Оглавление

  • ГЛАВА 1
  • ГЛАВА 2
  • ГЛАВА 3
  • ГЛАВА 4
  • ГЛАВА 5
  • ГЛАВА 6
  • ГЛАВА 7
  • ГЛАВА 8
  • ГЛАВА 9
  • ГЛАВА 10
  • ГЛАВА 11
  • ГЛАВА 12
  • ГЛАВА 13
  • ГЛАВА 14
  • ГЛАВА 15
  • ГЛАВА 16
  • ГЛАВА 17
  • ГЛАВА 18
  • ГЛАВА 19
  • ГЛАВА 20
  • ГЛАВА 21
  • ГЛАВА 22
  • ГЛАВА 23
  • ГЛАВА 24
  • ГЛАВА 25
  • ГЛАВА 26
  • ГЛАВА 27
  • ГЛАВА 28
  • ГЛАВА 29
  • ГЛАВА 30
  • ГЛАВА 31
  • ГЛАВА 32
  • ЭПИЛОГ

    Дарья Донцова
    Хождение под мухой


    ГЛАВА 1

    Жизнь ужасно несправедлива. Одной достается красота, счастье, удачливость, другой не перепадает ничего. Но потом богиня судьбы спохватывается и разом забирает у первой все.

    Надюшке Киселевой мы завидовали всегда, и было чему. Хороша она так, что даже бродячие собаки останавливались, чтобы посмотреть ей вслед. Еще в школьные годы все понимали, что Надька выскочит замуж лет в восемнадцать, потом разведется, а затем начнет бесконечно менять спутников жизни, подыскивая достойного. Но Надя поступила в медицинский и, несмотря на то, что вокруг нее вечно роились кавалеры, по гулянкам не носилась. Став детским врачом, Надюша попала в поликлинику, где в основном работали женщины. Одним словом, когда ей исполнилось двадцать семь, народ начал считать Киселеву старой девой.

    «Провыбиралась, – желчно констатировала Анюта Шахова, – все, теперь каюк, мужикам подавай молоденьких».

    Но Надя удивила всех. Поехала отдыхать в Крым и вернулась с кавалером. Да с каким! Красавец, умница и тоже врач.

    – Погодите, девки, – злилась Анюта Шахова, – курортные романы, они такие. Поверьте мне, старой, стреляной лисе, у этого Богдана небось имеется парочка бывших жен, штук шесть детей и мамаша с гипертонией.

    Но Надюшке, как всегда, повезло. Богдан оказался сиротой, никаких жен и ребятишек в анамнезе не имел и просто сох по Киселевой. Сыграли свадьбу, Анюта Шахова была свидетельницей. Я несла букет невесты, потом гуляли целую ночь в ресторане «Прага».

    – Долго Надька бобра искала, – шепнула мне Анюта, – мы-то, дуры, все в любовь игрались, и что? Сидим теперь в дерьме по уши, с детьми, без алиментов. А Надюха хитрая. В молодости нагулялась, теперь в ярмо полезла. Эй ты, Лампа, чего молчишь?

    Я пожала плечами. А что ответить? С Надюшей я знакома с детства. Мы жили с ней на одной лестничной клетке, но почему-то не стали лучшими подругами. Может быть, оттого, что были тотально заняты? Я ходила в музыкальную школу, а Надя – в спортивную секцию. Она и в детстве была очень красива, но, в отличие от милых женщин, рассчитывающих только на внешность, Киселева обладала железной волей и целеустремленностью. В молодости она не гуляла, а училась. Наверное, за хорошее поведение господь и наградил ее таким мужем, как Богдан. Одна беда, дети у них никак не получались. Надя очень переживала, а Богдан всем говорил:

    – Зачем нам ребятишки? У меня Надюша есть.

    – Бывает же людям счастье, – заявила один раз Шахова, – ни пеленок, ни ботинок, ни воплей… Вот уж везет, так везет.

    Причем ляпнула она это прямо в лицо Наде на каком-то семейном празднике, куда была приглашена в качестве лучшей подруги. Надежда ничего не ответила, а я возмутилась:

    – Думай, что говоришь!

    Анюта фыркнула и отправилась курить на балкон.

    – Ей бесполезно делать замечания, – улыбнулась Надя, – не порти себе нервы.

    – Как ты можешь с такой дружить? Она тебя ненавидит.

    – Ну, это сильно сказано, просто Анюта слегка завидует тем, у кого жизнь складывается удачнее, чем у нее, – спокойно ответила Надюша, – мне жаль Нюшу.

    В этом высказывании вся Надя. Что же касается везения, то оно пошло к Киселевой непрерывным потоком. Сначала они с мужем написали кандидатские диссертации, а в 1996 году открыли частную лечебницу. Несмотря на огромную конкуренцию в мире медицинских услуг, дела у них завертелись на зависть многим. Надя и Богдан оделись, купили дорогие иномарки, начали ездить по три раза в год отдыхать в Испанию, и было очевидно, что всех заработанных денег им не потратить никогда. Казалось, у Нади не жизнь, а масленица. Но девять дней тому назад все разом кончилось.

    Богдан вместе со своим заместителем Егором Правдиным отправились по делам за город, подробности того, что произошло потом, мне неизвестны. Знаю только, что по дороге, почти на въезде в Москву, у них отчего-то загорелась машина, джип, хороший, дорогой, практически новый автомобиль. Он принадлежал Богдану, и сам хозяин находился за рулем. Егор успел выскочить, а водитель нет. Обгоревшее до головешки тело Богдана достала служба МЧС. Мы похоронили его на Митинском кладбище, вернее, сожгли то, что осталось, в крематории.

    Надя держалась изумительно. Анюта Шахова падала в обморок, билась в рыданиях, демонстративно пила валокордин и рвала на себе волосы. Вдова, внешне достаточно спокойная, стояла возле гроба. По ее щекам не текли слезы, и она не опиралась ни на чьи руки. Просто молча смотрела на закрытый гроб. Но я увидела, что у нее мелко-мелко дрожит щека, и поняла, что Надюша еле сдерживается. Просто хорошее воспитание не позволяло ей кликушествовать.

    Потом были поминки, на которые собралось безумное количество людей. Нанятые официанты сбились с ног, таская блюда с блинами. Сначала, как принято, выпили за помин души, сказали массу хороших слов вдове, клялись в вечной любви и дружбе. Затем, поднабравшись, заговорили о своем, понесся смех… Не хватало только оркестра и плясок.

    Но, как водится, обещавшие вечную преданность наутро забыли о вдове и сегодня, на девять дней, собралось всего одиннадцать человек.

    Я не люблю ходить на поминки, честно говоря, просто не знаю, как себя на них вести. Веселиться нельзя, сидеть со скорбным лицом глупо, поэтому при первой возможности я убежала на кухню и попробовала помочь по хозяйству. Но домработница и горничная весьма вежливо вытеснили меня в холл, пришлось возвращаться в гостиную. Я уже почти дошла до комнаты, когда раздался звонок. Горничная Соня высунулась из кухни и, показывая мокрые руки, попросила:

    – Евлампия Андреевна, не сочтите за труд, откройте, а то я посуду мою.

    Я загремела замком. На пороге возник странный парень, лет семнадцати с виду, одетый плохо, вернее, бедно.

    – Телеграмма, – рявкнул он, – Надежде Киселевой, это вы?

    Думая, что кто-нибудь из знакомых прислал соболезнование, я пробормотала:

    – Давайте.

    – Вы Киселева? – не сдавался юноша.

    – Можете отдать мне.

    – Нет, – протянул курьер, – требуется расписаться.

    – Где квитанция?

    – Фигушки, – совершенно по-детски заявил работник почты, – зовите Киселеву.

    Видя такое рвение, я кликнула Надю. Та получила небольшой листок, развернула его и, сильно побледнев, опустилась на стул.

    – Что? – испугалась я. – Мама?

    Софья Михайловна уже десять лет, как живет в Израиле, Надя ездит к ней несколько раз в год. Подруга покачала головой.

    – Что тогда?

    По-прежнему не в силах вымолвить ни слова, Надюша протянула мне телеграмму. «Извини, вынужден задержаться, приеду 10 марта. Богдан».

    – Что это? – ошалело спросила я.

    Надя вытащила сигареты и дрожащей рукой чиркнула зажигалкой.

    – Глупая шутка, некто решил так пошутить.

    – Да нет, – попыталась я ее успокоить, – просто на почте перепутали, не по тому адресу доставили.

    Надя вздохнула:

    – Нет, милая, это предназначалось мне. Боровский проезд, дом 9, кв. 17, Киселевой.

    – Но зачем так по-идиотски шутить?

    – Дураков много, – пробормотала Надя, – а у меня еще и завистников хватает. Ладно, давай спрячем сию гадость.

    Она запихнула телеграмму в карман красной кожаной куртки, висевшей на вешалке.

    – Не говори никому, хорошо?

    Я кивнула, и мы вернулись в гостиную. Вечер плавно тек своим чередом, подали кофе. Народ разбился на группки и мирно беседовал. Я, не примкнув ни к кому, просто сидела на диване, возле телефона. Резкий звонок заставил меня вздрогнуть, руки машинально схватили трубку.

    – Алло.

    Из трубки понеслись писк и треск, я уже хотела отсоединиться, как из этой какофонии вырвался далекий, плохо различимый голос:

    – Надюша?

    Непонятно почему я ответила:

    – Да.

    С того конца провода некто, то ли визгливый мужчина, то ли охрипшая женщина, сообщил:

    – Любимая, мне плохо без тебя, так плохо, что и передать нельзя. Здесь ужасно темно. И батарейка у телефона почти разрядилась. Ну да ладно, немного раз звонить придется. Десятого марта приду и тебя заберу, жди.

    – Кто это? – пролепетала я, чувствуя, что волосы на затылке начинают медленно шевелиться. – Кто?

    – Я, любовь моя, я, или ты не узнала?

    – Кто?

    – Богдан, – ответил невидимый собеседник и отсоединился. Трясущейся рукой я положила трубку и уставилась в прозрачное окошко на аппарате, там горели цифры 764-89-35. Не зная, как поступить я пошарила глазами по комнате и наткнулась на Егора Правдина, врача из клиники Богдана.

    – Егорушка, можно тебя на минутку?

    – Бегу со всех ног, – улыбнулся Егор и плюхнулся на диван.

    Его сто двадцать килограммов мигом провалились в подушки, мои сорок восемь покатились к ним. Уцепившись за подлокотник, я поинтересовалась:

    – Ты помнишь номер мобильного Богдана?

    – Конечно, сколько раз звонил.

    – Можешь назвать?

    – Пожалуйста, – не удивился собеседник, – 764-89-35.

    Я чуть не упала на шикарный ковер, устилавший гостиную.

    – Как?!

    – 764-89-35, – повторил Егор, – что тебя так удивило? Номер как номер.

    – Не знаешь случайно, где мобильник?

    – Чей, Богдана?

    Я кивнула. Егор потер лопатообразной рукой затылок.

    – Глупость, конечно, но Надя попросила, я решил с ней не спорить… В гроб положили, вместе с часами, сигаретами, очками и зажигалкой. Естественно, я понимаю идиотизм этого поступка, но Надежда приказала, вот я и не захотел ей травму наносить, в конце концов не такая уж это великая ценность.

    Я тупо смотрела на бутылку с коньяком, стоявшую на столике.

    – Налить? – неправильно истолковал мой взгляд Правдин.

    – Да, пожалуй.

    Егор наплескал в фужер коричневую жидкость, я глотнула и почувствовала, как в желудок рванулся горячий ручеек.

    Минут через десять, успокоившись, я взяла трубку и вышла в ванную. Закрыла дверь на щеколду, села на биде и набрала номер 764-89-35.

    – Абонент отключен или временно недоступен, – ответил приятный женский голос.

    Я уставилась на трубку. А ты чего хотела? Чего ждала от этого звонка? Думала услышать голос Богдана? Интересно, что за идиот шутит подобным образом? Хорошо, что телефон не схватила Надя, так и инфаркт заработать недолго…

    Вечером, дома, я легла на диван и взяла газету. В соседней комнате бурно выясняли отношения Лиза и Кирюшка.

    – Тебе больше досталось, – ныла девочка.

    – Нет, поровну, – отозвался Кирюшка.

    – Как же, гляди, на твоей тарелке шесть, а у меня пять.

    – Я мужчина, – заявил Кирюшка.

    – Ха, – выкрикнула Лиза.

    Послышались сочные шлепки, потом грохот, визг… Я отложила «Собеседник» и заглянула в гостиную. Там вовсю шли военные действия.

    – Эй, эй, прекратите немедленно, из-за чего драка?

    – Вот, – завопила Лизавета, – посмотри. Кате больной подарил коробочку конфет «Моцарт», жутко дорогие. Она велела нам их съесть.

    – Так прямо и велела! – ухмыльнулась я.

    – Ну предложила, – сбавила тон Лиза, – а в упаковке одиннадцать штук! Как поступить? Между прочим, Кирюшенька, если бы я делила шоколадку, то, естественно взяла бы себе пять, а не шесть бомбошек.

    – Так чего злиться? – заржал мальчик. – Ты и получила пять, все, как хотела!

    – Приличный, хорошо воспитанный человек возьмет себе меньше, – заявила Лиза.

    – Вот и подай мне пример, – ответил Кирюшка.

    – Кирилл, – строго заявила я, – мужчина обязан уступать женщине.

    – Фиг вам, – мигом отозвался подросток, – между прочим, Лизка меня почти на год старше, значит, она взрослая, а я ребенок. Вот пусть она мне и уступает!

    Те, у кого дома имеются дети-погодки, въехавшие в пубертатный возраст, хорошо меня поймут. Встать на чью-нибудь сторону опасно для здоровья, потому я предложила компромиссный вариант.

    – Давайте одну конфету мне, у вас останется десять, очень удобно.

    – Но я вовсе не собирался тебя угощать, – заявил Кирюшка.

    – Лучше мы лишнюю конфету пополам разделим, – добавила Лиза.

    – Фигушки!

    – Жадина!

    – Жиртрестина.

    Слушая, как они ругаются, я побрела к себе в комнату. Да уж, воспитатель из меня никакой, и детям сей факт великолепно известен.

    В нашей семье очень много народа. Моя лучшая подруга Катя, ее сыновья, Сережка и Кирюшка, жена Сергея Юлечка, потом я, Евлампия Романова и Лизавета Разумова. Каким образом мы оказались все в одной, правда огромной квартире, отдельная история. Я не буду ее здесь пересказывать[1]. Вместе с нами проживает и большое количество животных: мопсы Муля и Ада, стаффордширская терьериха Рейчел, «дворянин» Рамик, кошки Клаус, Семирамида и Пингва. Странная кличка последней объясняется просто. Мы с Лизаветой купили этого котенка на Птичке. Животное имело бело-черный окрас, и Лиза радостно нарекла киску Пингвином. Через некоторое время выяснилось, что это не кот, а кошка, вот и пришлось звать ее Пингвой. Кроме того, у нас есть жаба Гертруда и несколько хомяков.

    Поэтому, сами понимаете, тишины и покоя в нашем доме не дождаться. К тому же Катюша – хирург, дома ее никогда нет. Юлечка работает в ежедневной газете, а Сережа трудится в рекламном агентстве. Долгое время обеды варила я, но сейчас у меня есть дело по душе, и корабль домашнего хозяйства медленно, но верно идет ко дну.

    Решив не обращать внимания на вопли, которые носились под потолком квартиры, я вновь развернула «Собеседник» и попыталась увлечься чтением. Не тут-то было. «Дзинь-дзинь», – ожил дверной замок. Ну вот, прибежала Юля, сейчас закричит:

    – Безобразие, опять нет хлеба!

    По коридору зашлепали тапки, послышался высокий голосок:

    – Безобразие, опять нет хлеба!

    Я уткнулась в газету. «Дзинь». Это Сережка, который скорей всего начнет возмущаться, увидев на столе пельмени.

    – Отвратительно, – донеслось из кухни, – пельмени «Дарья». Сегодня явилась рекламодательница, весьма милая и представилась: «Дарья». Вы не поверите, меня всего скрючило и переколбасило. Мяса хочу, котлет!

    – Могу пожарить «Богатырские», – бодро откликнулась Лиза.

    – О, увольте! Хочу домашних.

    – Хотеть не вредно, – заявил Кирюшка и понесся опять ко входной двери. Насколько я понимаю, пришла Катя. Но в прихожей стояла тишина, потом Кирюшка всунул голову в спальню.

    – Слышь, Лампа, выгляни.

    Возле вешалки стоял Ваня Комолов.

    – Лампа, спаси!

    – Что случилось?

    – Самолет через три часа!

    – Улетаешь? – ласково спросила я. – Куда?

    – В Германию, с оркестром, – сообщил Ванька, прижимая к груди футляр со скрипкой.

    – Счастливой дороги, – вежливо пожелала я, не понимая, в чем дело.

    – Лампа, – затарахтел Ванька, – пошли. Я договорился с Королевыми, но сегодня Петька ногу сломал, где их теперь оставить?

    Я вздохнула. Понятно. Ванюшке надо пристроить на время гастролей собачку или кошку, впрочем, домашних животных скорей всего двое… Все наши знакомые тащат нам на передержку своих любимцев.

    – Ладно, неси, кто у тебя?

    – Люся и Капа, – сообщил Комолов, – ща приведу, в машине сидят. Ну спасибо, удружила, а то прямо хоть в петлю лезь!

    Он умчался вниз. Я села на стул в коридоре. Скорей всего кошки, Люся и Капа, тихие, милые создания, забьются в диван и баиньки. Всех дел-то – покормить их утром и вечером. Дверь распахнулась. Ванька, отдуваясь, втащил чемодан.

    – Вот, Капа!

    – Где? – изумилась я. – В кофре?

    – Ну ты даешь, – хохотнул Ванька, посторонился и велел: – Входи, входи, не стесняйся.

    В прихожую вдвинулась девушка, очень худенькая, с ярко-мелированной головой и в обтягивающих джинсах.

    – Очень приятно, – растерянно сказала я, пожала протянутую мне хрупкую, неожиданно морщинистую для молодой девицы ладошку, вгляделась внимательно в лицо Капы и чуть не скончалась.

    Из-под разноцветных кудряшек выглядывало личико семидесятилетней дамы.

    – Люся кто? – ляпнула я. – Полковник в отставке?

    Ванька укоризненно посмотрел на меня:

    – У тебя офигительное чувство юмора! Люся вот!

    Быстрым движением Комолов потянул стальной сверкающий поводок, на лестничной клетке раздалось шуршание, потом цокот, затем в проеме двери появилось нечто, больше всего похожее на гигантскую ящерицу. Огромное, серо-зеленое, с крохотными глазками и гребнем на спине. Маленькие лапы спокойно несли мясистое туловище, подбородок монстра дрожал, ноздри странно подергивались. Животное казалось бесконечным, оно входило и входило. Вслед за туловищем тянулся хвост.

    – Вот, – радостно заявил Ванька, – прошу любить и жаловать, Люся!

    – Она кто, – прошептала я, ощущая близость обморока, – какой породы зверюшка будет?

    – Варан, – ответил Ваня и, видя мое лицо, быстро добавил: – Очень милая, ласковая, травоядная, а Капа восхитительно готовит, просто блеск, ну я побег.

    И, подхватив скрипку, Комолов исчез.


    ГЛАВА 2

    Спать я легла около двух. Вопреки ожиданиям, наши животные приняли Люсю вполне нормально. Может, посчитали ее особым видом собак? Капу устроили в комнате для гостей. Честно говоря, я недолюбливаю старух, все, что встречались мне до сих пор, были обидчивы, эгоистичны и не давали вставить даже словечко в бурный поток воспоминаний. Когда к нам в гости является кто-нибудь из многочисленных бывших Катиных свекровей, жди беды, мигом начнутся капризы, обиды, выяснения отношений… Но Капа на первый взгляд показалась мне милой.

    Увидев бабусю в джинсах, дети слегка удивились, потом Юлечка очень осторожно поинтересовалась:

    – Капитолина… э-э-э…

    – Просто Капа, – ответила старушка и сдула со лба челку.

    – Кем вы приходитесь Ване? – не утерпела я.

    – Двоюродной бабушкой, – спокойно ответила Капа, – а что?

    – Ничего, – растерянно ответила я.

    – Как это, двоюродная бабка? – удивился Сережа.

    Капа хмыкнула:

    – Я сестра бабушки Вани, теперь ясно?

    – Вполне, – заверил Кирюшка.

    – Вот и отлично, – констатировала Капа, – теперь, в свою очередь, ответьте на пару вопросов. В этом доме все работают?

    – Да, – прозвучал многоголосый хор.

    – Тогда, думаю, никто не будет против, если я займусь готовкой.

    – Нет, – заорали мы с Юлькой.

    – Великолепно, едем дальше. Что вы привыкли есть на завтрак, я имею в виду из горячего?

    – Из горячего? – протянула Лиза.

    – Тостики с маслом, – сообщил Сергей.

    – Более вопросов не имею, – сказала Капа и ушла.

    Не знаю, как вы, а я очень не люблю, когда посреди ночи раздается звонок по телефону. И хотя чаще всего выясняется, что кто-то спьяну набрал не тот номер, мне хватает тех нескольких секунд, когда, не зная, в чем дело, я тянусь к трубке, чтобы перепугаться до потери пульса. Вот и сегодня резкая трель заставила тревожно сжаться мое сердце. «Спокойствие, только спокойствие, – бормотала я, нашаривая в потемках аппарат, – все дома, дети, Катя, животные, опять идиотская ошибка». Но из трубки послышалось сдавленное:

    – Лампуша!

    – Кто это?

    – Надя.

    – Господи, что произошло?

    Из трубки донеслось всхлипывание. Окончательно проснувшись, я села.

    – Мне приехать?

    – Пожалуйста, – пробормотала Надя, – если можешь…

    Я натянула джинсы, пуловер, схватила ключи от машины и вылетела во двор.

    Надюша встретила меня на пороге, кутаясь в уютный стеганый халат.

    – Что произошло?

    – Ты не поверишь, – ответила она.

    – Выкладывай.

    Надя села на стул.

    – Где-то около часа раздался звонок в дверь.

    К тому времени последние гости давно разошлись, ушла и прислуга, в квартире никого, кроме Нади, не было. Естественно, она насторожилась и глянула в глазок. На лестнице никого не оказалось. Надя перепугалась и зажгла во всех комнатах свет. Потом зазвонил телефон. Подруга схватила трубку и услышала очень далекий, прерывающийся голос:

    – Пусть тридцать девятый поросенок не боится.

    – Кто? – подскочила я. – Какой-такой поросенок?

    Надюша затряслась в ознобе.

    – У нас с Богданом игра такая была. Якобы дома жили сорок поросят. Первый отвечал за еду, второй за уборку… Ну баловались мы так, понимаешь? Дурачились. Он меня, когда наедине оставались, постоянно звал: «тридцать девятый»!

