во дворе, оказывается, уже стемнело. Он и не думал, что провёл в Ректории столько времени!

    С беспокойством профессор услышал, что со стороны Моховой улицы доносится топот множества копыт, а по Тверской грохочут не то повозки, не то орудия.

    Французы вошли в город!

    Ну и пусть. Военный врач с аптечной сумкой в руке вряд ли вызовет подозрение у марширующих войск. Только бы попасть на Никольскую улицу прежде, чем туда доберутся любители наживы. Правда, можно надеяться, что их не заинтересует магазин с ретортами в витрине и скучной вывеской «Химические товары». Вокруг полно лавок позавлекательней.


    Ободрившись, Фондорин спустился по ступенькам и думал уж повернуть к воротам, но из тени навстречу ему поднялась худая фигура в широких шальварах, с двумя кинжалами за поясом.

    Атон! Откуда он взялся?! Как отыскал?! Почему не дрыхнет?! Снотворное могло бы даже слона усыпить дня на три!

    Копт смотрел не на профессора, а в небо и не проявлял никакой враждебности.

    – Maître dire accompagner, – сказал он остолбеневшему Фондорину своим гортанным голосом. – Seul dangereux.[24]

    Самсон попятился от ужасающего призрака. Повернулся, побежал.

    Когда выскочил на Моховую, оглянулся – не привиделось ли.

    Увы, Египтянин размеренно, без особенной спешки трусил сзади, не приближаясь и не отставая.

    Это было страшно, словно в дурном сне.

    Вскрикнув, профессор запустил по мостовой во всю прыть.


    CODE-3


    I.

    За Неглинным прудом, у Иверской, профессору повезло. От Тверской улицы в сторону Красной площади на огромных мохнатых лошадях рысила тяжёлая кавалерия. Путь был освещён горящими смоляными бочками, медь кирас и касок отливала багрянцем. Рискуя попасть под копыта, Самсон перебежал улицу перед самой мордой переднего коня, на котором полковой барабанщик бил в два больших барабана, подвешенных по бокам.

    Колотушки отстукивали аллюр «бумм-бумм-бумм!», словно это пульсировало разогретое скачкой медное сердце эскадрона.

    Прилипчивый Атон остался на той стороне. Злорадно рассмеявшись, Самсон пробежал через арку Воскресенских ворот и нырнул в спасительный мрак Никольской, где не горело ни одного фонаря. Французы ещё не успели сюда добраться. Лавки стояли заколоченные; окна, будто зажмурившись от ужаса, прикрылись ставнями. А Фондорину было весело. Довольный, что надул зловещего Египтянина, он чуть не скакал вприпрыжку.

    Вот и лавка Шульца. Смекалистый немец не повесил замок, не стал опускать на витрине жалюзи, рассудив, что от этого будет лишний вред имуществу – мародёров сии преграды только распалят. Хозяин поступил умнее: намалевал под русской вывеской по-французски «Matériaux chimiques» и особо приписал «Pas d’alcool ici!»,[25] а дверь оставил приоткрытой – мол, не верите, так поглядите сами.

    Определённо Фортуна сегодня благоволила Самсону!

    Он вошёл в магазин и первое, что сделал, – зажёг две большие масляные лампы, чтобы не возиться в потёмках.

    Шкафы с растворами, солями, кислотами и прочими материалами тоже стояли нараспашку. Вряд ли там нашлось бы что-нибудь, могущее вызвать интерес грабителей. Зато профессор без труда отыскал всё, что ему требовалось. Отлил несколько унций евгенового спирта, прихватил пузырёчек гвоздичного масла.

    Всё шло замечательно.

    Деньги, пожалуй, оставлять не стоило. Вместо них Фондорин написал расписку, указав, что долг можно получить с госпожи профессорши.

    Прежде чем уйти, задумчиво прошёлся вдоль полок, перегораживавших магазин. Они были частью открытые, частью застеклённые и сплошь уставлены всякой химической всячиной. Нет ли чего-нибудь, что может пригодиться?

    Хорошая штука, например, пероксид водорода.

    Самсон постоял возле огромной, в полчеловеческих роста бутыли. Взял небольшую колбу со стеклянной завинчивающейся пробкой – обращение с взрывоопасной субстанцией требовало осторожности. Присев на корточки, Фондорин повернул краник и стал наполнять сосуд. Прозрачная, чуть вязковатая жидкость, побулькивая, лилась тонкой струйкой.

    Потянуло сквозняком, пламя ламп шелохнулось, по стенам закачались тени. Надо бы плотнее прикрыть дверь, подумал Фондорин и обернулся.

    На устах у него затрепетал, так и не вырвавшись, крик.

    В проёме стояла узкая фигура в белых шальварах и расшитой безрукавке.

    – Assez courir, – бесстрастно сказал Атон. – Il faut aller. Maître attends.[26]

    Он шагнул в лавку и протянул руку, очевидно, желая схватить Самсона.

    Профессор метнулся прочь, сбив плечом одну из ламп. Она с грохотом разбилась, по полу заструился ручеёк пылающего масла.

    Копт шёл за пятящимся Фондориным, глядя не на него, а в потолок, и это было страшнее всего.

    Обежав вокруг полки, профессор оказался у двери.

    Последнее, что он увидел, – лужу под открытым краником и ползущую к ней огненную змею.

    – А-а-а! – закричал Самсон, выскакивая на улицу.

    Когда горящее масло сольётся с пероксидом, грянет взрыв, от которого магазин обратится в фонтан пламени! А ведь у Шульца в лавке есть и другие огнеопасные вещества…

    Он нёсся по Никольской, задыхаясь и вопя.

    Оглянулся. Сзади с неостановимой ритмичностью часового маятника перебирал ногами Атон.

    За спиной у копта ночь надулась и лопнула огромным жёлто-красным пузырём. Грохота Самсон не услышал – сразу же заложило уши. Профессора швырнуло взрывной волной на мостовую, но сознания он не потерял.

    Сначала увидел невероятную картину: выстреливающие вверх из пламени разноцветные кометы. Ах да, Шульц ведь ещё торгует фейерверками, вспомнил Фондорин.

    Клочки пламени падали повсюду – на тротуар, на крыши, во дворы.


    II.

    Очнулся он в просторной комнате, по стенам и потолку которой колыхались красные тени. Было светло, а между тем верхняя часть окон полнилась ночной тьмой. Зато низ стёкол сиял яркой иллюминацией.

    Что это? Где я? Се сон иль явь? На мысль о сне наводило то, что Самсон лежал в кровати, раздетый и заботливо укрытый одеялом.

    Откуда-то донёсся протяжный треск, будто рухнуло нечто очень тяжёлое. Надо было разобраться во всех этих чудесах.

    Он поднялся и приблизился к высокому окну, которое оказалось стеклянной дверью с выходом на балкон. Тем лучше!

    Выйдя на маленькую площадку, огороженную резными перильцами, Фондорин огляделся вокруг и понял, где находится.

    Слева над головою высоко и печально мерцала золотая шапка Ивана Великого, справа на фоне чёрно-красного неба торчал угловатый силуэт Боровицкой башни, а прямо впереди виднелась зубчатая стена, за которой поблёскивала Москва-река, будто наполненная не водой – рубиновым вином.

    Я в Елисаветинском дворце, догадался профессор, видя сбоку от балкона большую террасу, главное украшение палаццо, выстроенного по проекту Варфоломея Растрелли. По углам террасы стояли часовые с саблями наголо. Другие, с ружьём у плеча, вытянулись цепочкой вокруг здания. По мохнатым шапкам с султаном Самсон узнал лейб-жандармов, личную охрану императора. Значит, где-то неподалёку и сам Наполеон.

    Но больше всего Фондорина поразило не это, а огненное зарево, трепетавшее над городом.

    Слева полыхали Зарядье и Китай-город.

    Тут профессор окончательно пришёл в себя и всё вспомнил.

    О боже! Этот страшный пожар приключился из-за взрыва химической лавки!

    Но почему горит Замоскворечье, расположенное на том берегу?

    Ответ подсказали огненные точки, густо летевшие с этой стороны реки на противную. Над Москвой дул сильный северный ветер.

    – Господи, неужели это учинил я? – в ужасе воскликнул Самсон.

    – Нет, друг мой, – раздался за его спиною голос с мягким акцентом.

    То был Анкр, сопровождаемый своим темнокожим служителем. Поражённый зрелищем горящего города, Фондорин не слышал, как они вошли.

    Барон продолжил по-французски:

    – Вы, разумеется, тоже внесли свою лепту, но пожар начался во многих местах. Пустой, по преимуществу деревянный город, в котором хозяйничают мародёры, не мог не загореться.

    Это суждение отчасти умерило отчаянье профессора.

    – Почему ваш слуга доставил меня в Кремль?

    Он с опаской поглядел на каменное лицо копта, по своему жуткому обыкновению пялившегося вверх.

    – Потому что в Кремле расквартирован главный штаб императора. А где император, там и я. В городе, отданном на разграбление, находиться рискованно. Я распорядился доставить вас сюда, в самое безопасное место.

    Казалось, фармацевт нисколько не сердится на молодого человека за побег. Француз разглядывал Самсона с несомненным удовольствием.

    – Удовлетворите моё любопытство, – сказал он, снимая очки и прищуриваясь от яркого света. – Какой дрянью вы опоили беднягу Атона? Я никак не могу его добудиться. Давал рвотное – не помогло. Натёр ноздри хлоридом аммония – мычит, но не просыпается.

    Профессор вытаращил глаза.

    – Как это «не просыпается»?! Вот же он…

    Удивился и барон. Посмотрел на копта, стоявшего за его спиной, пожал плечами.

    – Это не Атон, это Хонс. Разве вы не поняли, что у меня двое помощников?

    – Как двое?!

    – Один дежурит днём, второй ночью. Вы на редкость ненаблюдательны для учёного. – Это открытие почему-то очень расстроило Анкра. – Большой недостаток, чреватый серьёзными последствиями.

    Однако Фондорин сейчас не был склонен обсуждать свои недостатки, он потребовал разъяснений.

    Вот что рассказал барон.

    – Это близнецы, сыновья потомственного грабителя древних гробниц – есть в Египте такое ремесло. Местные жители относятся к этой публике с суеверным страхом, считая, что святотатцы навлекают на себя гнев духов. Кстати сказать, общеизвестен факт, что в семьях расхитителей гробниц дети часто рождаются уродами. Вот и эти братья появились на свет с физическими изъянами. Один от рождения слеп, другой глух. Их родителя, однако, это нисколько не опечалило. Глухого сына он воспитал дозорщиком – это очень важная воровская специальность. Дозорщик остаётся снаружи и должен вовремя предупредить сообщников, если нагрянут стражники либо возникнет иная внешняя угроза. Из-за глухоты у мальчика развилось зрение, как у ястреба, а из своего длинноствольного ружья он стрелял с поразительной меткостью. С таким дозорщиком почтенному отцу можно было никого не опасаться. Ещё лучшее применение нашлось для слепого. В подземных катакомбах и тёмных лабиринтах зрение – плохая подмога. Гораздо важнее острый слух и то особенное чувство, для которого в нашем языке нет определения: способность на расстоянии ощущать преграду, как это умеют летучие мыши. Мальчик обладал этим даром до такой степени, что средь бела дня мог идти по улице, ни на что не натыкаясь. Со стороны трудно было догадаться, что он незряч. Но однажды старый грабитель не уберёгся – упал в ловушку, утыканную кольями, и отдал свою грешную душу Аллаху или, может быть, богу Амону (религиозные верования тамошних обитателей довольно двусмысленны). Юноши остались без куска хлеба, ибо руководителем шайки был отец, державший сыновей на роли простых исполнителей. Я встретил их в Фивах на базаре, где они за гроши показывали фокусы: один стрелял в подброшенные кверху орехи, а второй повторял фразы, произнесённые шёпотом на другом конце площади. Это показалось мне интересным. Я взял оборванцев с собой, а когда убедился в их смышлёности и преданности, занялся ими всерьёз.

    – Что значит «всерьёз»? – спросил Фондорин, слушавший рассказ, будто новую сказку Шахерезады.

    – Довёл удивительный дар каждого до максимального предела возможности. А также сделал их своими помощниками. – Последнее слово барон произнёс с особенной значительностью, как если б оно было важным званием или высокой должностью. – Имена, которые они сейчас носят, им тоже дал я. Атон, мой дневной помощник, назван в честь древнеегипетского бога солнца, а Хонс, ночной помощник, в честь сокологолового бога луны. Теперь же, по вашей милости, я остался при ушах, но без глаз! Как мне их вернуть?

    Самсон был смущён, но не учтивым упрёком, а собственной неприметливостью. Как он мог не увидеть, что днём и ночью его стерегут два разных человека?

    – Ничего с вашим Атоном не случится. Поспит до завтра, и проснётся. Особенно если натрёте ему виски уксусом, – проворчал молодой человек.

    В это мгновение Хонс (а никакой не Атон) дёрнул подбородком, наклонился к уху господина и что-то тихо сказал. Приглядевшись к застывшему взгляду «помощника», профессор досадливо поморщился: в самом деле, как можно было не заметить, что это глаза слепца!

    – Я должен вас на время покинуть, мой молодой друг, – проговорил барон, выслушав слугу. – Сюда идёт император.

    – В эту комнату?!

    – Нет, в соседние покои. Я разместился там со своей походной лабораторией, а эту комнату полностью отдаю в ваше распоряжение.

    – Откуда ваш человек знает, что сюда идёт император?

    – Услышал. Хонс не ошибается.

    Барон уже шёл от балкона к двери, копт следовал за ним.

    Раздался громкий стук и неразборчивый голос, что-то недовольно вопрошавший. Кто-то желал войти в помещение, находящееся по соседству.

    – Я здесь, сир! Иду! – крикнул Анкр, и профессор остался один.

    В волнении смотрел он на закрытую белую дверь, за которой, всего в нескольких шагах, находился сам Бонапарт.


    III.

    Ах, если б берсеркит был готов! Хватило б нескольких глотков, чтоб разом покончить с язвой, разъедающей тело Европы, пронеслось в голове у Самсона. Но почти сразу же ratio[27] возобладал на тёмной стихией sentimentum.[28]

    Во-первых, не в Наполеоне дело, напомнил себе Фондорин. Дело в кудеснике Анкре и его усилителе гениальности. Глупо вырывать стебель, не выкорчевав корня.

    Во-вторых, выкорчевать корень, то есть, заодно убить и фармацевта – способ, безусловно, действенный, но безнравственный, а значит, неприемлемый для цивилизованного человека. Барона нужно не умертвить (это была бы слишком большая потеря для науки), а обезопасить. Продолжая садоводческую аллегорию – пересадить сей корень в иную почву, где он мог бы дать благотворные всходы.

    А в-третьих, нечего убиваться из-за того, чего нет. Ведь берсеркит ещё не приготовлен.

    Кожаный сак стоял подле кровати нетронутый, но производство богатырского снадобья требовало оборудования для перегонки и фильтрации. Что это барон говорил про свою походную лабораторию?

    Из-за двери неслись звуки разговора: один голос звучал сердито, второй примирительно. И хоть Самсон уже решил, что «стебель» для него интереса не представляет, а всё же сердце стучало вдвое быстрей обычного. Подсмотреть было бы слишком неосторожно – дверь могла скрипнуть, но уж услышать, что говорит Великий Человек, казалось легче лёгкого. Довольно подкрасться к двери и приложить к ней ухо.

    Так он и поступил.

    Было слышно каждое слово. Правда, говорил сейчас лейб-фармацевт.

    – …Я не знаю, как следует поступить, сир. Принимать решение в критической ситуации – ваш дар, не мой. Откуда мне знать, что правильней – оставаться в охваченном пожаром городе или уходить? Позволю лишь себе заметить, что вы вряд ли правы, когда обвиняете в поджоге агентов Кутузова. Русские слишком любят Москву, чтобы спалить её собственными руками.

    – Вы ничего не смыслите в войне! – оборвал врача раздражённый баритон, выговаривавший французские слова с акцентом. – Это коварный скифский замысел. Я приказал расстреливать поджигателей на месте безо всякого суда! Ах, Кутузов, думаете, что я испугаюсь огня и уйду? Чёрта с два! Я не дам ему испортить мой триумф! Я остаюсь в Кремле, в этой колыбели московского царства! – Император вздохнул и продолжил уже не так бодро. – …Или же всё наоборот: зная мой нрав, Кутузов именно на это и рассчитывает? Хочет, чтобы я назло ему остался в Москве и не пустился бы в погоню за его потрёпанной армией?

    Анкр терпеливо молвил:

    – Не знаю, сир. В вопросах стратегии я дурной советчик. Если угодно, могу дать вам порцию эликсира, хотя с прошлого раза миновало меньше десяти дней. Это слишком мало, вы повредите своему здоровью…

    – К дьяволу эту отраву! – в сердцах вскричал монарх. – Меня тошнит от ваших «порций»! Речь сейчас идёт не о сражении, где решается судьба Европы. Это обычная логическая задача, и я уж как-нибудь решу её без химии!

    – Как вам будет угодно, сир.

    Потом наступило молчание, изредка прерываемое тяжкими вздохами. Вот Наполеон заговорил вновь. Без гнева и раздражения, с глубокой горечью:

    – Я был нетерпелив, я делал ошибки, каждая моя битва могла оказаться последней… Но я был свободен! Пока не повстречался с вами… Теперь, вступая в сражение, я спокоен и уверен в победе. Мир – будто кость в моих зубах, и я грызу её, как мне заблагорассудится. Но зато теперь я похож на пса, которого держат на поводке! Кто ведёт меня, Анкр? Вы? Или вы сами поводок, а поводырь кто-то другой?

    Голос Великого Человека задрожал от волнения, а может быть, от страха.

    – Вы возбуждены, сир. Это всё бессонница и желудочное воспаление. Я дам вам успокаивающих капель.

    – К чёрту! Капли мне даст Юван. По крайней мере, не подмешает в них ничего лишнего!

    По паркету загрохотали сердитые шаги. Хлопнула дверь.

    Самсон торопливо ретировался к балкону и сделал вид, что смотрит на пожар.

    Минуту спустя, постучав, вошёл задумчивый барон.

    – Хороший вопрос мне задал император. Кто я, в самом деле: поводырь или поводок?

    – О чём вы? – изобразил удивление Фондорин.

    – А вы не слышали? Его величество так кричал. Я был уверен, что слова доносятся и сюда… – Анкр тряхнул рукой, как бы отгоняя ненужные мысли. – Неважно… Давайте лучше поговорим о вас. Я ещё не имел возможности извиниться, что насильно удерживаю вас при себе. Поверьте, это для вашей же пользы и безопасности… Ваша жизнь для меня слишком ценна.

    – Почему?

    Ответа на вопрос не последовало.

    – Быть рядом со мной в интересах вашего настоящего и вашего будущего, – вместо этого сказал барон витиевато и не очень понятно. – Вас раздражает постоянное присутствие телохранителя? Если вы дадите слово, что больше не попытаетесь бежать, я предоставлю вам полную свободу.

    – Не беспокойтесь, я не сбегу. Честное слово. Куда вы, туда и я.

    «А куда я, туда и вы», прибавил профессор мысленно.

    Анкр пытливо смотрел на него поверх очков своими проницательными глазами.

    – Вижу, что вы говорите правду. Отлично. Можете ходить по всему дворцу – разумеется, кроме личных апартаментов императора, но вас туда и не пустят мамелюки с лейб-жандармами. Можете гулять по Кремлю. Я отдам вам свой пропуск. С ним вас не только всюду пропустят, но и окажут любое содействие. Только очень прошу вас не выходить за пределы крепости. Это опасно. Комендант города едва назначен и ещё не успел восстановить порядок.

    Вскоре фармацевт откланялся, сказав напоследок, что его библиотечка и лаборатория к услугам «юного друга», ежели тому захочется скрасить досуг полезным чтением или какими-нибудь изысканиями.

    – А теперь я вынужден вас оставить. У меня есть неотложные дела.

    У меня тоже, подумал Самсон, поглядывая на свой сак.


    IV.

    Всю первую половину дня барон не показывался. Ни один из темнокожих охранников не нарушал уединения Фондорина. Лаборатория Анкра помещалась в одном большом сундуке, легко обращаемом в стол и отлично приспособленном для работы. Здесь имелись все принадлежности, потребные для изготовления берсеркита. К полудню профессор обзавёлся достаточным количеством аманита и ингибитора, чтоб воодушевить на подвиги целую варяжскую дружину.

    Заодно исследовал содержимое всех ёмкостей, какие нашёл в сундуке. В металлических коробочках и банках хранились соли, кислоты, настои, экстракты – одним словом, всё, что может понадобиться фармацевту. Но эти вещества Фондорин хорошо знал. Средь них не обнаружилось ни одного, в котором можно было бы заподозрить пресловутый эликсир.

    Всё время, пока ингибитор фильтровался, профессор обдумывал формулу своих дальнейших действий.

    Берсеркит готов. Теперь можно справиться с египетскими телохранителями барона, а самого его, принеся извинения, связать, взвалить на плечи и вынести из Кремля. Но что дальше? Всюду часовые. Во время Бородинского сражения он уже пытался прорваться через них, причём без тяжёлой ноши на плечах. Ничего не вышло.

    Нельзя ли выбраться из дворца каким-нибудь незаметным образом?

    И Фондорин пустился в разведку.


    Палаты были выстроены в половине минувшего столетия для императрицы Елизаветы. Дочь Петра Великого не любила тесные комнатки и узкие переходы старинного Теремного дворца и повелела возвести по соседству палаццо в итальянском стиле, чтоб было где разместиться во время наездов в Первопрестольную. Однако представления об удобстве и пышности быстро устаревают. По нынешним меркам растреллиевский дворец казался мал и прост для монаршьего пребывания – в особенности для квартиры Повелителя Европы. При виде обветшавшей лепнины и наивных античных барельефов Самсон испытал смешанное чувство стыда за державу: что подумает Наполеон о величии русских царей, довольствующихся такой скромной резиденцией? Показать бы ему Петергоф или Зимний дворец.

    Мысли эти, впрочем, были мимолётные и междудельные. Фондорин обходил стороною парадные коридоры и лестницы, выискивал закоулки потемнее.

    Поиски ничего не дали. Примерно половина здания была отведена под личные покои Великого Человека. Туда профессор не стал и соваться. Другая половина кишела свитскими офицерами и прислугой. В каждом чуланчике и даже в антресолях кто-нибудь да разместился.

    Поняв, что незаметно вынести связанного человека отсюда никак невозможно, даже под покровом ночи, Самсон в глубокой озабоченности вышел наружу.

    Его несколько раз останавливали караулы, но бумага Анкра была подобна волшебной разрыв-траве, пред которой падают любые преграды. Собственноручная записка императора была по содержанию очень похожа на всеполномочный пропуск, полученный профессором от светлейшего, только действовала ещё безотказнее. При одном взгляде на подпись гвардейцы вытягивались в струну.