    – Почему?

    Надя грустно улыбнулась:

    – Поросята все с разными характерами. Восемнадцатый ленивый, двадцать второй обжора, двадцать восьмой фригидный, у него вечно голова болит, а тридцать девятый, наоборот, жутко сексуальный… Понимаешь?

    Я кивнула. В каждой счастливой семье есть свои милые, скрытые от посторонних глаз секреты.

    – Так вот, – продолжала Надя, – пусть тридцать девятый откроет дверь, ему посылочка пришла.

    – А ты что?

    – Открыла.

    – С ума сошла!!!

    – Господи, Лампа, ведь никто про нашу игру не знал, ни одна живая душа, сама понимаешь, о таком не рассказывают посторонним. Мне на секунду показалось: Богдан вернулся… Ну и…

    – Посылка была?

    – Под дверью стояла.

    – Взяла?

    Надя заплакала и ткнула пальцем под стул. Я наклонилась, вытащила коробку, подняла крышку и увидела два жутких обгорелых ботинка, шоколадку «Слава» и белый листок бумаги. «Милый, поросеночек мой любименький, привет тебе от главного порося и поцелуй. Уж извини за почерк, но руки обожженные болят, вот и накорябал кое-как. Не тоскуй, десятого приду за тобой. Вот только обидно мне, что у всех тут красивые вещи, а я, словно бомж, в рваной обуви. Пришли мне ботинки Гуччи, те, лакированные, которые я носил со смокингом. Они, если ты забыла, в гардеробной, на самом верху. Твой Богдан. P.S. Извини, тут можно достать только такой шоколад».

    Коробка вывалилась у меня из рук, ботинки шлепнулись на пол.

    – Боже!

    Надюша зарыдала.

    – Ну скажи, кто? Кто издевается? Зачем?

    Я осторожно спросила:

    – Почерк узнаешь?

    – Очень на почерк Богдана похож, – всхлипнула подруга, – он так же «р» писал и «н»… Главное же, содержание. Такое письмо мог написать только мой муж, больше никто! Пойми, никто!

    Я посмотрела на ее дергающееся лицо, трясущиеся руки, лихорадочно бегающие глаза, черные синяки под ними и решительно велела:

    – Пошли в спальню.

    – Мне ни за что не заснуть.

    Но я уложила Надю в постель, дав ей две таблетки родедорма. Через пятнадцать минут до меня донеслось мерное, спокойное дыхание. Я выключила телефон и выдернула проводки у дверного звонка. Ладно, до утра Надюшку никто не побеспокоит, а там постараемся разобраться, что к чему.

    Выспаться мне так и не удалось. Не успела я проскользнуть в квартиру и лечь на кровать, как затрещал будильник. Я пошла было в комнату к Кирюшке, но тут мой нос уловил запах чего-то вкусного, жареного… Влетев на кухню, я увидела Капу со сковородкой в руках.

    – Привет, – радостно выкрикнула она, – блинчики будешь?

    – С чем? – ошарашенно спросила я.

    – Есть с мясом, а эти пустые, можно вареньем полить или сметаной.

    – У нас нет ни варенья, ни сметаны…

    – Во, – ответила Капа, показывая на банки, – я клубничное купила.

    – Где?

    – На проспекте, в круглосуточном магазине.

    Я уронила блинчик.

    – Где?

    – Ну в супермаркете, возле метро, – спокойно повторила Капа, – знаешь, такой огромный, серый дом, а внизу продуктами торгуют. Кстати, выбор хороший, дороговато, правда, но, если срочно чего нужно, очень удобно. Что молчишь? Ты туда не ходишь?

    Хожу, естественно. Более того, только туда и бегаю, потому что, как правило, забываю купить продукты и несусь сломя голову в супермаркет.

    – Капа, как же ты не побоялась ночью одна идти через дворик? Тут хоть и близко, но очень неприятно в темное время суток.

    – Чего бояться? – фыркнула Капа. – На машине ведь.

    – На чем?

    – На машине, – повторила Капа.

    – Господи, – испугалась я, – бомбиста по ночам ловить! Ну придумала! Знаешь, какие люди по темноте из гаража выезжают! Да тебя могли изнасиловать!

    Сказав последнюю фразу, я прикусила язык, ну уж это вряд ли, все-таки по московским улицам не бродят стаями геронтофилы. Так что с изнасилованием я явно погорячилась, а вот отнять кошелек или выдернуть из Капиных ушей симпатичные золотые сережки – это запросто.

    – Закрыла стекла и поехала, – продолжала старушка, – люблю по ночам кататься, народу никого, парковаться легко.

    В моей голове забрезжил рассвет.

    – Погоди, ты сама за рулем?!

    – Ну да, а что тебя так удивило?

    «Нет, ничего, конечно, просто тебе небось стукнуло сто лет», – хотела было ответить я, но удержалась.

    – Блинчики!!! – заорал вбежавший Кирюшка. – О-о-о…

    Полный восторг выразили и все остальные члены семьи. Потом они бесконечно возвращались с первого этажа назад, хватали забытые портфели, ключи, сигареты… В восемь мы остались с Капой вдвоем.

    – Гулять, – закричала я, тряся поводками.

    Из всех комнат выскочили собаки. У каждой из них есть свое любимое местечко. Рейчел обожает супружескую кровать Сережки и Юлечки. Сколько ни выпихивали ребята на пол шестидесятикилограммовую тушу терьерихи, та упорно возвращается на место. Причем действует крайне хитро. Сначала, пока муж с женой мирно читают книжки, Рейчел спокойно спит на коврике, затем, когда свет гаснет, она кладет на край софы морду, потом пододвигает ее поглубже… Затем втягивает на матрас одну лапу, другую, процесс идет медленно, но неотвратимо. В конце концов Рейчел наглеет и ввинчивается между супругами. Устраивается стаффордшириха со всем возможным комфортом: морда на подушке, тело под одеялом. Один раз Сережа, не разобравшись спросонок, кто дышит ему в лицо, обнял Рейчел и ласково поцеловал в морду. Не ожидавшая от хозяина подобных нежностей, терьериха страстно облизала его в ответ. На крик, который издал парень, принеслись сразу двое соседей: сверху и снизу.

    Муля и Ада предпочитают спать со мной. Не скажу, что я в большом восторге от этого факта. Зимой еще ничего, я использую горячие, гладкошерстные тушки вместо грелок, а вот летом от них безумно жарко. Еще собаки имеют отвратительную привычку постоянно делить территорию, каждой охота устроиться в самом сладком местечке, возле шеи хозяйки. В пылу борьбы они садятся мне задом на лицо или забираются на голову.

    Рамик ночует на кухне. Очевидно, психологи правы, впечатления, полученные в раннем детстве, самые стойкие. Наш «дворянин» в младенчестве, пока мы не подобрали его, голодал, поэтому сейчас он решил не отходить далеко от того места, где раздают пищу.

    Но что касается прогулки, тут вкусы у всех совпадают, поэтому сейчас четверка радостно скакала вокруг меня.

    Нацепив на псов ошейники, я услышала странное шуршание. В коридор вышла Люся. Вараниха выжидательно поглядывала на меня.

    – Капа! А с этой что, тоже гулять надо?

    – Ага, она обожает по двору шастать, – донеслось из кухни, – только ботинки надень!

    – Ты меня за дуру держишь? – обозлилась я.

    Мало того, что Сережка, Юля, Кирюшка, Лизавета и Катя постоянно меня воспитывают, так теперь и Капа пытается заняться тем же. Ботинки надень! Она решила, что я без ценных указаний пойду на мартовский гололед босиком?

    – Они в моей сумке, – закончила Капа.

    – Что?

    – Ботинки Люси, – ответила старушка, – щас принесу.

    Через секунду она возникла в прихожей, держа в руках четыре тапки из ярко-красной кожи.

    – Зашнуруй потуже, – посоветовала Капа.

    Я присела на корточки и принялась впихивать лапы варана в баретки. Хорошо, что моя покойная мамочка не видит этой картины. Она бы скончалась на месте, узрев любимую дочурку, надевающую ботики на реликтовую ящерицу.

    Наконец мы выползли во двор. Стая собак понеслась по дорожкам. Наш дом стоит в непосредственной близости от метро, и состояние двора до недавнего времени было ужасным. Чтобы пройти и подъехать к дому, следует миновать большую, темноватую даже днем, арку. Все лотошники, торгующие около входа в подземку, использовали ее вместо туалета. А бомжи облюбовали наши садовые скамеечки. Впрочем, бродяги просто спали, а вот студенты из близлежащего института пили у нас под окнами горячительные напитки, горланили песни, матерились, начинали драться. Терпение жильцов лопнуло после того, как Анна Сергеевна из 12-й квартиры, наткнулась в подъезде на девушку, сдиравшую со стены почтовые ящики. Несчастная хулиганка оказалась наркоманкой.

    Мы собрались все вместе, обсудили создавшееся положение и… заперли двор. Теперь наступила иная жизнь. Вновь появились лавочки, детская площадка… Наших собак жильцы знают и любят. Кое-кто из соседей приносит в дар им суповые кости. Псам нельзя давать отварные мослы, только сырые, но я всегда благодарю и принимаю подарки, пусть уж лучше угощают собак, чем злятся на них.

    Муля и Ада ринулись к забору. Рейчел полетела к машинам, Рамик принялся жадно жевать снег. Мы с Люсей поползли по дорожкам. Иногда вараниха останавливалась и поглядывала на меня.

    – Эй, Лампа, – крикнул Степан, наш сосед из 60-й квартиры, – кто это у тебя?

    – Люся.

    – Ну прикол! Где взяла? Она живая?

    – Да.

    – Собака такая?

    Видали когда-нибудь большего дурака?

    – Нет.

    – Кошка, что ли?

    – Нет, – опять коротко ответила я, надеясь, что Степка отцепится, поняв мое нежелание трепаться с ним.

    Но от него трудно было избавиться.

    – Во, блин, каракатица, – заржал он, – что за монстр?

    Я посмотрела на его приплюснутое лицо, глуповатые, выпученные глазки и спокойно объяснила:

    – Знаешь, у нас жаба живет, Гертруда?

    – Ну, – кивнул Степка, – пупырчатая такая, Кирюшка показывал.

    – Так вот, два месяца тому назад выяснилось, что это на самом деле жаб, Герман.

    – Бывает такое, – согласился сосед, – у меня тесть собачку купил на Птичке. Продавали за кобеля, а потом выяснилось, что она натуральная сучка.

    – Знаешь, как мы узнали, что он жаб?

    – Ну?

    – Поймали его с Рейчел!

    – Как?!

    – Просто. Он ее… Ну, понимаешь?

    Степка обалдело кивнул.

    – Вот, – фальшиво вздохнула я, – теперь плод любви воспитываем.

    – Ты хочешь сказать, – протянул Степка, – что у него отец жаба, а мать Рейчел?

    Я кивнула:

    – Именно. Новое слово в зоологии: жаботерьер.

    Сообщив последнюю новость, я свистнула собак и пошла в подъезд. Люся с достоинством переступала лапами, обутыми в красивые ботинки. На пороге я обернулась. Степан стоял разинув рот. Ну, если наш сосед такой дурак, что верит в жаботерьеров, то так ему и надо.


    ГЛАВА 3

    Я уже совсем было собралась на работу, когда раздался звонок.

    – Лампуша, – пробормотала Надя, – пожалуйста, зайди ко мне.

    На этот раз Надя встретила меня в брюках и свитере, лицо ее было тщательно отштукатурено, но припухшие красные веки объясняли без слов: хозяйка рыдала все утро.

    – Что случилось? – с порога выкрикнула я и, не снимая ботинок, рванула в прихожую. – Что теперь?

    Надюша головой указала на простую, черную, хозяйственную сумку, закрытую на «молнию».

    – Где взяла? – поинтересовалась я.

    – Пошла мусорное ведро вытряхивать, а она возле моей двери стояла.

    – Ну ты даешь, – пробормотала я, разглядывая торбу. Вдруг там взрывчатка.

    – Нет, – ответила Надя, – небось опять от Богдана… Только сама боюсь открыть…

    Я резко рванула «молнию» и почувствовала запах гари. Внутри чернело нечто, грязное и отвратительное. Сдерживая ужас и брезгливость, я отволокла сумку в ванную и вытряхнула содержимое на пол. Из горла вырвался крик.

    – Что там? – колотилась в закрытую дверь подруга. – Открой!

    – Сейчас, – прохрипела я, оглядывая кучу обгорелых тряпок и белый лист бумаги.

    Пиджак, брюки… на подкладке сохранился ярлычок «Хуго Босс».

    – Надя, – крикнула я, – Богдан какую фирму любил? Костюмы где покупал?

    – «Хуго Босс», – ответила из-за створки Надюша, – открой скорей.

    Я быстро запихнула тряпки в сумку и развернула письмо. «Поросеночек мой славный, никогда бы не побеспокоил тебя, но очень уж обидно – вчера все собрались вечерком у Лени Глаголева поболтать, ребята в хороших костюмах, девочки в платьях, Катя Вишнякова в бархате, даже старуха Шершнева в новехоньком прикиде, а я, как бомж, в рванине… Будь добра, пришли мне приличную одежду, лучше всего черную пару, новую.Что же ты меня на тот свет таким уродом отправила. Твой Бубенчик-Богданчик. P.S. Сходи по адресу – Бубновская улица, 17, кв. 8, и передай. Только сегодня, завтра будет поздно».

    Я быстро сунула бумагу к себе в карман, потом окинула взглядом ванную. У Надюшки все всегда в порядке, надеяться найти тут пустые бутылки даже не стоит… хотя…

    Вытащив из шкафчика половую тряпку и бутылку «Аса», я положила их в сумку на самый верх и открыла дверь.

    Надя боязливо всунула голову.

    – Ну?

    – На этот раз ошибочка вышла, – ощущая бешеное сердцебиение, заявила я, – вот смотри – половая тряпка и тетя Ася.

    – Что это? – прошептала Надюша. – Зачем мне это подложили?

    – Да не для тебя приготовили, – врала я, – небось уборщица пришла рано утром подъезд мыть, они всегда с последнего этажа вниз идут. Оставила сумку с тряпками и побежала за водой, а тут ты выползла. Представь, как бедная баба ругалась, обнаружив, что орудие труда сперли?

    Слабая улыбка озарила лицо Надюши. Я перевела дух, кажется, она поверила.

    – Лампочка, съезди со мной на кладбище, – попросила подруга.

    Я кивнула.

    – Только Федьке позвоню.

    Федька – это моя начальница, носящая очень редкое для нынешних времен имя Федора. Ей принадлежит частное сыскное агентство «Шерлок», и я служу в нем начальником оперативно-следственного отдела. Только не надо думать, что Федька владеет огромным офисом из стекла и бетона, где по коридорам, устланным дорогим ковролином, ходят толпами вооруженные до зубов сотрудники, а в приемных роятся клиенты, записывающиеся в очередь.

    Нет, все выглядит по-иному. Федора сидит в старом здании какого-то НИИ, сдавшего все свои помещения под офисы. В многоэтажном доме Федька занимает крохотную комнатенку. Чтобы попасть в «Шерлок», требуется изрядно поплутать по извилистым, кишкообразным коридорам. В оперативно-следственном отделе имеется единственный сотрудник, он же заведующий, и это я. А клиент случился у нас только один раз, в январе. Неизвестно почему, к нам явился мужик и попросил проследить за неверной супругой. Убедившись, что жена ему и впрямь изменяет, он заплатил нам пятьсот долларов и ушел. Больше работы не было. Мы с Федькой регулярно посылаем объявления в бесплатные газеты, типа «Из рук в руки», сидим безвылазно в офисе, но толку чуть. Честно говоря, у меня сильные сомнения по поводу перспектив нашего бизнеса, но Федора полна детского оптимизма. Она уверена, что следует подождать пару месяцев, и народ валом повалит в «Шерлок».

    – Алло, – пропела Федька.

    – Можно, я опоздаю? Подъеду к трем.

    – Хорошо, что позвонила, – обрадовалась начальница, – тут клиент наметился.

    – Мчусь в офис на всех парах.

    – Как раз не надо, он настаивает на конфиденциальной встрече со мной. Естественно, потом все расскажу, но попозже, ладушки?

    Надя не захотела садиться за руль своего «Фольксвагена», правда, мне предложила:

    – Давай ты поведешь?

    Но я не слишком уверенно управляюсь даже с «копейкой», поэтому ответила:

    – Нет уж, сядем в мою.

    На кладбище стояла, простите за глупый каламбур, могильная тишина. Что, в общем-то, понятно. День будний, народ в основном на работе. Надюша села на скамейку. Урну с прахом Богдана зарыли в землю, в могилу его родителей. Наде явно хотелось поплакать. Чтобы не смущать подругу, я пробормотала:

    – Пройдусь немного. – И двинулась по аллейке, читая надгробные надписи на соседних могилах.

    «Леонид Сергеевич Глаголев. 1942–2000. Спи спокойно – муж, сын и отец», «Екатерина Феоктистовна Вишнякова. 1959–2001 год. Дорогой доченьке от безутешной мамы». Из груди вырвался невольных вздох. Глаголеву было всего пятьдесят восемь, а Вишняковой – и вовсе сорок два. Человек не должен так рано покидать землю. Вот Шершнева Евдокия Макаровна пожила всласть. Год рождения у нее 1903-й, а скончалась она в 2001-м. Пару лет не дотянула до ста. Вот это я понимаю, можно успеть переделать все земные дела и уйти на покой. Минуточку! От неожиданной мысли я похолодела. Глаголев, Вишнякова, Шершнева… Осторожно поглядев в сторону Нади и увидев, что она плачет, вытирая слезы платком, я осторожно вытащила из кармана джинсов листок, который прислал «Богдан». Ну, где эта фраза?.. «Вчера все собрались у Лени Глаголева, поболтать, ребята в хороших костюмах, девочки в платьях, Катя Вишнякова в бархате, даже старуха Шершнева в новехоньком прикиде, а я, как бомж, в рванине…»

    Чувствуя легкое головокружение, я вновь обозрела памятники. Ну ладно, шутничок, посмотрим, кто кого!

    Довезя Надюшку до дома, я развернулась и понеслась в сторону Садового кольца. Последняя фраза письма гласила: «Сходи по адресу Бубновская улица, дом 17, квартира 8, и передай. Только сегодня, завтра будет поздно». Переполненная злобой, я донеслась до нужной улицы и вбежала в хорошо вымытый подъезд кирпичного дома.

    – Вы к кому? – подняла от газеты голову женщина примерно моих лет.

    – В восьмую, – рявкнула я.

    Пусть попробует меня не пустить! Но консьержка неожиданно сочувственно сказала:

    – Идите, идите, горе-то какое, господи!

    Плохо понимая, что происходит, я взобралась на второй этаж и увидела открытую дверь квартиры. На вешалке громоздились шубы, пальто, дубленки. Я шагнула в прихожую и спросила:

    – Хозяева дома?

    Откуда-то сбоку вынырнула девушка в черном платье.

    – Проходите, – сказала она, – Леночка в гостиной лежит, вот сюда…

    Окончательно растерявшись, я послушно двинулась в указанном направлении и через секунду очутилась в квадратной комнате, обставленной дорогой, красивой мебелью. Наверное, здесь, как правило, уютно, но сегодня кресла и стулья тянулись вдоль стены, а посередине, на большом обеденном столе, покоился гроб. Внутри виднелось нечто, заваленное цветами. Я ухватилась за косяк. Не хватало только рухнуть от неожиданности в обморок.

    В гостиной дурманяще пахло цветами, сердечными каплями и чем-то горьким. На стульях и креслах сидело много людей, в основном женщины. Одна рыдала, уткнувшись в платок, другие тихо переговаривались. Чувствуя себя крайне глупо, я стояла у двери. Самая толстая тетка, заметив мое смущение, сказала:

    – Вы, наверное, из школы? Проститься пришли? Идите, идите к Леночке.

    На мягких ногах я подбрела к гробу и увидела внутри маленькую, худенькую девочку. Желтоватое личико напоминало восковую куклу, на лбу лежала повязка с молитвой. Справа виднелась кукла Барби в роскошном розовом платье, слева – дневник.

    Еле шевелясь, я выпала в коридор, доползла до кухни и спросила у девушки в черном платье:

    – Господи, как же это, а? Такая маленькая.

    – Под машину угодила, – пояснила девушка, – шла из школы, совершенно спокойно, на зеленый свет, а откуда ни возьмись грузовик, за рулем пьяный. Леночка вмиг скончалась. Хорошо, хоть не мучилась и не поняла, что с ней случилось. Вы из школы? Я сестра Лены, Таня.

    Не зная, как поступить, я кивнула, слова не шли из горла. Вид покойника не располагает к веселью. А уж если это маленькая девочка…

    Таня продолжала рассказывать.

    – Арестовали его, а что толку? Лену не вернуть, а у пьянчуги у самого трое по лавкам, жена прибегала, к маме в ноги кидалась… В общем, полный кошмар, и у нас горе горькое, и у них беда бедой, а все из-за водки! Похороны завтра, в десять утра на Митинском кладбище.

    Сев в машину, я сначала бездумно стала включать радио, но потом, приняв решение, поехала к Соне Беловой.

    Сонечка ясновидящая и предсказательница. Подружились мы с ней весьма странным образом. Я стояла как-то раз на остановке автобуса. Минуты текли и текли, а машины все не было. Было около десяти вечера, когда автобус наконец вырулил из-за поворота. Я обрадованно кинулась к ступенькам, торопясь добраться до метро. В тот день я ехала из гостей в чудесном, радостном настроении. Но не успела нога ступить на подножку, как красивая крупная блондинка оттащила меня от входа.

    – Эй, эй, – обозлилась я, – ты чего?

    – Не садись в него, – отрезала дама.

    – С чего это? – завопила я. – Смотри, народу никого, пустой до метро идет.

    – Не надо, – качала головой незнакомка, держа меня за руки.

    Меня поразили ее глаза, огромные, голубые-голубые, словно море без дна.

    – Не надо, не входи туда.

    – Да почему? – взвизгнула я, наблюдая, как совершенно пустой автобус медленно отходит от остановки. – Ну откуда ты взялась на мою голову! Столько времени прокуковала тут на холоде, теперь вновь ждать!

    – Судьба тебе меня послала, – странно, одними губами, улыбнулась дама.

    Глаза ее, став густо-синими, смотрели строго. Я попятилась. Вот уж повезло так повезло. Столкнулась вечером, в практически безлюдном, спальном районе с сумасшедшей.

    – Не бойся, – опять усмехнулась тетка, – лучше ответь: тебя ведь в транспорте укачивает?

    – Да.

    – И потому всегда садишься в середине, у окна, справа?

    – Да.

    – Тогда смотри на автобус.

    Я перевела взгляд на медленно ползущий «Икарус», хотела было поинтересоваться, какое отношение ко всему происходящему имеет моя привычка усаживаться на третьем ряду кресел, как вдруг из-за поворота на бешеной скорости вылетала бетономешалка. Огромный грузовик с большим, крутящимся сзади резервуаром. Не успела я испугаться, как многотонная махина на полной скорости влетела в несчастный автобус. Тот сложился буквально пополам, «обняв» грузовик. Я села прямо на бордюрный камень. Нос бетономешалки протаранил «Икарус» как раз в том месте, где находится третий ряд кресел. Вернее, находился, потому что грузовик пробил бедолагу-автобус, нанизав тот на себя.

    Водитель автобуса, совершенно целый и невредимый метался по улице, пытаясь монтировкой отжать дверь грузовика, чтобы вытащить виновника аварии. Когда это ему наконец удалось, стало ясно, что шофер пьян в дымину. Страшно подумать, какая судьба ждала меня, не послушай я тетку.

    – Откуда ты знала? – залепетала я.

    Дама вздохнула:

    – Раз уж так вышло, давай знакомиться.

    Вот с тех пор мы и дружим. У Сони имеется салон магии, где она ведет прием, причем работает не одна, а в компании восьми таких же предсказателей. Не знаю, как остальные, но Соня и впрямь видит нечто, ну вроде как тогда с автобусом. Хотя, если сказать честно, я до сих пор считаю, что просто произошло совпадение. Несмотря на наши дружеские отношения, я никогда не прошу ее мне погадать. Просто боюсь, вдруг она заложит «программу» и мне придется ее выполнять. Поэтому на профессиональной почве мы не общаемся. Соня, очевидно, догадывается о моих мыслях, поэтому, встречаясь, мы просто пьем кофе и болтаем о пустяках. Во всяком случае, на работу я заявилась к ней впервые.

    Увидев меня, Соня вскинула брови:

    – Надеюсь, ничего серьезного?

    – Скажи, как можно передать покойнику посылку?

    Подруга не удивилась идиотскому вопросу и задала свой:

    – Что попросил?

    – Такое часто случается? – оторопела я.

    – Достаточно, – кивнула ясновидящая, – похоронят, предположим, женщину в зеленом платке, а покойная хотела синий, вот и просит.

    – Как?

    – Сниться начинает и говорит о своем желании.

    – А если не обратить внимание?

    – Замучает, грозить начнет, безобразничать, лучше побыстрей отделаться.

    – Но как?

    – Просто. Найди дом, где должны состояться похороны, и положи в ноги покойнику «посылочку».

    – Бред! Идиотство! – вскипела я.

    Соня развела руками:

    – Прости, но так всегда поступают.

    – Кретинство!

    Белова хмыкнула:

    – Когда Попов изобрел радио, его объявили шарлатаном. Какие такие волны в воздухе? Раз не видим, значит, их нет! Поверь, Лампа, параллельно с нашим, материальным миром существует другой, незримый, но тоже реальный.

    Но мне было некогда выслушивать идиотизмы, я быстрее гепарда неслась к выходу. Письма, обгорелая обувь и одежда, нет, это работа не духов, тут постарался человек, и я обязательно найду гадкого шутника.


    ГЛАВА 4

    Вечером в доме стояла почти тишина. Дети, получившие на ужин баранью ногу, нашпигованную чесноком и морковью, съели столько вкусного мяса, что у них совершенно не хватило сил на хулиганство. Я забилась под одеяло и принялась так и эдак прокручивать в голове события последних дней.

    Кто-то пытается убедить Надюшу, что Богдан шлет ей с того света вести. Ну и ну. Звонки по телефону… И как только подруга не сообразила, что ее дурят? Ладно я, с Богданом не общалась, голос его по телефону не слышала практически никогда. Но жена! Хотя, если вспомнить писки и треск, несущиеся из трубки… Да и слова долетали словно с другой планеты.

    Странно другое. Когда на девяти днях я случайно схватилась за трубку, незнакомец принял меня за Надю. Конечно, у нас, как у многих женщин, похожие голоса, в том смысле, что они не мужские. Неужели муж мог забыть сопрано супруги! Ну и чушь мне лезет в голову! Богдан давно мертв, номер набирал мерзкий шутник, ненавидящий Надю. За что?

    Я не дружила тесно с Киселевой, вернее, никогда не была ее лучшей подругой, но в гости к Наде ходила довольно часто. Надюша – светлый человек, охотно помогающий людям. Она хороший педиатр и всегда пользует детей знакомых, не беря за это ни копейки. Богдан был более жестким, настоящий бизнесмен от медицины. Вот он всегда настаивал на оплате услуг. Дружба дружбой, а денежки врозь.

    К слову сказать, очень многие наши общие приятели предпочитали ходить в клинику к Богдану. Он сумел собрать у себя великолепных специалистов и аппаратуру покупал самую навороченную. Даже в суперпрестижной Кремлевке не было такого томографа, как в клинике у Надиного мужа. Вообще-то лечебное заведение официально имело двух хозяев: Надю и Богдана. Но всеми хозяйственными и финансовыми делами заправлял супруг. Надюша только лечила детей. Боюсь, сейчас ей нелегко придется, наверное, наймет управляющего.

    Я вздохнула и посмотрела на тумбочку. Каждый человек имеет право на маленький кайф, поэтому сейчас я открою новый детективчик незнакомого мне пока автора Елены Кочетковой и отдамся чтению. А чтобы стало совсем хорошо, без всяких угрызений совести поужинаю в кровати. Вот тут на тарелочке лежит пара кусков холодной баранины, хлеб…

    Не успела я потянуться к еде, как дверь тихонько скрипнула.

    – Входите, – вздохнула я.

    Было наивно полагать, что мне дадут спокойно полежать. Небось Кирюшке или Лизе понадобилась музыкальная энциклопедия.

    Скрип повторился.

    – Ну чего вы там топчетесь? Давайте, давайте.

    Странное дело, обычно они влетают с такой скоростью, словно в них воткнули батарейку «Дюраселл», а сегодня переминаются у входа.

    Дверь распахнулась, и я увидела меланхоличную морду Люси. Вараниха напряженно смотрела на меня. Честно говоря, она меня пугала. Такая спокойная, молчаливая, травоядная… Но жуткая.

    – Люсенька, – ласково пропела я, – входи, душенька.

    В конце концов ящерица не виновата, что родилась уродиной.

    Словно поняв мои слова, Люся втянулась в спальню и подбрела к кровати. Затем она положила морду на одеяло. Вид у животного был самый что ни на есть несчастный. Вараны тоже имеют душу, и Люся явно переживала, что Ванька, улетев на гастроли, отвез ее к чужим людям.

    – Не беда, дорогая, – сказала я и, преодолевая оторопь, положила ладонь ей на спину.

    Вопреки моим ожиданиям тело не было ни холодным, ни скользким, на ощупь оно напоминало кожаную сумку, ничего противного. Я принялась осторожно гладить Люсю. Вараниха затрясла кожей под подбородком, потом, приподнявшись, положила на диван две передние лапки. Вот оно как! Доброе слово и ящерице приятно.

    – Лампа, – завопил Кирюшка, – беги сюда, скорей, скорей.

    Испугавшись, что у мальчика случилась неприятность, я опрометью скатилась с дивана и рванула в его комнату.

    – Что? Что стряслось?

    – Во, – ткнул пальцем в экран Кирка, – гляди, «Ментов» по каналу ТНТ гонят, будешь смотреть?

    – Тьфу на тебя, перепугал! Думала, опять розетка загорелась!

    – Так всегда, – обиделся Кирюшка, – хочу сделать приятное, а получаю выговор!

    Но я уже раскаялась в сказанном.

    – Извини, миленький, но я лучше почитаю.

    – Дело хозяйское, – вздохнул Кирюшка, – просто ты всегда ворчишь, что мы «Ментов» мешаем смотреть! А тут такой случай!

    Я погладила его по вихрастой голове. Кирилл увернулся. Он теперь не любит «бабских слюней», хочет казаться суровым мужчиной. Интересно, сколько лет пройдет, прежде чем он поймет, что настоящий представитель сильного пола должен быть ласков и приветлив? Впрочем, произойдет метаморфоза только в одном случае, если он добьется успеха в жизни. Реализованный мужчина никогда не станет привязываться к женщине с мелочными придирками. Нет, ему не надо ничего себе доказывать и повышать собственную самооценку, унижая других людей. Настоящий мужчина спокойно простит бабу, и в 99 случаях из ста не обратит внимания на несваренный суп. Просто съест бутерброд. А вот если ваш кавалер не представляет собой ничего особенного, ежели сидит на работе в самом углу, а во время дружеского застолья не знает чем похвастаться… Ох, не завидую я вам тогда. Голову дам на отсечение, что не будет от него житья жене и детям, он станет придираться и «воспитывать» по каждому поводу. Странное дело, женщины отчего-то боятся связываться с импотентами и геями, но совершенно спокойно идут в загс с парнями, у которых явно выраженный комплекс неполноценности, я бы, как от чумы, бежала от последних, а геи – великолепные друзья…

    Я доползла до дивана и обнаружила дивную картину. Люся спит на моем месте, по ее бокам устроились сладко похрапывающие мопсихи. На тарелочке белели два кусочка хлеба, баранина исчезла. Вне себя я шлепнула Мулю пуловером.

    – Обжора, как не стыдно!

    Мопсиха раскрыла глазки и обиженно уставилась на меня. Вся ее умильно складчатая морда словно говорила: «Ты чего, хозяйка? Сплю себе спокойно. За что?»

    – Не прикидывайся овечкой, – кипела я, – знаю, знаю, кто слопал вкусную баранинку. Ада никогда не ворует, а Люся травоядная, ей сегодня на ужин капусту дали. Так что, кроме тебя, некому. А ветеринар, между прочим, велел посадить вас, сударыня, на низкокалорийную диету. Поскольку вы в ширину и в длину стали совершенно одинаковы.

    Кипя от негодования, я попыталась лечь на место, но не тут-то было. Мопсы не хотели шевелиться. В конце концов мне удалось сдвинуть наглых собак, но тогда возникла следующая проблема. Люся не собиралась покидать уютное местечко, а я побоялась мешать варану. Неизвестно, как отреагирует ящерица, если потяну ее за хвост. Ложиться спать в обнимку с Люсей мне не слишком хотелось, поэтому пришлось идти в комнату для гостей и устраиваться там. Утихомирилась я около двух часов. Взбила подушку, потеплее завернулась в одеяло, вытянула ноги, сладко зевнула и… услышала телефонный звонок.

    – Лампа, – пробормотала Надя, – спишь?

    – Нет, нет, читаю, опять что-то стряслось?

    В трубке стояла тишина, потом раздались рыдания.

    – Сейчас приеду, – пообещала я и побрела одеваться.

    Надя была на этот раз не в халате, а в свитере и джинсах.

    – Опять звонили? – спросила я, снимая сапоги.

    – Нет, – прошелестела Надя, нервно ломая пальцы. – Хуже!

    – Что еще?

    – Богдан приходил.

    Я выронила сапог.

    – Как?

    Надя, трясясь в ознобе, тыкала рукой в сторону балкона:

    – Там, там…

    Не сняв второй сапог, я вылетела на лоджию. Никого.

    – Тут пусто, успокойся.

    Надя покачала головой:

    – Он внизу стоял.

    – Где?

    – У гаражей.

    – Ты ничего не перепутала?

    – Сначала зазвонил телефон, – начала Надя.

    Подруга сняла трубку и услышала далекий-далекий голос, долетавший сквозь треск и писк.

    – Надюша, я же просил костюм. Неужели трудно выполнить такую простую просьбу? Леночка приехала, а никакой посылки нет. Не ожидал от тебя.

    – Послушай, – взвилась я, – ты что, не поняла? Кто-то просто издевается. Голос-то не Богдана.

    – Не знаю я ничего, – заплакала Надя, – вообще ничего не сообразила. Слышно было плохо, просто отвратительно. Какой костюм? Что за Леночка?

    Я прикусила язык. Совсем забыла, что соврала Наде и не рассказала ни про брюки с пиджаком, лежавшие в сумке, ни про визит к маленькой покойнице…

    Надя тем временем продолжала:

    – Ну, а потом он шепнул: «Иди на балкон, я тебе покажусь».

    Загипнотизированная, словно кролик перед удавом, Надюша вышла на лоджию и услыхала тихое:

    – Эгей!

    Возле гаража-ракушки стоял Богдан, одетый в костюм и белую сорочку. Галстук Надюша не разглядела. Супруг поднял руку.

    – Скоро встретимся, 10 марта.

    – А дальше что? – обалдело спросила я.

    – В обморок я упала, – поморщилась Надя, – со всей силы затылком о ящичек с картошкой ударилась, болит жуть. А когда пришла в себя, все, никого нет.

    – Это глюки!

    – Нет, я видела очень ясно Богдана, прямо как тебя.

    Я закусила нижнюю губу. Дело плохо, пахнет психиатрической клиникой, еще пара таких звонков, и у Нади съедет крыша. Что за дрянь развлекается подобным образом? От лоджии до гаражей довольно далеко. Надюша живет на последнем этаже. Некто, одетый в темный костюм, запросто мог сойти за Богдана. Муж Нади был интересным мужчиной, но не атлет. Размер одежды, наверное, 50–52, нормальное телосложение, ничего бросающегося в глаза… И потом, ну как она могла разглядеть его? На дворе ночь.

    – Под фонарем он стоял, – пояснила Надя, – видишь, как около гаражей светло. Владельцы специально прожектор повесили, чтобы воров отвадить. Нет, это Богдан приходил.

    И она вновь затряслась в рыданиях. Я понеслась на кухню за валокордином. Но, увидев рюмку с остропахнущей жидкостью, подруга покачала головой:

    – Лампуша, я жутко боюсь.

    – Чего? Пей давай.

    – Сегодня десятое марта.

    – Девятое.

    – Десятое, – показала Надя на часы, – уже за полночь, и наступил новый день. Вдруг и правда он за мной придет?

    – Глупости! Лучше подумай, кто из врагов может тебя доводить до инфаркта.

    – У меня нет недругов, – уверенно заявила Надя.

    Я поставила рюмку на столик. Надюша, святая простота, искренне считает, что в дом к ней приходят лишь благожелательно настроенные люди, хотя я могу назвать парочку заклятых подруг – та же Анюта Шахова, которые пили у Киселевой кофе, а потом сплетничали о ней же. А в клинике небось есть медсестры, другие врачихи, завидующие Наде. Ведь Богдан кого-то увольнял… Нет, нельзя быть такой наивной, считая всех вокруг друзьями.

    – Хотя, – неожиданно прибавила Надя, – мы ведь с тобой особо не дружили, а ты сразу прибежала на зов.

    – Мы знакомы всю жизнь, – пожала я плечами. – Наши родители получили квартиры на одном этаже, когда нас еще и в проекте не было. Ты помнишь то время, когда мы были незнакомы?

    – Но ведь не дружили, – упорствовала Надюша, – просто поддерживали хорошие отношения, ходили в гости на дни рождения, но особой близости не было, тайнами мы не делились.

    – Почему же ты мне позвонила в первый раз? – тихо спросила я.

    Надюша грустно улыбнулась:

    – Сначала я номер Анюты Шаховой набрала, она-то самая близкая была… Все про меня знала, а я про нее… Только Аня мой голос услышала и заявила: «Извини, сейчас не могу, завтра вечером приеду», а ты мигом примчалась.

    Я только вздохнула. То, что Аня Шахова не слишком долюбливает Надю, видно всем невооруженным глазом. Только такой крайне незлобивый человек, как Киселева, мог считать ее лучшей подругой.

    Я неожиданно вспомнила, как довольно давно, только начав карьеру педиатра, Надя стала обрастать частной клиентурой. Доктор она, как говорится, волею божьей. Маленькие пациенты ее обожают, но, что важнее, Надежда любит своих больных. Согласитесь, это не такое уж распространенное качество для врача. И еще. Она изумительный диагност. Так вот, несколько раз с Киселевой происходили такие истории. Визит частнопрактикующего врача стоил по тем далеким временам пять рублей. Часто случалось, что Наде приходилось посещать одного и того же больного несколько раз. Во многих домах с ней расплачивались сразу, протягивая синенькую пятерку, в других – только после завершения «цикла». Но была и третья категория пациентов, которые говорили, разводя руками:

    – Простите, доктор, мы люди бедные, хотелось вам заплатить, да нечем.

    Хотя Надя сразу объясняла, что она занимается частной практикой. Натолкнувшись на обман, она всегда по-детски изумлялась и находила для нечестных людей оправдательные мотивы. Надя вообще думает о человечестве хорошо. Ей принадлежит гениальная фраза: «Конечно, Чикатило негодяй и мерзавец, заслуживающий суровое наказание, но, наверное, в детстве его никто не любил». Даже для серийного маньяка она нашла оправдание.

    – Валокордин мне не поможет, – пробормотала Надя, – знаешь, я хочу проспать все десятое марта, провести в наркозе, в амнезии.

    – Ну прими… Не знаю что! Кто из нас доктор?

    – Меня совершенно сносит пипольфен, – пояснила подруга, – съесть бы две таблеточки, и все, двадцать четыре часа без рефлексов.

    – За чем дело стало? Где он? В аптечке?

    – Я пипольфен дома не держу.

    – Почему? Раз так хорошо действует?

    Надюша хмыкнула:

    – Пипольфен – антигистаминный препарат.

    – Какой?

    – Против аллергии, из этой же серии супрастин, диазолин, тавегил… Словом, подобных лекарств много. У меня на пипольфен парадоксальная реакция. Человек не должен, проглотив пилюлю от крапивницы, дрыхнуть сутки. Поэтому у нас только супрастин, он не вызывал у меня сонливости, понимаешь?

    Я кивнула.

    – А сейчас, думается, пипольфен не помешает, только где его взять?

    – Хочешь, на проспект смотаюсь? Там аптека круглосуточная.

    – Лампа, пожалуйста, вот деньги.

    – Да ладно, – отмахнулась я, – у самой есть. Только ты отключи телефон, задерни шторы и дверь никому не открывай, даже не подходи к ней.

    – Тогда ключи возьми, – предложила Надя, – а я в ванной запрусь.

    Я вышла на улицу и покатила в аптеку. Циферблат показывал три часа ночи… Или это время уже принято называть утром? Но, несмотря на то, что всем людям сейчас положено спать, в аптеке оказалось полно народу. Покупали какую-то ерунду. Стоящий передо мной мужик попросил витамины. Они понадобились ему именно в это время. Ну ладно нитроглицерин, валокордин или спрей от астмы. Понятно, почему ночью прибежали за жаропонижающим для ребенка, но «Витрум»? Да уж, на свете полно чудаков.

    Получив упаковку с голубыми пилюлями, я добралась назад, поднялась наверх, отперла дверь и крикнула:

    – Доставка лекарств на дом, получите пипольфен!

    В ответ ни звука. В квартире пахло чем-то сладким, словно тут недавно пекли пироги. В воздухе витал аромат ванили. Я добралась до ванной и постучала в створку. Полнейшая тишина. Внутри небольшой комнаты было пусто. На стеклянной полочке в изумительном порядке замерли флаконы и пузырьки, полотенца оказались сухими. Похоже, тут никто не мылся.

    Внезапно мне стало страшно, даже жутко, по полу гулял сквозняк, ноги мигом замерзли. Чувствуя себя как ребенок, забредший в полночь на кладбище, я рванула дверь Надиной спальни. Никого. Кровать не разбирали. Комната идеально прибрана, словно хозяйка не заглядывала сюда пару дней. Ощущая, как липкий ужас поднимается от ног к сердцу, я пошла по коридору, заглядывая во все помещения. Кабинет Богдана, его спальня, кухня… Дом будто вымер. Последней по коридору была гостиная.

    Я влетела в нее и затряслась: балкон раскрыт настежь, мартовский ледяной ветер треплет занавески. Несмотря на то, что по календарю пришла весна, погода больше напоминает зимнюю. Желто-красные шторы развевались, как флаги. Обычно их придерживают витые, шелковые шнуры, но сейчас кисти болтались у стены, мерно покачиваясь. «Ш-ш-ш» – шелестели занавески, «тук-тук-тук» – отзывались шнуры с кистями, ударяясь о красивые обои, – «тук-тук-тук». Я шла к открытому балкону, словно проваливаясь в зыбучий песок, каждая нога весила по сто килограммов. Ноги не подчинялись мне, колени подламывались. Наконец я оказалась на лоджии, уцепилась трясущимися пальцами за край перил и сказала себе: «Не смотри вниз».

    Но глаза уже помимо воли глянули на снег под балконом. Надя не соврала. Автовладельцы повесили возле гаражей великолепный фонарь, просто прожектор. И в его ярком, каком-то неестественно белом свете была видна тоненькая фигурка в пуловере и брюках, лежащая лицом вниз. Казалось, Надюша хочет обнять клумбу, на которую упало ее тело. Руки широко раскинуты в разные стороны, левая нога прямая, правая согнута в колене, а вокруг шеи расплылось темно-вишневое пятно.


    ГЛАВА 5

    Собрав в кулак всю силу воли, я вернулась в гостиную и посмотрела на стол. Пусто. Надя не оставила никакого письма или записки. Я взялась за телефон.

    Один из наших лучших с Катюшей друзей, Володя Костин, служит в МВД. Я настолько не любопытна, что даже не знаю, какой пост он занимает, только могу назвать звание: майор. Существующие между нами отношения скорей родственные, чем дружеские. Вовка – холостяк, женщины несутся через его квартиру хороводом. Несколько раз мы с Катей пытались его женить, потом бросили сие неблагодарное занятие. Имен его любовниц мы запомнить не успеваем.

    – Ты сам в них не путаешься? – не утерпела один раз Юля. – Просто Казанова! Вчера Таня, сегодня Маня, завтра Аня небось будет! Не боишься имя не так назвать?

    Вовка хихикнул:

    – Я их не по именам зову.

    – А как? – заинтересовался Кирюшка.

    – Киска, – заржал Вовка, – всех называю просто: Киска, имя можно и не запоминать. Кстати, и тебе советую, когда вырастешь, придумать своим бабам псевдоним. Зайчик, рыбка, ягодка. Они такое обращение обожают, прямо тащатся, нет бы прикинуть, отчего кавалер упорно имя не называет… Но до них не доходит, умора прямо.

    – Не смей учить ребенка глупостям, – подскочила Юлечка, – не слушай его, Кирюшка!

    Кирилл опустил лицо вниз и сделал вид, что жутко занят макаронами, но его глаза весело блестели.

    Живет Вовка рядом с нами, дверь в дверь на одной лестничной клетке, и вот теперь я терзала телефонный аппарат.

    Трубку сняли на двадцатый гудок.

    – Алло, – прочирикал приятный голосок.

    Понятно, очередная киска.

    – Позовите Володю.