    День был не поймёшь какой – пасмурный или солнечный. Небо затянулось дымом и копотью, со всех сторон за стенами Кремля вздымалось зарево. Ветер разносил над головою лохмотья сажи и огненные хлопья. Повсюду, даже на крышах, стояли бочки с водой, около них дежурили солдаты. Это-то было понятно, но чего профессор не мог взять в толк – ружейной пальбы залпами, ежеминутно гремевшей где-то совсем неподалёку. Неужто у самых стен Кремля идёт бой?

    Заинтригованный, он быстро пошёл через Троицкие ворота на звуки стрельбы и увидал во рву под мостом ужасное зрелище.

    Там расстреливали людей.

    Несколько тел уже валялись в грязной жиже, а из караульни по двое подводили новых. Десяток стрелков тем временем заряжали ружья.

    Несчастных ставили к кирпичной стене, завязывали им глаза. Офицер по бумажке неразборчиво выкрикивал приказ московского коменданта маршала Мортье о казни поджигателей, потом следовал приказ «Feu!».[29] Отрывисто ударял залп, из стволов вылетало пламя, наземь с криком или молча валились убитые.

    С Троицкого моста за экзекуцией наблюдала довольно большая толпа, состоявшая из военных разных родов оружия.

    На Шевардинском редуте Самсон видел много смертей, но то было другое. Здесь, в полувысохшем рву, убивали без горячности и запала, а деловито, буднично, словно исполняли неприятную, но вполне рутинную работу.

    Оцепеневший Фондорин не мог ни уйти, ни отвернуться, ни даже отвести взгляда.

    У него на глазах комендантский взвод расстрелял три пары смертников, по виду обычных посадских мужиков. Лишь один из них кричал и вырывался, остальные шли на казнь смирно и только бормотали молитвы.

    В четвёртый раз конвоиры вывели двоих со скрученными за спиной руками. Оба были без бород, но с усами. Тот, что пониже ростом, в поддёвке и суконной шапке, плакал. Второй, простоволосый, краснолицый, шёл с высоко поднятой головой. У него была бравая осанка, из-под растерзанного армяка просвечивало синее казённое сукно.

    Рядом с профессором кто-то сказал:

    – Этих вязали при мне, с поличным. Поджигали сенной сарай. Они полицейские. Видите, тот бездельник даже не удосужился снять мундира!

    Теперь Самсон и сам разглядел медные пуговицы и шитьё на обшлаге. Судя по ним, краснолицый был младшим офицером московской полиции. Что это он застрял в покинутом городе, да ещё в форме? Неужто губернатор Ростопчин, грозившийся Москву спалить, но французу не отдать, действительно приказал своим людям устроить пожар? Не может быть…

    На этот раз в процедуре произошла заминка – расстрельная команда получила разрешение покурить и запалила трубки.

    Фондорин услышал, как простоволосый распекает своего товарища:

    – Что сопли распустил, Ляшкин? Держи фасон, не позорь державы! Сейчас будешь в Царствии Небесном. А на французов нам тьфу!

    Он ловко плюнул, с пяти шагов попав на сапог командиру взвода. Тот забранился, а зевакам на мосту бравада русского пришлась по вкусу.

    – Молодец, парень! Ни черта не боится. Такого и расстреливать жалко.

    При этих словах профессор вздрогнул. У него же при себе бумага, с помощью которой можно…

    – Погодите! – закричал он солдатам, уже вставшим в шеренгу. – Не смейте! Именем императора!

    Он протиснулся через толпу и сбежал в ров, размахивая магическим документом.

    – Расстрел отменяется, лейтенант! Этих людей я забираю с собой.

    Офицер недоверчиво смотрел на него.

    – Кто вы такой? Подите прочь! У меня приказ маршала!

    – А у меня императора! Вот!

    Самсон развернул листок и поскорей сложил его обратно. Проклятая рассеянность! Это была грамота от Кутузова. Письмо от Бонапарта в другом кармане.

    – Нет, вот это.

    Увидев кривой росчерк на бумаге, лейтенант встал во фрунт и только попросил расписку. Самсон её немедленно накалякал свинцовым карандашом, подписавшись «Барон Анкр». Пускай потом разбираются, коли будет охота.

    – Вам дать конвой, господин барон?

    – Сам справлюсь.

    Во время, пока решалась их судьба, осуждённые вели себя по-разному. Один всхлипывал, боязливо переводя взгляд с лейтенанта на Фондорина. Второй презрительно скривил губы и передразнил непонятную французскую речь:

    – Женепёпа-женевёпа, – а потом снова плюнул – теперь уж на голенище профессору.

    Но Самсон не обиделся, а поощрительно улыбнулся. Его осенила блестящая идея. Милосердный порыв, ставивший целью спасение двух живых душ, сулил обернуться нежданной пользой. Из такого хвата, как сей полицейский, мог получиться отличный помощник.

    Фондорин взял пленников за конец верёвки, которою они были привязаны один к другому, и потянул за собой. Малодушного подгонять не пришлось, он прытко засеменил прочь от страшного места. Бесстрашный тоже не упирался, но и суеты не проявлял.

    – Ты что за птица очкастая? Чего тебе надо? – спросил он. – Компрене по-русски?

    Профессор шепнул:

    – Я русский.

    – Русский, а французу служишь?! Иуда!

    Полицейский попытался лягнуть Самсона ногой – тот еле отскочил.

    – Я отечеству служу. Вот, читайте!

    Он вынул бумагу, что лежала в левом кармане, поднёс к самой физиономии поджигателя. Они уже довольно отошли от рва и могли спокойно объясниться вдали от чужих глаз.

    – Вон оно что! Вы, сударь, стало быть, с заданием? Для дела? Понимаю! – Служивый сверкнул глазами. – Полицейский поручик Хрящов к вашим услугам! Что прикажете – всё исполню! И Ляшкин тоже. Он трусоват, но к делу пригоден. Хожалым состоит у меня в квартале. Мы от своих отстали, вот я и решил француза малость поджарить.

    – Но ведь это злодейство – поджигать Москву!

    Самсон развязывал путы.

    – Я старый архаровец. – Поручик свирепо затряс онемевшими запястьями. – Иван Петрович нам всегда говаривал: «Со злодеями обходись по-злодейски, ребята!» Не будут ироды в Москве жировать» Пусть лучше сгинет. Новую построим!

    С упоминанием достопамятного Ивана Петровича облик Хрящова для профессора окончательно прояснился. Долго москвичи будут помнить грозного павловского губернатора Архарова, при котором полиция поддерживала в Москве порядок железной рукой, обходясь «по-злодейски» не только со злодеями.

    Хожалый Ляшкин, будучи развязан, пал на колени и поблагодарил своего спасителя земным поклоном.

    – Храни тебя Христос, батюшка! До скончания веку стану за твоё благородие Бога молить!

    – Примите и от меня решпект, ваше… – Поручик поднял густую бровь, – Вы, сударь, в каком чине состоите?

    – Я седьмого класса, назвал Самсон свой ранг согласно академическому табелю.

    – Не «благородие», а «высокоблагородие», дура! – рыкнул Хрящов на подчинённого. – Какие будут приказания, господин подполковник?

    Хоть Фондорин был не подполковником, а надворным советником, но не стал поправлять поручика. Военному начальнику он будет подчиняться охотнее, чем статскому.

    Не вдаваясь в лишние подробности, знать которые полицейским было ни к чему, Самсон объяснил задачу.

    Нужно выкрасть из свиты Бонапарта одного очень опасного человека. Дело трудное. В Кремле полным-полно гвардейцев, вокруг дворца плотная охрана. Как проникнуть внутрь, непонятно.

    – Незачем нам туда проникать, – уверенно заявил Хрящов. – Сами скоро вылезут.

    – С чего вы взяли?

    – Не усидеть им в Кремле. По небу огненные мухи летают, а у Бонапарта там, поди, пушки?

    Да, гвардейская артиллерия.

    – Попадёт одна искра в зарядный ящик, и улетит враг рода человеческого за облака, туда ему и дорога. Нет, господин подполковник, уйдут они. Глядите, вон уж зашевелились.

    Действительно, на Троицкий мост маршевым шагом выходила инфантерия. За ней, стуча по мостовой коваными колёсами, выехала батарея.

    – Путь им один – через Тверскую улицу на Питерский тракт. Ни в какую другую сторону уже не пройти. Да не прямиком, а переулками, где ещё не занялось. Вы, господин подполковник, вот что. – Хрящов вынул из кармана медную загогулинку. – Берите мою дудку. Мы с Ляшкиным за Кутафьей башней засядем. Как вас увидим – станем красться следом. Свистните в дудку – и враз явимся, как конь перед травой.

    Вот что значит человек дела! В одну минуту составил простую, чёткую диспозицию, без лишних мудрствований.

    – Оплошки случиться не должно, – всё же засомневался Фондорин. – Дело большущей важности. Нельзя нам его упустить.

    – Костьми ляжем!

    – Не надо костьми…

    Профессор достал из кармана фляжку. Наполнил крышечку, капнул туда ингибитора.

    – Выпейте. Это вам поможет.

    – Вина не принимаю, – гордо отрезал поручик. – Ежели вам угодно знать мнение старого оберегателя порядка, всё зло на Руси от вина. Отродясь его не пил и не намерен. Я один такой на всю московскую полицию. Сам обер-полицмейстер про меня говорит: «Хрящов у меня большой оригинал».

    – А я, ваше высокоблагородие, не откажусь, – сунулся робкий Ляшкин.

    Он опрокинул чарку, крякнул.

    – С характером винцо, аж до нутра проняло.

    Щёки хожалого порозовели, плечи распрямились, он по-молодецки тряхнул головой да как хлопнет начальника по плечу:

    – Эх, Фёдор Иваныч, веди на басурманов! Ляшкин тебя не осрамит!

    От приятельского шлепка поручик чуть наземь не брякнулся.

    – Сдурел ты, что ли? Откуда и сила взялась!

    Фондорин снова наполнил крышку.

    – Пейте, поручик. Это приказ.

    – Слушаюсь.

    Со вздохом, предварительно сплюнув в сторону, Хрящов выпил.

    Глаза у него захлопали. Усы встопорщились ещё бесшабашней.

    – Ух ты! Будто угль горящий проглотил! Так вот оно какое, вино! Теперь я понимаю, отчего пьяному море по колено! Эх, господин подполковник, сгубили вы единственного на всю Москву трезвого полицианта! Дурак я, выходит, что до сорока лет дожил без хмеля. Как Бог свят, запью!

    – Сначала мы должны исполнить задание. Главное – держитесь неподалёку. Как только представится случай, я засвищу. Не отстанете?

    – Хоть на крыльях летите – не отстанем, – пропел поручик, поглаживая молодецкую грудь. – Ох, душа в пляс просится. Ещё глоточек не дозволите?

    – Будет с вас. А то, чего доброго, сами улетите.


    V.

    – Как хорошо, что вы вернулись! Я уж хотел отправлять на поиски Атона. Кстати, благодарю за совет насчёт уксуса – это простое средство помогло разбудить беднягу.

    Анкр поджидал профессора в коридоре. Здесь же стоял его сундук, уже сложенный.

    – Мы покидаем Кремль. Он превратился в остров, со всех сторон окружённый пламенем. Маршал Мортье готовит для императора загородный дворец к северо-западу от города. Идёмте! Пора грузиться в повозку.

    – Я был снаружи, и вот вам мой совет: лучше идти пешком. Лошади испугаются огня и треска, начнут метаться. Ваши копты достаточно сильны, чтобы тащить сундук с лабораторией?

    Самсон сказал это так, словно мысль только что пришла ему в голову. Если б отделить барона от его телохранителей, это чрезвычайно облегчило бы задачу!

    – Вы правы. Атон с Хонсом выносливы, как сахарские верблюды. Они потащат и лабораторию, и книги. А мы с вами пойдём рядом и обсудим химическую природу пламени. Вы на чьей стороне в этом вопросе, друг мой? Шталя или Лавуазье?

    – Конечно, Лавуазье, – ответил профессор, слегка покраснев от обращения «друг мой». – Однако должен вам заметить, что первым флогистоновую теорию подверг сомнению вовсе не Лавуазье, а Ломоносов.

    – В самом деле? Я этого не знал.


    Учёная беседа продолжилась и после того, как, вслед за пехотой и артиллерией, в путь тронулся императорский кортеж, сопровождаемый кавалерией. Конникам пришлось спешиться и вести лошадей вод уздцы, успокаивая их, а некоторым замотав голову попоной. Вокруг всё пылало, рушилось, трещало и стреляло. Солнце не могло пробиться сквозь дым и пепел, воздух был цвета расплавленного золота.

    Как и рассчитывал Фондорин, нестроевая челядь – слуги, повара, обозные, и, разумеется, медики – плелась в самом конце длинной процессии.

    Двигались медленно, делая причудливые зигзаги в обход жарко пылавших кварталов. Иногда приходилось останавливаться и ждать, пока в голове колонны сапёры расчищают завал или отвоёвывают у огня лазейку.

    Без особенного труда профессор устроил так, что они с Анкром оказались позади всех. Фондорин делал вид, что очень увлечён дискуссией, в особенно интересные её мгновенья он хватал собеседника за рукав, и они застывали на месте. Потом, как бы опомнившись, Самсон шёл дальше.

    Его тайные сообщники всё время держались неподалёку. Красная, пышущая жаром физиономия поручика Хрящова то возникала за углом обгоревшего дома, то выглядывала из-за ограды, а иногда высовывалась прямо из пламени.

    Наконец профессор утянул ничего не подозревающего фармацевта на позицию, далее которой пятиться было невозможно. Два гвардейских гренадера, которым было поручено подгонять отстающих, при малейшей остановке вежливо, но решительно просили господ лекарей не задерживаться.

    Тогда Фондорин прибёг к новой хитрости. Он споткнулся на ровном месте, вскрикнул и схватился за щиколотку.

    – Проклятье, я подвернул ногу!

    Сделал шаг, сделал другой и остановился.

    – Боюсь, что не смогу идти дальше. Я растянул tendo…[30] Вечная моя неловкость! Тысяча извинений, барон.

    Как тому и следовало, Анкр предложил:

    – Давайте я перетяну вам голеностопный отдел. Вытяните ногу, я сниму сапог.

    Однако гренадеры не позволили остановиться.

    – Прошу извинить, но у нас строгий приказ. Нельзя отставать ни на шаг.

    Барон рассердился:

    – Мой молодой друг не может идти. Разве вы не видите?

    – Тогда мы понесём его. А вы ступайте вперёд и остановите какую-нибудь из повозок.

    – Так и сделаю. Обхватите за плечи этих молодцов, друг мой. Они о вас позаботятся. И дайте вашу сумку.

    Анкр чуть не силой отнял у Фондорина сак и быстро пошёл вперёд, догонять колонну, уже скрывшуюся в дыму.

    Такой поворот дела профессора совершенно не устраивал.

    – Сейчас, сейчас, только подкреплю силы, – пробормотал он и поскорей налил в крышечку мухоморного зелья.

    – Сударь! – крикнул он, чтобы фармацевт остановился. – Дайте досказать, а то я забуду! Я как раз желал коснуться различия между дефлаграционным и детонационным типами распространения огня!

    – Это очень интересная тема, и мы обязательно её обсудим. Однако сначала я должен устроить вас на покойное место, – с улыбкой сказал барон.

    Самсону показалось, что вторую фразу Анкр произнёс с неестественной протяжностью, а поворачивался, чтобы идти дальше, долго-предолго. И вообще жизнь вокруг словно бы замедлила и приглушила своё течение. Языки пламени над крышами закачались плавнее, летящие в воздухе искры сделались похожи на медлительных светлячков.

    Берсеркит действовал!

    В груди у Фондорина расправила крылья могучая хищная птица, жаждущая взлететь в небо, чтоб оттуда молнией ринуться на добычу. В ушах жарко застучала кровь, мысли тоже ускорились – словно перешли с шага в галоп.

    Всё шло великолепно. Кира Ивановна, всегда называвшая мужа «mon empoté»,[31] могла бы им гордиться. Как ловко он всё устроил! Как искусно разрешил все трудности и обошёл все препятствия!

    Человек, от кого зависела судьба Европы, находился в полной власти хитроумного профессора. Злой гений Бонапарта не успел отойти и на двадцать шагов. Он переставлял ноги очень медленно, у него не было ни одного шанса сбежать от крылатого Самсона и его быстрых помощников.

    То, что казалось невозможно трудным и маловероятным, теперь представлялось сущей ерундой. Фондорин схватил гренадеров за плечи, сам подался назад, а солдат дважды стукнул друг об дружку головами. Не очень-то и сильно, но от первого удара с французов слетели меховые шапки, а после второго, сочного да трескучего, оба повалились без памяти. Тела ещё не коснулись земли, а профессор уже дул в полицейскую дудку.

    На пронзительный медный свист фармацевт начал поворачиваться. Его лицо постепенно, будто с натугой, меняло выражение: брови выползли на лоб из-под изумрудных очков, рот приоткрылся.

    Сбоку, из дыма, из копоти к барону с невероятной (Самсону показалось – самой обыкновенной) скоростью поспешали две чёрные тени.

    – Берегись! – по-русски закричал профессор – конечно, не Анкру, а своим. Спереди из пыльного облака плавно, будто рыба из омута, вынырнул ещё один гренадер с ружьём наперевес. Должно быть, его насторожил звук свистка.

    Тени моментально разделились. Одна, пониже, устремилась на солдата. Вторая (то был Хрящов) продолжила движение к барону. Вдруг Самсон увидел, что в руке у поручика зажат сапёрный тесак, видно подобранный где-то в развалинах.

    – Не смей! Нельзя-а-а!

    Да поздно. Острый клинок вонзился Анкру в живот чуть не по самую рукоятку и остался там торчать. Переломившись пополам, фармацевт пал наземь. Выпавший из его руки сак откатился в сторону.

    Самсон схватился за голову.

    – Что ты натворил, дурак?!

    Поручик оглянулся. На его багровой физиономии сверкали бешеные глаза.

    – Вы сами сказали, он опасен! Вот я его и…

    Конец фразы заглушили два выстрела, грянувшие почти одновременно.

    Выпалил из ружья гренадер, целя в бегущего на него Ляшкина, но тот увернулся от пули и ударом кулака сбил француза с ног.

    Второй выстрел грянул снизу. Фондорин не сразу понял, откуда. Лишь когда Хрящов, взмахнув руками, без крика упал, стало видно, что барон приподнялся и в руке у него дымится карманный пистолет.

    – Ваше благородие!!! – заорал Ляшкин, поднимая с земли ружьё. Ах ты, гадина!

    С искажённым лицом хожалый бросился на раненого фармацевта, выставив вперёд штык.

    Но профессор уже опомнился. Он и так слишком промедлил. Довольствовался ролью зрителя, а тем временем события приняли роковой оборот!

    Стой! Не добивай его!

    Штык сверкнул над распростёртым бароном. Самсон бежал, но уж видел, что не поспеет остановить удар.

    – А ну вас! – Не опуская ружья, Ляшкин коротко обернулся. – Порешу собаку, за господина поручика! Какой человек был!

    И тут Фондорин увидел такое, что споткнулся на бегу. Небыстрым, но твёрдым движением Анкр выдернул из своего живота тесак, повернул его и снизу вверх воткнул полицейскому в подвздошье. Широкая полоса стали дюйм за дюймом погружалась в тело. Ляшкин выронил ружьё, закачался.

    Страшней всего профессору показалось то, с каким выражением лица барон поднимался с земли. Весь мундир спереди у него был залит кровью, однако Анкр вовсе не выглядел умирающим – лишь раздосадованным. Он толкнул зарезанного хожалого, тот повалился. Тогда фармацевт разорвал на себе жилет и рубашку. Обнажилась ужасная рана, из которой высовывались внутренности. Барон запихнул их обратно и сердито топнул ногой.

    – Помогите мне! – молвил он недовольно, но безо всякого волнения. – У вас в сумке есть медицинская игла с жилами? Надобно зашить, а то нехорошо.

    В ужасе Самсон попятился. Снова споткнулся – о валявшийся на земле сак. Подхватил его, прижал к груди – будто щитом закрылся.

    – Чёрт, как больно, – пожаловался Анкр, роясь пальцами в ране. – Желудок пополам. И поперечная ободочная кишка, кажется… Да не стойте же, помогите!

    Подавившись криком, профессор бросился бежать. В дым, в огонь, хоть к чёрту в преисподню – только бы подальше от этого господина, деловито роющегося в собственных внутренностях.

    – Вернитесь! Куда вы? – неслось вслед. – Вы же дали слово!


    VI.

    Если бы не берсеркит, Фондорин нипочём не выбрался бы живым из лабиринта улиц и переулков, где всё вокруг горело и рушилось, где нечем было дышать, а сверху поминутно сыпались куски кровли и осколки стекла. Нелёгкая эта задача – уворачиваться, отскакивать, перебегать в безопасное место – полностью поглотила физические и умственные силы профессора. Несколько раз он оказывался в ловушке, отовсюду окружённый ревущим пламенем, но всё-таки умудрился в самый последний момент выбраться.

    Эту местность, расположенную совсем недалеко от Университетского квартала, он очень хорошо знал, но Москва столь грозно преобразилась, что невозможно было понять, куда именно загнала беглеца огненная метла пожара. То ли какой-то из Кисловских переулков, то ли Калашный.

    Относительный просвет отыскался только на бульваре. Иные из тополей горели, но, по крайней мере, можно было бежать по аллее, не задыхаясь.

    Фондорин попробовал собраться с мыслями. Приходилось признать, что он потерпел поражение, тем более ужасное, что причина его была необъяснима. Хуже: непостижима.

    Кащей действительно оказался бессмертным! После такого удара человек не может остаться жив, да ещё и уложить двух противников, причём не простых, а воодушевлённых варяжским зельем!

    Всякий другой на месте Самсона не усомнился бы, что это волшебство, но не таков был профессор Фондорин. Он не признавал ничего сверхъестественного, необъяснимого и непостижимого, недаром же его девиз был omnia explanare.[32]

    Поразительная живучесть лейб-фармацевта наверняка имела какое-то естественнонаучное объяснение!

    И Самсон его нашёл.

    Барон владеет тайной гипермнетического эликсира, сиречь химического состава, способного многократно увеличивать мощь мысли. Но резонно ли предположить, что это не единственное секретное снадобье, разработанное выдающимся учёным? Раз уж Фондорину в его двадцать четыре года принадлежит целая россыпь изобретений и открытий, то Анкр, муж преклонных лет и необъятных познаний, наверняка успел достичь много большего. Очень вероятно, что он озаботился собственным физическим здоровьем и телесною крепостью – к тому его обязывает почтенный возраст. Судя по лёгкости, с которой барон перенёс ранение, плоть старца укреплена каким-то особенным средством, защищающим ткани и внутренние органы, подобно панцирю. Вот бы узнать рецепт!