    – Он спит, – с легкой укоризной ответила девица.

    – Разбудите.

    – А кто, собственно говоря, звонит? – пошла в атаку киска.

    Теперь в ее голосе слышались недовольство и ревность. Но у меня имеется в запасе аргумент, способный сразить кошечку наповал.

    – Майор Романова из убойного отдела.

    В трубке послышался шорох и слова:

    – Заинька, проснись! Ну зайчик!

    На месте Вовки я бы насторожилась. С чего бы это любовница зовет его, словно он симпатичное длинноухое? Не иначе как тоже боится запутаться в именах любовников!

    – Ну! – рявкнул приятель. – Чего еще? Ты на часы смотрела?

    – Вова, – тихо сказала я, – Вовочка, тут под балконом лежит труп Нади Киселевой.

    Надо отдать должное Костину, проснулся он мгновенно.

    – Под каким балконом, адрес!

    Спустя час по чистоубранной квартире совершенно спокойно, в грязных ботинках разгуливали мужчины. Володя безостановочно зевал, записывая мои показания. Потом он спросил:

    – Ну хорошо, по-твоему, ее кто-то пугал…

    – Не по-моему, а точно! И не пугал, а планомерно издевался, может быть, даже доводил до самоубийства…

    – Ладно, – согласился майор, – предположим, но где доказательства?

    – А что, разве не хватает моих слов?

    – Оно так, конечно, – вздохнул Володя, – но вот ты тут столь вдохновенно рассказывала о телефонных звонках. Понимаю, что их к делу не подошьешь, но телеграмма? Может, сохранилась? Я пожала плечами:

    – Зачем она тебе?

    Володя присвистнул:

    – Вот ты, Лампудель, обчиталась детективов и решила, что в расследовании нет ничего сложного, побегала, поболтала и все… Ан нет! Что такое, на твой взгляд, телеграмма?

    – Ну бумажка со словами.

    Костин сморщился:

    – Бумажка со словами! Это документ. Если его внимательно изучить, можно многое узнать.

    – Что, например?

    – Номер почтового отделения и время, когда отправили весточку.

    – Зачем?

    Володя вздохнул:

    – Эх ты, мисс Марпл. Да чтобы пойти туда и порасспрашивать служащих. Каждый, кто подает телеграмму, обязан указать свой обратный адрес.

    – Ха, можно любой написать.

    – Верно, – пробормотал майор, – можно, но все равно ниточка есть. Или вот, ты говорила про костюм «Хуго Босс» и обгорелые ботинки… Где эти вещи?

    – Ну ботинки Надя, наверное, выбросила…

    – А сумку с костюмом куда дели?

    – Я же попыталась убедить вдову, что там тряпки и бутылка «Аса», якобы забытые уборщицей… Ну и сделала вид, будто несу в домоуправление.

    – А на самом деле?

    – Выбросила на помойку.

    – Когда?

    – Вчера.

    Костин почесал в затылке:

    – Похоже, проехали мимо, но попытаться стоит. Эй, Мишка.

    Мишка всунулся в комнату.

    – Сходи во двор, пошарь в бачках. Ну-ка опиши ему сумку…

    – Черная, матерчатая, с двумя ручками, спереди карман на «молнии». Такие возле каждой станции метро продают.

    – Когда выбросила? – с тоской спросил Мишка.

    – Вчера, утром.

    – Так уж увезли, – оживился Миша, – мусор всегда до восьми забирают.

    – Иди, иди, – поторопил его Володя, – вдруг повезет. А ты, Лампудель, езжай домой, баиньки.

    – Но…

    – В машину и к себе.

    – Ты…

    – Ступай!

    – Да…

    – Разворот через плечо, – рявкнул майор, – и шагом марш.

    Кипя от негодования, я вылетела на улицу. Потом обошла дом и прошла во двор. Тело Надюши увезли, и только свежая земля, которую дворник набросал, чтобы скрыть лужу крови, напоминала о произошедшей трагедии. Я задрала голову вверх. Господи, как высоко. Неужели она сама, преодолев страх, шагнула через бортик лоджии? Что толкнуло ее на этот шаг? Или кто?

    Я медленно подошла к «ракушкам» и стала под фонарем. Примерно здесь или чуть левее стоял «Богдан». Нет, вот тут, похоже. Я наклонилась и подняла необычный белый фильтр. В нос ударил запах ванили. Отвратительные сигарки «Кафе крим», их употребляют в основном дамы, но есть и мужчины, покупающие плоские железные коробочки. Впрочем, фирма выпускает еще и другие сорта сигарок, маленькие, тонкие. Это не гаванские сигары, толстые и мощные. Единственно, что объединяет два вида курева, так это цвет – нежно-коричневый, так выглядит кусочек молочного шоколада. Мало найдется парней, способных получать наслаждение от «Кафе крим», слишком уж сладкий, приторный аромат. Но Богдан любил именно такие, я это знаю точно. В ноябре Надя позвала меня на день рождения к мужу. Естественно, встала проблема с подарком. Ну что можно презентовать человеку, у которого и так все есть, тем более что супердорогие подарки мне не по карману. Всяческие авторучки, зажигалки и брючные ремни стоимостью, как стратегический бомбардировщик, я приобрести не могу.

    – На Тверской в галерее «Актер» есть магазин «Музей табака», – посоветовала Надя, – купи ему упаковку «Кафе крим».

    Я поехала по указанному адресу и приобрела омерзительно дорогую, на мой взгляд, сувенирную упаковку, где лежало пятьдесят сигарок. Продавцы, правда, старательно пытались убедить меня, что коробка со ста трубочками для курения выглядит шикарнее, но я не дрогнула. Богдан был страшно доволен, тут же распечатал подарок и предложил собравшимся угоститься. Но все присутствующие, мужчины и женщины, разом замотали головами.

    – Много вы понимаете в колбасных обрезках, – ответил Богдан, – ну, спасибо, Лампа, удружила.

    Я молча рассматривала окурок. Ей-богу, еще пять минут, и я поверю, что Надин муж приходил сюда.


    Детей дома я не застала. Лиза и Кирюшка убежали в школу. На кухне паслись Сережка с Юлечкой, азартно уничтожавшие сырники.

    – Ну ты даешь, – протянул парень, – мы чуть было не проспали! Хорошо, Капа сообразила и всех разбудила, что за безответственность, Ламповецкий!

    Я напряглась, ожидая вопроса: «Где шлялась ночью?», но Сережка как ни в чем не бывало продолжил:

    – Хорошо, Капа заглянула в спальню, увидела, что ты дрыхнешь без задних ног, и пошла всех расталкивать.

    От неожиданности я уронила сырник. К нему моментально бросились Муля и Люся. Неповоротливая вараниха отстала от мопсихи, которая при виде любой еды проявляет чудеса ловкости. Мулечка уже почти подскочила к замечательно пахнущему сырнику, но тут Люся открыла пасть, откуда со скоростью пули вылетел язык. Сырник мигом «приклеился» к длинной, узкой ленточке. Щелк! Сладкий кусочек исчез внутри варанихи. Мопсиха вытаращила глаза, такого с ней еще ни разу в жизни не случалось.

    Но мне было не до изумленной собачки. Капа заглянула в спальню и увидела, что я сплю? Ну и ну. Во-первых, я перебралась в комнату для гостей, а во-вторых, провела почти всю ночь у Нади.

    Правильно поняв мое удивление, Капа отвернулась от плиты и подмигнула ярко накрашенным глазом. Сережка, как все мужчины, увлеченный только собой, продолжал негодовать. Дождавшись, когда он наконец убежит на работу, я спросила:

    – Капа? Это как понимать?

    Пожилая дама лихо швырнула на раздраженно скворчащую сковородку кусочек творога и сообщила:

    – Танцуй, пока молодая. Сама люблю веселиться, только, к сожалению, все мои кавалеры старые кучи, только и говорят, что о болячках.

    – Но я…

    – Ладно, – отмахнулась Капа, – сегодня я тебя выручила, завтра ты меня прикроешь, лады?

    Я ошарашенно кивнула.

    – Время свободное есть? – бодро осведомилась бабушка.

    – Мне к двенадцати на службу.

    – Ну, успеем, собирайся.

    – Куда?

    – В «Рамстор», надо затариться.

    Если есть вещь, способная привести меня в настоящий ужас, так это поход за продуктами в огромный магазин.

    – Может, не надо, а? Пельменями обойдемся.

    – Отрава!

    – Мы всегда…

    – Иди за сумками.

    – Пельмени…

    – У них начинка из собачатины, – сообщила Капа, – ты готова схарчить на ужин несчастную болонку, в недобрый час потерявшую хозяев?

    – Нет.

    – Тогда вперед.

    Во дворе я направилась было к «копейке», но Капа мигом вскочила в серую «Нексию» и крикнула:

    – Ну, жду.

    Пришлось сесть на пассажирское место. Капа ловко ухватилась за рычаг переключения скорости и стартовала, подняв фонтан грязных брызг.

    – Не боись, Лампа, – азартно выкрикнула она, – за десять минут обернемся.

    Я вжалась в кресло и в ужасе уставилась на дорогу. Капа неслась, словно ведьма на помеле, ловко перепрыгивая из ряда в ряд. Чуть где образовывался затор, она, мигом сориентировавшись, бросала «Нексию» в объезд. Повороты бабулька проходила на третьей скорости, а стрелка спидометра замерла на цифре «90».

    Я вожу автомобиль очень осторожно, судорожно вздрагивая, если из окружающего потока выскакивает сломя голову лихач. Но Капа, похоже, не боялась никого. В какой-то момент она протиснулась в узенькую щель между двумя иномарками, и мне показалось, что боковые зеркала сейчас могут сломаться, но Капа хихикнула и нажала на газ. Впереди вырос громадный грузовик. «Мама», – прошептала я и дернула правой ногой, нашаривая тормоз.

    – Не боись, – веселилась старушка, ловко сворачивая влево, – у меня за пятьдесят лет на дороге ни одной аварии.

    – Ты классно водишь, – прошептала я пересохшими губами, – прямо Шумахер.

    – Он мне в подметки не годится, – возмущенно заявила Капа, – на трассе, в специально оборудованном автомобиле любой дурак проедет. Попробовал бы он в городе, да на «Нексии», вот тогда и поглядим кто кого. Впрочем, и так ясно, что я его!

    Над ухом раздалась трель свистка. Капа послушно притормозила. Молодой гаишник недовольно заявил:

    – Девушка, там знак висит, ограничивающий скорость, а вы гоните…

    Капа смахнула с лица волосы.

    – Ой, – оторопел постовой.

    Старушка прищурилась:

    – Что-нибудь не так? Или вас блоха укусила? Вот мои права и техпаспорт.

    Паренек взял бумаги и произнес опять:

    – Ой!

    – В чем дело?

    – Но тут написано, что вы родились в 1925 году.

    – И что из этого? – Ошибочка, да? – с надеждой поинтересовался сержант.

    – Нет, – с достоинством ответила Капа. – Мне семьдесят шесть лет.

    – И за рулем? – ужаснулся мальчишка, явно впервые столкнувшийся с подобным нарушителем.

    – А ну, быстро покажите мне в правилах дорожного движения пункт, запрещающий садиться за руль людям, которые справили семидесятилетие! – окрысилась Капа.

    От неожиданности постовой брякнул:

    – Просто никому в голову не приходит.

    – А мне пришло, – сообщила Капа.

    – Проезжайте, – велел постовой.

    – А штраф? – возмутилась Капа.

    – Не надо, ехайте.

    – Я же нарушила!

    – Ерунда.

    – Нет, берите, – уперлась старушка, – что, мои деньги тухлые?

    Отъехав несколько метров, Капа возмущенно фыркнула:

    – Видала дурака? По его мнению, мне следовало давно улечься в гроб и накрыться крышкой.

    Я промолчала. А что тут сказать?

    Домой мы приехали около одиннадцати утра. У подъезда стояла «Скорая помощь». Сердце тревожно екнуло, но не успела я сообразить, что в нашей квартире никого нет, все разлетелись по делам, как из подъезда показались трое мужиков, одетых в ярко-синие куртки. Двое тащили носилки, последний шел сбоку, держа в высоко поднятой руке капельницу.

    – Плохо кому-то совсем, – вздохнула Капа, щелкая крышкой багажника, – мужик вроде.

    Тут доктора поравнялись со мной, и я увидела бледного до синевы Володю.

    – Вовка, – ринулась я к нему.

    Но майор не отвечал. Глаза его были закрыты, губы потеряли всякий цвет.

    – Что с ним? – накинулась я на мужика с капельницей.

    – Пельмени, – коротко ответил тот.

    – Что?

    – Пельменей поел часиков в девять, – словоохотливо подхватил санитар, – и каюк.

    Парни ловко вдвинули носилки в «рафик», и микроавтобус бойко стартовал с места. Забыв про сумки с продуктами, я рванулась в квартиру к Костину. Дверь открыла заплаканная девица, облаченная в Вовкину футболку. Везде остро пахло лекарствами и чем-то мерзким. Господи, как же зовут нынешнюю обожэ майора? Какое-то простое имя: Лена, Катя, Галя… Нет, не вспомнить.

    – Ты Киска?

    Девушка кивнула.

    – Что с Вовкой?

    – Утром, – всхлипывала Киска, – он явился рано-рано, около восьми и попросил поесть. Я ему тостик мармеладом намазала, а он сказал, что я могу этот бутерброд себе на… Сказать куда, наклеить?

    – Не надо, – быстро среагировала я, – очень хорошо понимаю, куда Костин тебя с хлебом, намазанным вареньем, отправил. Для него лучшая конфета – сосиска. Ну и дальше что? – Пошел на проспект в супермаркет, приволок пельмени, сам отварил и слопал. Он меня совсем не любит, – заломила руки Киска.

    – Он терпеть не может джем, – объяснила я, – не канючь, а рассказывай.

    – Ему плохо потом стало, затошнило. Сначала маялся, все в туалет бегал, ну а затем совсем слег. Ой, ой, ой, вдруг он умрет.

    – Прекрати чушь нести, – обозлилась я, – лучшей узнай, куда мужика отправили, да беги туда. Или на работу надо?

    Киска затрясла крашеными кудрями:

    – Я сама себе хозяйка, художница.

    – Значит, дуй в клинику. Если понадоблюсь, позвони в соседнюю квартиру.

    Киска закивала, я пошла к себе.

    – Простите, – робко окликнула меня девушка, – Володя говорил, что рядом живут его родственники, только не сказал кто. Вы его мама?

    Вне себя от злости я вылетела на лестницу. Видали идиотку? Да мы с Костиным одногодки!


    ГЛАВА 6

    Влетев в квартиру, я позвонила Мишке.

    – Да, – усталым голосом ответил тот.

    – Мишенька, – заюлила я. – Вовка отравился пельменями, в больницу отвезли.

    – Знаю, – буркнул коллега, тоже майор. – Ирка звонила.

    – Кто?

    – Киска очередная.

    Ага, значит, ее зовут Ириной.

    – Мишенька, могу приехать!

    – Зачем? – испугался мужик.

    – Как же? По поводу происшествия с Надей Киселевой.

    – Не надо.

    – Почему?

    – Послушай, Лампа, – пробормотал Мишка, – экспертиза ясно показала: Киселева погибла, упав с большой высоты.

    – Ее столкнули.

    – Нет, она сама шагнула.

    – Откуда ты знаешь?

    – Ей-богу, недосуг объяснять, просто поверь, ничего криминального, обычное самоубийство.

    – Значит, Надю довели до суицида, по-моему, даже статья такая есть в кодексе.

    – Она тут ни при чем!

    – Миша!

    – Я почти сорок лет Миша, – рявкнул майор, – дел по горло висит, а теперь еще Вовкины папки разгребать придется. Нашел, когда травиться. Вот взял бы отпуск и лопал пельмени от пуза. Теперь сам в больнице, а работу мне! Ловко вышло. А ты в другой раз, когда труп найдешь, звони не Вовке, а в район, сделай милость. Без тебя дел невпроворот. Надежда Киселева сама приняла решение уйти из жизни, сама прыгнула. Крэкс, фэкс, пэкс, была девочка, стала трупиком. Ничего особенного. Загляни в сводку по городу, каждый день такие в наличии: вешаются, травятся, стреляются, из окон сигают! Хорош болтать.

    И он шлепнул трубку. Я в задумчивости выглянула в окно. Позиция Мишки понятна. Он имеет в производстве с десяток дел, на каждое из которых определен срок сдачи. Лишняя головная боль господину Ларионову ни к чему, поэтому он постарается всеми правдами и неправдами избавиться от дополнительной докуки. Вот Вовка, тот не такой, Костин, словно охотничья собака, хватает след сразу. Но майор выбыл на какое-то время из игры. Небось проболеет неделю, если не больше. И что получится?

    Выйдет Вовка из больницы, возьмется за свои дела и обнаружит, что хитрый Ларионов уже списал папочку в архив. Естественно, Володя возмутится, он не первый раз ругается с ленивым Мишкой, только время будет безвозвратно утеряно.

    Я открыла форточку и поежилась от ледяного воздуха. Как правило, Костин помогал нам, теперь настал мой черед. Займусь расследованием сама, зря, что ли, занимаю пост начальника оперативно-следственного отдела, соберу факты, систематизирую… Костин часто говорит:

    – Преступление хорошо раскрывать по горячим следам.

    Вот выпишется Вовка, а я ему на стол папочку!

    Воодушевленная до крайности, я полетела во двор. Поеду на работу, сообщу Федоре о том, что нашла клиента. Правда, не ясно, кто оплатит мне работу по делу Киселевой… Ладно, черт с ними, с деньгами. «Не догоню, так согреюсь», – говорит петух, преследуя курицу. Вот и я не заработаю, зато получу наконец интересное занятие. Господь явно предназначил меня для детективных расследований.

    Убедившись, что Капа, весело напевая, возится на кухне, я схватила куртку и выскочила на улицу. Первым делом съезжу к Анюте Шаховой, уж она-то точно знает, кто и почему ненавидел Надюшу. На улице гололед, поэтому сяду в метро. Анюта целыми днями толчется дома. Объясняется сей факт просто: она переводчица, причем хорошая. Переводит серьезные, толстые книги по психологии, философии, социологии. Я всегда ей завидовала, видя, с какой легкостью Анюта переходит на немецкую речь. Мне так и не удалось выучить как следует хоть один язык, все детство провела в обнимку с арфой. Сначала была музыкальная школа, потом консерватория. Моя мама, оперная певица, считала, что дает дочке в руки стабильную, очень хорошую профессию. Никто ведь не знал, что грянет перестройка и симфонические оркестры станут практически не нужны.

    Вот почему я теперь настаиваю, чтобы Лиза и Кирюшка вызубрили как следует английский. Знание языка – это кусок хлеба с маслом, часто с сыром, а иногда даже с икрой. Мало ли, как жизнь повернется, всегда можно пойти репетировать двоечников. Но Анюте нет необходимости носиться, роняя тапки, по квартирам тупоголовых деток. Она дорогой гость в издательствах, выпускающих научную литературу. Люди, занимающиеся переводом, живо объяснят вам, что человек, «перетолковывающий» прозу, и индивидуум, занимающийся научной литературой, – это разные люди. Фразу «Оголенный проводник пролегает под полом», «литературные» переводчики мигом переведут как «Голый кондуктор бежит под вагоном». И так во всем, поэтому Нюшу, спокойно говорящую на научном суахили, холят и лелеют. Меня всегда удивляло, как в одном человеке одновременно уживаются хамство, беспардонность, ум и отличное владение иностранным языком. Потому что Шахову можно назвать нахалкой, а вот идиоткой нет.

    – Это ты, – разочарованно протянула Аня, открыв дверь.

    – Ждешь кого-нибудь? – бодро поинтересовалась я, делая вид, что не вижу ее кислой мины.

    – Нет, – пробубнила Аня и со свойственной ей хамской откровенностью добавила: – Тебя тоже не ожидала.

    – Значит, это сюрприз, – подвела я итог и, не дожидаясь приглашения, пошла на кухню.

    Пришлось Аньке, скривившись, доставать из шкафчика кофе, а из холодильника кусок сыра.

    – Уж извини, – пробубнила она, – конфет нету.

    – И не надо. – Худеешь? – неодобрительно окинула меня взглядом Нюша.

    – Не-а, – заявила я, – просто не хочется.

    – Хорошо тебе, а меня прямо трясет при виде шоколадок, да уж в 52-й размер не влезаю, – вздохнула Аня, – ну что надо, выкладывай.

    – Знаешь, где я работаю?

    – В сыскном агентстве, – хмыкнула Нюша, – на мой взгляд, отвратительное место, совершенно не подходящее для интеллигентного человека.

    – Ага, – кивнула я, – верю, но сейчас на моем столе очередное дело – об убийстве Нади Киселевой.

    Хорошенькая красненькая чашечка в белый горошек выпала у Нюши из рук. Стукнувшись о стол, чашечка перевернулась, коричневая жидкость ручейком устремилась на пол.

    – Ты чего, – забормотала Аня, пятясь к столу, – что такое врешь… про Надьку.

    Я прикусила язык, но было поздно. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Да уж, сваляла я дурака. Надюша погибла этой ночью, откуда бы Аньке знать о происшествии? На часах только полдень.

    – С ума сошла, – бормотала Нюша, махая руками, – совсем плохая, да?

    Пришлось рассказать подробности. Узнав детали, Нюша посерела и села на табуретку.

    – Господи, – застонала она, – говорила же ей! Сколько раз предупреждала, нет, ей словно глаза затмило. Богданчик, Богданчик… Вот, дождалась.

    – Чего? – осторожно поинтересовалась я.

    – Того, – рявкнула Нюша, – в ответ на свою любовь. Ах он, сукин кот, и она хороша, дрянь!

    – Кто?

    – Богдан! – заорала Нюша, теряя самообладание, – Богданчик, любименький. Вы-то все его обожали, одна я правду знала, да молчала, Надьку жалела. Намекала ей изредка, но с Надюхи все прямо стекало. Не понимала, что я имею в виду, или не хотела понимать…

    – Ты о чем?

    – Изменял он ей, – взвизгнула Анька, – баб имел кучу, про одну точно знаю! В туристическом агентстве «Ник-трэвел» работает. Такая блондиночка, серенькая, поглядеть не на что, а туда же, с женатым связалась. Гнида! Звать ее Марфой, ну и имечко! Такое же противное, как и сама бабища!

    – Послушай, – не выдержала я, – ты не врешь случайно, а? Богдан обожал Надю. У них был прочный брак, основанный на любви…

    – Вот и нет, – затопала ногами от злости Нюша, – он всех обманул, вокруг пальца обвел!

    – Откуда ты знаешь, да еще с такими подробностями, про имя и место работы этой особы?

    – Ха, слушай.

    Два года назад в Нюшиной жизни появился кавалер из военных. Ни по уму, ни по образованию он Шаховой в подметки не годился, но у Аньки напряг с мужиками. Очевидно, нюхом чуя исходящую от дамы редкостную стервозность, лица противоположного пола убегают при виде Нюши, словно резвые сайгаки. Поэтому, когда Константин предложил Шаховой провести с ним майские праздники в санатории под Москвой, Анька решила наплевать, что кавалер неправильно ставит ударение в половине слов и не читал Пелевина. В конце концов, когда тебе за тридцать, нужно хоть разок сбегать замуж, а потом, противно морщась, бормотать: «Ну уж больше никогда под венец не пойду, хватит, накушалась».

    Только из этих соображений Анюта и поехала с тяжелым сердцем в «Лесные зори». Она надеялась, что Константин сделает ей предложение. Но все оказалось очень плохо. В доме отдыха ее кавалер столкнулся с двумя сослуживцами и мигом напился.

    Нюша распсиховалась и убежала в номер. Примерно через час Константина буквально принесли и швырнули в койку. Дама не пожелала ложиться рядом с отвратительно воняющим кавалером. Переполненная злобой, она стащила матрас, бросила его в ванну и улеглась на импровизированное ложе, старательно обдумывая, что выскажет пьянчуге завтра.

    Сон не шел. Как назло в соседнем номере поселилась парочка, весьма довольная друг другом. Мужик и баба самозабвенно занимались сексом, причем выбрали они для этого ванну. Нюше было великолепно слышно все: охи, ахи, стоны. Мужик без конца бормотал:

    – Чья это попочка? Ну чья это попочка?

    Нюша вертелась под одеялом, надеясь, что страстные любовники утомятся. Куда там, создавалось такое ощущение, что у этих ребят просто неисчерпаемый источник сил. Услыхав в сотый раз «чья это попочка?», Нюша сначала хотела заорать: «Разберитесь, наконец, где чья жопа, и дайте спать». Но хорошее воспитание удержало ее от подобного поступка. Потом в соседнем номере начало твориться нечто невообразимое. Любовники, очевидно, переместились в комнату, потому что раздался треск, скрежет, гром… В конце концов Нюша, полная ярости, влезла в халат и вышла в коридор. Она постучала в дверь соседнего номера и уже совсем было собралась сказать его обитателям все, что о них думает, но слова застыли в глотке. Дверь распахнулась, на пороге возник одетый в роскошную шелковую пижаму… Богдан.

    Принято считать, что самую долгую паузу держат актеры МХАТа в последнем акте бессмертного произведения Гоголя «Ревизор». Поверьте, немая сцена в коридоре санатория оказалась более эффектной. Первой пришла в себя Анюта и от неожиданности ляпнула глупость:

    – Ну надо же! И вы с Надькой тут!

    Богдан стал похож на перезрелую клубнику.

    – Ну… это… Я… мы…

    – Что случилось? – послышалось из глубины номера.

    Из-за спины Богдана вынырнула тоненькая блондиночка, смахивающая на лабораторную мышь, ничего общего с красавицей Надюшей не имеющая. Богдан потерял сходство с клубникой и стал похож на баклажан.

    – В чем дело? – настаивала ничего не понимающая блондиночка.

    – Своими визгами вы не даете нам отдыхать, – сообщила Аня и ушла.

    Настроение у нее совсем испортилось. Если говорить откровенно, Нюша частенько завидовала Наде, имевшей счастливую семью. И вот такое приключение. Неожиданно Анюта заплакала, сама не понимая почему. В чувство ее привел легкий стук в дверь.

    – Открой, – прошептал Богдан, – поговорить надо.

    Аня вышла в коридор. Надин муж принялся болтать чушь о большой любви к жене, об огромном, светлом чувстве… Просил сохранить тайну…

    – Не дрожи, – оборвала его Аня, – я ничего не скажу, но не потому, что хочу тебя выручить. Надьку жалко, она умрет, ежели узнает.

    Утром Богдана и след простыл. То ли не захотел встречаться больше с Нюшей, то ли еще почему, но парочка прервала каникулы и уехала. Аня спустилась к администратору и спросила:

    – Простите, кто занимает шестнадцатый номер?

    – Шевцовы, – ответила дежурная, – а что?

    – Они просили у меня книгу Марининой почитать, – бодро соврала Нюша.

    – Они уехали еще до завтрака, – сообщила тетка, – оплатили десять суток, а умелись раньше.

    – Шевцовы, – протянула Нюша, вспомнив, что это фамилия Богдана, – муж с женой, что ли?

    – Ага, – кивнула дежурная, – Богдан и Марфа, ну и имена. Просто сказка! Первый раз такие услыхала.

    – С чего вы решили, что они семейная пара? – недоумевала Анюта.

    – Так я паспорт видела, – пожала плечами женщина, потом хитро прищурилась и поинтересовалась, – вы вроде с ними в соседнем номере, в 17-м?

    Аня кивнула. Администраторша захихикала.

    – На них уже жаловались из пятнадцатого. Говорят, всю ночь шумели, прямо эфиопские страсти.

    Анюта улучила момент и заглянула в книгу регистрации жильцов. Шевцова Марфа Георгиевна, место работы – «Ник-трэвел».

    – Вот он какой, – шипела Аня, – двуличный мерзавец… Водил Надьку за нос! Сколько раз меня так и подмывало правду ей рассказать, еле удержалась! Бедная, бедная моя Надюшка, господи, за что? Имей в виду, Лампа, если кто и желал ее смерти, так это та дама, Марфа. Ишь, женой прикидывалась, сучара гладкая! Хотя скорее всего дежурная наврала, никакого паспорта она не видела, небось сунул ей Богдашка деньги и все дела.


    ГЛАВА 7

    От Нюши я вырвалась только к четырем часам дня, страшно утомленная и злая. Ей-богу, выдержать такую порцию ненависти, которая исходит от Шаховой, не каждому по плечу. Анюта никак не желала отпускать меня, вываливая на голову невероятное количество сведений об общих знакомых. Шахова и впрямь все обо всех знала: кто чем болен, у кого сколько денег…

    С жуткой головной болью я доплелась до метро и встала на эскалатор.

    – Граждане пассажиры! – заорало радио.

    От неожиданности я чуть не свалилась со ступенек. Ну разве можно так пугать народ!

    – Московский цирк на Цветном бульваре приглашает провести выходной день вместе с его артистами, – бодро вещал женский голос, – вас ждет незабываемое представление, воздушные гимнасты, акробаты, хищники и обезьяны на коньках! Все это – цирк на Цветном бульваре.

    – Обезьяна на коньках – это нечто, – неожиданно вслух сказала я и налетела на мужчину, сходившего с эскалатора впереди меня.

    Мужик резко обернулся и схватил меня за плечо.

    – Ты поаккуратнее насчет обезьяны на коньках, так и огрести можно!

    – Вы что? – изумилась я.

    – Это ты что, – обозлился вконец парень, – зачем обзываешься?

    Тут только я заметила, что у него через плечо висят два ботинка с коньками.

    – Так я обезьяна на коньках? – наседал мужчина, багровея. – А ну повтори!

    – Вы не так поняли, – залепетала я, – ей-богу, я не вас имела в виду.

    – Кого тогда? – набычился мужик, продолжая крепкими, просто железными пальцами сжимать мое плечо.

    – Ну радио все время говорит, послушайте, просто я повторила. Обезьяна на коньках! Ведь смешно.

    – Мне нет, – гаркнул парень.

    – Граждане пассажиры, – продолжала дикторша, – лучшее место для отдыха: солнечный Египет. Теплые воды…

    – И где тут про коньки? – поинтересовался мужик, подталкивая меня к стене. – Ну, ща получишь! Будет еще всякая шмакодявка надо мной издеваться. Никому не позволено смеяться над Николаем Гудковым, слышишь, ты, мышь белая.

    Он наклонился ко мне совсем близко, и я почувствовала сильный запах алкоголя. Хуже ситуации и не придумать. Мужик был «под мухой», в таком состоянии объяснить что-либо человеку невозможно. Дежурной возле эскалатора нет, милиционеров тоже, что делать?

    – Граждане пассажиры, – ожило радио, – Московский цирк на Цветном бульваре…

    – Во, – подскочила я, – слушай!

    Парень надулся, но, услыхав бодрое «и обезьяны на коньках», расцепил пальцы и, отпихнув меня, пошел к поездам. Хам даже не извинился. На всякий случай я подождала, пока поезда унесутся в тоннели, и только тогда прошла на платформу. Сколько еще сумасшедших бродит по столичной подземке?

    Турагентство «Ник-трэвел» находилось в районе метро «Новокузнецкая», в маленьком двухэтажном старомосковском доме. Я вызвонила почти всю карточку «Би плюс», пока узнала его адрес. Конечно, сотовый телефон – хорошая вещь, но денежки в нем так и тают, не успела оглянуться, а на счету осталось пятьдесят центов.

    Очевидно, «Ник-трэвел» процветающая контора, офис выглядел безукоризненно. В большом холле, сверкавшем лакированным паркетом, за красивым столом восседал молодой парень, окруженный техникой: компьютер, принтер, факс, парочка телефонов и еще какие-то незнакомые мне аппараты. Все гудело, мигало и звенело. Не обращая внимания на звуки, юноша расплылся в счастливой улыбке.

    – Рад, очень рад.

    На всякий случай я обернулась, вдруг сзади стоит еще кто-нибудь, кому адресованы приветливые слова. Но нет, оказалось, что служащий счастлив видеть именно меня.

    – У нас сегодня удивительное предложение, – тарахтел паренек, выхватывая левой рукой бумагу из принтера, а правой – листок, выползающий из факса, – исключительно интересное и выгодное. Кипр! Всего двести сорок долларов!

    – Скажите, – попыталась я прервать его, – Марфа Георгиевна у вас работает?

    – Шевцова?

    – Да.

    Мальчишка поскучнел:

    – Ступайте в пятую комнату, по коридору налево.

    В комнате стояли три стола и сидела одна светловолосая женщина, щелкавшая мышкой.

    – Вы Марфа Георгиевна?

    Блондинка показала на пустой стол у окна:

    – Марфа дома, у нее ребенок заболел.

    Интересненько, значит, милая дама замужем и имеет чадо, а может, и несколько деток!

    – Не подскажете, как с ней связаться?

    Блондинка насупилась:

    – Зачем? Если по вопросу покупки тура, то можно со мной побеседовать, мы не даем домашние адреса сотрудников.

    – Понимаете, – забормотала я, – я в Москве нахожусь проездом, завтра улетаю, меня просили передать посылку общие друзья…

    – Погодите, – улыбнулась девушка, – сейчас.

    Она быстро потыкала пальчиком в кнопки.

    – Марфа? Привет, Зина беспокоит. Как там Варька? Ну не переживай, сопли пройдут. Слышь, тут пришла… простите, как вас зовут?

    – Евлампия Андреевна, можно просто Лампа.

    Зина хихикнула и продолжила:

    – Евлампия Андреевна говорит, что готова твою посылочку в Израиль Павлухе оттащить. Только она завтра уезжает, проездом в Москве.

    Трубка бурно запищала.

    – Вас Эмма Коган прислала? – спросила у меня Зина.

    Я кивнула.

    – Хорошо, хорошо, – бросила в телефон Зиночка, – не волнуйся.

    Она отсоединилась и велела:

    – Пишите. Улица генерала Малофеева, дом шестнадцать, квартира девять. Только не звоните, просто дерните за ручку, дверь будет открыта, там ребенок больной спит.

    Я вышла на улицу и понеслась к метро. Нет, все-таки у нас много ненормальных. Ну что я сказала этой Зине? Меня просили передать посылку общие друзья… честно говоря, я собиралась продолжить, мол, в ящичке сыр, быстропортящийся продукт, хочу отдать привет из Эстонии сегодня. Но Зина полезла поперек батьки в пекло и сама сделала неправильные выводы. Вроде того парня с коньками, услыхавшего про обезьяну. Но мужик был пьян, это его хоть в какой-то мере извиняет, трезвая же, как стекло, Зина просто не дала мне договорить. Отсюда мораль: никогда не перебивайте собеседника, вдруг в следующей фразе он сообщит совсем не ту информацию, которую вы ждали.

    Дверь и впрямь оказалась незапертой. Я вошла в просторную прихожую и покашляла. Из одной комнаты выскочила худенькая блондиночка, миниатюрная, изящная, с крохотными руками и ногами. Скорей всего она купила себе детские джинсы, потому что я, с моим сорок вторым размером одежды, казалась рядом с ней ожиревшей коровой. Лицо у Марфы было блеклым, в нем совершенно отсутствовали брови, ресницы и губы. Может быть, накрасившись, она выглядит привлекательно, но сейчас напоминала серый лист оберточной бумаги, по которому прошлись ластиком, стирая портрет, сделанный простым карандашом. Даже глаза у нее были бесцветные.

    – Вы от Эммочки? – прошептала Марфа.

    – Да.

    – Пойдемте на кухню.

    Закрыв дверь, Марфа улыбнулась.

    – Спасибо, что приехали. Варька грипп подцепила, скорей всего в садике, у них вечно все кашляют и чихают. Прямо беда, неделю ходим, три дома сидим, на меня уже на работе косо смотрят. Боюсь, выгонят скоро. Вам кофе или чай?

    – Лучше чаю, – попросила я.

    Марфа принялась ловко орудовать чайниками, пока она колдовала над заваркой, я оглядела стол и увидела чашки с надписями. На желтой стояло «Варя», на синей – «Богдан».

    – Какое редкое имя, – пробормотала я, показывая на кружечку, – никогда не встречала подобное.

    Марфа засмеялась.

    – Да уж, нам с мужем повезло. Чашку он привез из Киева, ездил в очередную командировку и там купил. На Украине это имя довольно распространенное, а в Москве днем с огнем не сыскать. И вот с Марфой то же самое. Вам с сахаром?

    – И давно вы замужем?

    Марфа растерялась.

    – Это как считать, либо пять лет, либо полгода.

    – Не понимаю.

    А женщина вновь улыбнулась.

    – Мой супруг, Богдан Шевцов, врач, служит в подразделении «Медицина катастроф». Где что произойдет, они туда с бригадой летят.

    Я закашлялась.

    – Слишком крепкий налила? – заботливо спросила Марфа.

    – Нет, все хорошо, просто я поперхнулась. И много ваш муж ездит?

    – Господи, – всплеснула руками Марфа, – да его Варька не узнает, когда видит. Ей четыре годика, Богдан умотает на три недели, вернется, а дочка папу забыла. Тот подарок протягивает, а она давай рыдать от страха, цирк прямо. Вот сейчас только март, а муж уже слетал раз десять. Так и получается, браку нашему пять лет, а вместе мы провели от силы полгода.

    Я растерянно смотрела на Марфу. В голове теснились разные мысли. Надя говорила, что Богдан раз в месяц обязательно ездит в командировки, закупает медицинскую аппаратуру, повышает свой профессиональный уровень на всяких семинарах, часто зарубежных. Ему приходило много приглашений. Надя никогда с ним не летала, подруга панически боялась самолетов, сесть в железную птицу для нее было равносильно огромному стрессу, вот милейший Богдан и мотался один.

    – Ну прямо, как назло, – сказала один раз Надя, – все эти чертовы симпозиумы бог знает где устраивают. Америка, Канада, Австралия, Новая Зеландия. Хоть бы в Польше организовали или в Германии, мы могли бы вместе на поезде поехать. А так Богдан улетает, я остаюсь и очень тоскую.

    – Конечно, я очень тоскую, – сказала Марфа, – нам редко удается вместе отдохнуть, его везде находят. Богдан не имеет права отключать пейджер и мобильный. Тут поехали как-то раз в Подмосковье, на неделю, представляете, в шесть утра сообщение скинули. Пришлось спешно уезжать. Правда, летом стараемся вместе через мое агентство отправиться. Мы с Варькой едем на четырнадцать дней, а муж потом присоединяется, неделя, да наша.

    Я старательно глотала чай, делая вид, что полностью поглощена этим процессом. Ай да доктор, все предусмотрел. Правильно, он никак не мог вылетать вместе с Марфой, небось показывал Надьке билет. А Киселева всегда провожала любимого муженька чуть ли не до трапа.

    – Мы много где побывали, – как ни в чем не бывало рассказывала Марфа. – Канада, Австралия, Новая Зеландия… Конечно, утомительные перелеты, но Богдан любит далекие страны. Европа его не прельщает. Вот в Израиль никак не слетаем, потому и приходится Павлику посылочки передавать. Вы не волнуйтесь, она не тяжелая.

    Марфа открыла небольшую картонную коробочку, стоявшую на столе.

    – Вот смотрите.

    – Зачем?

    – Ну должны же вы знать, что везете!

    Я уставилась на кучу открыток и марок.

    – Что это?

    – Мой брат, – спокойно пояснила Марфа, – художник, но не совсем обычный. Павлуша рисует открытки, поэтому скупает все, что выходит. Вот посылаю ему наши новинки, не волнуйтесь, это совершенно законное дело, никакой художественной ценности они не представляют, просто, если отправлять их бандеролью, месяц пройдет. Здесь телефончик и адрес. Павлушка сам приедет, только позвоните.

    – А где ваш муж? – бесцеремонно спросила я.

    Марфа махнула рукой:

    – В Чили уехал, обещал двадцатого вернуться.

    – Вы его не ездите провожать?

    – Они с работы отправляются, – пояснила Марфа, – только и успевает по телефону звякнуть: «Тридцать девятый, держи хвост пистолетом, узнаешь?»

    – Кто? – обалдело спросила я.

    Марфа покраснела.

    – Это у меня случайно вылетело. Мое ласкательное прозвище – «поросеночек». Долго объяснять, они у нас по номерам идут… Вас, наверное, супруг тоже как-нибудь нежно зовет.

    – Я в разводе.

    – Простите, – сказала Марфа, – не хотела вас обидеть.

    В ту же секунду из глубины квартиры раздался сердитый, басовитый рев.

    – Иду, иду, – крикнула Марфа и кинулась на зов. Я пошла за ней. В большой, светлой комнате, забитой до потолка игрушками, в роскошной бело-розовой кроватке сидела заплаканная девчушка редкой красоты. Девочка явно пошла не в мать. Темно-каштановые волосы красивыми крупными локонами падали на пухлые плечики, обтянутые хорошенькой пижамкой. Огромные карие глаза, четко очерченный ротик и тоненький носик. Лет через десять-двенадцать к ногам этой девочки рухнет огромное количество лиц мужского пола. Я вспомнила черноглазого, кудрявого Богдана и протянула:

    – Ваша дочка на отца, наверное, похожа!

    – Как две капли воды, – ответила Марфа, переодевая девочку в костюмчик, – вот смотрите.

    Она указала пальцем на книжную полку, и я увидела под стеклом большое фото мужа Нади Киселевой.

    – Папа, – запрыгала по кровати девочка, – папа, дай!

    Марфа вытащила снимок и протянула ребенку.

    – Держи, Варечка.

    – Папочка, – пробормотала дочка и поцеловала изображение, – папочка, любимый.

    – Скоро вернется, – пообещала Марфа, – и подарки привезет, подожди, недолго осталось. – Потом повернулась ко мне и добавила: – Вот, пришлось портрет в детской поставить! Ну ничего, надоест же ему когда-нибудь летать…

    Я вышла на улицу с гудящей, ничего не соображающей головой, дошла до метро, села на скамеечку и попыталась разложить полученную информацию по полочкам. Интересная, однако, картина получается. Значит, милейший Богдан, обожающий Надюшу, на самом деле двуличный негодяй, живущий двойной жизнью. И как ловко устроился, даже звал своих женщин одинаково: поросеночек. Небось боялся запутаться. Однако девочке четвертый год, и нет никаких сомнений в том, что она дочь Богдана. Варя просто копия отца. Надюша так и не смогла родить мужу ребенка. Но Богдан никогда не настаивал, пару раз Надя сбегала на консультации к гинекологам, выяснила, что вроде все на первый взгляд в порядке, и успокоилась.

    – И зачем нам наследники? – пожимал плечами Богдан. – Поживем лучше для себя. От детей одни неприятности.

    Надюша была того же мнения, она слишком сильно любила мужа. Получись у них ребеночек, Киселева бы обязательно родила, а раз нет, то и не надо.

    Марфа же подарила Богдану дочь. Может, именно из-за девочки Шевцов и изображал семейную жизнь с ее матерью? Правды мне теперь не узнать. Богдан – покойник, Надюша тоже на том свете. Важно другое, Марфа не имеет к этой истории никакого отношения. Она совершенно искренне полагает, что супруг находится в командировке и поджидает его назад. Или Марфа – гениальная актриса, сумевшая скрыть от посторонней женщины горе и тоску. Но что-то мне подсказывает: она ни при чем. Вот бедняга! Ей-то не сообщат о смерти Богдана, может, мне следовало раскрыть женщине глаза? Я вспомнила простое лицо Марфы, радостно скачущего по постели ребенка и вздохнула. Ну уж нет, увольте. Пройдет отведенный срок, Марфа сама забеспокоится, обратится в «Медицину катастроф» и узнает правду.

    Впрочем, не знаю, существует ли на самом деле подобная организация, но если да, то там сразу объяснят, что Богдан Шевцов не имеет к ней никакого отношения. Марфа никак не могла довести Надю до самоубийства по одной простой причине – она ничего о ней не знала. Уходя, я сказала женщине провокационную фразу:

    – Ваш муж такой интересный мужчина, мой тоже был красавец. Знаете, почему мы развелись? Врал мне все время, что по командировкам таскается, а сам у любовницы жил. Так что будьте осмотрительны, все мужики – сволочи, тем более писаные красавцы. Чего я только не делала, даже к его даме сердца явилась и посуду переколотила. Все зря, кобель он и есть кобель.

    Марфа улыбнулась:

    – Спасибо за предупреждение, только Богдан не такой, он каждую свободную минуту старается с нами провести, мы любим друг друга. Хотя, если бы у него появилась любовница…

    – Вы бы убили разлучницу, – радостно ляпнула я.

    – Господь с вами, – замахала руками Марфа, – я бы поговорила с ним по душам и узнала правду. Если это просто интрижка, то и беспокоиться нечего, все равно ко мне вернется, а вот если муж всерьез полюбил, тогда…

    – Убили бы? – с надеждой спросила я.

    – Никогда в жизни, – вздохнула Марфа, – что вам в голову всякие ужасы лезут? Убила, убила… Телевизор, наверное, много смотрите. Нет, конечно, какое у меня право лишать жизни другого человека? Только господь может даровать или отнимать жизнь. Я бы отпустила Богдана, пусть будет счастлив.