    Оформив сию гипотезу, пускай смелую, но, во всяком случае, отвергающую мистицизм, Фондорин несколько успокоился и стал размышлять дальше. Проигранный бой ещё не означает поражения в войне. Да, противник оказался сильнее, чем предполагалось, но это не причина для капитуляции. Наивно было рассчитывать, что таким простым оружием, как берсеркит (к тому же известным Анкру), удастся совладать с этим титаном. Думал перекинуть его через плечо, будто Степан Разин персиянку, и унесть в русский стан. Смешная, непростительная самонадеянность! Нет, здесь надобны оружие позамысловатей и манёвр посложнее.

    Что ж, арсенал у Самсона был ещё не исчерпан. На всякий панцирь сыщется свой булат. Против одного химического средства можно испробовать другое.

    Для этого профессору нужно было попасть в лабораторию. Иными словами, вернуться к первоначальному плану, составленному ещё в Ректории и нарушенному внезапным появлением Атона, то есть Хонса.

    Война учёных умов продолжится.


    Помешать могло одно: пожар. Та часть города, куда направлялся Фондорин, тоже была затянута чёрным дымом.

    Но, выйдя к Страстной площади, Самсон вздохнул с облегчением. Причудливая геометрия огненной геенны, направляемой прихотью ветра, опалила всю правую сторону Тверской улицы, но обогнула левую. Дворец Разумовских, на который у Самсона ныне была вся надежда, стоял нетронутым.

    Колонна отступающих пред пламенем французов уже проследовала дальше, в направлении Петербургского тракта. Улица опустела. За распахнутыми воротами усадьбы не было ни души, лишь скалились с тумб недавно поставленные каменные львы.

    Сколько раз Фондорин проходил меж сих чудищ, будто специально поставленных здесь, чтоб охранять тайную лабораторию графини Мари-Гри.

    Прелестная Марья Григорьевна Разумовская доводилась невесткой графу Алексею Кирилловичу, высокому покровителю профессора. Насколько министр не выносил своего непутёвого брата Льва Кирилловича, которого вся Москва фамильярно звала comte Léon, настолько же привечал его жену. По части легкомыслия и экстравагантности она не уступала мужу, но, как любил повторять умнейший Алексей Кириллович, «что привлекает в мужчине, отвращает в женщине et vice versa».[33] Сведя своего питомца с очаровательной графиней, он желал сделать подарок обоим – и в том преуспел. Свёл он их не в каком-нибудь предосудительном смысле (Мари-Гри при всей живости нрава была целомудренна, профессор тем более), а исключительно в научном.

    Помимо прочего Алексей Кириллович ещё исправлял должность президента Société Impériale des Naturalistes de Moscou,[34] а также одним из виднейших ботаников империи. Выведенные в его оранжереях (не без помощи Самсона Даниловича) породы цветов славились на всю Европу. Марья Григорьевна, постоянно соперничавшая с другими львицами большого света по части нарядов, драгоценностей и прочих атрибутов дамской победительности, однажды, перед особенно важным балом, попросила «милого Алексиса» изготовить для неё аромат, пред которым поблёкнут парфюмы княгини Трубецкой и графини Шереметьевой. Алексей Кириллович прислал к свояченице Фондорина.

    Разгром соперниц подготавливался в сугубой тайне. Повсюду были шпионы, которым платились огромные деньги за сведения о туалете, башмачках, украшениях и духах, которыми намерены блеснуть на балу главные фигурантки. Марья Григорьевна по сю пору страдала, вспоминая свой позор семилетней давности. Тогда она явилась на бал по случаю высочайшего тезоименитства в дивном наряде, тайно доставленном из Парижа. Изюминкою туалета был султан из перьев розового Фламинга. А подлая толстуха Кики Оболенская, узнав о том от предательницы-камеристки, приехала в карете, лошади которой были украшены точно такими же перьями…

    Вот почему для изготовления секретного оружия была устроена потайная лаборатория, о которой не знал никто кроме мастеровых, сразу же по окончании работ безвозвратно сосланных в один из дальних уральских заводов её сиятельства.

    В кабинет вёл ход из большой каминной, прямо через очаг. Профессору было велено не стесняться в средствах, и он устроил химическую лабораторию, равной которой, наверное, не имелось в мире. Тут было всё, что угодно вплоть до платинового порошка, потребного для катализации, и алмазной крошки для тонкоабразивной обработки. О подобных роскошествах обычный учёный не смеет и мечтать.

    Духи получились на славу, врагини Марьи Григорьевны были посрамлены, но за одним важным балом последовал другой, ещё более важный. Появиться там с ароматом, всем уже знакомым, было немыслимо – и Фондорин получил заказ на новый шедевр. Вознаграждение значительно превысило профессорское жалованье, и это было кстати, ибо Самсон из принципа отказывался принимать воспомоществование от отца. Помимо денег заказы графини позволяли в тиши и покое пользоваться чудесной лабораторией. Работа над духами была необременительна, и оставалось довольно времени, чтобы вести собственные исследования – за счёт щедрой покровительницы.


    Великолепный дворец был пуст. Повсюду виднелись следы поспешного отъезда: опрокинутая мебель, осколки обронённого в спешке фарфорового сервиза, позабытые ящики. Судя по тому, что ящики стояли целыми, мародёры сюда ещё не добрались.

    Самсон поднялся в верхний этаж по мраморной лестнице, украшенной античными фигурами, прошёл гулкой анфиладой до большой каминной, повернул секретный рычаг и оказался в своём чудесном, уютном кабинете, сокрытом от бурь и несуразностей внешнего мира. В сей уединённой обители высокой науки царили разум и гармония. Наконец-то профессор мог вздохнуть с облегчением. Здесь никто его не потревожит, никто не обнаружит. Страшиться более нечего. Пожар в этой части города уже отбушевал и утих. Оказавшись средь милых реторт и аппаратов, Фондорин ощутил себя сильным, уверенным, мощным воителем, которому предстояло изготовиться к новой схватке с грозным противником.

    Но перед тем как выковать себе меч и доспехи (в аллегорическом, разумеется, смысле), нужно было позаботиться о физических условиях существования. Работа предстояла сложная и долгая.

    Из имевшихся в наличии белковых веществ, сахару и эссенций Самсон заготовил потребное количество противного на вкус, но питательного желе. В серебряном баке был достаточный запас дистиллированной воды.

    Другой физической необходимостью являлся нужник. Очень возможно, что выйти наружу из тайника будет не всегда возможно, а разводить в лаборатории грязь недопустимо. Эту нехитрую, но довольно занятную задачку профессор решил быстро. В ведро из-под медного купороса намешал растворителей, добавил некоторое количество негашёной извести – получилось полезнейшее изобретение, которому, несомненно, обрадуются современники.

    А уж после всего этого, подкрепившись, Фондорин стал обдумывать, каким оружием можно одолеть врага.

    Арсенал средств, пригодных для войны, у Самсона был невелик. Кроме мухоморного настоя учёный ничего воинственного не изобрёл, да и берсеркит в своё время был разработан по необходимости. Профессор всегда почитал безнравственным использовать науку в услужение хищным инстинктам человечества.

    Но природа жестока, слабый у неё обречён на уничтожение. Слабый – это тот, кто недостаточно вооружён.

    Сии азбучные истины известны любому природоведу. А всякому знатоку человеческого общества, каковым мнил себя Фондорин, понятно, что мир людей подвластен закону натуры.

    С одним важным различием, сказал себе профессор. Ежели у антилопы нет зубов и когтей, коими она может защититься от льва, и единственный способ её спасения – бегство, то homo sapiens при нужде может вырастить себе и зубы, и когти. Иначе какой же он sapiens?

    Главное оружие злой силы, терзающей отчизну, – тайное Знание, которым владеет барон Анкр. Означает ли это, что Знание являет собою зло? Вовсе нет. Знание не может быть ни злым, ни добрым. Оно прекрасно и бесстрастно, как самоё жизнь. В злонамеренных руках оно становится орудием разрушения; в руках добрых – инструментом созидания.

    Ergo, страшным преступлением было бы уничтожить лейб-фармацевта, а с ним и Знание. В этом Фондорин, невзирая на постигшее его фиаско, остался неколебим. Нужно захватить Анкра и понудить его раскрыть секрет эликсира.

    Вот в чём ошибка предшественного плана. Он смешал две задачи, которые решаются разными средствами.

    Очевидно, что Самсону в одиночку и даже с какими-нибудь случайными помощниками пленить барона вряд ли удастся. Анкр слишком силён. Чтоб его похитить, вероятно, понадобится целая воинская операция. А значит, не обойтись без фельдмаршала Кутузова. Светлейший должен узнать, сколь важная фигура – личный аптекарь Бонапарта. У государства на службе много мужей храбрых и опытных в ратном ремесле. Если Михайле Илларионовичу всё объяснить, он может прислать хоть полк, хоть целую дивизию.

    Но взять Анкра – полдела. Нужно ещё, чтобы он поделился своею тайной. Не пытать же пленника, понуждая к признанию. Не в средневековье живём. А по своей воле лейб-фармацевт вряд ли откроет секрет, ибо человек он твёрдый и непугливый.

    Пусть государство разлучит барона с французским императором (уже одно это переломит ход кампании), а выудить тайну должен Фондорин, призвав себе на помощь науку.

    Как заставить человека с твёрдым сердцем (то есть твёрдым мозгом, ибо сердце здесь ни при чём) сделать то, чего он не хочет?

    Едва Самсон мысленно проговорил это, как всё ему стало ясно. В тысячный раз подтвердилось: правильно сформулированный вопрос – половина ответа.

    Твёрдый мозг нужно размягчить!

    Молодой человек так обрадовался озарению, что исполнил довольно хищный танец, виденный им на острове Эспаньола во время кругосветного плавания. Заскакал и запрыгал вокруг стола, будто колдун вокруг костра. По наборному дубовому паркету застучали каблуки.

    Ну конечно! Модестин!


    VII.

    Препарат, название которого Самсон произвёл от латинского слова modestia,[35] пока находился в стадии прожекта.

    Обретаясь на только что помянутом острове Эспаньола, где власть захватили мулаты и освобождённые рабы, Фондорин заинтересовался поразительным явлением, с которым нигде больше не сталкивался. Чернокожие колдуны умели повергать мозг человека в особенное состояние полупарализованности, когда воля совершенно подавлялась, но все физические возможности тела оставались незатронутыми. Колдун мог повелевать своею жертвой (на местном наречии они назывались «зомби»), как ему заблагорассудится. Скажет: сделай то-то – сделает; прикажет прыгнуть со скалы – прыгнет. Туземцы полагали, что зомби и не люди вовсе, а ожившие мертвецы, в которых поселилась частица души чародея.

    Самсон Данилович попробовал найти этому волшебству научное истолкование – и чудо, конечно же, не замедлило разъясниться.

    В ходе наблюдений удалось выяснить, что процесс зомбации состоит из двух этапов. На первом колдун подвергает свою жертву так называемому coup de poudre,[36] вводя в открытую ранку некий порошок. Человек от этого впадает в состояние, внешне напоминающее смерть: сердце почти не бьётся, дыхание делается неуловимым. Потому-то окружающим и кажется, что это уже мертвец. Некоторое время спустя колдун пускает в дело другой порошок, от которого «покойник» воскресает, но уже не может пользоваться той частью мозговой коры, что отвечает за свободу выбора. Зомби делает только то, что приказывает ему знахарь. Если не повторять сеансы, через некоторое время дурман рассеивается.

    Всё это было необычайно интересно. За некоторую не столь великую плату Самсон раздобыл оба порошка. Анализ первого обнаружил присутствие тетродотоксина – парализующего яда, который Фондорину уже встречался в виде секреции японской рыбы фугу. Второй оказался перетёртым корнем растения Datura stramonium, которое произрастает в Индии и центральной Америке. Аскеты садху и амазонские шаманы используют его в различных обрядах как сильное галлюцинаторное средство, но нигде кроме Эспаньолы датурин не совмещают с тетродотоксином. Воздействие двух этих субстанций и порождает зомбацию.

    Практический ум Самсона сразу попытался извлечь из колдовского изобретения какую-нибудь общественную пользу. Например, оно отлично бы подошло для усмирения нрава у неисправимых злодеев. Уж, во всяком случае, это милосердней смертной казни. Фондорин захватил оба порошка с собою (они и сейчас лежали в саке), но вывести на их основе медицински корректный препарат пока ещё не собрался – слишком много было других увлекательных дел. Куда торопиться? Вся жизнь впереди. И вот время приспело.

    Модестин может быть жидким или порошкообразным, тогда его удобно подмешать в питьё. Ещё эффективнее сделать его газообразным. Это позволит ввести препарат назально – вдуть Анкру через ноздри во время сна. А потом, когда формула эликсира раскроется, барона нужно будет вернуть в нормальное состояние. Столь острому уму необходима свобода.

    Между прочим, стоит подумать, передавать ли секрет эликсира государству. Хоть оно и своё, российское, а тоже злодеев хватает. Неизвестно, как они распорядятся таким могучим средством. Не вышло бы хуже, чем с Бонапартом…

    Это, однако, были материи философические, их профессор решил оставить на потом. Пока же предстояло исполнять работу кропотливую, техническую. На Эспаньоле, где жизнь дешева, чернокожих колдунов нисколько не смущала высокая смертность среди кандидатов в зомби. Три четверти несчастных жертв обычно не доживали до второго этапа зомбации, «воскресения» вслед за «пороховым ударом» не происходило. Применительно к выдающемуся учёному Анкру (к тому же человеку весьма немолодому) столь малая вероятность успеха была совершенно неудовлетворительной. Подвергнуть жизнь и здоровье гения хоть какому-то риску представлялось профессору преступлением.

    Из сего вытекало, что главной целью предстоящей работы будет не синтез модестина, а его очистка.


    И Фондорин с наслаждением занялся любимым делом.

    Профессор давно уже открыл в себе удивительную особенность: будучи поглощён лабораторными изысканиями, он переставал замечать течение времени. Мог не спать, не есть, не пить и замечал смену суток лишь по освещению – когда приходилось зажигать или гасить лампы. Здесь же, в склепе, не было и этого.

    Воздух поступал в тайник через узкую бойницу, прорубленную в нише стены. Там находилось оконце, спрятанное в завитках лепнины фасада. Если становилось душно, Самсон на минуту отрывался от стола и открывал раму. Если тянуло дымом или дуло – снова закрывал. Кажется, по временам во дворе было светло, а по временам темно, но поручиться в том он не смог бы.

    День или два спустя, когда подходила к концу третья фаза очистки, Самсон с неудовольствием почувствовал, как что-то мешает ему полностью сконцентрироваться на процессе. Назойливые звуки, длившиеся уже некоторое время, доносились через оконце, на ту пору открытое. Значит, нужно его захлопнуть.

    Досеменив до ниши, Фондорин выглянул наружу. В прежние разы, когда он подходил к окошку, двор и улица всегда были пусты. Ныне же у парадного входа галдела ватага каких-то субъектов, частью одетых в мундиры разных полков неприятельской армии, частью в статском платье. Вся пёстрая компания профессору была не видна, но, судя по производимому гаму, насчитывала с дюжину человек. Он хотел закрыть створку, чтобы не слышать шума, но тут во двор через распахнутые ворота въехало открытое ландо, в котором, подбоченясь, восседал смуглый черноусый молодец в зелёном гусарском доломане и золотой архиерейской митре, лихо сдвинутой набок. К нему льнула свежая, сильно нарумяненная брюнетка, одетая в великолепное бальное платье с глубоким декольте; белые её плечи и тонкую шею прикрывала шёлковая шаль.

    – Ну что тут? – громко сказал гусар-архиерей на нечистом французском, оглядывая дворец. – Не тронуто? Проверяли?

    – Без тебя мы не заходили, Луи, но здесь ещё никто не побывал. Мы ждали только тебя, Людвиг! Я первый обнаружил это палаццо, Лодовико! – ответил ему хор разноплемённых голосов.

    – Молодцы, ребята. Все за мной!

    Черноусый спрыгнул и галантно подал руку своей спутнице. Но когда она грациозно опёрлась о его ладонь, вдруг с хохотом перехватил её поперёк талии, с размаху шлёпнул по заду, перевернул (платье задралось, мелькнули полные ноги) и ловко поставил на землю. Орава разразилась весёлыми восклицаниями и хохотом. Звонче всех смеялась сама дама, ничуть не смущённая подобным обхождением.

    Все, включая кучера, с топотом и криками ринулись по лестнице в дом.

    Это, несомненно, была шайка мародёров, вернувшихся в город, как только начал утихать пожар. Опасности для Фондорина они не представляли, ибо обнаружить его убежище никак не могли. Пограбят и уйдут, чёрт с ними.

    Он затворил оконце и вернулся к работе.

    Прошло ещё сколько-то времени (час или два – не больше, потому что третья фаза очистки ещё не закончилась), и профессор вновь был вынужден оторваться от работы.

    Ему опять мешали посторонние звуки, очень настырные и, что особенно неприятно, раздававшиеся где-то близко. Грохот, крики, громкие разговоры. Самсон попробовал игнорировать помеху, но сосредоточиться на деле было невозможно. Тогда он вздохнул и стал прислушиваться.

    Шум нёсся из каминной, то есть профессора отделяла от буянов лишь стена с потайной дверью.

    Чтоб понять, скоро ль закончится безобразие, он подошёл к смотровому отверстию. Оно было вырезано в зеркале, укреплённом над камином. Графиня Мари-Гри требовала, чтоб всякий раз, прежде чем покинуть секретную лабораторию, профессор проверял, нет ли снаружи кого-нибудь из слуг.

    Сердито пыхтя, Самсон прижался лбом к стеклу.


    VIII.

    Картина, которую он увидел, раздосадовала его ещё пуще. Похоже, что шайка решила обосноваться в пустующем дворце надолго, а в каминной пожелал разместиться главарь со своею подружкой. Сей Луи-Лодовико-Людвиг разглядывал добычу, которую товарищи сносили сюда со всего дома, и сортировал её в зависимости от ценности: серебро в один угол, меха в другой, драгоценную посуду в третий. Брюнетка принимала в разборе самое заинтересованное участие. Все называли её La Persienne,[37] однако, судя по говору, она была не персиянкой, а самой настоящей парижанкой. Своего предводителя дезертиры звали «капитаном» и слушались беспрекословно.

    – Шикарное здесь местечко, – сказал Капитан, когда кроме него и красотки в комнате никого не было. – Лучше не бывает.

    – Ах, Ло, – жеманно отозвалась брюнетка. – Ты ещё не видал нашего дворца на rue de Basmannaya! Он принадлежит принцам Гагариным, это первейшая фамилия империи! Какой я там имела успех, если б ты видел! Во время Maslénnitza – это русский mardi gras – зал рукоплескал моим куплетам целых десять минут!

    По этим словам Фондорин догадался, что прелестница, верно, прежде состояла во французской труппе мадам Бюрсей, последнее время выступавшей в гагаринском дворце. Догадку подтверждала и внешность: подведённые брови, игривый взгляд, сочная мушка на щеке. Бальное платье, очевидно, было прихвачено из какого-нибудь барского дома.

    Бравый гусар оборвал сладостные воспоминания своей подруги:

    – Дура! Плевать мне на роскошь. Здесь довольно места, всего одна дверь, из крепкого дуба, и на ней два засова, снаружи и изнутри. Мы перевезём сюда всё, что добыли. Ты будешь находиться здесь безотлучно. А с той стороны, когда меня нет, будут по очереди дежурить Джузеппе и кривой Шульц. Джузеппе мне кузен, а Шульц слишком туп. Их можно опасаться меньше, чем остальных.

    В течение дня грохот всё не смолкал. Грабители привезли откуда-то несколько повозок, гружённых ящиками, коробками, тюками, и перетащили всё добро в каминную. Вечером банда устроила гулянку в столовой, что располагалась в сопредельной зале. Это дало Фондорину некоторую передышку, ибо звуки несколько отдалились. Профессор смог благополучно завершить третью фазу очистки и приступить к четвёртой, но глубокой ночью мука началась сызнова.

    Капитан и Ля-Персьенн вернулись с пира к себе, заперлись и начали предаваться распущенности, да так громогласно, что работать под этот кошачий концерт стало невозможно. Профессор даже позволил себе заглянуть через зеркало – что это они там вытворяют. Был потрясён. Ну и дикость, ну и скотство! Какое счастье, что любовный напиток избавляет просвещённую чету Фондориных от воспоминаний о низменной стороне супружества!

    В конце концов, он заткнул уши ватой, только тем и спасся. Ничего не поделаешь, к утомительному соседству следовало привыкать. Эти вандалы обосновались надолго.


    Лишь ранним утром Самсон Данилович мог наслаждаться тишиной и покоем. В прочее время суток то и дело хлопала дверь, шайка крикливо решала свои разбойничьи дела, а оставаясь вдвоём, Капитан и Персиянка либо шумно совокуплялись, либо столь же неистово бранились.

    Правда, днём смуглый красавец и его банда отправлялись рыскать по уцелевшим кварталам города в поисках новой добычи. Актёрка оставалась в зале одна, сторожить сокровища. Но, видно, главарь и ей не очень-то доверял. Как понял профессор, снаружи постоянно стоял караульный, а дверь была заперта на два засова: часовой не мог войти, а женщина не могла выйти.

    Казалось бы, отдохни, помолчи – в одиночестве-то. Как бы не так! Проклятая Персиянка и минуты не могла усидеть на месте. Она часами рылась в сундуках с добычей, перебирая узорчатые ткани и звеня металлом, примеряла наряды, да всё не втихомолку, а с громкими песнями и даже танцами. Вскоре Фондорин уже знал наизусть весь её репертуар. Особенно мерзавка полюбила каминное зеркало. Она подолгу торчала перед ним, надевая и снимая бессчётные ожерелья, золотые цепи и меховые боа. Однажды профессор, в совершенном изнеможении, застыл перед кокоткой, отделённый от неё всего несколькими дюймами, и долго с ненавистью разглядывал её глупую смазливую физиономию. Киру бы сюда. Она бы эту субретку давно прикончила и в камине сожгла, думал он, в сотый раз слушая песенку о бедняжке Жужу и драгуне из Анжу.

    В тот самый день, когда изнемогший Самсон так ненавидел певунью-Персиянку, случилось ужасное событие, словно бы накликанное чудовищной (хоть и фигуральной) мыслью о камине.

    Верней, это произошло уже ночью. У профессора как раз началась самая работа – скоты в соседней комнате, усладив свою похоть, наконец уснули. Раствор модестина понемногу обретал должный вид. Ещё одна перегонка, и корректный, совершенно безопасный препарат будет готов.

    Вдруг из-за стены грянул звериный рык, и сразу завопило несколько лужёных глоток. Невыносимо высокий женский визг присоединился к этому сатанинскому хору. Как ошпаренный, чуть не опрокинув реторту, Фондорин бросился к своему наблюдательному пункту.

    В зале не горели свечи, но пылал камин, поэтому ни одна подробность ужасного зрелища не скрылась от взгляда профессора. Начало сцены он упустил, однако ход событий восстанавливался без труда.