    Я вошла в вагон и прижалась спиной к двери, на которой белели слова «Не прислоняться». В детстве, когда мама возила меня в музыкальную школу, я, отупев от занятий, складывала из этого приказа другие слова. Слон, нос, сон, соня, рис, пир… Получалось много…

    Нет, Марфа тут ни при чем. Я сделала одну, но принципиальную ошибку. Скажите, пожалуйста, ну зачем ей доводить Надю до самоубийства после смерти Богдана? Логично было бы начать третировать соперницу еще при жизни двоеженца. Надюша накладывает на себя руки, а Марфа получает мужика в личное пользование. А так…

    Я вновь уставилась на надпись. Тон, стон, пистон, сено, след… Нет, последнее не подойдет, тут нет буквы «д». Получается «слет»… След! Я так и подскочила! Ну не дура ли! Наследство! Кому достанется все имущество: клиника, квартира, дача, сберкнижка, а? Кто получит тугую копеечку? Вот и ответ на все вопросы. С тех пор как финикийцы придумали деньги, человечество просто помешалось на разноцветных бумажках, в обмен на которые можно получить все, кроме истинной любви и здоровья.


    ГЛАВА 8

    Дома я столкнулась в подъезде с соседом Петькой Мамаевым. У нас живут в основном приличные люди, работящие, с семьями. Исключения только два. До недавнего времени в соседней с нами квартире жила баба-алкоголичка. Мы с Катей все время боялись, что она когда-нибудь заснет с сигаретой в руках, и начнется пожар. Но неожиданно нам повезло. Пьянчужка нашла себе мужа, вполне нормального, трезвого парня, продала хоромы и уехала с супругом в другой город. Но свято место пусто не бывает. Квартиру приобрел Петька. Сначала Мамаев показался всем вполне приличным парнем. Он ходил на работу, вежливо здоровался, и местные сплетницы, узнав, что Петька получил жилплощадь после разъезда с бывшей женой, начали подыскивать ему невесту из местных разведенок. Но буквально через пару недель ситуация кардинально переменилась. Мамаев запил, затем потерял работу, и сейчас это вконец опустившийся парень, рыскающий около метро в поисках пустых бутылок. Здороваться Петька со всеми перестал давно, поэтому представьте, как я удивилась, услыхав от него:

    – Привет, Лампа.

    – Здравствуй, – ответила я, оглядывая Мамаева.

    Впереди меня ждало еще одно потрясение. Петя был трезв, словно младенец.

    – Ты пить бросил? – удивилась я.

    – Завязал со вчерашнего вечера, – буркнул сосед, входя в лифт, – будет, нагулялся, пора и за ум браться. Вот, на работу ходил назад проситься, автомеханик я хороший, пообещал, больше ни-ни, даже не понюхаю.

    – Правильно, – одобрила я, – молодец!

    – Да уж, – вздохнул Петя, – до зеленых чертей допился. Думал, врут кореша про глюки, ан нет, правда. Знаешь, почему я решил пить бросить?

    – И почему? – заинтересовалась я.

    – Вчера вечером иду домой в стадии полтазика…

    – Что?

    – Ну это я так, образно называю, когда совсем плохо, блевать тянет, то, считай, полный тазик, а если просто покачивает, так половина. Ну да не в этом дело. Прикинь, Лампа, поднимаюсь на этаж, а там!!! Дьявол! Зеленый, пупырчатый, морда чемоданом, на ногах красные ботинки, на руках красные перчатки, тянется ко мне, зубами щелкает…

    – А ты что? – поинтересовалась я, сдерживая смех.

    – К вам позвонил. Тетка вышла, то ли бабка, то ли девка. Я ей чудище показываю, объясняю: черт пришел. А старуха в ответ:

    «Ты бы еще больше водку глушил, тогда еще и чертенят увидишь!»

    Петька, разинув рот, смотрел, как жуткое чудище уходит в квартиру, где живут соседи. Старушонка, закрывая дверь, посоветовала:

    – Завязывай ханку жрать, не ровен час, в психушку угодишь!

    Мамаев мигом протрезвел. И вот ведь странность, к водке его больше не тянет, наверное, капитально перепугался, узрев черта.

    – Нет, – бормотал Петя, всовывая ключ в скважину, – хватит, теперь иная жизнь пойдет, трезвая!

    – Молодец, – похвалила я его, – не пей больше никогда, а то ведь так и правда с ума сойти легко, раз черти чудиться начали.

    – Все, – отрезал Петька, – мне главное было решение принять.

    Я вошла в квартиру, погладила тут же прилетевших собак, кошек и, увидев выползающую из кухни Люсю, с чувством сказала:

    – Ну, дорогая, может, тебя сдавать напрокат наркоманам? Какой эффект от одного только твоего появления, а?

    Вечер пролетел в заботах. Чувствуя некоторую неловкость перед Капой, я предложила:

    – Давайте, сделаю ужин.

    Капа хмыкнула:

    – Обожаю готовить, а тебя при виде плиты колбасит, видно сразу. Хочешь, помой посуду.

    Говоря подростковым сленгом, меня ломает, прямо крючит всю, когда требуется мыть жирные тарелки и сковородки, но ведь не говорить же об этом женщине, которая полдня провела у плиты, вдохновенно стряпая фаршированную курицу. Я просто остолбенела, когда увидела это блюдо. Какое же терпение нужно иметь, чтобы сначала стащить с пернатого кожу, потом отделить мясо от костей, смешать со специями, приправами и еще бог знает чем, а потом запихнуть массу опять в кожу, зашить, сформировать «птичку», запечь в духовке… Столько часов потратить, чтобы домашние слопали блюдо за пять минут! Впрочем, еда понравилась всем чрезвычайно.

    – Жаль, маленький цыпленочек, – вздохнул Кирюшка.

    Капа хитро прищурилась и жестом фокусника достала из плиты второго бройлера. Дети взвыли от восторга, но есть не стали, в их желудках просто не было больше места.

    – Не беда, – заявила Капа, – завтра доедим, она холодная еще вкуснее, чем горячая.

    Потом все разбежались по комнатам, а я осталась возле мойки, полной грязной посуды. Муля вскочила на табуретку, положила голову на стол и принялась призывно поглядывать на курицу.

    – Ну уж нет, – решительно сказала я, – фаршированные бройлеры не для мопсов. Собакам дадут в десять вечера крайне полезную овсянку с мясом.

    Поняв, что со стола им ничего не перепадет, Рейчел, Рамик и Муля ушли спать, а Ада устроилась на кухне на стуле. Я убрала посуду и с чистой совестью пошла смотреть сериал про мисс Марпл. Ко мне никто не приставал. Кирюшка и Лизавета разжились кассетой «Звездные войны» и теперь самозабвенно смотрели видик. Капа мылась, из ванной слышался плеск воды и бодрое пение. Катюша дежурила, Сережка и Юлечка заперлись в спальне. Одним словом, я провела изумительный вечер, следя за приключениями бойкой английской старушки. Потом дети улеглись спать, я пошла на кухню попить воды и онемела. Тарелка, на которой лежала курочка, оказалась пуста. Сначала я всунулась к Лизе.

    – Это ты съела вторую курицу?

    – Нет, – буркнула Лизавета.

    Затем тот же вопрос был задан Кирюшке, и на него последовал тот же ответ.

    Полная негодования, я пошла в кухню. Не нужно быть мисс Марпл, чтобы разобраться в происшествии. Дети не ели птицу, Капа только-только вышла из ванной и с головой, замотанной полотенцем, продефилировала к себе, Юля с Сережкой давно спят. Значит, животные. Причем именно Муля. Кошки никогда не станут даже нюхать запеченную курицу, им подавай сырое мясо. Рамик и Рейчел сидели со мной, Люся – травоядная, Ада, правда, лежала на кухне, но она никогда не ворует. Наша Ада шумная, крикливая, покоя от нее нет ни днем, ни ночью, не собака, а живой звонок, но по столу она никогда не шарит. А вот Мульяна не прочь полазить везде в поисках вкусных кусочков. Горя справедливым гневом, я пошла в гостиную, нашла там мопсиху и гневно спросила:

    – Мульяна! Это ты?

    Собачка тяжело дышала. Я испугалась. Слопать целую курицу – это слишком, вдруг у обжоры случится заворот кишок? Не успев додумать последнюю мысль, я кинулась к телефону и набрала номер ветеринарной лечебницы.

    – Моя собачка, маленькая, мопс, съела целую курицу, что делать?

    – Без паники, – ответил молодой голос. – Следует сначала сделать промывание желудка, а затем поставить клизму.

    – Как?

    – Просто, – ответил ветеринар, – дайте мопсу стакана два воды, можно с марганцовкой или горькой солью, главное, чтобы его как следует стошнило, ну а с клизмой элементарно, неужели никогда детям не ставили? Советую поторопиться, целая курица – это многовато для компактного животного.

    Я схватила Мулю поперек жирного животика и оттащила на кухню. Собачка не сопротивлялась. Наполнив блюдце водой, я велела:

    – Пей!

    Мопсиха вяло полакала жидкость. Кажется, действую неверно. Велели дать либо с марганцовкой, либо с солью, причем горькой. Это что еще за соль такая, а? Может, йодированная? Порывшись в аптечке и обнаружив, что марганцовки нет, недолго думая, вытряхнула в воду две столовые ложки поваренной соли и поднесла питье Муле.

    – Пей!

    Но та даже не захотела попробовать.

    – Немедленно глотай!

    Но гадкая Муля сидела, сцепив зубы.

    – Ты можешь умереть, если не выпьешь!

    Но этот аргумент не подействовал на собачку. Ладно, как говорил Ленин, пойдем другим путем.

    Я перелила воду в кружку и попробовала напоить мопсиху. Не тут-то было. Та просто не желала глотать попавшую в пасть жидкость, и насыщенный солевой раствор стекал на пол. Через пару секунд я была мокрая, но никакого результата не добилась.

    – Что ты делаешь? – удивился Кирюшка, заглянувший на кухню.

    Услыхав суть дела, он перепугался и предложил:

    – Давай так. Я держу, ты льешь.

    Но и этот маневр не принес успеха. Теперь мы были мокрыми вдвоем, а Муля торжествовала. Спустя какое-то время появилась Лизавета. Последовали новый виток вопросов и ответов.

    – Знаю, – завопила Лиза и схватила воронку. – Сейчас запихнем ее в Мулю и спокойно нальем воду.

    – А получится? – засомневался Кирюшка.

    – Будь спокоен, – заверила его девочка, – читала собственными глазами в книге. Так в застенках НКВД мучили людей.

    Я вздохнула. В своем детстве я читала то же самое про ужасы фашистских концлагерей.

    Кирюшка схватил мопсиху, Лизавета раздвинула ей пасть и всунула туда воронку. Я стала лить воду. Пришлось Мульяне глотать. Влив в нее нужную порцию, мы отпустили собаку и стали ждать результата. Мопсиха сидела тихо-тихо и смотрела на нас.

    – Почему ее не тошнит? – спросил Кирюшка.

    – Мало воды, – предположила Лизавета.

    Мы повторили операцию. Эффекта не последовало. В третий раз накачивать несчастную водой я не разрешила.

    – Лучше поставим клизму!

    Кирюша и Лизавета оттащили собаку в ванную. Кто хоть раз пытался осуществить со своим псом данную медицинскую процедуру, тот меня поймет. Гладкошерстная Муля вертелась и выскальзывала из рук. Словно сообразив, что мы собираемся делать, она опустила обычно задорно скрученный хвостик и все время садилась на попку. Целых десять минут я производила только одно действие – поднимала мопсиху на лапы. Я ставила, а она садились… Притомившись от бессмысленных действий, я рассердилась:

    – Лизавета, ну помоги же!

    – Клизму держи, – ответила девочка.

    – Кирюша!!!

    Но мальчика и след простыл. Наш Кирюшка, хоть и ребенок врача-хирурга, панически боится всяческих медицинских манипуляций и предпочитает исчезнуть, едва домашние берутся за градусник. Вот Сережка, тот другой. Катюша рассказывала, что он даже собирался поступать в медицинский, испугало его только количество костей в организме человека, название которых следовало в процессе обучения вызубрить наизусть.

    – Лизавета, поставь клизму и хватай Мулю!

    Девочка послушно устроила резиновую грушу на стиральной машине и взялась за собачку, я ухватилась за жирный хвостик, пока все отлично.

    – Лиза, давай клизму!

    – Но я держу Мулю!

    – Протяни руку и возьми.

    – Сама не можешь?

    – У меня в левой руке хвост, а правой не дотянусь.

    Лиза отпустила мопсиху, взяла клизмочку, Муля мигом села.

    – Кирюша, – заорали мы в два голоса, – иди сюда!

    – Что тут происходит? – раздался вопрос, и в ванную вошел зевающий Сережка. – Отчего вопль в неположенное время?

    Мы с Лизой, перебивая друг друга, объяснили суть.

    – Да, – присвистнул Сережка, оглядывая пейзаж. – Не звони мне, не звони, лучше накопи ты двушки и купи мне бормотушки.

    – Что? – удивилась я.

    – Песню пою, – отмахнулся парень, – ну вы даете, настоящие собакологи. Значит, влили в Мульку два стакана воды с поваренной солью? Соль-то тут при чем?

    – Ветеринар велел дать! С горькой солью!

    – Лампа, – торжественно заявил парень, – человеческая тупость в соединении с безграмотностью дает потрясающий коктейль! Горькая, глауберова, или английская соль не имеет никакого отношения к натрий хлору, который стоит у нас на кухне. Это лекарство такое, усекла?

    Я разинула рот:

    – Первый раз слышу!

    – Видишь, – резюмировал Сережка, – как плохо быть глупой! Ты не пробовала читать что-нибудь, кроме детективов? Скажу по секрету, есть масса полезных книг, у матери в комнате погляди. И уж совсем смешно не суметь поставить собачке клизму!

    С этими словами он мигом проделал все необходимые действия, и противная Мульяна даже не подумала присесть.

    – Вот, – удовлетворенно сообщил Сережка, – готово!

    – И где результат? – спросила я.

    – Сейчас будет, – заверил юноша.

    Но и через пять минут ничего не случилось.

    – Надо ее взболтать, – сообщил прибежавший Кирюшка.

    Мальчик услыхал, что процедура закончилась, и счел возможным вернуться.

    – Когда кефир из бутылки не вылазит, – крикнул он, – его трясут.

    Мы не успели вымолвить и слова, как Кирка ухватил Мульяну и энергично встряхнул. Несчастная разинула рот, икнула…

    – Ой, – испугался «Айболит» и сунул собачку старшему брату.

    Тот машинально взял ее, и именно в этот момент Мульяна, икнув еще раз, совершила то, чего мы ждали.

    – Подействовало! – завопила Лиза.

    – С двух концов, – добавил тихо Кирюшка и умчался.

    Перемазанный с головы до ног Сергей только открывал и закрывал рот. Парень обозлился до такой степени, что потерял дар речи.

    – Ну и воняет, – возвестила Лиза – а курицы-то не видно. Должны же хоть какие-то остатки найтись!

    – Уже переварились, – вздохнула я.

    В эту секунду в ванную вошла Капа.

    – Боже, Сережка, на кого ты похож!

    Парень поднял глаза на старушку и заорал:

    – Что с тобой?

    Мы уставились на бабушку. Реакцию Сережки можно было понять, выглядела Капитолина крайне эффектно. Из блондинки она превратилась в жгучую брюнетку с огненно-красной челкой.

    – Нравится? – хихикнула Капа. – Самое модное сочетание этой весны, называется «цветущая вишня».

    Я промолчала, по мне, так этому «пейзажу» лучше подходит другое наименование, например «катафалк», в моем сознании сочетание красного и черного цветов прочно ассоциируется с похоронами.

    – Ты отвратительно выглядишь, – заорал Сережка.

    – На себя посмотри, – справедливо заметила Капа, – может, я не слишком удачно, на твой взгляд, сменила имидж, но, по крайней мере, не источаю такие миазмы, как ты!

    Сережка принялся снимать футболку.

    – Ну, Кирилл, погоди, ну ты получишь!

    Но он не успел осуществить акт возмездия, потому что в ванную, пошатываясь, вошла Ада. Наша Адюся очень милая, есть у нее только две гадкие привычки. Одна – лаять в любое время суток без всякого видимого на то повода. Вторая – идти в ванную и тихо писать там на пол, как только захочется. Зато Аду можно смело оставить возле миски, полной котлет, ни за что не возьмет. Вот и получается, что Муля – воровка, зато тихая и аккуратная, а Адюська – шумная безобразница, но честная.

    – Ага, – пробубнил Сережка, влезая в мой халат, – что, мадемуазель, пописать пришли? Не стесняйтесь, можете прямо на моей одежде устраиваться, хуже ей уже не будет!

    Но Адюсе, похоже, было плохо. Покачиваясь, она смотрела на нас бездонными, карими, по-детски беззащитными глазами. Потом икнула…

    – Курица! – завопила Лиза. – Глядите, вот она, курица!!!

    Я так и села.

    – Но Ада никогда не ворует.

    – На этот раз поступилась принципами, – вздохнул Сережка, – пойду, убью Кирюху.

    С этими словами он исчез. Я подобрала вконец испачканные футболку со спортивными брюками и засунула их в стиральную машину. Адюша ушла. Муля продолжала тихо сидеть под рукомойником, потом она неожиданно разинула пасть и разразилась коротким громким лаем.

    – Знаешь, что она говорит? – поинтересовалась Лиза.

    – Догадываюсь, – мрачно буркнула я.

    – Мулечка, – засюсюкала Лизавета, – девочка бедненькая, пойдем дам тебе вкусного сыру.

    Услыхав про царское угощение, Мульяна успокоилась и потрусила на кухню.

    – Да, – вздохнула Капа, – жизнь несправедлива, один курицу сжирает, а другой из-за него получает клизму и много-много соленой воды.

    Я молча стала мыть пол. Интересное дело, почему я всегда оказываюсь самой виноватой?


    ГЛАВА 9

    Где-то около полудня я открыла дверь Надиной квартиры. Очень удачно оставила ее ключи у себя. Мысль о наследстве не давала мне покоя. У Богдана и его жены не было прямых родственников, но кому-то же должен отойти весь накопленный капитал? Насколько я знаю, Шевцов был очень аккуратным, даже педантичным человеком, из тех, кто скрупулезно соблюдает всевозможные правила. Такой индивидуум обязательно должен был составить завещание. Вот я и собиралась пошарить в его письменном столе в поисках нужной бумаги. Конечно, можно было подождать какое-то время и посмотреть, кто предъявит права на наследство, но меня толкало в спину нетерпение.

    Ничего не опасаясь, я распахнула дверь. Совесть моя была совершенно чиста. Ведь я не собираюсь грабить квартиру, просто брошу один взгляд на документы, и все. У аккуратного Богдана небось все разложено по стопочкам. Дома у них, естественно, никого нет…

    Совершенно спокойно войдя в прихожую, я повесила свою куртку рядом с огненно-красной, Надиной, шагнула в кабинет и налетела на весьма полную даму, стоявшую возле письменного стола.

    – Вы кто? – одновременно выкрикнули мы и замолчали.

    Тетка опомнилась первой.

    – Вам кого, девушка?

    – Что вы делаете в квартире Киселевой? – возмутилась я. – Кто вас пустил сюда?

    – Интересное дело, – подпрыгнула баба, – это ты что делаешь в моей квартире, где ключи взяла?

    – Надя дала, – от неожиданности я сказала правду.

    – Какая такая Надя?

    – Жена Богдана.

    – Прежние жильцы, что ли?

    – Кто, – совсем удивилась я, – жильцы?

    Баба вздохнула, раскрыла сумку и протянула бумагу.

    – Гляди.

    И показала мне договор купли-продажи. Некая Рафаилова Жанна Валентиновна приобрела в собственность апартаменты Нади и Богдана еще в январе этого года.

    – Кто такая Жанна Валентиновна? – только и смогла пролепетать я.

    – Это я, – сообщила тетка, – с кем имею дело?

    – Евлампия Романова.

    – И откуда у вас ключи?

    – Надя – моя подруга, – начала я бестолково объяснять, – перед смертью…

    – Что? – вскинулась Жанна. – Перед какой смертью?

    – Киселева упала из окна.

    – Быть того не может! – взвизгнула баба. – Жуть!

    – Вы не знали?

    – Нет, конечно.

    – Тогда почему сегодня пришли?

    Жанна вздохнула:

    – Мы с мужем с бывшими хозяевами незнакомы, квартиру покупали у агентства. Там предупредили, что въехать можно одиннадцатого марта, якобы продавцы за границу на постоянное местожительство отбывают десятого. Вот я и пришла сюда с утра.

    – И вас не удивило, что мебель на месте, вещи?

    Жанна пожала плечами:

    – Нет, мы так покупали. В агентстве предупредили, что хозяева желают продать квартиру со всем содержимым. Мы с мужем сюда пришли, посмотрели и согласились.

    – Ага, – обрадовалась я, – значит, все-таки вы встречались с хозяевами.

    – Да нет, нас риелтор привозил.

    Не зная что и подумать, я спросила:

    – Что за агентство и как фамилия сотрудника, оформлявшего сделку?

    – «Московские зори», – ответила Жанна, – вот их рекламная листовка, занималась с нами Карбышева Елена Анатольевна. Ну а вы зачем явились?

    – Кошку кормить, – ляпнула я.

    – Нет тут животных, – удивилась Жанна, – наверное, с собой увезли, а вас не предупредили. Ну, давайте ключи!

    Я положила на стол связку.

    – Дубликата нет? – деловито поинтересовалась она. – Впрочем, не важно, сегодня же замки поменяю.

    Я молча прошла в прихожую, не глядя схватила куртку. Дверь с треском захлопнулась, так опускается на гроб крышка, отрезая покойника от мира живых. Мне стало не по себе. Надо же, продали квартиру в январе и, похоже, никому не сказали. Во всяком случае, Анюта Шахова ничего не слышала об этой сделке, иначе бы разнесла весть по всем. Может, они решили перебраться в другое место? Честно говоря, их квартира была не из самых удобных, да и расположена на последнем этаже, под крышей. Дом старый, лифт тут ходит простецкий, с распашными, не автоматическими дверьми.

    Надюша жаловалась, что он частенько ломается и приходится таскать сумки на горбу вверх. Да и вид из окон не слишком радовал. Одна часть комнат смотрела на узкий двор, заставленный гаражами, другая выходила окнами на шумную улицу, по которой потоком неслись машины. Рядом, около подъезда, находился магазин, возле которого вечно толклись старухи, выпрашивающие «на хлебушек», и бомжи, поджидающие пустые бутылки. Пару раз на моей памяти Надюша заговаривала о смене жилья, но дальше болтовни, как мне казалось, дело не шло. И вот теперь выясняется, что Киселева тайком проделала такой финт. Ну почему никому ничего не сказала? В продаже квартиры нет ничего особенного.

    Спустившись вниз, я вздрогнула от холода. Совсем ума лишилась, иду с курткой в руках. Я посмотрела на вещь и ахнула. Надо же, потрясенная сообщением о том, что апартаменты сменили хозяев, я схватила чужую вещь. В моих руках была Надюшина красная куртка. Возвращаться назад не хотелось.

    Я натянула на себя пахнущую незнакомыми духами вещь. Не слишком подходящая для холодного марта одежка, мой пуховик теплее. Наверное, следует подняться и произвести обмен. Но тут я вспомнила напряженное лицо Жанны, и это желание мигом испарилось. Ладно, будем считать, что мы с Надюшкой совершили обмен. Хорошо еще, что у ее куртки есть капюшон. Натянув его на голову, я нырнула в подземку. Надо съездить в агентство недвижимости, адрес которого сообщила мне противная Рафаилова.

    Карбышева Елена Анатольевна оказалась спокойной, если не сказать флегматичной дамой неопределенного возраста. Есть такие странные женщины, которым одновременно можно дать тридцать, сорок или пятьдесят лет.

    – Что-то никак не пойму, чего вы хотите? – протянула она.

    – Квартиру, – принялась я растолковывать, – обязательно на Боровском проезде, желательно с мебелью. Не попадалась такая?

    Елена Анатольевна включила компьютер, поводила мышкой по коврику и проблеяла:

    – Нет, в нужном вам месте ничего нет.

    – Надо же, – «растерялась» я, – неужели ничегошеньки нет?

    – Не-а, – вновь совершенно спокойно заявила Карбышева.

    – И ни разу не было? – решила я идти напролом.

    – Было.

    – Да ну? Правда?

    – Да.

    С такой чтобы разговаривать – надо сначала как следует каши поесть!

    – И где?

    – Вам зачем?

    – Просто интересно.

    Елена Анатольевна вновь щелкнула мышкой и сообщила:

    – Киселева и Шевцов, муж с женой, только фамилии разные, продавали квартиру, правда, на последнем этаже. Уезжать собрались за рубеж на постоянное жительство. Жена, впрочем, уже там была, а супруг попросил с отсрочкой выезда.

    – Это как?

    – Ну сделку совершили в январе. Наше агентство само выкупает квартиры…

    – Не понимаю.

    Внезапно Елена Анатольевна вдохновенно произнесла:

    – Сейчас объясню.

    Я поудобней устроилась на стуле. Итак, спящая красавица решила разговориться.

    – «Московские зори», – завела Карбышева, – предлагают уникальную услугу, идя навстречу пожеланиям клиентов…

    Если отбросить все рекламные словеса, суть заключалась в следующем. Агентство по заниженной цене само выкупало у клиентов квартиры, а потом искало других владельцев. Продающая сторона теряла в деньгах, зато выигрывала во времени. Многих такой поворот событий устраивал, вот люди и совершали сделки. Агентство, естественно, не оставалось внакладе, и все были довольны.

    Богдан обратился к Карбышевой в самом начале января. По закону, продав жилплощадь, он обязан был в течение трех недель съехать, но Шевцов специально оговорил в договоре: он освободит квартиру десятого марта.

    Агентство пошло навстречу клиенту, заплатило деньги и продало жилплощадь Рафаиловой, предупредив ту, что ключи она получит десятого марта, а въезжать может одиннадцатого. Что и было выполнено. Десятого числа Жанна явилась в «Московские зори», где ей вручили связку ключей.

    – Она осталась очень довольна, – бойко вещала Карбышева, – получила, что хотела. Желала, как вы, с обстановкой.

    Я подавила в себе вопрос: «Почему?» Ну зачем человеку приобретать квартиру с чужими вещами. Хотя, может, она думает ее сдавать?

    – Вы говорили, что всеми делами занимался муж, разве так можно? Вроде нужны подписи всех членов семьи…

    – Верно, – кивнула Елена Анатольевна, – только он принес нотариально заверенные документы, разрешение от супруги на продажу квартиры и генеральную доверенность на ведение всех дел от нее же. А почему вас заинтересовала эта, вполне обычная ситуация?

    – Да вот, хочу поменять квартиру, а муж за границей, – вывернулась я.

    – Несите доверенность, и делу конец, – заверила меня Карбышева.

    Я вышла из агентства разочарованная, но не сломленная. Версия наследника казалась такой привлекательной. Но у Богдана с Надеждой имелась еще клиника! Поразмыслив, я набрала телефон помощника Богдана Егора Правдина, очаровательного парня, просто душку, готового всегда прийти на помощь друзьям.

    – Слушаю, – ответил мужчина.

    – Егорчик, – попросила я, – будь другом, скажи, к тебе можно подъехать?

    – Что стряслось, заболела?

    – Здорова, как корова, просто поговорить хочу.

    – Ладно, – легко согласился Правдин, – валяй, буду ждать.

    Я ринулась к метро. Егор открытый, общительный человек, если что знает, обязательно расскажет. И потом, кто, как не заместитель Богдана, в курсе всех его финансовых дел?

    Увидев меня, Правдин мгновенно вытащил из бара бутылку коньяка и крекеры.

    – Что ты, – замахала я руками.

    – Тогда кофе, – не сдался он и включил симпатичный белый агрегат, – с сахаром? Или бережешь фигуру?

    Я улыбнулась:

    – Нельзя потерять то, чего не имеешь.

    – Дорогая, ты изумительно выглядишь, – заквохтал Правдин и, показывая на свой весьма объемистый живот, заявил: – Вот я совсем на сардельку стал похож, закабанел весь.

    – Мужчина должен быть корпулентным, – вежливо ответила я.

    Очевидно, посчитав на этом обмен любезностями законченным, мой собеседник вздохнул и поинтересовался:

    – Что привело тебя в нашу скорбную обитель?

    – Ты знаешь о том, что случилось с Надей?

    Егор посерьезнел:

    – Да, звонили из милиции, ужасно, конечно, только я чего-то подобного ждал.

    – Почему?

    Правдин вздохнул:

    – Они так любили друг друга, просто попугайчики-неразлучники. Я им даже завидовал, мне ни в одном браке не повезло. Вечно бабы грызли, требовали денег, занудничали… Мрак! А Надюша всегда такая милая, никогда Богдану не перечила, не спорила с ним. Ее тут все любили. Вроде начальство, но никогда не заносилась, не выпендривалась, да и врачом отличным была.

    – Да, – вздохнула я, – что же теперь с клиникой будет!

    – Ничего, – пожал Правдин плечами, – работать станем, как и раньше. Жаль, конечно, Богдана и Надюшу, только, думается, она все равно жить не смогла бы. Прямо потерянная после похорон бродила…

    – Что же с вами теперь будет? – повторила я.

    – С кем? – изумился Егорка.

    – Я имею в виду клинику… Кто хозяином станет?

    Правдин вздернул брови:

    – Как работали, так и будем работать. С хозяевами, слава богу, ничего не случилось.

    – Как это? – подскочила я. – Ну и чушь ты городишь. Богдан с Надюшей погибли…

    – Клиника принадлежит троим, – спокойно пояснил Егор, – мне, Алику Ретвинскому и Сергею Бокову.

    – Ничего не понимаю! Разве не Богдан с Надей владельцы?

    Егор вздохнул:

    – В конце декабря они продали ее нам.

    – Почему?

    – Богдан задумал новый проект, – объяснил Егор, – хотел построить больничный комплекс: поликлинику, больницу, реабилитационный санаторий. Предполагалось все разместить в Подмосковье. Вот они с Надей и решили продать это заведение, где мы сейчас сидим, и начать стройку. Дело, сама понимаешь, муторное. Сделку мы совершили в самом конце года, 30 декабря, потом десять дней новогодних праздников, затем Богдан на две недели улетел в Таиланд, там был семинар по восточной медицине, словом, всеми делами он начал заниматься в январе и, насколько я знаю, нашел подходящее место для строительства, но пока ничего не оформлял, колебался.

    – Но они никому не рассказали о своих планах?!

    Егор сморщился:

    – А почему они должны были трубить на всех углах о затеваемом предприятии?

    – Но Богдан сидел в кабинете главного врача!

    – Правильно, он им и был, мы не собирались его выгонять. Шевцов – великолепный администратор, хороший специалист, клинику создал с нуля. Такими сотрудниками не разбрасываются. Богдан хотел совместить две работы. Он был молод, здоров, энергичен… Кто же мог подумать, что случится такой ужас? Мы собирались потом объединиться: клиника и его центр.

    – Ты что же, был с ним в момент аварии?

    Егор кивнул.

    – Расскажи, что у вас стряслось.

    – Лампа, а ты зачем пришла? Поговорить о Богдане с Надей или по делу?

    – Это и есть мое дело.

    – Да? – удивился Правдин.

    Я достала из сумочки служебное удостоверение. Егор повертел в руках красно-коричневые «корочки».

    – Начальник оперативно-следственного отдела агентства «Шерлок» Романова Евлампия Андреевна. Без права ношения оружия. Ну и что?

    Я прищурилась и принялась вдохновенно врать:

    – К нам обратилось лицо, желающее провести расследование гибели Богдана и Нади.

    – И кто же это?

    – Сам понимаешь, что я никогда не назову имени, это тайна клиента! Просто прими как факт, что существует некто, оплативший расследование.

    – Мужчина или женщина?

    – Ну какая тебе разница? Главное, что есть человек, желающий знать правду об их смерти.

    – Богдан погиб, глупо, трагично, у меня на глазах, – мрачно ответил Егор, – никаких странностей в его кончине нет.

    – Что же произошло?

    – В общем, самая обычная вещь, – вздохнул Правдин, – случается, к сожалению, подобное на дороге. Мы поехали в область. Богдан хотел посмотреть одно из мест, предлагаемых под стройку.

    Егор решил съездить вместе с другом, с Шевцовым их связывали долгие годы тесного общения, и Правдин считал Богдана одним из наиболее близких людей.

    Мужчины походили по предполагаемому месту стройки и единодушно решили: это то, что нужно. Пустырь устраивал их со всех точек зрения. Сели в джип и покатили домой. Где-то через несколько километров Богдан с удивлением сказал:

    – Бензина нет, лампочка горит.

    – Ну да? – изумился в свою очередь Егор. – Мы же, выезжая, залились под пробку.

    – Не знаю, – пробормотал Богдан, – может, датчик сломался.

    В недоумении они проехали еще несколько метров, и Егор попросил:

    – Тормозни на минутку, зря я пива выпил.

    – Давай, беги, – усмехнулся Богдан, – мальчики направо, девочки налево, а я пока покурю.

    Это была последняя сказанная им фраза, потому что Егор отошел к близлежащему лесочку, через пару минут двинулся назад и услыхал негромкий хлопок, а потом джип превратился в пылающий костер. Что пережил Егор, слыша крики, доносившиеся из огня, не описать словами. Он вызвал по телефону спасателей и принялся швырять в бушующее пламя снег, но разве можно погасить полыхающий город наперстком?

    Помощь, правда, прикатила более чем быстро, пятнадцати минут не прошло, как к месту трагедии принесся микроавтобус. И вооружена спасательная служба оказалась просто прекрасно, в «рафике» было все, что нужно, только от джипа к тому времени остались лишь догоравшие части, набор покореженных железок, внутри нашли нечто, совершенно не похожее на Богдана.

    Егора с сердечным приступом доставили в больницу, он провел там два дня и пришел на похороны друга, хотя врачи настоятельно рекомендовали ему воздержаться от посещения крематория.

    – Отчего же случился пожар? – поинтересовалась я. – Может, теракт? Взрывчатка?

    Егор отмахнулся:

    – Чушь на постном масле. Богдан никому не мешал, ему никто не угрожал. Хороший врач, отличный семьянин, да и в милиции придерживаются, насколько я знаю, других версий.

    – Каких?

    – Первая – это неисправность электропроводки. А вторая… Мы ехали некоторое время по дороге, лишенной асфальта, с гравийным покрытием. Джип шел на приличной скорости. Знаешь, иногда камушки, вылетающие из-под колес впереди идущей машины, разбивают ветровое стекло?

    Я кивнула.

    – Так вот, похоже, что камень пробил у джипа бензобак.

    – Бензобак?

    – Ну да, он сделан из пластмассы. Бензин начал медленно вытекать, поэтому и загорелась лампочка, показывающая, что пора заехать на заправку. Потом мы остановились, бензин, естественно, продолжал течь. Я пошел к лесу, а Богдан закурил, затем выбросил непогашенный окурок в окно. Все. Наверное, остатки сигареты угодили в бензиновую лужу.

    – Ты так долго отсутствовал, что приятель успел выкурить целую сигарету?

    Егор мрачно ответил:

    – Он все пытался бросить курить, поэтому делал две-три затяжки и выбрасывал сигарку.

    Надо же, оказывается, у дорогущей иномарки хлипкий резервуар для топлива. Странно, однако.


    ГЛАВА 10

    Спустя час я шла по проспекту к метро полная мрачных раздумий. Квартира продана, клиника тоже, и никому Надя и Богдан не сказали ни слова. Почему? Хотя, если подумать, ничего странного. Мало кто захочет сообщать о том, что у него на руках оказалась кругленькая сумма. Минуточку, а куда делись деньги? Где они держали доллары? В банке? Дома в чулке? Боюсь, я этого никогда не узнаю. Хотя можно спросить Егора. Вернуться назад? Я зябко поежилась. Надина куртка холодная, и перчаток у меня нет.

    Сунув руку в карман, я нащупала какую-то бумажку и вытащила ее. Телеграмма. «Извини, вынужден задержаться, приеду десятого марта, Богдан». Моментально в памяти всплыла картина.

    Мы с Надей стоим в прихожей. Подруга, бледная, комкая телеграмму и засовывая ее в карман красной куртки, висящей на вешалке, просит:

    – Не рассказывай никому, ладно?

    Я расправила листок и стала изучать цифры в верхней строчке. Так, вот это явно дата, 11.30 – время отправления… значит, 1317 – номер отделения связи, где же такое находится?

    Пришлось бегать по улицам в поисках ближайшей почты.

    Милая женщина с усталым лицом спокойно сообщила:

    – Новый пункт недавно открыли.

    – Не подскажете адрес?

    Дама не удивилась вопросу. Она просто выложила на прилавок толстую книгу.

    – Посмотрите в справочнике.

    Я полистала страницы и почти на самой последней нашла сделанную от руки запись – 1317, улица Маслова, дом девятнадцать.

    – Где же такая улица?

    – В Журавлеве, – ответила служащая.

    – Где? – удивилась я. – Первый раз слышу про такой район.

    – Доезжайте до метро «Братиславская», – пояснила любезная женщина, – там спросите. Микрорайон Журавлево, строящийся, совсем новый.

    Я посмотрела на большие часы, украшавшие комнату.

    – До которого часа работает почта?

    – Наша до восьми.

    – А 1317?

    Тетка пододвинула к себе телефон и через пару минут сообщила:

    – Тоже.

    Я пошла к метро, рассчитывая добраться до почты часа за полтора. Но мне понадобилось намного больше времени, чтобы достичь цели. До «Братиславской» я доехала без особых приключений, даже с комфортом. В метро оказалось свободно, и я, переходя с линии на линию, преспокойненько усаживалась в вагоне и начинала читать. С тех пор, как в подземке появились книжные лотки и буфеты, поездки, если, конечно, не попадать в час пик, превратились для меня в удовольствие.

    Слопав блинчик с мясом и прочитав половину детектива Поляковой, я выбралась наверх и обнаружила, что начинает темнеть. Время еще не позднее, но над городом нависли серые, свинцовые тучи, поднялся ветер, и было очень неуютно. В тоненькой кожаной курточке без перчаток я мгновенно продрогла – капюшон совершенно не спасал от стужи. Клацая зубами, я спросила у бабки, торгующей возле подземки шерстяными носками:

    – Как добраться до Журавлева?

    – Вон автобусная остановка, – ткнула старушка вбок корявым пальцем, – еще маршрутка ходит, но дорого, десять рублей. Мой тебе совет, жди автобус.

    Но я так замерзла, что почувствовала готовность отдать любую сумму, лишь бы оказаться в относительно теплом салоне общественного транспорта.

    – Носки не желаешь? – предложила старушка. – Тепленькие, из козочки. Я помотала головой.

    – Лучше перчатки, шапку и шарфик.

    – Есть, – обрадовалась бабка и принялась рыться в черной, матерчатой торбе, – гляди, какие отличные, пуховые. Бери, недорого отдам, стоять надоело, задубела вся, чисто в айсберг превратилась.

    Она вытащила пару серо-белых детских варежек, такой же капор на завязках и прибавила:

    – Хорошие вещи, если на пять лет, то вот тут подвернешь, ежели на семь, восемь, отворот раскрой. Вечная шапочка.

    Я взяла капор и натянула на голову. Сразу стало тепло.

    – И чего, – одобрительно заявила торговка, – идет тебе, наплюй на всех, главное, чтоб не мерзнуть, а то взяли моду с непокрытой башкой фитилять, разве это дело?

    Я завязала под подбородком тесемочки, влезла в варежки и побежала к остановке маршрутного такси.

    В маленьком автобусике сидели две женщины, водитель читал газетку. Я всунула голову внутрь:

    – До Журавлева доеду?

    Шофер отложил «Мегаполис» и буркнул:

    – Десять рублей.

    Потом поднял глаза и прибавил:

    – Школьные проездные у меня недействительны, иди, девочка, на автобус.

    Но я нырнула внутрь, отдала ему червонец и стала наблюдать, как машина заполняется пассажирами. То ли плохая, ветреная погода сыграла свою роль, то ли десять рублей не делали погоды в бюджете граждан, но минут через пять «Газель» забилась до упора, а две женщины стояли, согнувшись, у двери. Впрочем, они скоро сошли, прямо у факела Капотни. Выволокли огромные красно-белые сумки и потянули их в глубь квартала. В открытую дверь ворвался резкий гул. Я никогда не была в непосредственной близости от факела, только видела издали его неровное, пляшущее пламя, и вот теперь оказалось, что он не просто горит, а еще издает жуткий звук.

    – Вот горе-то, – вздохнула одна из пассажирок, глядя, как тетка, волочившая сумку, падает на снег.

    – Вроде все в порядке, – успокоила я ее, – вон, встала.

    – Хорош порядок, – заявил мужик, сидевший у другого окна, – харчи тянут, с ночи очередь занимать надо.

    – Куда? – не поняла я.

    – Зона тут, – объяснил мужчина, – говорят, Тамара Рохлина – та, что мужа пристрелила, здесь сидела.

    – Никого она не убивала, подставили бабу, – заявил шофер.

    – Ага, – хмыкнул парень в спартаковской шапочке, – белая и пушистая, прямо цирк.

    Вмиг все пассажиры начали спорить, я молча смотрела в окно. Отчего-то в душу змеей вползла тоска. Гудящий факел, несчастные бабы с продуктами для заключенных, серый пейзаж…

    Показался каскад блочных домов. Маршрутное такси замерло.

    – Это Журавлево? – спросила я.

    – Да, – ответила одна из пассажирок, довольно элегантная дама примерно одного со мной возраста, – вам какой квартал?

    – Почта нужна, 1317.

    – Ой, как хорошо, – обрадовалась женщина, – вместе пойдем, вон туда, через пустырь. Я в этом доме живу.

    Мы повернули вправо и потопали по большому пустырю.

    – Всегда поджидаю попутчиков, – откровенничала спутница, – жутко одной через погост идти.

    – Через кладбище?

    – Ну да, вот оно, видите? Тут раньше деревня стояла, ее расселили, говорят, и могилы уберут.

    Мы быстрым шагом миновали аллейку, по бокам которой виднелись оградки, кресты, памятники, и очутились перед длинным блочным домом.

    – Вот почта, – показала дама и исчезла в подъезде.

    Я нырнула в отделение. Крохотная комнатка, где сидела пожилая, простого вида баба, напоминала сельский узел связи. Старомодный кассовый аппарат, в углу кабинка телефона, на столе груда каталогов, а в центре этой груды совершенно раритетная вещь – чернильница в стеклянном кубе и привязанная веревочкой ручка с перышком. Я не видела подобных пишущих принадлежностей с детства. Когда пошла в первый класс, то учительница требовала от нас именно такие ручки, приговаривая, что только они помогут выработать каллиграфический почерк. Полгода мы мучились, слизывая языком кляксы, потом родители хором устроили скандал, и нам разрешили пользоваться авторучками.

    – Открыточки желаете? – ласково поинтересовалась баба, откладывая любовный роман. – К Восьмому марта есть, красивые…

    Если учесть, что на дворе двенадцатое число первого месяца весны, предложение выглядело весьма заманчиво.

    – Это отправили от вас? – сунула я ей под нос телеграмму.

    – Да, – ответила служащая, – а в чем дело?

    – Адрес отправителя есть?

    – Тайна почтовой переписки охраняется законом, – торжественно сообщила бабища.

    – Милиция, – рявкнула я и продемонстрировала ей свое рабочее удостоверение.

    – Так бы сразу и говорили, – заворчала тетка, вытаскивая стопку исписанных бланков, – вот она, ваша телеграмма, глядите.

    Я уставилась на серую бумажку. Да, она. «Извини, вынужден задержаться, приеду десятого марта. Богдан». Текст написан аккуратными, круглыми буковками, даже запятые расставлены, хотя, насколько я помню, вместо них следует употреблять сокращение «зпт», а может, путаю – давным-давно не отправляла никому телеграмм, да и зачем это делать, когда есть телефон?

    Под текстом также очень четко и аккуратно стоял адрес: Москва, улица Ударников, дом восемь, квартира семь. Королев Евгений Сергеевич.

    Я села на табуретку. Ну и ну. Я случайно знаю, где находится эта улица – возле ВДНХ, или ВВЦ по-новому. В год, когда я поступала в консерваторию, ездила туда почти каждый день. В большом кирпичном доме, номер которого за давностью лет выветрился из моей памяти, жил мой репетитор по русскому языку. Будущие студенты должны были писать на одном из вступительных экзаменов сочинение, и мамочка решила подготовить меня наилучшим образом. Однако зачем Королев Евгений Сергеевич отправился на край света, чтобы дать телеграмму? Неужели в районе выставки не нашлось ни одной почты! Мог, в конце концов, поехать в центр, на телеграф, какого черта поперся в Журавлево?

    – Долго еще читать будете? – поинтересовалась баба. – Закрывать пора.

    Я глянула на часы. Без десяти восемь. Не может быть, я вышла из метро без пятнадцати шесть.

    – Ваши часы спешат.

    – Ага, – совершенно не смущаясь, ответила служащая, – есть немного, сейчас на самом деле четверть восьмого. Только народу нет никого, и не придут.

    – Почему?

    – Ночь на дворе, если кому надо – есть дежурное отделение, а тут только один дом пока, но уже новые строят, скоро обрастем клиентами, – словоохотливо заявила баба и стала собирать сумку.