    Один из участников банды, бородатый мужчина в собольей накидке с обрезанными рукавами (Самсон видал его и раньше), как-то сумел отодвинуть запертый засов и прокрался в комнату. Должно быть, рассчитывал стащить что-нибудь из сундуков, пока главарь спит. Однако сон у Капитана оказался чуток. Когда Фондорин припал к окошку, беглый гусар уже повалил бородатого на пол и с размаху молотил его кулаками. А раздетая Персиянка прыгала вокруг и визжала: «Дай ему! Дай!»

    Через минуту в залу сбежалась вся банда.

    – Смотрите на эту свинью, которая хотела обворовать собственных товарищей, – сказал им Капитан, наступив ногой на бесчувственное тело. – Знаете, как поступают со свиньями? Их жарят!

    С этими словами он схватил несчастного под мышки, протащил по полу и кинул прямо в горящий огонь. От боли тот очнулся, заорал и попробовал выбраться из камина, но главарь швырнул его обратно.

    Запах горелого мяса и палёного волоса, проникший через щель, был ужасен – Самсона затошнило.

    – Перестань! Довольно!

    Это крикнула Ля-Персьенн, и за это профессор готов был простить ей всех Жужу вкупе с драгунами из Анжу. Всё-таки женщины – лучшая часть человеческого рода!

    – Вся комната провоняет! Как потом спать? – недовольно продолжила представительница милосердного пола. – Прикончи его, да выкинь в окно.

    Так гусар и сделал. Добил бедолагу, ударом каблука проломив ему череп, а до окна труп донесли подручные.

    Напоследок предводитель произнёс маленькую речь:

    – Вся добыча у нас общая. Делить будем перед тем, как разойдёмся. Каждый в том клялся. Кто нарушит клятву, тому что?

    – Смерть… – нестройно ответили разбойники и пошли спать.

    Капитан с актрисой пару минут спустя уже мирно сопели, будто ничего особенного не произошло.

    А профессор долго ещё не мог вернуться к работе и сотрясался от нервической дрожи.

    На каком низком уровне развития пребывает пока человечество! Сколь недалеко отдалились мы от первобытной пещеры! Ежели в нашем существовании есть высший смысл, как утверждает большинство мыслителей, то зачем рождается на свет девяносто девять процентов людей, духовно и нравственно ничем не отличных от скотов? Неужто лишь затем, чтобы произвести потомство, от которого когда-нибудь, быть может, через сто иль двести поколений явится новый Монтень или Декарт? Как это унизительно и грустно…

    Ещё Фондорин думал, что положение, в котором он ныне пребывает, подобно миниатюрной модели всего мироздания. Освещённый огнями дворец, что со всех сторон окружён ночной чернотой погибшего города, это планета Земля, вращающаяся посредь безжизненного Космоса. Но и на этом островке жизни властвуют не Свет и Разум, а зверство и алчность. Однако ж есть и надежда. Она живёт в потаённом уголке и бережно раздувает слабый огонёк, который когда-нибудь озарит спасительным сиянием весь мир. А погаснет сей животворящий источник – и всё окончательно утонет во тьме.

    Эта аллегория придала профессору сил. Он вновь подошёл к столу, заткнул уши, чтоб больше ничем не отвлекаться, и сосредоточился на модестине, а когда закончил, давно уже был день. Самсон заметил это по свету, сочившемуся из ниши.

    Препарат был готов. Оставалось только решить, какой вид ему придать: порошкообразный, жидкий либо газовый.

    Фондорин потянулся, вынул из ушей вату.

    Что это?

    С улицы слышался грохот, лязг, топот. Там что-то происходило.

    Выглянув в бойницу, Самсон увидел, что гвардия возвращается в город.

    На той стороне Тверской уцелел один небольшой квартал; далее, сколько хватало глаз, чернело сплошное пепелище. Тем ярче на сём мрачном фоне смотрелось многоцветье мундиров. Ехали шагом драгуны в леопардовых касках, маршировали пешие егеря с красно-зелёными султанами на шапках, сверкали медью пушки. Сам император, очевидно, уже проследовал мимо, но Самсона больше всего занимал обоз. Что Анкр? Жив ли? А вдруг рана всё-таки оказалась смертельной? Это раньше не приходило Фондорину в голову, а теперь он вдруг встревожился. Даже странно. Не стань лейб-фармацевта, и миссию по спасению отечества можно считать исполненной. Но мысль о том, что барон мог умереть, произвела в профессоре настоящее смятение. Слово, которое при этом мелькнуло в мозгу, было неожиданное: одиночество. Самсон сам на себя возмутился. Какое одиночество, ведь есть Кира! А всё же мир, в котором не будет Анкра, представился профессору серым и безжизненным.

    Наконец, вслед за артиллерией, потянулись экипажи и повозки императорского обоза. Фондорин держал наготове подзорную трубку и, едва показалась знакомая коляска, ещё издали приметная по красным шапкам Атона и Хонса, приложил окуляр к глазу.

    У Самсона вырвался вздох облегчения. Копты сидели спереди, спинами к движению, а позади, развалясь, восседал фармацевт, по видимости абсолютно здоровый, разве что бледней обычного. Пудреная голова барона была прикрыта шляпой с золотым позументом. Сентябрьское солнце пускало зелёные искорки от очков. В руке у Анкра поблёскивало что-то золотистое, круглое – кажется, часы-луковица старинного вида. Обыкновенно, желая узнать время, люди взглядывают на стрелки и прячут хронометр в карман, но старик глядел на него не отрываясь, очень внимательно.

    – Скоро свидимся, – с улыбкою прошептал профессор.

    Ему сделалось смешно. Знал бы Анкр, что проезжает всего в полусотне шагов от своего «юного друга»!

    Вдруг барон, будто услышав, как прыскает Фондорин, резко повернул голову и спустил с носа очки. В окуляре возникли сощуренные глаза, смотревшие прямо на Самсона.

    Он вздрогнул, но немедленно успокоил себя: пугаться нечего. Разглядеть с улицы оконце, спрятанное в тени барельефа, невозможно. Тем паче – человека, который из оконца подсматривает.

    Но вот странно! Коляска уж проехала мимо, а фармацевт всё оглядывался на дворец Разумовских.


    IX.

    Должно быть, архитектурой залюбовался. Или каменными львами.

    Так сказал себе Фондорин, поскольку иного рационального объяснения найти не умел. Среди пожарища палаццо, верно, смотрится великолепней прежнего.

    Слава богу! Анкр жив, препарат готов. Скоро можно будет вступить в новый бой.

    Возвращение императора в Москву вызвало переполох в шайке дезертиров. Из каминной нёсся гул взбудораженных голосов, и на сей раз Фондорин не стал затыкать уши. Нужно было узнать все новости.

    Тем же был озабочен и капитан Лодовико. Он велел своим людям отправиться в разные части города, чтоб выведать всё, что только можно. Сам же остался со своею любовницей близ сокровищ.

    Профессору их разговор показался малоинтересен. Он вертелся вокруг одного и того же: больших домов в Москве осталось мало, так что рано или поздно в этот дворец непременно поселится какой-нибудь генерал или маршал.

    – Очень возможно, что нам придётся уносить ноги rapidamente,[38] – говорил итальянец. – Нужно разделить добычу на три категории. Самое ценное – что можно взять под мышку и не уронить на бегу. Затем менее ценное, что могут поднять двое мужчин. И всё остальное – на случай, если у нас будет на сборы час или два.

    – Как я люблю тебя, Ло! Ты самый умный мужчина из всех, кого я встречала на своём веку.

    – Большой комплимент, – проворчал Капитан. – Представляю, с какими болванами ты путалась.

    – Зато их было много!

    Наполняя ларец «самым ценным», чудесная парочка долго и сварливо препиралась. Что-то вынимали, что-то запихивали, переполненный ларец никак не желал запираться. Как понял Самсон из ругани, это вместилище предназначалось только для драгоценных камней. Золото, иконные оклады и узорчатые переплёты церковных книг заняли два больших сундука. Остальные трофеи были кое-как свалены кучами у стены: серебро, меха, ткани, фарфор, хрусталь, златотканые ризы.

    Всё это было Фондорину нисколько не интересно, но покинуть свой наблюдательный пункт он не мог. В каминную один за другим прибывали лазутчики, вернувшиеся из разведки, и рассказывали, что им удалось вызнать.

    Первый сообщил, что император вернулся в Кремль, его резиденция будет в том же Елисаветинском дворце. Это было важно. Значит, и Анкр там же.

    Русская армия, доложил второй, стоит к юго-востоку от Москвы, всего в двух или трёх переходах. Отлично!

    А сведения всё поступали.

    Из Франции подходят подкрепления, но среди лошадей падёж – их нечем кормить, а отряды фуражиров, отправляемые в сельскую местность, бесследно пропадают.

    Относительно планов императора разговоры в армии ходят разные. Кто говорит, что Маленький Капрал собирается ударить на Петербург. Другие уверены, что армия пойдёт походом в Индию. Третьи готовятся провести в Москве зиму и запасаются шубами, потому что морозы в России (опять-таки по слухам) доходят до десяти и чуть ли не до пятнадцати градусов. А ещё солдаты болтают, что к русским посланы парламентёры с предложением почётного мира, а значит, скоро можно возвращаться по домам.


    Нельзя сказать, чтобы Самсон Данилович пребывал у двери в бездействии. Его ум, не приученный к праздности, и тут продолжал трудиться.

    Например, отыскалось решение касательно того, какую форму лучше придать модестину. На глаза профессору попалась шеренга выставленных на полке флаконов для будущих духов. Некоторые из них были оснащены кожаными грушами для опрыскивания. Чего ж лучше?

    Сделать препарат жидким, налить в один из сих флаконов, а потом использовать, как удобнее – хоть подмешать в питьё, хоть прыснуть в лицо из распылителя. Должно подействовать!

    А коли так, нечего попусту рассиживать в этой берлоге.

    Самсона охватила жажда действия. Он не хотел дожидаться ночи, когда мародёры улягутся спать. Вдруг действительно нагрянут квартирьеры и реквизируют дворец под какой-нибудь штаб? Тогда застрянешь в темнице до скончания военных действий.

    Нет уж, выбираться нужно как можно быстрей. Капитан говорил, что хочет съездить с «парнями» в какую-то церковь, где они припрятали целую груду золочёной утвари. Тогда-де вся добыча будет в сборе и можно приступать к делёжке. Значит, в доме останутся только Ля-Персьенн и – за дверью – часовой. Как с ними управиться, Фондорин уже придумал.

    Чтоб не терять времени даром, не томиться бесплодным ожиданием, он исполнил ещё одно дело – оставил новый «теле-фон» Кире Ивановне. Сделать это было необходимо. Со дня, когда Самсон вверил Михайле Ломоносову первое звуковое письмо, многое переменилось. Важней всего было пояснить жене, что хоть «ключ» и в «фармацевте Великого Человека», но ни в коем случае нельзя подступаться к Анкру в одиночку, без поддержки могущественных сил. Тогда, в Ректориуме, профессор ещё не знал, как силён противник. Если Кира доберётся до первого тайника, а за ним и до второго, это будет означать, что Самсон Фондорин пал в бою и его дело предстоит продолжить жене. То есть вдове (он содрогнулся, мысленно произнеся это ужасное слово). Пусть так, но она должна быть во всеоружии.

    Кира – самая умная женщина на свете. Она поймёт смысл, не очевидный для человека постороннего.

    Как и в тот раз, профессор принял меры предосторожности.

    Место для «секрета» он устроил, вскрыв одну из дубовых плашек пола. Вырезал на ней ножом буквы своего девиза, вставил обратно. Сверху пролил чернил, чтоб плашка бросалась в глаза. О существовании лаборатории знают только графиня и Кира. Первая легкомысленна и ненаблюдательна, ей в голову не придёт разглядывать паркет. Вторая наблюдательна, остра и к тому же будет знать, что муж где-то здесь оставил для неё весточку.

    На случай, если чужой человек – слуга графини или кто-то из мародёров – всё же доберётся до тайника, Фондорин вновь оставил не один пузырёк, а четыре: в три других налил смертоносных ядов, ибо дело принимало слишком серьёзный оборот и миндальничать тут было нельзя. На кону судьба отечества.

    Но, уже наполнив склянки отравой, Самсон заколебался. Мародёры – чёрт с ними, так выродкам и нужно. А если кто-то из своих? Скажем, решит Мари-Гри что-нибудь переделать в тайнике, запустит мастеровых, а те, по обыкновению русского человека без раздумий пить любую дрянь, похожую на спирт, возьмут, да и высосут роковой напиток? На эту оказию Фондорин приписал на каждой наклейке «яд». Француз не разберёт, а свой поостережётся.

    Подкрасил растворы, чтоб вышли одинакового цвета. Не забыл капнуть испарителя. А для Киры, чтоб знала, в которой из бутылочек «теле-фон», пропитал каучуковую пробку эссенцией горького миндаля, её любимым ароматом. Остальным пробкам, спокойствия ради, Фондорин сообщил запахи, от которых у жены начиналась мигрень: ландышевый, розовый, лимонный.

    За этими хлопотами профессор упустил момент, когда шайка покинула дворец. Выглянул через зеркало, видит: Капитана нет, дверь заперта на задвижку, а Персиянка спит на канапе.

    Более удобного стечения обстоятельств могло и не представиться.

    Быстро уложив в сак самое необходимое и вооружившись модестиновым флаконом, Фондорин тихонько открыл дверцу. Пригнувшись, вылез из камина.

    Сердце отчаянно билось, но не от страха – от экспериментаторского волнения. Теория теорией, но всегда волнуешься, когда приходится испытывать новый препарат в действии.

    Он на цыпочках приблизился к спящей женщине. Она свернулась на диванчике клубком, словно кошка. Вероятно, среднему мужчине подобная самка показалась бы чертовски соблазнительной. Её полные щёки были румяны, мясистые губы приоткрыты, зубы влажны и белы, выпяченный таз округл, однако профессор глядел на это примитивное, похотливое существо с отвращением (наверное, извинительным, если вспомнить, как сильно соседка истязала Самсона Даниловича своими криками и песнями). Поднеся опрыскиватель к самому лицу актёрки, он надавил на грушу.

    Ля-Персьенн вдохнула, сморщила нос и захлопала неестественно длинными ресницами. Теоретически одного вдоха было достаточно, но на всякий случай Фондорин нажал ещё раз.

    – Ап-чхи!

    Красотка пробудилась и порывисто села, спустив ноги. Она смотрела на незнакомого человека снизу вверх испуганно, но не пыталась ни встать, ни крикнуть. Выражение лица было растерянным, из открытого рта вытекла слюна, но Персиянка её не вытерла.

    – Поднимись.

    Она вскочила, оказавшись на полголовы выше низенького профессора.

    – Сядь.

    Села.

    Отлично. Теперь нужно было проверить, готова ли она совершить действие, на которое нипочём не согласилась бы по собственной воле.

    – Стукни себя по голове. Вот этим.

    Он подал ей лежащую на полу туфлю.

    Без малейшего промедления брюнетка ударила себя по лбу, даже не попытавшись отворотить острый каблучок.

    Из лопнувшей кожи засочилась кровь, Фондорину стало совестно.

    – Довольно.

    Следующий этап проверки: способен ли объект не просто выполнять простые команды, но и отвечать на вопросы. Что бы такое спросить, о чём женщина вроде Персиянки правды не скажет?

    – Ты припрятала что-нибудь из драгоценностей?

    – Да, – сразу сказала она, всё так же зачарованно глядя ему в глаза. – Вот.

    Подняла подол платья, залезла куда-то под кружевные панталоны, порылась и, одно за другим, извлекла рубиновое ожерелье, бриллиантовый перстень, ещё какую-то коробочку.

    – Убери назад. Мне это не нужно.

    Превосходно! Модестин выдержал испытание выше всяких похвал. Ну, а теперь за дело.

    – Слушай меня внимательно. Сейчас ты подойдёшь к двери, отодвинешь засов и пригласишь караульного войти. Предложишь ему бежать вместе с тобой, прихватив ларец. Если он станет сомневаться или спорить, ты проявишь хитрость. Ты ведь умеешь дурить мужчинам голову?

    – Да. Это легко.

    – Действуй. Он должен подойти к ларцу и начать в нём рыться. Поняла?

    – Да.

    – Если сделаешь всё, как сказано, я буду тобой доволен.

    – Я всё сделаю.

    – Исполняй!

    Он встал так, чтобы створка его прикрыла. Не очень понятно было одно: насколько модестин притупляет коммуникативную способность объекта. Хватит ли у зомби живости вести разговор?

    Размеренно, немного враскачку актёрка приблизилась к двери и загремела щеколдой.

    – Эй, ты что? – донёсся с той стороны хриплый голос. Судя по акценту, то был «кузен Джузеппе». – Лодовико запретил это делать!

    Профессор встревожился. Лучше б часовым оказался «тупой Шульц», а не родственник Капитана.

    – Отопри. Я тебе должна что-то сказать.

    Женщина медленновато выговаривала слова, в остальном её речь не отличалась от обычной.

    – Что-то случилось? Сейчас…

    Лязгнул засов, створка открылась внутрь, заслонив Самсона.

    – Иди. Я тебе покажу одну вещь. Она тебе понравится.

    – Что за вещь? Мне нельзя сюда входить! Если вернётся Лодовико, он меня убьёт, ты его знаешь.

    – Ты мужчина или трус? Иди за мной. Просто посмотри, что лежит вон в том ларце. Не бойся. Мы услышим, если они вернутся.

    Умница, похвалил профессор то ли Персиянку, то ли идеально корректный модестин. Чернокожим колдунам такое совершенство и не снилось!

    Фондорин дождался, пока Джузеппе дойдёт до ларца и откроет крышку.

    – Мама моя! Свинья-мадонна! – ахнул «верный кузен». – Да тут… Лодовико мне всего этого не показывал!

    Разбойник согнулся, трясущимися руками стал перебирать драгоценности. Женщина безучастно стояла рядом, повернув лицо к Самсону.

    Теперь можно было спокойно уходить – Джузеппе ничего вокруг не видел и не слышал.

    На прощанье профессор приложил палец к губам. Прокрался за дверь. Столовую пересёк на цыпочках, но по лестнице уже побежал безо всякой опаски.

    Поистине Разум и наука всё превозмогают, они не ведают преград!

    Но есть и другая истина, которая напомнила о себе в следующую же минуту: ум отмерит, а случай отрежет.

    Надо ж было случиться, чтобы в то самое мгновенье, когда торжествующий Фондорин хотел выбежать на парадное крыльцо, во двор через ворота, гремя колёсами, одна за другою въехали две гружёные телеги. С ними вошли и разбойники. Они шагали правильным строем, держа на плечах ружья, а Капитан сменил свою епископскую митру на кивер. По виду это была уже не шайка дезертиров, а фуражирская команда, составленная из солдат разных полков. Не лишняя предосторожность в городе, куда возвращаются порядок и дисциплина.

    Оказавшись внутри ограды, мародёры немедленно рассыпались и загалдели. Сколь мог слышать затаившийся за дверьми профессор, спор шёл о том, как быть дальше: нести добычу наверх либо, наоборот, спустить ранее награбленное вниз, погрузить на повозки и поискать другое, менее заметное пристанище. Возобладало второе мнение. Оставив повозки без присмотра, орава направилась к дому.

    Сначала Самсон намеревался укрыться где-нибудь в дальних комнатах, но, видя, что во дворе никого не остаётся, передумал. К чему зря тратить время? Погрузка может затянуться.

    Он спрятался в нише, за спиной у мраморного Аполлона. На лестнице было сумеречно, разбойники всё ещё бранились и протопали мимо, не заметив профессора. Очень довольный своей смелостью и ловкостью, он вылез из укрытия и выбежал наружу.

    Там уже начинались сумерки – то время, что у французов называется entre loup et chien.[39]

    Фондорин споткнулся на бегу, присел на корточки и прижался к колонне.

    В воротах маячили две фигуры в широких шальварах, узких безрукавках, с красными шапочками на головах.

    Атон и Хонс!

    Один разглядывал что-то блестящее, держа руку у самого носа. Второй, задрав лицо, беспрестанно поматывал шеей, словно прислушивался.

    Это уж была чертовщина! Откуда они тут взялись?

    Профессор оказался между волком и собакой уже не в природоописательном, а в более зловещем смысле. А коль выбирать меж двумя опасностям, собачья стая менее опасна, нежели волчья.

    Он попятился назад. Всё-таки придётся прятаться во дворце, там довольно пустых комнат и укромных мест.

    В панике Самсон взбежал по ступеням, собираясь достичь бельэтажа, но наверху раздался бешеный рёв.

    То кричал Капитан:

    – Моя бедняжка! Он напал на неё! У неё кровь! Он оглушил её! Проклятье! Мерзавец забрал ларец! И это мой кузен!!!

    Последовала ругань на итальянском, в которой поминалось имя «Джузеппе» в сопровождении разных эпитетов.

    – Ищите его! Догоните эту свинью! Он не мог далеко уйти! Я вырву ему сердце! – бушевал предводитель.

    Догадаться о причине его ярости было нетрудно. Вероятно, заслышав шум во дворе, кузен Джузеппе решил, что ларец с сокровищем весомее родственных чувств, и, прихватив добычу, дал стрекача, а полупокойница, Ля-Персьенн и не пыталась его удержать, ибо не имела на сей счёт никаких приказов от своего повелителя.

    Что делать? Куда деваться? Достичь бельэтажа Самсон не успевал – сверху на лестнице уже грохотали каблуки. В растерянности он завертелся на месте, прижимая к себе сак. Снова побежал вниз.

    Замер. В дверях плечо к плечу стояли копты, загораживая выход.

    – Капитан, это не Джузеппе! Чужой! – закричали сзади. – С ним двое мамелюков!

    Это был капкан, выход из которого не нашёл бы и самый изобретательный ум на свете. Впереди, в пяти шагах, профессора поджидали темнокожие слуга Анкра; они уж и руки протянули, чтобы схватить его. Сзади, с лестничной площадки, в беглеца из ружей и пистолетов целился десяток головорезов.

    – Чего вы ждёте – заорал Лодовико. – Плевать на мамелюков! Огонь! Огонь!

    В кармане у Фондорина лежала бутылочка с берсеркитом. Один глоток – и от пуль можно было увернуться. Но времени уже не оставалось.

    Профессор вжал голову в плечи, зажмурился, приготовился к смерти.

    Грянул залп.


    CODE-4


    I.

    В самый миг, когда грянул залп, Фондорин услышал по обе стороны какой-то шорох; что-то, помнилось, задело его плечи справа и слева. Однако предсмертный ужас поглотил все чувства и мысли. Самсон ждал лишь одного – гибели. Если повезёт, то мгновенной. Если не повезёт, то после тяжких мук.

    И вот прогремели выстрелы.

    Мгновенной гибели судьба профессору посылать не пожелала. Боль пронзила его левый бок и правую руку. Он покачнулся, но не упал.

    Почему ран было только две? С расстояния в пять саженей по недвижной мишени промахнуться невозможно!

    Он открыл глаза и сначала не разглядел ничего кроме густого дыма. Потом увидел у своих ног, ступенькой выше, два окровавленных тела. То были копты. Один из них лежал бездыханный. Второй закатил незрячие глаза и сипло сказал:

    – Cours! Cours![40]

    Атон и Хонс заслонили меня от пуль, потрясённо подумал Самсон Данилович. Но почему?!

    – Cours, – слабее повторил Хонс и уронил простреленную голову.

    Опаляемый болью, полуоглушённый, мало что соображающий, профессор бросился к дверям. Его швыряло из стороны в сторону, он ударился головой о косяк, но всё-таки сумел выбежать на крыльцо.

    – Держи его! Держи! – неслось сзади.

    За воротами переливалась чёрным лаком карета с императорским гербом. Дверца была распахнута. На приступке, одной ногой касаясь земли, стоял Анкр в своём расшитом позументами мундире.

    – Что случилось, друг мой? – крикнул он. – Кто стрелял? Где мои помощники?

    Шатаясь, Самсон бежал к барону – будто в кошмарном сне, когда каждый шаг вязнет в песке или в болоте.

    – Убиты…

    Он знал, ему не спастись.

    Погоня уж высыпала во двор. Впереди всех огромными прыжками скакал Капитан, выдёргивая из-за пояса пистолет.

    – Скорее сюда! – воскликнул Анкр. – Кто это такие? Опомнитесь, канальи! Вы что, не видите герб…

    Выстрела Фондорин не услышал. Вместо этого в ушах у него раздался гулкий звон, а прямо перед глазами ни с того ни с сего оказались булыжная мостовая и каретное колесо.

    Пуля попала профессору в спину. Он упал, всего чуть-чуть не добежав до экипажа.

    – Негодяй! Тебя повесят! – послышалось издалека.

    Кто-то лепетал:

    – Я не заметил, я не разглядел… Я думал…

    Взволнованный голос простонал:

    – Господи, у него пробито лёгкое! Он умирает! Да помогите же, идиоты!

    Самсона подняли, положили на сиденье. Боли он теперь не чувствовал, всё тело онемело.

    – Гони! В Кремль! Скорее! – надрывался Анкр.

    Еле ворочая языком, профессор сказал ему:

    – Мне конец… Вы победили… Но…

    «Повремените радоваться, ещё остаётся Кира», чуть было не вырвалось у него. Умолк он даже не из осторожности – просто не хватило сил.

    Жизнь быстро вытекала из погубленного тела, но сознание пока ещё цеплялось за действительность и не угасало.

    Каждый вздох давался всё трудней, толчки крови в ушах были часты, но неритмичны.

    Это переход преагонии в агонию, сейчас наступит гипоксия, констатировал дисциплинированный разум перед тем, как померкнуть.

    Ах, Кира!

    Я сделал всё, что мог. Прости…


    II.

    Та же комната. Тот же потолок с лепными украшениями. Те же багровые сполохи, бегущие по стенам.

    Фондорин вспомнил: «Меня преследовал слепой копт. Взорвалась лавка химических товаров. Загорелся весь город».

    Но ведь было что-то и после этого…

    Память понемногу возвращалась.

    А лаборатория графини Разумовской? Мародёры, выстрелы? Неужто всё это примерещилось?

    Самсон хотел приподняться – и не смог. Сознание его понемногу прояснялось.

    Он лежал на кровати совершенно раздетый. Комната действительно была та же самая. Но красные тени на потолок отбрасывал не пожар – это догорали последние отсветы заката.

    Рядом с постелью стоял Анкр и, склонившись над столиком, чем-то позвякивал.

    – Вы очнулись? Это я вернул вас в чувство, – сказал лейб-фармацевт, не оборачиваясь. – Мне понадобится ваша помощь во время операции. Обычно мне ассистировал Атон, но его больше нет… Ах, мои верные помощники. Какая утрата! Но зато они сберегли мне вас. Это самое главное.

    Удивительно, что при полном упадке физических сил голова профессора была совершенно ясной.

    – Долго я пробыл в обмороке? – спросил он, не зная, как понять странную фразу о «самом главном».

    – Около получаса. Лошади скакали во весь опор. Вас только что внесли сюда, раздели. Я ввёл вам укрепляющий раствор, иначе сердце могло остановиться. Но времени терять нельзя. – Барон встал над кроватью. Его лицо было сосредоточенно. В руке с засученным рукавом посверкивал невиданный инструмент: стеклянная трубка, заканчивающаяся иглой. – Итак, коллега, вам предстоит обработать три огнестрельных раны. Одна пуля прошла через бок неглубоко, сломав ребро, но не задев важных органов. Вторая раздробила одну из костей antebrachium.[41] Серьёзную опасность представляет пуля, пробившая лёгкое и артерию.

    – Лёгочную? Но тогда непонятно, почему я до сих пор жив, – рассудительно заметил Фондорин.

    – Потому что я ввёл через пулевой канал состав, который герметизировал повреждённый кровеносный сосуд. Остаётся главное: впрыснуть регенератор. Тут-то мне и понадобится ваше участие. Я буду говорить вам, когда задерживать дыхание. В некоторые моменты грудная клетка и лёгкие должны быть неподвижны.

    – А что такое «регенератор»?

    – Лекарство, позволяющее восстанавливать разрушенные ткани до первоначального их состояния. Когда-нибудь после я расскажу вам подробнее. А теперь, пожалуйста, сколько возможно расслабьте мышцы. Я переверну вас на живот. Вот так…

    – Мне совсем не больно, – поразился Фондорин. – Жаль только, рана на спине. Я не увижу, как вы с нею работаете.

    – Вам не больно, потому что я смазал травмированные участки мазью, вызывающей онемение нервов. А о своих действиях я буду вам рассказывать… Ввожу иглу в пулевой канал… Не беспокоит?

    – Нимало. На какую глубину?

    – До соприкосновения с пулей.

    – Но ведь пулю надобно вырезать?

    – Нет нужды. Срастаясь, ткани вытолкнут её тем же путём, как она вошла. Этот процесс займёт некоторое время.

    – И я буду ощущать, как выходит пуля? Очень интересно!

    – Нет, мой юный друг. По окончании операции я усыплю вас. Вашему организму понадобится полный покой… Не дышите, пожалуйста! Вот так, отлично…

    Фондорин совсем ничего не чувствовал. Будто операцию производят над кем-то другим, а он лишь присутствует в качестве свидетеля сего хирургического чуда.

    – Теперь медленно вдыхайте… Достаточно… Так же плавно выдохните… Ну вот и всё. Займёмся боком и рукой.

    – А кто же оперировал вас после той ужасной раны в живот? – спросил профессор, когда Анкр перевернул его обратно на спину.

    – Сам. О, это было очень неудобно. Пришлось воспользоваться зеркалом. По степени тяжести рана была сродни вашей. Но мне много раз доводилось прибегать к помощи регенератора. Им буквально пропитан весь мой организм, поэтому заживление происходит очень быстро. Вам же, увы, необходимо провести в неподвижности довольно долгое время. Зато через несколько недель от ранений не останется следа.

    – Поразительно! Но это означает, что изобретённое вами лекарство решает проблему бессмертия! – вскричал профессор в благоговейном волнении.

    – Не совсем. Регенератор может исцелить любые повреждения кроме разрушения мозговой массы. Мозг восстановлению, увы, не поддаётся, так что мой вам совет: всегда берегите голову. А ещё существует естественное старение. Регенератор, если принимать его регулярно, замедляет этот процесс, но не останавливает его. Тело, хоть и медленно, но всё-таки изнашивается. Так что проблема бессмертия остаётся нерешённой.

    За время увлекательного разговора барон успел склеить раздробленное ребро и закрепить грудную клетку корсетом, после чего принялся за раненую руку: соединил перебитую кость, сшил нервы, сухожилия и мышцы. Пальцы хирурга работали ловко и быстро.

    – Готово. Вы совсем обессилели. Сейчас я усыплю вас – как давеча, после сражения. Только теперь доза будет сильнее. До встречи через неделю.

    Фондорин, действительно, почувствовал цепенящее изнеможение. У него не было сил даже поблагодарить волшебного врачевателя. Тот поднёс к носу больного платок, смоченный чем-то пахучим; Самсон вдохнул и сразу погрузился в сон – столь глубокий и абсолютный, что в памяти от него совсем ничего не осталось.

    Профессору показалось, что он открыл глаза, едва их сомкнув. Только Анкр когда-то успел переодеться в домашний сюртук, а за окном вместо гаснущего заката золотисто мерцало осеннее небо.

    – Всё идёт хорошо, – молвил барон, сидевший у кровати. – Я пробудил вас, потому что мозгу вредно оставаться без работы долее одной недели. Мы поговорим несколько минут и снова расстанемся на неделю. Ну-ка, скажите что-нибудь. Только сначала выпейте этого отвара, он смягчит вам горло.

    – Мне гораздо лучше. – Фондорин прислушался к себе, осторожно подвигался. – Но тело будто не моё. Или же моё, но наполовину парализовано.

    – В следующий раз вы сможете сесть. По истечении трёх недель пройдётесь по комнате. Ну а весь курс состоит из четырёх сеансов оздоровительного сна.

    – Расскажите мне о вашем изобретении подробнее! – нетерпеливо попросил профессор. Именно это интересовало его больше всего. – Сколько жизней можно спасти при помощи вашего спасительного регенератора!

    – Боюсь, очень немного. Запас лекарства невелик и пополняется медленно. А изобретение это не моё. Оно досталось мне по наследству. Но это слишком долгий разговор. Мы оставим его на после.

    – Хорошо. Тогда расскажите, как идёт война.

    – Никак не идёт. Перемирие не объявлено, но боевые действия прекратились. Ваш Кутузов стоит с армией в местечке Тарутино, в ста километрах от Москвы. Мы на русских не нападаем, они на нас тоже. Император надеется заключить мир и послал к вашему государю парламентёров… Ну всё, довольно. Покойного сна…


    – Очнулись? Попробуйте сесть, – сказал барон почти тотчас же (как показалось Фондорину).

    Однако за окном монотонно шелестел затяжной дождь, а к стеклу прилип кленовый листок того красного с жёлтым цвета, какой бывает в октябре.

    – Браво! Согните локоть. Поверните корпус. Наклонитесь вперёд.

    – И что государь? – продолжил разговор Самсон.

    Но барон не сразу понял – для него-то перерыв в беседе длился целую неделю.

    – Мир заключён?

    – Ответа всё нет. Нет и боёв. На наших фуражиров в окрестностях Москвы каждый день нападают мужики и казаки, однако князь Кутузов заверяет, что они действуют самочинно. Можете ли вы встать? Превосходно! Нет-нет, ходить мы будем в следующий раз, а теперь ложитесь.

    Фондорин мечтательно произнёс:

    – Как хорошо было бы, если б война закончилась. Тогда я просился бы к вам в ученики. Анкр уже подносил к его лицу платок, пропитанный усыпляющим раствором, но при этих словах улыбнулся.


    – Возьмёте?

    – В ученики? Почту за честь и счастье. Впрочем, нам обоим найдётся, чему поучиться друг у друга.

    Барон сидел на том же месте, но теперь был в шлафроке, а снаружи завывал ветер.

    – Неделя тянулась так долго! – пожаловался Анкр. – Мне не терпелось продолжить разговор о нашем будущем сотрудничестве. Эти короткие обмены репликами с длинными перерывами невыносимы! Вам-то что, вы спите себе и спите, а я мысленно продолжаю с вами беседовать… Сегодня мы будем ходить. Вы должны встать без моей помощи.

    Фондорин поднялся. Сначала очень осторожно, однако не было ни боли, ни скованности.

    – Обопритесь на меня.

    Обняв Анкра за плечо, профессор довольно легко сделал несколько шагов. Пощупал бок – перелома будто и не было. На спине в месте ранения чувствовался лёгкий зуд. Правда, рука пока слушалась неважно.

    Когда он сообщил о своих ощущениях, барон вздохнул:

    – Славно быть молодым. Заживление идёт быстрее, чем я надеялся. Ещё одна неделя полного покоя, и вы будете совершенно здоровы. Тогда-то мы обстоятельно и поговорим – обо всём.

    – Заключено ли перемирие?

    – Увы. Кажется, Кутузов морочит нам голову. Ответа из Петербурга всё нет, нападения на наши обозы и коммуникации не прекращаются. Император очень сердит. Он хочет идти на Петербург, но время упущено. Началась распутица, пушки увязнут в грязи. Ваши русские дороги – лучшая защита от иноземных нашествий…

    – Они стояли у окна. С деревьев в кремлёвских садах облетела почти вся листва. Часовые вокруг дворца были в шинелях и перчатках.

    – Значит, война не окончена…

    На сердце у Фондорина сделалось скверно. Если так, Анкр по-прежнему остаётся врагом, губительнейшим из всех врагов отечества. Раз продолжается война между армиями, должна будет продолжиться и война между учёными.

    – Где моя сумка? – вскинулся профессор. – У меня был сак! Я его не выронил, когда меня ранили?

    – Нет, вы вцепились мёртвой хваткой, я еле сумел разжать ваши пальцы. Ваш сак под кроватью, я к нему не прикасался. Вам нужно оттуда что-то достать? Я помогу вам.

    Боже, как же трудно совершить вероломный поступок по отношению к человеку, который спас твою жизнь и вообще очень тебе нравится! Невыносимо, когда нравственное чувство вступает в противоречие с долгом гражданина!

    – Не сейчас… После. Я устал. Усыпите меня, – упавшим голосом промолвил молодой человек.

    Да-да, не сейчас. Самсон был рад отсрочке. Вот и правая рука ещё плоховата – без неё с модестином всё равно не управиться, малодушно сказал он себе. Пускай всё решится через неделю. Он вдохнул сонный аромат прямо-таки с облегчением.

    Однако то был самообман. Никакой отсрочки не вышло. Хоть и миновала неделя, но Фондорин течения времени не ощутил и проснулся в том же смятенном настроении – словно спустя одно мгновенье.

    Лейб-фармацевт стоял у кровати в странном виде: полевое пальто крест-накрест перетянуто бабьим пуховым платком; на голове вместо обычной форменной шляпы меховая ушанка.

    – Поднимайтесь, друг мой. Всё готово к отъезду. Мы покидаем Москву.

    Самсон встал, как после крепкого, здорового сна. Потянул затёкшие члены, подвигал раненой рукой. Она была в полном порядке, даже шрама на коже не осталось.

    – Я приготовил вам тёплую одежду. Дорога предстоит длинная, не сегодня-завтра ударят холода, а ночи уже и сейчас морозные.

    – Что случилось?

    – Минувшей ночью он попросил у меня дозу. Ему давно следовало это сделать.

    О ком говорит барон, было понятно. Фондорин замер, не до конца застегнув жилет.

    – И что же?

    – Нынче утром издан приказ по армии. Зимовать в сожжённом городе мы не будем, это чревато блокадой. Маршал Мортье с десятитысячным корпусом оставлен в Москве для демонстрации, а главные силы форсированным маршем уходят на запад. Нас ждут зимние квартиры в Польше. Мы пойдём дорогой, которая не разорена войной и обильна продовольствием. Мало того. Наполеон принял решение дать полякам независимость. Это пополнит наши ряды добровольцами. Не меньше двухсот тысяч сарматов, ненавидящих своих русских угнетателей, встанут под наши знамёна. Весной император двинет на Петербург обновлённую армию, и тогда царю придётся капитулировать.

    Стратегический план был безупречен. Профессор, хоть и невоенный человек, сразу это понял. Переместившись на тысячу вёрст западнее, Бонапарт сможет держать в узде всю Европу. Его потрёпанные полки откормятся и отдохнут. Отовсюду – из Франции, из Италии, из германских земель – подтянутся подкрепления, а русским на своей выжженной земле новых солдат взять неоткуда.

    – Гений есть гений, – пожал плечами Анкр, словно сочувствуя угрюмому молчанию профессора. – Мы сделаем вид, что отступаем на Можайск, а сами выйдем на Новое Калужское шоссе и повернём на Малоярославец. Весь манёвр займёт четыре дня. Кутузов, вероятно, попробует нас остановить, но ему не устоять против Наполеона. Теперь французы пойдут по нетронутым войной местностям, оставляя русским одни пожарища. Мне жаль, но ваша страна обречена. Однако мы, разумные люди, должны быть выше национальных интересов… Ну вот, совсем другое дело. Выше голову, мой юный друг! – заключил он одобрительно, видя, что Самсон расправил плечи и выставил вперёд подбородок.

    А Фондорин действительно ободрился. Тяжким сомнениям настал конец. Отчизна снова была в смертельной опасности. Спасти её мог только он один.

    – Что ж, сударь, я готов, – сказал профессор, поправив дужку очков.


    III.

    Армия хоть и уменьшившаяся в размере, но всё ещё Великая, шла сначала на запад – по безлюдной, донага обобранной фуражирами местности. Потом вдруг повернула на юг.

    Леса стояли голые и притихшие, убранные поля беззащитно простирались до горизонта, по утрам солнце нестерпимо сверкало на застывших лужах, тонкая ледяная корочка хрустела под копытами, колёсами, сапогами.

    Всё в эти первые дни благоприятствовало походу. Идти по прихваченной ночными заморозками дороге было весело. В небе французской расцветки – то синем, то белом, то красном – кричали птицы, летевшие в том же южном направлении. По обе стороны шоссе, держа дистанцию в несколько километров, двигались конные отряды. Партизаны нападать на них не осмеливались, робея этакой силы. Деревни вокруг были не тронуты, и впервые за осень лошадям хватало фуражу, а солдатам хлеба и мяса. Шли лихо: французы с барабанами, немцы с флейтами, итальянцы с песнями. Русская кампания оказалась тяжёлой и кровавой, но тем, кто выжил, жаловаться не приходилось. Обоз, нагруженный московскими трофеями, состоял из многих тысяч повозок, а у каждого солдата ранец был набит всякой всячиной. Ценились вещи дорогие, но нетяжёлые. Кавалеристы, у которых в седельных мешках места было больше, по неслыханному курсу меняли пехотинцам золото на серебро.

    Императорский поезд держался ровно в середине тридцатикилометровой колонны. Эти места Фондорину были родные. Не столь далеко находилась усадьба, где тому двадцать четыре года он появился на свет, а ещё дальше, всего в десятке вёрст от Новокалужского тракта, располагалось имение Гольмов, Кирино приданое. Здесь молодые провели медовый месяц, главным образом потраченный на собирание полезных для лабораторного использования кореньев; здесь же, в сельской церкви, венчались.

    24 октября, после ночлега, обоз, как обычно, тронулся в путь, но через несколько часов остановился, получив приказ очистить дорогу. По ней ускоренным маршем шли полки, скакала конница. Впереди, минуту от минуты нарастая, гремела канонада.

    Сначала говорили, что остановка будет недолгой, но бой затягивался. Поступила команда распрягать. В деревне (Самсон её хорошо знал, она называлась Городня) развернулся императорский штаб. От ординарцев, что один за другим прибывали из гущи сражения, поступали известия: русские пробудились от спячки и пытаются загородить французам путь в неразорённые западные губернии. Ключом к Новокалужской дороге стал городишко Малоярославец, за который ныне идёт сражение. Обе армии на марше, и битва получается суматошная – то подойдёт свежая французская дивизия и захватит поселение, то подоспеют русские силы и вышибут неприятелей обратно.

    Наполеон, которого профессор мог наблюдать издали, сначала был спокоен. Он расположился на завтрак и выслушивал донесения, не вставая с походного кресла. Однако дело затягивалось, а победы всё не было. Тогда император сел на коня и, сопровождаемый свитой, ускакал в направлении баталии.

    Прошёл слух, что улицы городка завалены телами, что убиты генералы Дельзон и Левье, а ещё несколько военачальников ранены.

    Лишь к вечеру, после седьмой или восьмой атаки вице-король сумел взять разрушенный городишко и удержаться в нём. Спасительная дорога на запад была открыта, но все видели, что государь вернулся в ставку мрачней тучи. В лагере говорили, что потери огромны, а впереди грядёт новое сражение, ещё более кровопролитное, ибо за ночь maréchal Koutouzoff успеет подвести всю свою армию. Значит, опять, как перед la grande bataille de la Moscova,[42] предстоит обстоятельная подготовка, а затем новая генеральная баталия… В победе никто не сомневался (Маленький Капрал всегда побеждает), однако настроение в войсках было угрюмое. Кому охота умирать, если ранец набит золотом, а война казалась уже законченной?

    В отличие от обозных, которые весь день провели без дела, расспрашивая ординарцев и раненых да судача о будущем, Самсон Данилович на месте не сидел. У него было дело неотложной важности. Как только стало ясно, что императорская квартира остаётся на ночёвку в Городне, профессор написал записку светлейшему.

    «Ваша светлость, - говорилось в письме. - Вас смеет обеспокоить тот самый Фондорин, университетский профессор, коего в канун выступления вашего из Москвы вы удостоили беседы, надеюсь вам небеспамятной. Имею честь доложить вашей светлости, что ныне я близок к цели, как никогда прежде. Главный штаб Бонапарта, при котором я состою, расположился в деревне Городня. Охраны вокруг мало, ибо войска растянуты вдоль тракта. Лесным оврагом, что тянется от реки Протвы, возможно скрытно выйти чуть не к самой деревенской околице, где я буду поджидать. Манёвр надобно осуществить ночью и дождаться рассвета, чтобы командир мог меня узнать. На мне будет приметная шляпа с белою лентою, а руку я повяжу алым платком. Повелите начальствующему офицеру исполнять то, что я скажу. Ежели предприятие с Божией помощью удастся, исход кампании будет счастливо решён».

    Оставалось передать депешу по назначению. Дело представлялось не столь трудным. Едва кареты и повозки встали лагерем, за цепью охранения – на краю поля, у опушки леса, над берегом речки – замаячили верховые казаки, будто оводы, витающие над громоздкой тушей Великой армии. Они и жалили, как оводы: то пальнут издали, то налетят с гиканьем и свистом на пикет послабее. Перестрелка между казаками и дозорными не стихала в протяжение всего дня. Самсону только и надо было – выбраться за линию дозоров, не угодив под пулю с той или этой стороны. Сначала он думал прибегнуть к помощи берсеркита, но нашёл способ попроще.

    Овраг, поминаемый в письме к фельдмаршалу, огибал Городню саженях в двухстах от северной околицы. Туда-то профессор и направился.

    – Куда вы, доктор? – спросил его сержант из охранения. – Это опасно.

    – Мне нужно поискать корней для обработки ран, – с важным видом ответствовал Фондорин, присовокупив несколько мудрёных латинских названий. – Казаков я не боюсь. Главное, чтобы ваши молодцы меня не подстрелили на обратном пути. Я специально повязал шляпу белой лентой.

    От сопровождения он отказался и, не взирая на увещевания, пошёл к оврагу. Спустившись по склону, Самсон перешёл на бег, зарысил по чавкающей земле прочь от французского лагеря. Отдалившись на изрядное расстояние, достал свисток, память о бравом полицейском поручике, и стал в него дуть. Не прошло пяти минут, как наверху захрустели ветки. По склону, пригнувшись к луке, лихо слетел бородач в синем кафтане – и уж целил пикой прямо в живот профессору.

    – Я свой, русский! – крикнул Самсон, держа охранную грамоту светлейшего в вытянутой руке. – К вам иду! У меня аттестат от самого Кутузова!

    То ли казак не поверил, то ли не знал слова «аттестат», однако ж, отнёсся к «своему» безо всякого почтения. Пикой, правда, не пырнул, но пребольно стукнул Фондорина древком по голове, а когда молодой человек упал, спрыгнул наземь и принялся деловито шарить по его карманам. Всё, что находил – подзорную трубку, бархатный футляр от очков, даже носовой платок – засовывал себе за кушак. «Сейчас дограбит и прикончит!» в ужасе подумал профессор.

    Он впервые наблюдал представителя вольного степного сословия вблизи и очень хорошо понял, почему французы относятся к казакам с такой антипатией. Самсону бородач тоже категорически не понравился. От него несло кислой овчиной, в ухе, как у дикаря, сверкала серебряная серьга, глаза были налиты кровью. Кроме того, грех сказать, у профессора возникло подозрение, что донец крутился у неприятельскою лагеря не из разведывательных или иных похвальных видов, а лишь в поисках добычи.

    – У меня донесение к фельдмаршалу Кутузову! Срочное! Понимаешь ты, к Кутузову!

    Казак ответил матерно. В переводе на приличный язык реплика означала «мне нет дела ни до какого Кутузова», причём фамилия заслуженного полководца была срифмована самым малопочтенным образом.

    Самсон Данилович вздохнул. Трудно жить на свете без химии. Иногда и совсем невозможно.

    – Выпить хочешь? – спросил он. – У меня есть.

    – Где, …? – спросил казак, даже к этому короткому слову присовокупив непристойность.

    Фляга с заранее смешанным берсеркитом лежала за пазухой, куда грабитель ещё не добрался. Фондорин достал её, отвинтил крышечку.

    – Не отрава, не бойся. Вот, гляди, сам отпиваю.

    Он сделал один глоток, и соотечественник тут же вырвал сосуд из руки пленника. Понюхал, плотоядно оскалился, но выпить уже не успел.

    Упругая волна, зародившись в чреве профессора, прокатилась по всему его телу. Взор прояснился, слух внимал колыханию каждого сухого листочка на голых деревьях.

    Самсон Данилович встал, скинув с себя казака, словно мешок соломы. Взял бедняжку за ворот, без труда поднял над землёй и как следует тряхнул.

    – А-а-а! – заорал сын степей.

    – Ты тут один? Офицер есть? Кто-нибудь грамотный есть?

    – Разъездом мы, барин…

    И всё устроилось. Присмиревший казак подозвал своих условленным посвистом. Начальником разъезда оказался молодой хорунжий, который отнёсся к аттестату светлейшего с должным почтением и пообещал немедля доставить депешу к начальству.

    В лагерь профессор возвращался довольный результатом, но не самим собою. «Ах, сколь далеки мы, просвещённые люди, от собственного народа! – угрызался он. – Сколь мало способны находить с ним общий язык!» Теперь ему сделалось стыдно, что он так больно и обидно тряс бородача за шиворот. Неужто нельзя было найти менее унизительный способ объясниться?

    В приступе самоугрызенья Самсон пнул подвернувшийся на пути пенёк. Тот разлетелся на мелкие куски.


    IV.

    Всю ночь профессор не мог спать – не от волнения, а от проклятого мухомора. Долго сидеть на одном месте, и то было мучительно. От лейб-фармацевта он держался на расстоянии. Во-первых, патриотизм патриотизмом, но есть ведь и совесть; трудно смотреть в глаза человеку, который спас тебе жизнь, а ты собираешься отплатить ему коварством. Во-вторых, Анкр проницателен, мог заметить состояние Фондорина и что-то заподозрить.

    В общем, до самого рассвета Самсон бродил по деревне да вокруг околицы. Вернее сказать, это ему казалось, что он неторопливо бродит, а встречные оглядывались и несколько раз даже спросили, куда это он несётся и не случилось ли чего-нибудь.

    Император остановился в простой избе на краю Городни. Приблизиться туда было нельзя, да профессор и не пытался. В этой шахматной партии Наполеон был, конечно, фигурой первой важности – ферзём. Но что пользы от ферзя, если убрать с доски короля?


    Лагерь зашевелился ещё затемно, готовясь к выступлению. Однако Фондорин знал, что Великий Человек, не выпив кофею, с места не тронется и вообще не любит перемещаться во мраке. Раньше рассвета ставка не снимется, но все должны быть готовы.

    – А, вот вы где! – приветствовал профессора Анкр, когда Самсон вернулся к экипажу. – Мне очень нужно с вами поговорить, но вы будто избегаете меня. Я вижу, вас гнетут какие-то мысли. Поговорите со мной. Возможно, я разрешу ваши сомненья.

    Экипаж барона был весь занят грузом – фармацевт запасся в Москве съестными припасами, тёплыми вещами и лекарствами, поэтому ехали они верхом. Фондорину это было кстати. Он действительно избегал соседства с Анкром, а если тот пытался завязать разговор, отмалчивался и вскоре отставал. Но теперь им следовало находиться рядом.

    – Я желал побыть один. Мне нужно было многое обдумать. – Фондорин поглядел вокруг. Воздух из тёмно-серого стал сизым. Ещё четверть часа, и станет светло. – Но сейчас я готов к беседе. Давайте отъедем в сторону, чтоб нам никто не помешал.

    Барон воскликнул:

    – Отлично! Я следую за вами.

    Профессор направил коня в ту сторону, где за нешироким полем пролегал овраг. Всё складывалось лучше некуда, но на душе у Самсона было мутно. Подташнивало ещё и от усталости. Действие берсеркита закончилось, глаза начинали слипаться.

    – У вас подвязана рука? – спросил фармацевт, поравнявшись. – Неужели заболела рана? Это странно.

    – Да. Что-то заныла. Быть может, от сырости.

    – Не должна бы. Давайте я посмотрю.

    – После…

    Анкр посмотрел на белую ленту, которой была обвязана шапка профессора, но ничего про неё не спросил.

    – Мы отдалились достаточно, друг мой. Здесь нас никто не услышит, – сказал он, удерживая лошадь Фондорина за повод. – Я догадываюсь о причине ваших терзаний. Вас тревожит судьба вашего отечества. Это естественно для человека, живущего в кругу обыкновенных привязанностей: дом, семья, родина. Но вам придётся вырваться из этого круга. Вы не такой, как все. Вы единственный!

    Признаться, Самсон слушал собеседника не очень внимательно. Он прикидывал расстояние, которое отделяло их от французской колонны и от оврага. Пожалуй, в самом деле достаточно.

    – Что значит «единственный»? – переспросил профессор.

    – Пришло время открыть карты. Я долго приглядывался к вам и теперь окончательно убеждён, что не ошибаюсь. Даже потеря моих драгоценных помощников не столь большая плата за то, что вы живы и находитесь рядом со мной. Но вы таитесь, не доверяете мне. Я очень боюсь, что вы вновь совершите какой-нибудь опрометчивый поступок. Поэтому и решил всё вам объяснить, хоть вы ещё и не вполне готовы… – Анкр снял очки, придвинулся ближе и проникновенно вымолвил. – Вы мне очень нужны. Вы для меня самый важный человек на свете.

    – Важнее Наполеона? – иронично спросил Фондорин.

    – Безусловно!

    Ответ был категоричен и произнесён с таким чувством, что Самсон поневоле растерялся.

    – Но почему?

    – Потому что кукловод важнее куклы. Хорошую куклу можно изготовить. Талантливого кукловода нужно искать десятилетиями. И я знаю, что наконец нашёл его.

    Перед избами выстраивалась цепочка лейб-жандармов – личный конвой императора готовился к выступлению. Плотные облака на восточной стороне неба с каждой минутой всё больше наливались светом.

    Но поражённый загадочными словами барона, Самсон уже не глядел на овраг.

    – Я не понимаю ваших аллегорий! Это Бонапарт – кукла?

    – Пускай не кукла. Сосуд. Идеальный по форме и материалу. Однако наполняю этот сосуд я. «Чудо маленького корсиканца», на которое вот уже столько лет ахает весь мир, на девять десятых объясняется действием моего гипермнезического эликсира и лишь на одну десятую врождёнными талантами человека по имени Наполеоне Буонапарте. Если б не регулярные дозы эликсира, этот способный полководец и дельный администратор не стал бы богом войны и гением государственного управления. Признаю, что первая моя метафора была неверна. Император, конечно, не марионетка в моих руках, ибо не выполняет моей воли. Самая трудная и утомительная часть моей миссии состоит вовсе не в том, чтоб подпитывать его мозг в канун важных событий. Куда труднее следить, чтобы действия моего подопечного не повернули в разрушительном направлении и не нарушили хрупкий баланс сил в мире…

    – Я снова перестал понимать вас. О каком балансе вы говорите? И что такое «разрушительное направление»?

    – Я всё вам сейчас объясню… – Со стороны дома, где провёл ночь император, донеслось «На караул!» – Анкр недовольно обернулся. – Я очень долго, вы даже не представляете, как долго, исполнял свою миссию. И я устал, я изверился, силы мои на исходе. Меня пора сменить…

    Ему пришлось умолкнуть, чтобы переждать оглушительные крики «Vive l'empereur!». Должно быть, на крыльце появился Наполеон.

    – Вы сказали, что всё объясните, однако привели меня в ещё большее недоумение, – с нетерпением молвил Самсон. – Не хотите же вы предложить мне сделаться личным фармацевтом вашего монарха?! Я отравил бы этого кровопийцу в первый же день!

    Эти слова вырвались у него сами, но барон не рассердился, а лишь устало улыбнулся.

    – Не сомневаюсь. Я ведь знаю, почему вы здесь. Пора нам прекратить обманывать друг друга. Я первый разоружусь перед вами. Бот, держите. Пусть это будет знаком моего к вам доверия.

    Анкр протянул Фондорину круглый металлический предмет, по виду напоминающий карманный хронометр, однако без циферблата.

    – Что это?

    – Биоэмиссионный локатор. Вам ведь известно, что в природе существуют разного рода излучения, не улавливаемые человеческими органами чувств, однако регистрируемые особыми приборами.

    – Разумеется. Электричество или, например, магнетизм.

    – Не только. Каждый живой организм является излучателем биологической энергии, причём совершенно индивидуального, неповторимого спектра. Это открытие сделано тысячелетия назад, но содержится в строгой тайне немногими посвящёнными. Локатор способен на огромном расстоянии ощущать эмиссию тела, на которое он настроен. Это своего рода компас. После Бородинского сражения, когда вы лежали в беспамятстве, я сделал вам инъекцию, которая исполняет роль вечной метки. Настроенный на неё локатор всегда отыщет вас, где бы вы ни находились. Даже если вы умрёте и естественная биоэмиссия остановится, метка останется в костях. Этот прибор разыщет вас и в могиле, хоть через сто или двести лет.

    – Как интересно! – воскликнул профессор, рассматривая аппарат.

    Одна-единственная стрелка указывала прямо ему в грудь, на шесть часов, хотя шёл уже восьмой час. Сбоку в корпусе виднелась едва заметная кнопочка. Фондорин нажал её и услышал ровный писк.

    – Локатор снабжён звуковым индикатором, – объяснил Анкр. – Это удобно в темноте. И пригодилось слепому Хонсу, когда он искал вас по всей Москве. Чем дальше от объекта, тем сигнал тише и прерывистей.

    – Теперь я понимаю, почему ваши копты меня находили везде и всюду!

    – Простите. Мне следовало играть с вами в открытую. Но я должен был лучше изучить вас. В таком деле не должно произойти ошибки. Последствия будут слишком тяжёлыми… К тому же вы ведь тоже не вполне со мною откровенны.

    Профессор сделал вид, что не расслышал заключительной фразы.

    – На каком же расстоянии действует локатор?

    – В пределах одного земного полушария. При дистанции в несколько тысяч километров контакт установится не сразу, и писк будет не слышен без звукоусилителя, но стрелка укажет направление… Берите-берите. Локатор ваш, и другого у меня нет. Даю вам в том слово. Теперь вы по-настоящему свободны. Если захотите исчезнуть, я больше не смогу вас найти…

    В деревне всё пришло в движение. В сторону Малоярославца потянулась кавалькада: впереди император со штабом, позади полуэскадрон конвоя.

    – И ещё один знак доброй воли, прежде чем я перейду к главному… – Барон со вздохом посмотрел туда, где перед раззолоченной свитой ехал в седле сгорбленный человечек в чёрной шляпе и простой серой шинели. – Я устраню препятствие, стоящее между нами. Вам кажется, что интересы вашей родины важнее всего на свете – важнее вашей жизни, науки, прогресса. Ради них вы готовы пожертвовать нашей дружбой. Я же хочу доказать вам, что наши отношения значат для меня больше, чем все империи вместе взятые. Вы хотите, чтобы Франция проиграла эту войну? Да будет так. Ради вас я откажусь от этого превосходного сосуда.

    Он кивнул вслед Великому Человеку и снова повернулся к собеседнику. Но взгляд Анкра не задержался на лице профессора.

    – Боже, что это? – пробормотал барон, глядя мимо Самсона.

    Фондорин обернулся. Из оврага, будто перекипевшая каша из котла, валила конница. С ходу, не останавливаясь, она с гиканьем, свистом, улюлюканьем разворачивалась в густую, ощетиненную пиками лаву.


    V.

    Должно быть, начальник отряда увидел, что французы пришли в движение, либо же при свете занимающегося дня разглядел у одного из маячивших в поле всадников белую ленту на шапке.

    Ах, до чего же это было некстати! Разговор с Анкром повернул в такую сторону, что в налёте, возможно, отпадала всякая надобность!

    – Это русские казаки? – спросил фармацевт. – Почему они так близко?

    Фондорин уже разворачивал коня. Он схватил лошадь барона под уздцы, рванул.

    – Быстрей! Прочь отсюда, прочь!

    Они поскакали к деревне, где метались перепуганные обозные, а вокруг императора сбилась кучка генералов и офицеров. Гвардейский полуэскадрон кое-как выстроился впереди, но заслон получился жидковат.

    Оглянувшись, профессор увидел, что преследователи перешли с рыси в намёт. Их низкорослые лошади без труда догоняли английскую кобылу барона, не привыкшую к скачке по рыхлой земле.

    «Они проткнут его пикой – просто потому что на нём синий мундир!» От этой мысли Фондорину сделалось страшно. Ошибка будет роковой, утрата невосполнимой!

    А офицер с серебряным эполетом на плече, мчавшийся впереди всех, уж целил в спину фармацевту из пистолета.

    – Не стреляйте! – заорал Самсон, натянув поводья. – Это я!

    Барон пронёсся мимо, что-то крича ему, но профессор смотрел на казачьего командира. Тот, слава богу, услышал истошный вопль и, кажется, понял, кто перед ним.

    – Этого с красной повязкой не трогать! – приказал он, указав на Самсона. Поднял коня на дыбы и остановился как вкопанный. – Вы Фондорин? Полковник Анциферов-двенадцатый! Прибыл в ваше распоряжение! Что это здесь?

    – Штаб Наполеона.

    Глаза горбоносого, черноусого полковника блеснули хищным пламенем.

    – Ах, вон что! Ну, теперь понятно!

    Он закричал ускакавшим вперёд казакам:

    – Станишники! Влево бери! Там Бонапартий! К чёрту обоз! За мной!

    Но услышали командира и присоединились к нему немногие. Большинство донцов предпочли не лезть под палаши лейб-жандармов и выбрали добычу полегче. Чёрные шапки с алым верхом замелькали меж карет и повозок – там было чем поживиться. За полковником в атаку устремилось не более полусотни всадников.

    Туда же поскакал и профессор. Он видел, что Анкр успел присоединиться к императорской свите. Теперь там шла рубка. Нельзя было допустить, чтоб голова великого учёного угодила под казачью шашку!

    С обеих сторон от Фондорина, откуда ни возьмись, возникли два чубатых молодца. Один удержал лошадь профессора за поводья, другой сказал:

    – Осади, вашблагородь! Куды лезешь? Господин полковник приказал тя беречь.

    С того места, где остановили Самсона, до сечи было рукой подать. Он видел бой во всех подробностях. Цепочка телохранителей была смята, императора от пик и сабель защищали штабные. Сам Наполеон сидел в седле, сложив руки на груди, и смотрел на резню со спокойною улыбкой. Следовало признать, что «сосуд», избранный Анкром, был из чистейшего хрусталя. Разглядел Фондорин и самого барона, чёрная двухуголка которого высовывалась из-за плеча Великого Человека.

    – Уланы идут! Ляхи! – зашумели вокруг. – Уходим, ребята! Казаки начали поворачивать лошадей. По дороге бешеным галопом приближалась польская конница, спешила на выручку императору.

    – Эх, не взяли! – плачущим голосом пожаловался Анциферов-двенадцатый, проезжая мимо. – Ввек себе не прощу! Отходим. – А своим людям наказал, кивнув на профессора. – Чтоб волос не упал!

    Закричал Фондорин вслед полковнику, что ему нужно оставаться средь французов, да тщетно, а непрошеные защитники не вняли его протестам – знай, тащили за собой. Он беспомощно оглянулся. Кучка уцелевших сбилась вокруг своего вождя. Анкр махал Самсону шляпой, делал какие-то знаки. «Я вернусь! Вернусь!» – жестом показал ему уволакиваемый прочь профессор.


    Гонка длилась долго – по оврагу, вдоль реки, полем. На хвосте у казаков сидела конница Мюрата и Понятовского, жаждавшая отомстить наглецам, что осмелились покуситься на Маленького Капрала. Лишь перед полуднем, на опушке обширного леса, неприятель наконец отстал.

    В протяжение погони Фондорин несколько раз приближался к Анциферову и просил отпустить его подобру-поздорову, но чёртов двенадцатый не желал и слушать. Полковник пребывал в совершенном отчаянии – не из-за преследования, а из-за того, что «не добыл Супостата».

    – Сколь я злосчастен! – восклицал он со слезами. – Подумать только! Мог прославить свой род на вековечные времена! Ах, как жестоко обошлась со мною судьба!

    Профессор был ему нужен в качестве стороннего свидетеля, который подтвердил бы перед начальством, что Анциферов сделал всё возможное.

    От причитаний полковник переходил к лютому гневу, кроя ужасными словами «станишников», для которых пожива дороже славы.

    На первой же большой поляне он выстроил свои потрёпанные сотни в каре, долго и люто бранил казаков, а потом обрушил на них кару, от которой по рядам пошёл вой и ропот. Командир заставил полк вывернуть содержимое седельных сумок. На землю со звоном сыпалось столовое серебро, шелестели собольи да куньи шубы, шуршали шелка.

    Под брань полковника, под жалобы безутешных казаков Самсон попятился к деревьям. Всем сейчас было не до него. Лошадь он оставил, прихватил только свой бесценный сак.

    Лес этот назывался Колывановским, по имени помещика, соседствовавшего с имением Гольмов. Каждая тропка, каждая полянка были здесь хожены-перехожены. Заблудиться профессор не боялся.

    Оказавшись под прикрытием елей, Фондорин повернулся и побежал. Пускай светлейший думает про него, что хочет. Долг и любопытство гнали Самсона Даниловича обратно во французский лагерь.

    Довольно скоро он вновь вышел к Протве, перебрался на другой берег знакомым бродом. Впереди раскинулось большое село Спас-Загорье, где они с Кирой всего несколько месяцев назад венчались.

    При взгляде на церковь у Фондорина в первое мгновение сжалось сердце – он вспомнил тот счастливый мартовский день. А во второе мгновение профессору припомнилось ещё кое-что. Мысль была здравая и полезная.

    Вместо того чтоб обойти деревню и прямиком направиться к тракту, вдоль которого располагалась французская армия, Самсон Данилович взял сумку под мышку и зашагал туда, где над серыми крышами торчала трёхъярусная колокольня.

    Вблизи сделалось видно, что деревня пуста и выглядит так, словно по ней прошёлся могучий ураган. Чуть не половина изб были разобраны. Верно, войска, русские ли, французские ли, собирались использовать брёвна для переправы или возведения укреплений, да отчего-то передумали.

    Спас-Преображенская церковь тоже стояла брошенная. Над широкой каменной лестницей старомосковского зодчества высились резные врата. Ранней весной, когда жених с невестой поднимались к ним под приветственные крики гостей и челяди, створки были широко раскрыты. Ныне на них висел огромный замок.

    Но Фондорину подниматься туда было незачем. То, что он искал, располагалось ниже: под третьей ступенькой сбоку.

    Вот она, та самая щель! И маленькие буквы – «K» и «S». Он сам их вырезал на плите кончиком ножа.


    Дело было так.

    Во время венчанья случился маленький казус, который, несомненно, испортил бы торжество людям менее просвещённым, чем профессор и его невеста. Когда они первыми вышли из храма на крыльцо, у нововенчанной супруги соскочило кольцо, широковатое для её тонкого пальца. Приметы хуже, чем эта, как известно, не бывает. Всякий знает: если кто-то из молодых обронит венчальное кольцо, из сего брака не выйдет ничего кроме туги и горя. А перстенёк не просто упал. Он проскакал с легкомысленным звоном по ступеням и провалился в щель. Хорошо, что никто из родственников и гостей, шествовавших сзади, этого не видел – празднество было бы омрачено.

    Переглянувшись, супруги поняли друг друга без слов и спустились по лестнице, как ни в чём не бывало. Назавтра вечером, когда служба в церкви закончилась, они приехали в Загорье верхом, чтоб достать кольцо.

    Оно лежало между краем ступеньки и бордюром. Вдруг Кира Ивановна говорит: «Нет, не доставай! Лучше положи туда же своё. Давай это будет наш с тобой секрет. Пусть кольца пролежат здесь год. Если наш брак выдержит это испытание, в следующем марте мы их достанем и не снимем до конца наших дней. А коли окажется, что мужа и жены из нас не получилось, да будет тут погребено наше незадачное супружество».

    Она, видно, придумала это заранее, ибо тут же достала из седельной сумки серебряную шкатулочку и узкий кирпич. Сняла у мужа с пальца кольцо, своё извлекла из пыли, бережно вытерла. Уложила оба перстня в ларчик, спрятала его в выемку, а сверху прикрыла кирпичом – он пришёлся в самый раз, будто всегда тут лежал. Глазомер у Киры был превосходный.

    Самсону идея понравилась. Ему вообще нравились все Кирины идеи (как уже говорилось, разногласия между супругами начались лишь с начала Бонапартова нашествия). На всякий случай он вырезал на ступеньке их инициалы да укрепил кирпич глиной, чтоб покрепче держался.


    За полгода кирпич присох к камню, и выковырять его Самсон сумел не сразу. С бьющимся сердцем он открыл шкатулку и посмотрел на кольца. Пусть лежат. Год ещё не прошёл.

    Если до следующего марта они не встретятся, значит, его не будет средь живых. Наверняка Кира наведается сюда одна. Не может быть, чтоб не наведалась…

    Откроет тайник и увидит, что муж был здесь, оставил ей весточку – и не только весточку. Анкр говорил, что биоэмиссионный локатор находит человека и после смерти. Что ж, будет Кире последнее утешение: отыскать прах и предать его погребенью…

    Профессор положил прибор в ларец и занялся приготовлением «письма». Места в шкатулке было немного. Он выбрал из сака три самых маленьких пузырька (лекарство от простуды в скляночке простого стекла; желудочные капли в синей; снотворное в красной). Содержимое вылил, прополоскал бутылочки водой. Послание оставил в синей – то был любимый цвет Киры. В две другие решил налить неразведённого берсеркита. Пузырёк прозрачного стекла наполнился бесцветным мухоморным экстрактом до самой пробочки – это была двойная порция; красный – до половины, больше не хватило, пришлось добавить спирта. Если тайник найдёт кто-то чужой и выпьет, от обычной дозы впадёт в бешенство и расколотит всё вдребезги; от двойной – вообще учинит над собою что-нибудь саморазрушительное.

    Дело было сделано, но уходить от дорогого сердцу места не хотелось. Фондорин придумал ещё одно занятие, чтобы задержаться подольше. Наскоро сочинил строительный раствор из того, что можно было найти во дворе: немного извести, песок, вода, добавил серной кислоты. Для экспромта получилось недурно – и по цепкости, и по вязкости. Теперь можно было не опасаться, что зимний холод и весенняя сырость расшатают кирпич.

    Потом Самсон долго шёл по лесной дороге, которая, в конце концов, вывела его на Новокалужский тракт, к французской линии охранения. Предъявив караульному начальнику письмо с подписью императора, Фондорин попросил сопроводить его в ставку, что и было исполнено.

    Выяснилось, что Наполеон остался на том же месте. Армия прекратила движение. Будет ли новое сражение, никто не знал.

    Вечером, уже в темноте, смертельно усталый и по пояс залепленный грязью, профессор явился перед бароном Анкром. Тот кинулся к нему, чуть не плача от радости.

    – Боже, как я волновался! Вы живы, вы снова со мной! Больше мне ничего не нужно. Идите в избу, там тепло. Я уступлю вам своё ложе. Вы отдохнёте, выспитесь, а завтра мы продолжим разговор. Только одно: верните мне локатор. Как проклинал я себя за то, что отдал его вам!

    – Прибора у меня нет, – отвечал профессор, ведя фармацевта прочь от крыльца.

    – Где же он?

    – Неважно.

    – Куда вы меня тянете?

    – Подальше от чужих ушей. Я не хочу ждать до завтра. Мы продолжим беседу сейчас. Итак, вы сказали, что готовы отказаться от своего «сосуда»…


    CODE-5


    I.

    – …Да-да. Я пообещал вам, что Франция проиграет эту войну. И я своё обещание исполнил. Ваша страна победила.

    Они стояли в крестьянском дворе. Над соломенными крышами изб завывал осенний ветер. В поле горели костры – там ночевали те, кому не хватило места в деревне.

    – Объясните, – недоверчиво сказал Фондорин. – С сегодняшнего утра ничего не произошло. Сражения не было, армия не тронулась с места.

    – В том-то и дело. Сражения не будет, а завтра мы повернём назад.

    – В Москву?!

    – Нет. Сейчас я всё расскажу… – Фармацевт снял очки. В его глазах вспыхнули искорки – отражённый свет огней. – После утреннего происшествия, когда император чуть не попал в плен, он вызвал меня для беседы с глазу на глаз. Хоть во время стычки государь держался безукоризненно, инцидент глубоко потряс его. «У меня к вам две просьбы, Анкр, – сказал он. – Изготовьте мне яд мгновенного действия. Я не могу позволить себе попадать в плен. Слишком высока моя ответственность перед историей».

    – И что же? Вы дали ему яду?

    – Дал. Безвредную микстуру с запахом горького миндаля. Я слишком привязался к этому человеку и не желаю ему смерти. Довольно того, что я отобрал у него великую мечту – стать вторым Александром Македонским, покорив весь мир.

    – А вторая просьба? Он потребовал новую порцию эликсира? Чтобы принять правильное решение?

    – Да. Здесь-то я и совершил худшую из подлостей. Я предал доверие человека, который привык на меня полагаться. – Барон спрятал очки в карман. – Нужно давать отдых глазам. Ночью, в темноте, мой взгляд никому не покажется необычным.

    Замечание было интригующим, но даже оно не понудило профессора отвлечься от главного.

    – Дали вы ему эликсир или нет?

    – Нет. Я сказал, что со дня, когда он принял предыдущую дозу, миновало слишком мало времени. И взамен сделал то, чего никогда себе не позволял: дал ему совет.

    – Относительно генерального сражения?

    – Да. Император понимает, что нельзя вытягивать армию по Новой Калужской дороге, когда с фланга нависает собранное в кулак войско Кутузова. Можно развернуться к русским лицом, но нет уверенности, что они примут бой. Очень вероятно, что они станут отступать и придётся их преследовать. При том небольшом количестве кавалерии, которое у нас осталось, преследование мало что даст. Всё это Наполеон отлично знает и без меня. Его план был таков: если Кутузов уклонится от баталии, оставить в Малоярославце мощный заслон, а основную часть армии вести на запад.

    – Это разумно. Французы могли бы оторваться!

    – Да. Но чтоб заслон мог устоять против превосходящих сил противника, пришлось бы выделить самые боеспособные войска. В том числе гвардейские полки. Я видел, как императору не хочется жертвовать своими любимыми усачами. И я сказал ему: «Сир, Франция не простит вам этого. Вы сами себе этого не простите. Герой не совершает поступков, которые история назовёт низкими. Возвращайтесь на Старую Калужскую дорогу. Зима в этом году будет поздней. Вы ведь знаете, я умею предсказывать погоду. Вы успеете достичь границы до снегопадов и морозов. Это отступление спасёт Великую Армию. Оно будет славнее любого выигранного сражения».

    – Вы в самом деле можете предсказывать погоду?

    – Не предсказывать, а вычислять. Я учёный, а не ясновидящий, – немного обиделся Анкр. – Это целая наука, я назвал её «метеопрогнозированием». Со временем я обучу вас.

    – Значит, морозы ударят не скоро?

    – Очень скоро. Зима в этих широтах будет ранней и необычайно суровой. Великая Армия утонет в снегах и вымерзнет, не добравшись до границы. Это неизбежно.

    Профессор верил и не верил.

    – Но… неужели достаточно было вашего совета, чтобы Наполеон принял такое рискованное решение?

    – Моего совета и моего взгляда. Во время беседы с императором я снял свои зелёные очки.

    Барон посмотрел в глаза молодому человеку. Мерцающий свет будто обволок мозг Самсона Даниловича, мысли начали путаться. Лишь собрав в кулак всю волю, профессор смог устоять против гипнотического воздействия. Засмеявшись, Анкр отвёл взгляд.

    – Да, я хорошо владею древним искусством окулопенетрации, которое ныне именуют «месмеризацией» или «животным магнетизмом». А Наполеон, в отличие от вас, не знает, как защищать мозг от такого воздействия. Коротко говоря, он со всем согласился и поблагодарил меня за бесценную помощь. Приказ отходить на Можайск уже подписан и разослан командирам корпусов. Можете торжествовать победу. Ваша армия дойдёт до Парижа, русский царь станет диктовать свою волю Европе. Всё благодаря вам. Считайте, что это мой подарок вам – прежнему.

    – Почему «прежнему»? – нахмурился Самсон. Он всегда считал, что обладает чрезвычайно быстрым умом, но его мозг не поспевал за зигзагами беседы.

    – После того, что я вам поведаю, вы станете иным человеком. В определённом смысле вы вообще перестанете быть человеком.

    Нельзя сказать, чтоб диковинные эти слова совсем уж застали профессора врасплох. Он давно подозревал нечто подобное, а всё же вздрогнул.

    – У меня была такая гипотеза, но я полагал её маловероятной, – прошептал Фондорин. – Кто вы? Представитель Высшей Силы? Или сама Высшая Сила? Вы – Бог?

    Произнесённые вслух, эти слова прозвучали ужасно глупо, хуже того – антинаучно. Самсон почувствовал, что краснеет. Но Анкр нисколько не удивился, а усмехнулся:

    – Вы, подобно императору, желаете знать, Поводырь я или поводок? У меня нет ответа. Это всё равно ничего не меняет.

    – Но Бог существует? – очень тихо задал ещё один глупый вопрос профессор.

    Фармацевт ответил непонятно:

    – Бог – Случайность, которая нарушает планы. Но это не избавляет нас от ответственности. Мы делаем то, что должно, и не удовлетворяемся утешением «будь что будет».

    – Кто «мы»?

    – Судьи, – молвил барон. – Мы – Судьи.


    II.

    – Не знаю, друг мой, каково происхождение этого названия. Мой предшественник предполагал, что от Судей Израильских, которым посвящена библейская «Книга Судей». Я же не исключаю, что это звание передаётся из поколения в поколение с ещё более древних времён. «Небесный Судья» – одно из почётных титулований главного жреца в Древнем Египте. Как бы там ни было, с тех пор, как возникла цивилизация, всегда существовал очень узкий круг людей, обладающих знанием, которое намного опережает время и содержится в сугубой тайне. Не из-за любви к секретам, не из-за жажды власти, а из понимания, что завоевания пытливого ума могут стать опасны, попав в корыстные, жестокие или неумелые руки. Именно таковы во все эпохи были земные правители: корыстны, жестоки и неумелы. Судьи, подобно атлантам, пронесли на своих плечах через тысячелетия бремя ответственности за выживание человеческого рода.

    – А сколько их? То есть, вас… – Судей должно быть всегда двое, чтобы не нарушался Великий Баланс, не прекращался вечный конфликт противоположностей, благодаря которому жизнь не обрывается и не замирает, а движется вперёд. Есть Чёрный Судья и Белый Судья. Они ничего не знают друг о друге, две эти линии никогда не пересекаются. Каждый из Судей должен существовать так, будто второго Судьи нет, и вся ответственность за мир лежит на тебе одном.

    – Скажите, барон, а ваша… судейская мантия… какого она цвета?

    – Чёрного. Но не пугайтесь. «Чёрное» и «Белое» – это не Добро и Зло. Перед всяким Судьёй стоит лишь одна задача – всеми силами оберегать мир от двух крайностей: от слияния в единое целое и от распада на мириад частиц. То есть от чрезмерного Порядка и от чрезмерного Хаоса. И то, и другое означало бы гибель.

    – И вы даже не догадываетесь, где находится Белый Судья, кто он?

    – Увы… Очень возможно, что Белая Линия давным-давно пресеклась. Ведь мы тоже смертны и подвержены Случайности – той самой, о которой я уже говорил. Деятельность Судьи сродни работе человеческого разума, который пытается всё предусмотреть, учесть, обезопасить – и часто оказывается бессилен перед произволом Рока… И всё же я верю, что где-то на свете живёт мой напарник. Несколько раз, когда из-за моей неосмотрительности или по воле Случайности мир оказывался на краю гибели, происходило какое-нибудь нежданное событие, чудодейственно исправлявшее ситуацию. Я склонен видеть в этом вмешательство Белого Судьи. Хотя, возможно, то была рука Поводыря. Есть Бог или Его нет, для нас не то чтобы неважно – это ничего не меняет. Нам, Судьям, оглядываться не на кого. Надеяться тоже. Мы – крайние. За нами пропасть.

    – Но… но это же очень страшно!

    – Страшно слабым и бессильным. А мы неплохо вооружены.

    – Чем?

    – Знаниями, мой юный друг, знаниями. Мои предшественники, каждый из которых увлекался какой-то областью науки, сделали немало выдающихся открытий и собрали их в одной копилке. Это сокровище передаётся от Судьи к Преемнику по эстафете, обогащаясь век от века. Но изыскания всегда производились не ради отвлечённых интересов науки, а во имя одной совершенно конкретной цели: защиты и развития человеческого общества. Что, по-вашему, важнее всего для общества?

    – …Разумность и терпимость в отношениях между членами?

    – Нет. Разумность и терпимость – это результат долгой эволюции в правильном направлении. А направление задаёт кто?

    – Кто?

    – Тот, кто ведёт общество за собой. Вождь – как бы он ни назывался: кесарем, падишахом или президентом. Египетских фараонов опекали верховные жрецы, но эта схема оказалась несостоятельной. Судья не может занимать официальной должности при дворе – он неминуемо становится мишенью интриг, борьба с которыми отбирает слишком много времени. Есть и ещё одна причина, по которой мы не можем быть на виду. О ней я расскажу вам позже.

    – Так вот для чего существует ваш «эликсир власти»! Чтобы помогать барану, который ведёт за собою стадо?

    – Именно. С точки зрения выживания общества самым главным из человеческих талантов является дар управления. Задача Судьи – найти человека, щедро наделённого этой способностью, и помочь ему выполнить его предназначение. Великий вождь – это инструмент, с помощью которого Судья прорубает штольню в скале истории. Мы берём большого человека и делаем из него великана. Приходилось ли вам видеть изображения фараонов на египетских папирусах и барельефах? Царь всегда изображён в виде гиганта, многократно превосходящего своими размерами подданных. Именно таким и видел себя правитель, сделавший глоток эликсира: неуязвимым, упирающимся головою в облака, подавляющим всех вокруг своей несокрушимой волей.

    – Это всегда был воин, полководец?

    – Вовсе нет. Если мир требуется как следует встряхнуть, тогда Судья действительно подыскивает завоевателя. Если же довольно обойтись реформами или нужно сохранить существующее положение, мы избираем правителя мирного – преобразователя либо консерватора. Правильный выбор кандидата это целая наука. Со временем я подробно посвящу вас в её тайны. Потенциальный гений власти обладает набором из семи обязательных природных качеств: быстрота ума, неугомонная любознательность, честолюбие, настойчивость, вечная неудовлетворённость результатом, жёсткость характера и небоязнь одиночества. Как я уже говорил вам однажды, весьма желательно подбирать личность эпилептоидного склада. Такое устройство мозга многократно увеличивает действенность препарата.

    – Случается ли, что марионетка выходит из вашей власти?

    – Рано или поздно это происходит почти с каждым из них. Ведь они не куклы, а живые люди, причём выдающиеся. Если подопечный (обычно такое случается с завоевателями) взбунтовался или стал настолько могуществен, что это угрожает равновесию мира, мы просто перестаём его поддерживать. Хоть и редко, но бывает, что полководец продолжает расширять свою державу и без помощи эликсира. Но в этом случае у него непременно появляется более удачливый соперник, либо же бунтарь внезапно умирает. Полагаю, что это наносит ответный удар Белый Судья. Во всяком случае, надеюсь, что это так.

    – А как выглядит «эликсир власти»? И как он производится?

    – Формула мне неизвестна. А показать могу – извольте. Этот флакон всегда со мной. Он вырезан из алмаза невероятной величины и чистоты. Пробка, как видите, изображает голову Анубиса.

    – Вот эта рубиновая жидкость и есть гипермнезический препарат? Но его так мало! Всего на один глоток! Как же вы пополняете запас?

    – Вы слишком нетерпеливы, друг мой, и хотите узнать всё сразу. Обучение занимает долгие годы.

    – Какое обучение?

    – Ремеслу Судьи. Вы, конечно же, догадались, что я предлагаю вам стать Преемником. Решение, впрочем, целиком зависит от вас.


    III.

    От этих слов, произнесённых самым спокойным и дружественным тоном, Фондорину вдруг сделалось жутко. Никогда, во всю свою жизнь, не испытывал он такого страха.

    – Но… на что вам преемник?

    – Таково правило. Судья живёт долго, но он не бессмертен. Наступает момент, когда пора передать бремя следующему. Я слишком давно тащу эту ношу, мои силы на исходе. Главные враги Судьи – усталость и безразличие – всё больше овладевают мной. Я уж отчаялся когда-либо найти себе смену, но тут мне попались вы. Это невероятная удача и огромное счастье.

    – Неужто найти преемника так трудно?

    – Гораздо трудней, чем кандидата в великие люди. Ведь и ответственность здесь совсем иная. Уходя, Судья должен быть уверен, что оставляет дело в надёжных руках. Ошибку с выбором «сосуда» ещё можно исправить. Ошибку с выбором Преемника исправлять будет некому. Условия, которым должен отвечать Преемник, регламентированы ещё строже, чем исходные данные Гения. Всего этих пунктов пятьдесят четыре.

    – И вы хотите сказать, что я всем этим требованиям удовлетворяю?!

    – Почти всем. Кое-чего существенного недостаёт. Но вы компенсируете эту нехватку другими, не менее ценными качествами. Вы гениальный учёный и выдающийся экспериментатор. Такие рождаются раз в сто лет, а то и реже. Что же до ваших недостатков, у нас будет довольно времени, чтобы исправить их. Я не уйду прежде, чем вы будете полностью готовы.

    – Откуда такая уверенность? Разве с вами не может приключиться какой-нибудь беды? В конце концов, есть та самая непредсказуемая Случайность, которую вы отождествляете с Богом!

    – Ах, друг мой, уничтожить Судью очень трудно. Вы сами могли в этом убедиться. Опыт, дальновидность, умение читать в сердцах и сугубая осторожность оберегают нас от случайностей. А ещё есть лекарство, о котором я вам уже говорил. По древней традиции оно называется «эликсиром бессмертия», хотя на самом деле никакого бессмертия, конечно, не обеспечивает, а лишь помогает тканям самовосстанавливаться. Судья принимает порцию «эликсира бессмертия» раз в десять лет и не имеет права уклоняться от этой обязанности, пока не сыщет себе Преемника.

    – Стало быть, найдя Преемника, Судья перестаёт подпитывать своё тело? И что тогда?

    – Большинство предпочитает умереть, тихо угаснуть. Жизнь Судьи так продолжительна, что превращается в тяжкую обузу. Всё становится неинтересно, ничего не хочется. Хочется лишь одного – не быть.

    – Сколько ж всё-таки живёт Судья?

    – По-разному. Один из Судей библейского периода искал Преемника четыре с половиной столетия, а потом ещё пятьдесят лет его воспитывал. Однако служение редко длится больше двухсот лет. Усталость от жизни накапливается у нас к тому же возрасту, что у обычных людей – годам к восьмидесяти. Но чувство долга и сознание важности своей миссии продлевают активный возраст вдвое или втрое. После этого стремление уйти делается необоримым. Расцвет Судьи, то есть идеальное сочетание чувственного покоя и мудрости, начинается на исходе первого столетия жизни. Но горе тому Судье, кто не смог подыскать себе Преемника к концу второго века существования. Редко кому везёт, как мне с вами. Вы, можно сказать, свалились мне с неба. А ведь у меня есть целая сеть специально обученных Помощников, которые неустанно ищут кандидатов по всему свету. Находят, доставляют ко мне – но всё не то, не то… Вот уже двадцать лет, как я одинок. И вдруг встречаю вас – на краю света, в далёкой России!

    – Так у вас уже был Преемник.

    – Был. И превосходный. Но слишком молодой, почти как вы. Это огромный недостаток. Мой дорогой мальчик слишком увлёкся идеей всеобщей справедливости. Это привело его на гильотину… Если б его расстреляли, повесили, посадили на кол, я мог бы его оживить! Но против отсечения головы «эликсир бессмертия» не защита… Мозг, не питаясь кровью, быстро умирает. Ах, если б я умел пришивать голову к иному телу! Но это, увы, невозможно…

    – Раз ваш друг погиб на гильотине, значит, двадцать лет назад вы уже жили во Франции. Разве не должен Судья следить за всем миром? Почему вдруг такое предпочтение одной стране?

    – Потому что с 1789 года Франция стала самым важным местом на земле. Теперь этот период заканчивается, и я перемещусь в иную точку планеты. Видимо, в испанскую Америку, где грядут великие события… Судье, так или иначе, приходится менять имя и место проживания каждые 20-30 лет. Иначе окружающим начинает казаться странным, что он не стареет.

    – Расскажите мне про ваших предшественников! Ведь получается, что это они, а вовсе не монархи, определяли ход истории!

    – Да. Путь, которым движется человечество, во многом зависит от личности Судьи. Все они были яркими людьми, с неповторимыми особенностями, со своими убеждениями и пристрастиями. Разумеется, каждый из них был осторожен, бескорыстен и мудр, но при таких возможностях и такой власти любая деталь характера, даже самая мелкая, влечёт за собою гигантские последствия. В эпохи, когда Судьёй делался человек более темпераментный, движение истории ускорялось. Создавались и рушились империи, происходили научные открытия, разрабатывались новые законы. Данные о Судьях античности туманны, ибо у нас не принято делать записи. Мой предшественник рассказал мне всё, что знал, а ему, в свою очередь, о прежних Судьях поведал его учитель. С течением столетий память искажается, смешивается с легендами. В обычных семьях худо-бедно помнят о прадедах, но о более отдалённых предках обычно рассказывают небылицы. Так и у нас. Я могу ручаться за относительную достоверность сведений лишь о пяти последних Судьях. Причём о своём «пра-пра-прадеде» я знаю лишь, что он жил с седьмого по девятый век, в эпоху краха романской цивилизации и кризиса раннего христианства. Этот Судья верил, что свет воссияет человечеству с Востока, и потому его называют «Ориентофил». Он дал толчок развитию новой всечеловеческой религии – Ислама, однако терпимость и гуманность первых мусульманских вероучителей вскоре сменились воинственностью и завоевательным пылом. Пав духом и разуверившись в себе, Ориентофил решил, что истину следует искать ещё дальше на Востоке. Он отыскал себе Преемника в Китае.

    То был необычайно флегматичный человек, считавший, что всякое волевое усилие пагубно, Добро и Зло равно благотворны, а подгонять развитие человечества – всё равно, что подгонять рост дерева. Мой «пра-прадед» правил миром дольше, чем кто бы то ни было, целых триста лет. Впрочем, слово «правил» здесь вряд ли уместно. Этот Судья (его прозвище Даос) ни во что не вмешивался. Он культивировал новые сорта чая и беседовал с немногими избранными учениками. Ни разу не покинул Даос родного Китая и никогда не применял «эликсира власти». В Китае до сих пор ходят легенды о старце Те Гуанцзы, будто бы открывшем секрет вечной жизни.

    Но в Преемники он почему-то выбрал Ветродуя, человека чрезвычайно деятельного. Ветродуй, мой «прадед», немедленно раздул мощный смерч, обрушившийся с Востока на Запад. Имя смерча было Чингиз-хан – великий преобразователь, мечтавший создать всемирную империю, где прекрасная девушка, несущая золотое блюдо, могла бы дойти хоть до края земли, сохранив и блюдо, и невинность. Как мы знаем, из этого замысла ничего не вышло, однако монгольское нашествие подстегнуло ход всей истории. Ветродуй в Судьях продержался недолго и уступил место Преемнику столь же непоседливому, но менее бурливому.

    Его прозвище – Мореплаватель. Он был одержим идеей освоения всей планеты Земля. Судьи давно уже знали, что где-то по ту сторону Атлантики находится огромный континент, существующий сам по себе. Однако никто из предшественников моего «деда» не горел желанием расширить зону своей ответственности, и без того огромной. Мореплаватель же вообразил, что человечество столь далеко от совершенства из-за своей необъединённости. Благодаря «деду», побудившему европейских правителей исследовать заморские земли, бремя Судьи изрядно возросло, а долгие путешествия сделались неотъемлемой частью нашего служения. Гармонии же открытие Нового Света человечеству не прибавило.

    Именно поиском гармонии – но не географической, а внутренней – был озабочен мой любимый учитель, или, если угодно, «отец». Он хотел, чтобы следующие поколения Судей звали его Художником. Нет, сам он не был художником, но свято верил, что расцвет искусств повлечёт за собою смягчение нравов, развитие вкуса и поднимет людской род на более высокую ступень развития. Это ему обязаны мы Ренессансом, зарождением идей гуманизма и зачатков веротерпимости. Художник прослужил на своём посту двести лет, и я считаю его величайшим из предшественников. Я очень любил этого человека и был бы счастлив, если б мой Преемник вспоминал меня с тем же чувством, с каким я думаю о Художнике…


    IV.

    – А какое прозвание у потомков хотелось бы иметь вам? – поинтересовался Фондорин со всей почтительностью.

    Анкр посмотрел затуманенными глазами в мерцающее звёздами небо.

    – «Рационалист». Я сделал ставку не на эстетический вкус, а на разум; не на искусство, а на науку. Эту линию я выдерживаю уже без малого двести лет.

    Самсон вздрогнул. Одно дело – слушать рассказ о долгожителях-патриархах прежних веков, и совсем другое – узнать, что человек, с которым ты ведёшь беседу, ровесник дома Романовых!

    – Сколько же вам лет? – испуганно спросил профессор. – И откуда вы родом?

    – Я родился французом в канун Варфоломеевской ночи. Стало быть, недавно мне сравнялось двести сорок, – как ни в чём не бывало, отвечал Рационалист. – Засиделся я в Судьях …Вам, должно быть, странно узнать, что первым моим «сосудом» был многообещающий эпилептоид по имени Арман Жан дю Плесси, будущий кардинал Ришелье, первый строитель сбалансированной Европы. К сожалению, его мозг не выдержал длительного воздействия эликсиром. Бедняга под конец совсем свихнулся.

    – Да, вы рассказывали, что он стал воображать себя лошадью. Но скажите, барон, разве справедливо то, что вы всё время делаете великими вождями своих соотечественников? То герцога Ришелье, то Наполеона. Разве это не нарушает всемирного равновесия? Анкр рассмеялся.

    – О, как вы заблуждаетесь, друг мой. За два столетия я переменил немало «сосудов». Вы, верно, обиделись за свою родину? Напрасно. Когда шведская кукла по имени Карл XII стала вести себя слишком своевольно, для исправления перекоса я некоторое время поддерживал одного очень утомительного эпилептоида, которого у вас называют Петром Великим. В Санкт-Питербурхе меня знали как «медикуса Колория, цесарских земель уроженца». Русским языком я владею ещё с тех пор. А Наполеону я стал помогать в противовес британской гегемонии. Захватив владычество на морях, английская корона неминуемо должна была подчинить себе весь мир, однако такое объединение преждевременно. Когда судьба свела меня с генералом Бонапартом, он был всего лишь одним из полководцев Республики, к тому же безнадёжно увязшим в песках Египта. После первой же дозы эликсира он бросил свою армию и вернулся в Париж – за величием и властью…

    – Но из-за меня ваш план нарушился, – виновато сказал Фондорин, впервые взглянув на мировое устройство поверх ограды патриотизма. – Что же теперь будет? Всё склонится пред британским львом?

    – Не думаю. Главной державой континента станет победительница Наполеона – Россия. Океан же будет принадлежать Англии. У первой самая сильная сухопутная армия, у второй – флот, так что друг для друга они будут неуязвимы. Такое положение надолго убережёт Европу от новой войны. Если вы примете моё предложение, нам хватит времени спокойно и без спешки осуществить передачу полномочий.

    – Я вижу, вы всё предусмотрели!

    – Кроме одного. Я не знаю, согласитесь ли вы избавить меня от ноши… Очень бы этого хотел, но не имею права вводить вас в заблуждение. – Барон посмотрел на Самсона взглядом, в котором надежда смешивалась с состраданием. – Участь Судьи печальна. Я обрисую вам эту жизнь правдиво, без прикрас. Вас ожидает абсолютное одиночество. Вначале оно будет скрашено общением с учителем, а в конце – воспитанием ученика, но всю срединную часть вы просуществуете наедине с собой. На всём свете не найдётся ни одного человека, с которым вы сможете поговорить по душам. Вам придётся отказаться от семьи, от друзей, от всех личных привязанностей. Ни одна страна не станет для вас домом. Каждый день вы будете ощущать на своих плечах огромный груз ответственности за судьбу мира… От этого устаёшь больше всего. Я долго верил во всемогущество Разума, я и сейчас в него верю. А в вас я вижу единомышленника, который способен продолжить моё дело. Ведь вы тоже сторонник Разума?

    – Безусловно!

    Анкр вздохнул.

    – Меня смущает восклицательный знак, явственно раздавшийся после слова, которое и само по себе категорично. В вас, как в моём погибшем Преемнике, я угадываю склонность к слишком простым, монохромным решениям. В чём, по-вашему, ключ к возвышению человечества?

    Профессор уверенно провозгласил:

    – В науке и общественном прогрессе.

    – Ну-ну… Точно так же думал он, И закончилось это гильотиной. Правда… – Здесь лицо Рационалиста немного просветлело. – Правда, вы можете перемениться. Вы ещё очень молоды! Вдвое моложе, чем я, когда стал Преемником. Вы недостаточно знаете людей, вы слишком верите в теорию, вы прекраснодушны, но я пробуду с вами до тех пор, пока вы не изживёте эти недостатки. Пусть на это уйдёт двадцать, тридцать или даже сорок лет. Лишь бы вы согласились. Думайте. Взвешивайте. Если скажете «нет», мы никогда больше не увидимся. Скажете «да» – обратного пути не будет. Вот, держите.

    Он вынул из кармана маленький флакон, но не алмазный, с алым «эликсиром власти», а обычный, стеклянный, в котором плескалась мутная густая жидкость.


    V.

    – Что это?

    – Первая порция «эликсира бессмертия». Вы выпьете её, если решитесь. В противном случае вылейте. Иначе, не получив повторной дозы препарата, ваш организм через десять лет начнёт быстро разрушаться.

    Анкр умолк – мимо, хрустя каблуками по замёрзшим лужам, шёл взвод гвардейцев. Стволы ружей тускло блестели под луной.

    – Больше я вам ничего не скажу. Я и так говорил слишком долго. Нам лучше на время расстаться. Вам незачем идти с нами дальше. Французскую армию ждут голод, холод и гибель. Уединитесь где-нибудь. Вы сможете найти место, где ничто не помешает вам собраться с мыслями?

    – Да. Неподалёку отсюда моё поместье.

    – Вот и отлично. Решение, каким бы оно ни стало, вы должны принять, всё хладнокровно взвесив и обдумав. Я не хочу влиять на ваш выбор своим присутствием. Самое трудное – раз и навсегда порвать все эмоциональные связи. Без этого стать Преемником невозможно. Вам придётся выбрать, что для вас главнее: личное счастье или благо человечества. Но я очень надеюсь, что не ошибся в вас. Итак, до встречи! Или прощайте…

    Напоследок он коротко коснулся фондоринского плеча, вздохнул и побрёл прочь по деревенской улице. Сейчас, глядя на сгорбленную спину Анкра, пожалуй, можно было поверить, что ему двести сорок лет.

    – Постойте! – в смятении крикнул профессор. – Зачем вам отступать с Наполеоном? Он вам больше не нужен. Идёмте со мной. Я поселю вас во флигеле, вы мне нисколько не помешаете!

    Но Анкр печально молвил:

    – Нет, друг мой. Я выведу свою бедную куклу из ловушки, а потом уж предоставлю её судьбе. У Судьи есть определённые обязательства перед тем, кого он выбирает.

    – Но где же я вас найду, если…

    Самсон Данилович не договорил, но барон его понял и так.

    – В Париже. Скоро казаки будут жечь костры на Елисейских полях. Там я и живу, у самой заставы Этуаль. Дом барона Анкра вам укажет всякий. Я буду ждать.


    До рассвета профессор шёл в северном направлении, ни разу не остановившись и не чувствуя ни малейшей усталости. Дорога была ему знакома, ноги сами знали, где повернуть. Мозг же был занят до того плотно, что Самсон и не заметил, как оказался на идеально прямой просеке, что вела через лес к усадьбе. Просто шагал-шагал, да вдруг оказался перед знакомыми воротами. За решёткой в смутной предрассветной дымке виднелись аллеи, кусты, а за ними белел фронтон господского дома.

    Внутри было пусто. Дворовые, должно быть, разбежались, опасаясь врага, а французы в эту лесную глушь не добрались.

    За вчерашний день и за ночь Фондорин отмахал не один десяток вёрст, а всё не мог остановиться. Он бродил из комнаты в комнату. Несколько раз с решительным видом доставал из кармана бутылочку с «эликсиром бессмертия», подносил ко рту – и прятал обратно.

    Одно из помещений, бывшая Кирина детская, которую по просьбе тестя сохранили в неизменности, Самсон особенно любил. Здесь всё оставалось точь-в-точь таким же, как во времена, когда жена была ребёнком: потолок разрисован сказочными фигурами, на полках и каминной доске расставлены старые куклы. Почтеннейшее место средь них занимал бархатный медведь по имени Бальтазар, живот которого служил маленькой Кире самым первым её тайником – там прятала она леденцы и конфекты.

    Глядя на эти милые пустяки, профессор вдруг содрогнулся, будто очнувшись после долгого, глубокого сна. Он снова выхватил из кармана флакончик, порывисто распахнул окно и вышвырнул склянку в серый туман.

    А потом схватился за голову и опрометью выбежал вон.

    С полчаса Самсон Данилович ползал на четвереньках, разыскивая место, куда упала бутылочка. В конце концов, нашёл.

    Стекло, хоть и упало на щебень, не разбилось. Бутылочка была цела, эликсир из неё не пролился. Фондорин увидел в этом маленьком чуде ответ на мучивший его вопрос и больше уж не сомневался. Бережно вытер флакон, спрятал его и вернулся в дом, где оставил сак с химикатами.

    Нужно было объясниться с женой. Невозможно взять и просто исчезнуть из жизни той, которая вверила тебе свою судьбу. Даже Анкр не смог обойтись подобным образом с Наполеоном…

    Звукосохраняющую смесь Фондорин изготовил быстро. А вот над посланием размышлял очень долго. Давно уж настал день, а профессор всё писал на бумажке тщательно взвешенные слова. Зачёркивал, снова писал. « Прости меня, забудь меня, я тебя недостоин ».

    Нет, Киру не удовлетворит эта слащавая нелепость. «Недостоин» – будто из глупого романа.

    «Долг требует, чтоб я тебя оставил. Я не могу тебе ничего объяснить, но так нужно. Ты всегда верила мне, поверь и ныне ».

    Пожалуй, она решит, что он спятил. И, наоборот, кинется разыскивать, чтоб вылечить от сумасшествия.

    « Настоящий учёный, желающий миру добра, не имеет права обзаводиться семьёй. Прощай и не ищи меня ».

    Совсем чушь!

    Наконец Фондорин утвердил формулировку: «Я не создан для супружества. Ты всегда это знала и не зря похоронила наши кольца. Я буду тебя помнить как лучшую страницу моей жизни. Но есть вещи более важные, чем счастье. Прощай».

    Ну вот и всё. Самое существенное сказано, остальное не имеет значения.

    Он налил раствор в подходящий сосуд – узкий и строгий, как могильная стела. Набрал полную грудь, наговорил в «телефон» длинноватый текст скороговоркой, чтоб ничего не пропало. Закупорил своё последнее послание жене – будто закрыл крышку гроба над дорогим прахом.

    Над тайником ломать голову не приходилось. В усадьбе есть место, куда Кира обязательно заглянет, – грот Мнемозины. Ещё девочкой она устроила там секретную нишу, а в пору медового месяца у молодожёнов образовался род игры. Если Кира желала, чтоб ночью они испили любовного напитка, она прятала фиал с дурманным зельем в тайник, а на камне угольком рисовала бабочку, которую называют Parnassius mnemosyne или Чёрный Аполлон. Они водились здесь в изобилии. Юный супруг, бывало, проходил мимо грота по нескольку раз на дню, будто бы прогуливаясь, – и всё смотрел, не появилось ли нового рисунка. К исходу незабываемого месяца на белом мраморе набралось семь чёрных бабочек…

    Они виднелись ещё и теперь, семь теней былого счастья, не до конца смытые дождями. Первое, что сделал профессор, – тщательно стёр их рукавом. С счастьем этого рода отныне покончено. Затем он подцепил бронзовое кольцо, укреплённое на каменной плите, под которой располагалась ниша. Когда-то маленькая Кира обустроила этот «секрет» для своих не очень-то сильных рук, и крышка была совсем тонкой, фунтов в десять весу. В счастливом марте Фондорин вырезал на камне инициалы KS, как на церковной ступеньке. Глядя на буквы, он тяжко вздохнул.

    Уже закрыв тайник, Самсон всё стоял у грота, терзаемый сомнениями.

    Тот, кто решился посвятить себя великому служению, не должен проявлять слабости. А что есть это послание, как не appel voilé:[43] «не забывай меня!» Женщина, подобная Кире, – сильная, умная, любящая – сразу это поймёт и с присущей ей решительностью кинется на поиски супруга. Хотя бы лишь для того, чтобы спросить его в лоб, глядя в глаза, что стряслось. У профессора не было уверенности, сможет ли он вынести этот взгляд.

    Уж рвать так рвать.

    Он вновь поднял плиту и вынул бутылочку.

    Правильнее будет исчезнуть бесследно, без прощаний и объяснений. В военное время всякое может случиться. Пускай уж Кира лучше скорбит о погибшем муже, нежели навсегда останется с тяжкой, недоумённой обидой на сердце.

    Он осушил флакон с «эликсиром бессмертия», а вторую склянку расшиб об угол грота.

    В ту самую секунду, когда стекло разлетелось вдребезги, хрустнуло что-то и в груди у Самсона Даниловича.

    Не вынуть ли и локатор из-под ступеньки, сказал он себе. Но почувствовал, что душевных сил на это у него сейчас недостанет.

    А если Кира окажется настолько дотошной и настолько любящей (он даже мысленно произнёс это слово с содроганием), что всё-таки разыщет предателя-мужа, то, может быть…

    Додумывать эту мысль до конца Фондорин себе запретил.


    Ночь он провёл на кровати в Кириной детской, а утром отправился в путь – в русский лагерь, чтоб вместе с армией дойти до Парижа. Самсон знал, что с прежней жизнью кончено, и собирался взять себе какое-нибудь новое имя. Вернуться в усадьбу, где он вначале был очень счастлив, а потом навеки потерял Любовь и обрёл Бессмертие, профессор не чаял.

    Но спустя годы, ему было суждено провести здесь печальнейшую пору своей нескончаемой жизни. Тяжелее всего становилось в начале лета, когда в стёкла дома колотились крылышками бабочки-мнемозины.


    VI.

    Зря Самсон Данилович так себя изводил. Его супруга тоже умела делать выбор, и дался он ей куда проще. Во всяком случае, естественней.

    Она попала в Москву лишь зимой. Древнюю столицу (или то, что от неё осталось) давно уж очистили от неприятеля, но в положении Киры Ивановны езда по тряской дороге была нежелательна, даже опасна. Госпожа Фондорина выехала из Нижнего, когда наконец установился хороший санный путь.

    О печальном профессорша думать себе не позволяла. И рассудок, и внутреннее ощущение говорили ей, что грусть может повредить созревающему плоду. Всю жизнь Кира только и делала, что размышляла. Напряжение умственных сил она почитала главной обязанностью просвещённой личности. Ныне же почти совсем забросила мыслительные упражнения, поскольку они не сулили ей ничего доброго. Муж с лета не подавал вестей, и, судя по всему, его уже… Дойдя до этого пункта, Кира Ивановна осаживала себя и думать переставала. Старалась жить простыми чувствами и сиюминутными наблюдениями. Подолгу смотрела на белое поле или на скованную льдом Волгу. Улыбалась, видя, как скачут по снегу румяные снегири. Хотелось поплакать – плакала, но слёзы были не горькими, а утешительными.

    Увидев, как страшно изменился родной город, Кира тоже заплакала. Потом улыбнулась, обнаружив, что Ректорий уцелел. В этом чуде она усмотрела доброе предзнаменование, а ведь прежде от одних только слов «чудо» иль «предзнаменование» фыркала и морщила нос.

    Перевёрнутый глаз Ломоносова профессорша обнаружила сразу же, в первый свой обход разорённого дома. Вскрыла барельеф, прочла надпись мелом, сделанную почерком Самсона. Увидела четыре флакона. Безошибочно взяла амурчика, нежно погладила его по стеклянному животу.

    А потом поставила склянку обратно и тайник закрыла. Чрево шепнуло молодой женщине, что ей сейчас не нужно знать этот секрет. Нет на свете секрета более великого, чем тот, что она вынашивает в себе. Пускай в бутылочке хранится ключ хоть к Бессмертию, что с того? Вот оно – Бессмертие, внутри тебя самой. Прижми ладонь и ощутишь, как бьётся его пульс.

    Про бессмертие Кира Ивановна подумала, конечно, фигурально. А инстинкт, повелевший ей поставить физико-химический конвертер на место, объяснила себе так: в «теле-фоне» содержатся сильнодействующие ингредиенты, которые могут быть вредны роженице. Сначала нужно честно исполнить материнский долг и произвести на свет младенца. Долг супруги следует оставить на после. Ежели роды пройдут хорошо (на сей счёт Киру томили предчувствия, которые она от себя гнала), придёт черёд стеклянного амура. Послание давало надежду, что Самсон жив. Это была новость отрадная, а значит, для беременности полезная. Профессорша улыбнулась. Последние недели она не позволяла себе думать о муже, теперь же с утра до вечера всё представляла, как хорошо заживут они втроём – потом, когда она родит ребёнка и разыщет Самсона.

    Предчувствия томили Киру не зря. Роды были тяжелы. Младенца удалось спасти, лишь произведя sectio caesarea, которого роженица не перенесла.

    – Что? Что? – всё повторяла она, пока ещё могла говорить.

    Ей несколько раз отвечали: мальчик, здоровый, но она не слышала.

    Наконец, разобрала.

    – Слава богу, – прошептала Кира Ивановна и рассмеялась слабым счастливым смехом. – Назовите его «Исаакий».

    Это были последние её слова.

    [1] Великая Армия (фр.)

    (обратно)

    [2] Всё разъяснить (лат.)

    (обратно)

    [3] Следовательно (лат.)

    (обратно)

    [4] Подобное подобным (лат.)

    (обратно)

    [5] «Виды растений» (лат.)

    (обратно)

    [6] Кроме того (фр.)

    (обратно)

    [7] Побудительная сила (лат.)

    (обратно)

    [8] Правильно! (лат.)

    (обратно)

    [9] Московская баталия (фр.)

    (обратно)

    [10] Приступайте! (фр.)

    (обратно)

    [11] Достоинство и дисциплина (фр.)

    (обратно)

    [12] Я человек (фр.)

    (обратно)

    [13] Вот хирург! (фр.)

    (обратно)

    [14] Майор (фр.)

    (обратно)

    [15] Дух (лат.)

    (обратно)

    [16] Приятного аппетита, сир! (фр.)

    (обратно)

    [17] Здесь: острота (фр.)

    (обратно)

    [18] Гляди-ка! Очнулся (фр.)

    (обратно)

    [19] Кто вы? (фр.)

    (обратно)

    [20] Это мужики! Русские партизаны! О боже! Они нас убьют! (фр.)

    (обратно)

    [21] Езжай! Езжай! (фр.)

    (обратно)

    [22]

    Потерял я Эвридику,
    Нежный свет души моей!
    Рок суровый, беспощадный!
    Скорби сердца нет сильней! (фр.) (обратно)

    [23] «Наша тайна» (фр.)

    (обратно)

    [24] Господин говорить сопровождать. Один опасно (фр.)

    (обратно)

    [25] «Химические материалы». «Спирта здесь нет!» (фр.)

    (обратно)

    [26] Хватит бегать. Надо идти. Хозяин ждёт (иск. фр.)

    (обратно)

    [27] Разум (лат.)

    (обратно)

    [28] Чувство (лат.)

    (обратно)

    [29] Огонь! (фр.)

    (обратно)

    [30] Сухожилие (лат.)

    (обратно)

    [31] Мой недотёпа (фр.)

    (обратно)

    [32] Всё разъяснить (лат.)

    (обратно)

    [33] Наоборот (фр.)

    (обратно)

    [34] Московское императорское общество испытателей природы (фр.)

    (обратно)

    [35] Послушание (лат.)

    (обратно)

    [36] Пороховой удар (фр.)

    (обратно)

    [37] Персиянка (фр.)

    (обратно)

    [38] Быстро (ит.)

    (обратно)

    [39] Между волком и собакой (фр.)

    (обратно)

    [40] Беги! Беги! (фр.)

    (обратно)

    [41] Предплечье (лат.)

    (обратно)

    [42] Великая битва под Москвой (фр.)

    (обратно)

    [43] Завуалированный призыв (фр.)

    (обратно)
  • CODE-1
  •   I.
  •   II.
  •   III.
  •   IV.
  • CODE-2
  •   I.
  •   II.
  •   III.
  •   IV.
  •   V.
  •   VI.
  •   VII.
  •   VIII.
  •   IX.
  •   X.
  •   XI.
  •   XII.
  •   XIII.
  •   XIV.
  •   XV.
  • CODE-3
  •   I.
  •   II.
  •   III.
  •   IV.
  •   V.
  •   VI.
  •   VII.
  •   VIII.
  •   IX.
  • CODE-4
  •   I.
  •   II.
  •   III.
  •   IV.
  •   V.
  • CODE-5
  •   I.
  •   II.
  •   III.
  •   IV.
  •   V.
  •   VI.

  • создание сайтов