    Я вышла на улицу и вздрогнула. Темнота сгустилась, впереди лежал безлюдный пустырь. Нацепив поверх шапочки капюшон, я понеслась по обледенелым комьям и через пару минут оказалась перед угрожающе тихим кладбищем. Сердце провалилось в ноги, желудок, противно сжавшись, наоборот, поднялся вверх, к горлу, по затылку и спине забегали мурашки. Мне совершенно не хотелось идти ночью одной через заброшенный погост, но альтернативы не было. Может, и имелся обходной путь, но я его не знала, а бродить по окрестностям хотелось еще меньше, чем пересекать кладбище. Но делать нечего, пришлось, сдерживая вопль ужаса, ступить на довольно широкую дорожку, обрамленную могилами.

    Половину пути я проделала бегом, потом в боку закололо, ноги отяжелели, пришлось остановиться и сесть на одну из покосившихся скамеечек. Тут только до меня дошло, какого дурака сваляла. Следовало просто быстрым шагом пересечь опасный участок, а я понеслась сломя голову, но, будучи человеком совершенно нетренированным, мигом выбилась из сил и теперь вынуждена сидеть в жутком месте, разглядывая могилы. Было тихо-тихо, словно рядом не огромный мегаполис, а дремучий лес.

    Я слегка отдышалась и уже собралась продолжить путь, как вдруг один из огромных крестов задвигался, а потом повалился набок. Я оцепенела, в полном ужасе наблюдая, как шевелится нечто, больше всего похожее на кучу тряпья. Потом оно выпрямилось и превратилось в корявую, коротконогую фигуру. Нечто вытянуло руки вверх. Я глянула на ожившего мертвеца, хотела опрометью броситься прочь, но ноги словно подломились в коленях.

    Зомби тянулся к черному мрачному небу, лица его я, слава богу, не видела. Существо неожиданно издало дикий звук, похожий на вой.

    Я вскрикнула, но сдвинуться с места не смогла, ноги парализовало. Мертвец повернулся в мою сторону, потом, хрипло закашлявшись, шагнул к скамеечке, где, потеряв остатки самообладания, сидела я. Фигура делалась все больше, когда она закинула ногу, чтобы перелезть через ограду, отделявшую могилу от дорожки, я, коротко взвизгнув, лишилась чувств.

    Я очнулась – по лицу текли струйки воды, нос ощущал неприятный запах. Не открывая глаз, подумала: ну и дрянь же приснилась! Про кладбище и ожившего мертвеца.

    – Эй, – раздался незнакомый, хриплый голос, – ты как, жива?

    Я села и, больно ударившись головой о потолок, открыла глаза. Передо мной предстало маленькое, темное помещение, освещенное свечкой, воткнутой в консервную банку. У стены, на ящике, сидела баба с испитым лицом.

    – Во, – сказала она, – очухалась! Я-то уж испугалась, не ровен час, помрешь, тащи тебя потом на свалку, хлопот не оберешься.

    – Где я?

    – У меня в гостях, – хмыкнула бомжиха, – добро пожаловать в гостиницу «Вечный приют».

    И она захохотала, обнажая черные, обломанные зубы.

    – Ты живая? – глупо поинтересовалась я.

    Баба захохотала:

    – Живее некуда, напугалась, да?

    – Кто бы не испугался, когда крест набок валится, а потом из-под земли вылезает нечто и воет.

    – Ничего я не выла, – оскорбилась тетка, – зевала и потягивалась, неудобно тут, потолок низкий, не выпрямиться как следует, вот и выламывалась. Здесь склеп, сообразила?

    Я оглянулась вокруг: похоже на то. А на чем я, интересно, лежу? В ту же секунду я поняла, что служит бомжихе кроватью, и меня словно ветром сдуло на пол. Так и есть! Рваный, грязный матрас покоился на чем-то страшно напоминавшем саркофаг.

    – Ой, не могу, – захохотала пьянчужка, – сил нет! Чего испугалась? Тихий человечек, спокойный, истлел весь. Валя.

    – Что? – проклацала я зубами.

    – Валентина, а тебя как кличут?

    – Евлампия.

    – Ну, едрить вашу маму, – пришла в полный восторг Валя, – имечко красивое. Тут одна Евлампия тоже есть, давно успокоилась – в тысяча восемьсот каком-то.

    Не могу сказать, что испытала особую радость при этом сообщении.

    – Значит, ты не зомби, – на всякий случай еще раз уточнила я.

    Валя хрипло хихикала:

    – Нет пока, поживу еще, какие мои годы.

    – Не страшно?

    – Тут хорошо, тепло, – пояснила Валя, – а на заработки к метро бегаю, мне бы до весны перекантоваться, а там на дачу съеду.

    – Куда? – удивилась я.

    – В парк, – пояснила Валя, – на травку.

    Я натянула шапочку.

    – Ладно, извини, напугалась я очень.

    – Это что, – веселилась Валечка, – тут несколько дней назад такая пенка вышла, во, гляди!

    И она продемонстрировала мне грязный гипс, явно снятый с руки.

    – Во, штука! Вылезаю днем из своего склепа, часов в двенадцать, потягиваюсь, а по дорожке бабка шкандыбает, такая вся из себя расфуфыренная, волосья ниже плеч свисают. Увидела меня, как заорет, словно потерпевшая. Уши прям заломило.

    Валечка только подивилась человеческой глупости. Ну ладно, предположим, можно перепугаться до полусмерти, увидев ночью на кладбище непонятную фигуру! Но днем, в полдень? Надо же быть такой идиоткой, всем же понятно, что мертвецы никогда не выходят при солнечном свете! Валентина решила успокоить припадочную и прохрипела:

    – Не ори, нормально все.

    Голос у Вали густой, похожий на мужской, этакое сильно простуженное меццо. А вы чего хотели? Попробуйте сохранить колоратурное сопрано, ночуя в сыром склепе!

    Услыхав басовитый тембр, кретинка, не переставая визжать, отступила влево, а потом сделала совсем уж идиотскую вещь.

    – Прикинь, – веселилась Валечка, – у ней рука была сломанная, правая. Так она стащила гипс и в меня швырнула, а потом как деранет по дорожке, во до чего перепугалась, до усрачки! А я только рада. Подобрала гипс и гляди чего.

    Ловким жестом бомжиха всунула руку внутрь грязно-серого кокона.

    – Класс, да? – по-детски спросила она. – Теперь у ларьков стою, и все подают. Жалеют. Ох и умора, только вспомню, как та бабенка драпала, прямо ржа разбирает, так синие пятки и мелькали.

    – Почему синие? – машинально удивилась я, отряхивая брюки. – Пятки, они розовые или желтые.

    – Так это босые, – справедливо заметила Валечка, – а у той идиотки шляпка и пальтишко были синенькие, с мехом, даже скорей куртка, из-под нее юбчонка торчала и сапожки такие голубенькие, красиво очень. Видать, со средствами дамочка.

    Да уж, женщина, даже если она бомжиха, вынужденная ночевать в склепе на кладбище, всегда заметит, во что одеты другие дамы.

    – Ну, к метро почапаем? – предложила Валя.

    Мы дошли до дороги, и я, тормознув маршрутку, села внутрь. Валя осталась на обочине.

    – Садись.

    – Денег нет.

    – Садись, заплачу.

    Бомжиха устроилась на сиденье. Шофер нахмурился.

    – Два до метро, – громко заявила я, протягивая ему десятки.

    Возле ларьков Валя нацепила гипс и, привалившись к хлебному тонару заканючила:

    – Люди добрые, подайте христа ради, попала рукой в камнедробилку, бюллетень не платят.

    Перед собой она поставила пустую коробку. Толпа равнодушно плыла мимо. Я бросила в емкость пять рублей и тихо сказала:

    – С почином тебя.

    – Бывай здорова, – улыбнулась Валя, – надо будет чего, приходи, я завсегда либо тута, либо на кладбище.


    ГЛАВА 11

    До дома я добралась, устав, как собака. Не успела открыть дверь, как налетели домашние, требуя любви и внимания.

    – Погладь мне на завтра юбку, – заявила Лизавета.

    – Сама не можешь?

    – Мне еще шпаргалку по истории писать, – возмутилась девочка, – а тебе делать нечего.

    Я покорно взялась за утюг. – Лампуша, – всунулся в кухню Кирюшка, – ты обещала сделать мне доклад на тему «Жизнь человека в эпоху кардинальных перемен».

    – Не может быть, – подскочила я.

    – Забыла? – надулся Кирюшка.

    – Скачай из Интернета.

    – Таких умных много, – вздохнул мальчик, – вот Женюрке вчера притащили девять совершенно одинаковых рефератов, прикинь, как она обозлилась.

    Женюрка – это учительница географии, и я вполне понимаю ее справедливый гнев.

    – Может, сам попробуешь? – я безнадежно попыталась отвертеться от написания доклада.

    – Ага, – поджал губы Кирюшка, – как своей Лизочке юбочки наглаживать, так пожалуйста, а как мне помочь… – Между прочим, – проорала Лизавета, – я учусь на одни пятерки, не то что ты! Двоечник!

    – Я?! – взвился Кирка. – Подлое вранье! У меня только одна пара, по алгебре, да у всех приличных великих людей были двойки по математике. Может, только у Эйнштейна четверка стояла.

    – Насколько знаю, Альберта Эйнштейна с успехом исключали из всех учебных заведений, – хмыкнула я, – за неординарность…

    Кирюшка уже открыл было рот, чтобы обрадоваться, но тут раздался звонок.

    – Мамуська пришла, – заорал Кирилл и ринулся к двери.

    Лиза понеслась с ним. Я продолжала гладить юбку.

    Жизнь человека в эпоху кардинальных перемен! Ничего себе темочка, на докторскую диссертацию тянет. Что они там, в школе, совсем с ума посходили, да?

    – Лампа, – послышался голос из коридора, – иди сюда.

    Я выглянула в прихожую и онемела. Между двумя парнями покачивалась Капа.

    – Это что, – спросила я, – вернее, кто?

    – Вот, – ответил один из юношей, светловолосый, – домой доставили.

    – На дискотеку не пошли, – добавил другой, – решили довести, испугались, что под машину попадет.

    – Где вы ее нашли? – ошарашенно спросила я.

    – Капа, ты напилась! – сурово констатировала Лиза.

    – Вовсе нет, – заплетающимся языком сообщила старушка, – всего-то бутылочка сухого, для тонуса.

    – В «Ариадне» отыскали, – сообщил темноволосый парень, – в кафе на Тверской, сосиски-гриль, пицца и коктейли.

    – Шампань-коблер, – икнула Капа, – жуткая блевотина.

    В ту же минуту ее тоненькие ножки, обутые в страшно модные, но очень неудобные тупоносые ботиночки на пятнадцатисантиметровой платформе, подломились, и старушка кулем рухнула на некстати подвернувшуюся Аду.

    – Спасибо, ребята, – сказала я.

    – Да не за что, – хором ответили те, – прикольная тетка.

    – Лампа, – завела Капа, – ты детям лазанью на ужин дала? Мальчики, хотите лазанью? Это вам не сосиски-гриль.

    – Вот, – поднял вверх указательный палец Кирюшка, – вот, совсем упала, почти умерла, а думает о голодных детках, учись, Лампа! Кстати, никакой лазаньи мы и в глаза не видели.

    – Безобразие, – прозаикалась Капа.

    Потом она, ухватившись за Лизу, встала и, пошатываясь, побрела в кухню.

    – Умираю, но не сдаюсь, – прокомментировал молчавший до сих пор Сережка, – просто крейсер «Варяг», а не Капа. Может, ребята, вы и впрямь поесть хотите?

    Студенты переглянулись.

    – Раздевайтесь, – предложила Юлечка.

    Парни начали стаскивать куртки. Я прошла на кухню и обнаружила, что совершенно пьяная Капа весьма ловко разожгла духовку и теперь вовсю гремит тарелками. Очевидно, в старушку встроен автопилот.

    Нежданные гости и хозяева принялись азартно уничтожать угощение. Я же пошла в спальню и забилась под одеяло, спать хотелось просто ужасно. Глаза закрывались, и тут дверь тихонечко приоткрылась. Шлеп, цок, цок, шлеп, шлеп… Тяжелое тело плюхнулось прямо на меня. Кое-как разлепив веки, я обнаружила около своего лица страшную морду варанихи. Очевидно, Люся прониклась ко мне теплыми чувствами, поэтому и решила скоротать ночку около любимого человека. Спихнуть рептилию оказалось невозможно, и я, покорившись судьбе, задремала. Не жизнь, а театр абсурда, кому рассказать, не поверят. Сначала пьяная бабушка приводит двух парней, а потом в кровать валится обнаглевшая вараниха. Хорошо хоть они травоядные животные. Не хотелось бы спать безмятежным сном рядом с кровожадным созданием.

    Утром Капа, весело напевая, жарила блинчики. Я решила приструнить ее и сурово сказала:

    – Ты вчера напилась, как свинья.

    – Кто? – подскочила старушка, переворачивая блин на сковородке.

    – Ты.

    – Я не пью совершенно, – заявила бабуся и ловко побежала к балкону, где стоит ящик с овощами, – веду трезвый образ жизни, и потом, Лампуша, где ты видела пьяную свинью? Это милое животное, так же, впрочем, как и я, совершенно не употребляет спиртного.

    – Какого черта тебя понесло в кафе?

    – Как это? – изумилась Капа. – Танцевать, конечно, ну проглотила парочку-другую бокальчиков, но ведь это ерунда.

    – Танцевать?

    Капа взбила ярко-красную челку и заявила:

    – Не будь занудой, можно подумать, тебе сто лет.

    – Но и тебе не двадцать, – парировала я.

    – Согласна, – не обиделась Капитолина, – только где сказано, что человек после пятидесяти должен по вечерам гнить в кресле у телика? Мне охота веселиться. Детей я вырастила, внуков, кстати, тоже, сломалась на правнуках, устала. Мужей всех похоронила.

    – Их у тебя было много?

    Капа стала загибать пальцы:

    – Толя, Сеня, Федя, Миша… Кого-то забыла… Никита! Нет, мы с ним не расписывались. А! Роберт! Вечно я его забываю, очень противный был, зануда и брюзга. По паспорту сорок лет, а старик стариком, вечно ныл: «Капа, веди себя прилично. Капа не надевай мини-юбку, тебе пятый десяток катит».

    Будь его воля, нацепил бы на меня серый халат и противогаз. Кстати, Лампа, тебе никогда не приходило в голову, что если ты накрасишь глаза и губы, то станешь просто красавицей?

    Сказав последнюю фразу, бабуся ринулась в коридор, откуда незамедлительно донесся вопль.

    – Лампа, закрой сковородку крышкой, я за сметаной побежала, кончилась, зараза.

    – У нас еще и картошки нет, прихвати пару килограммчиков, – гаркнула я и тут же прикусила язык.

    Похоже, совсем ума лишилась, посылаю старуху за тяжелыми корнеплодами. Но Капитолина не усмотрела в просьбе ничего особенного.

    – Ладно, – крикнула она в ответ и исчезла.

    Да уж, Капа ведет себя как пятнадцатилетний подросток, и я невольно стала общаться с ней, как с молоденькой девушкой. Странным образом я теперь совершенно не замечаю ее морщин. Взгляд упал на зеркало. Не успев сообразить, что делаю, я схватила Капину косметичку и принялась тщательно краситься. Когда-то, выходя на сцену в обнимку с арфой, я, естественно, накладывала макияж. Все актеры, в том числе и мужчины, используют декоративную косметику. Делают они это отнюдь не из кокетства, а из самых простых утилитарных соображений. Ненакрашенное лицо кажется из зрительного зала белым пятном. Но в обычной жизни я редко пользуюсь косметикой.

    Стукнула входная дверь, и появилась усталая Катюша.

    – Что с тобой? – удивилась она. – Просто кабаре-канкан!

    – Ничего, – буркнула я и отправилась смывать макияж.

    Большую половину дня я провела в хозяйственных хлопотах, периодически пытаясь дозвониться до больницы, куда уложили Володю. Но в справочном бюро кто-то просто повис на проводе, и узнать о состоянии здоровья майора мне не удалось. В «Шерлоке» никто не отзывался. Очевидно, Федька работала вовсю, получив таинственного клиента, желавшего иметь дело только с ней.

    Посчитав себя свободной, где-то около шести вечера я поехала на улицу Ударников. Небось Королев Евгений Сергеевич, отправивший ту подлую телеграмму, уже вернулся с работы и коротает время, уютно устроившись перед теликом с бутылочкой пивка.

    Дверь распахнула раскрасневшаяся женщина, лет пятидесяти. Вытирая мокрые руки фартуком, она спросила:

    – Ищете кого?

    – Королев Евгений Сергеевич тут проживает?

    Хозяйка испугалась:

    – Господи, вы из милиции, опять Воробьев жаловался? Ну, поверьте, коли у него вновь шины проколоты, мой сын ни при чем. Мальчишка сегодня весь день сидит дома, температура у него. Женька, урод, поди сюда!

    В коридор выглянул худенький бледный подросток лет двенадцати и ломающимся баском спросил:

    – Чего?

    – Того, – заорала мать, – допрыгался, дохулиганился, довыражался. Явились тебя арестовывать.

    – Ничего я не делал, – загундосил паренек, – телик смотрел и в приставку играл, честное слово.

    Мамаша попыталась ухватить его за ухо, но сын ловко увернулся. Видя, что хозяйка готова начать боевые действия, я попыталась задушить конфликт в зародыше:

    – Нет, нет, просто мне нужно побеседовать с Евгением, по-дружески.

    – О чем? – насторожилась мать.

    Я вытащила из кармана телеграмму и показала парню.

    – Ты отправлял?

    – Ну, – настороженно протянул тот, – было дело, а чего – нельзя?

    – Видишь ли, Евгений, – ласково сообщила я, – естественно, можно заниматься почтовыми отправлениями. Только ты, дружочек, к сожалению, влип в крайне неприятную историю. Впрочем, думается, что ты тут ни при чем, ну зачем тебе доводить до смерти Надежду Киселеву, а? Или я ошибаюсь? Ты ее за что-то ненавидел?

    Парень попятился:

    – Вы че?

    – Ой, горюшко, – зарыдала в голос его мать, – у всех дети, как дети, а мой урод! Одна тяну, без отца, вся извелась, как одеть, обуть, а он! Вечно гадости на уме. Говори сейчас же, что за телеграмма!

    И она со всего размаха отвесила сыну звонкую оплеуху. Подросток стукнулся головой о косяк и неожиданно заплакал.

    – Не бейте его, – испугалась я, – не надо. Давайте я пройду в комнату и поговорим спокойно.

    Хозяйка посторонилась и указала рукой на дверь, ведущую в кухню. Втиснувшись между столом и подоконником, я уселась на колченогую табуретку и спокойно сказала:

    – Разрешите представиться, Евлампия Андреевна Романова, но, поскольку я хочу избежать официальности, можно просто Лампа.

    – Вера, – буркнула хозяйка.

    – Очень рада. Верочка, не надо волноваться, похоже, Женя совсем не виноват. Скажи, дружочек, как ты оказался в Журавлеве? Не ближний ведь свет.

    – Свекровь там живет, – ответила Вера, – бабка его, мать моего бывшего мужа. Та еще пройдоха. Уж как меня терпеть не могла, прямо изводила. Из-за нее и с Сережкой развелась, только напрасно карга радовалась. Думала, я хуже всех. Ан нет. Женился Серега во второй раз, вот новая сноха за меня и отомстила, небо в алмазах старухе показала. Разменяла их хоромы в центре и получила себе трехкомнатную возле метро «Сокол», а бабку отправила в маломерку в Журавлево. Дальше не нашла, дальше только Киев. Вот теперь бывшая свекровь меня полюбила и Женьку к себе приглашает.

    – К бабке ездил, – хмуро подтвердил парень, – в ее доме почта.

    Женя преспокойно шел по дорожке, когда к нему подошла прилично одетая дама. Внешний вид женщины говорил о хорошем достатке. Синее пальто с мехом, такого же цвета сапожки, шляпка, и пахло от тетки чем-то вкусным.

    – Мальчик, – спросила она, – хочешь заработать сто рублей?

    Женя обрадовался. 16 марта у матери день рождения, он присмотрел ей кошелек, который как раз стоил стольник.

    – Дурак откажется, – ответил подросток, но на всякий случай поинтересовался: – А делать-то что? Если что-то плохое, то не стану.

    – Как можно, дружочек, – ласково улыбнулась тетка, – просто помоги мне, видишь, руку сломала, правую.

    Женя поглядел на гипс.

    – И чего?

    – А надо телеграмму отправить, вот текст. Сделаешь, получишь денежки. Не хочешь, другого подожду.

    Женька не усмотрел в просьбе ничего особенного. Со сломанной рукой и впрямь невозможно держать ручку. Он пошел в почтовое отделение и мигом заполнил бланк. Возникла только одна незадача. Служащая велела написать обратный адрес. Не слишком мучаясь, парень указал свой, потом вынес квитанцию, отдал сдачу, получил «гонорар» и побежал к бабушке.

    – Можешь описать незнакомку?

    Женя напрягся.

    – Ну такая, в общем…

    – Какая?

    – Обычная. Нос, глаза, рот…

    – Волосы какие, короткие, длинные?

    – На ней шапка была, с мехом, вроде торчали волосья…

    – Глаза голубые?

    – Нет.

    – Карие?

    – Нет.

    – Серые?

    – Нет.

    – Так какие тогда? – вышла я из себя. – Зеленые?

    – Глаза как глаза, – вздохнул мальчишка, – не разглядел. Вот пальто синее, сапоги такие же, гипс… Больше ничего не увидел, да и зачем мне? Сто рублей получил, и все.

    Признав полное поражение, я направилась к выходу. Неожиданно Вера, зарыдав, отвесила сыну еще одну затрещину.

    – Ну погоди, одни останемся и поговорим.

    Я вышла за порог, потом повернулась и сказала:

    – Вера, вы не правы, ребенка нельзя бить.

    – Мой сын, – обозлилась тетка, – воспитать хочу, чтобы человеком стал, а он все проказничает.

    Я посмотрела на бледного, испуганного мальчишку и сказала:

    – Он у вас замечательный, а баловство пройдет. Лучше вспомните, на что Женя потратил сто рублей, не на «Сникерсы» и жвачки, он вам подарок купил.

    Вера зарыдала и бросилась обнимать сына. Дверь в квартиру она забыла закрыть, и я, пока не приехал лифт, видела, как мать гладит подростка по взъерошенным волосам.


    ГЛАВА 12

    На улице совсем похолодало, зима не собиралась сдавать свои позиции. По тротуару мела мерзкая поземка. Внезапно мне очень захотелось есть, а впереди призывно сверкнула вывеска «Ростикс». Отлично, жареная курица то, что надо.

    В просторном зале не оказалось ни одного свободного места. Побродив с подносом в руках, я наконец устроилась у окошка и принялась жевать. Напротив поедал такое же блюдо мужик лет пятидесяти, большой, толстый, совершенно чудовищного вида. Я смотрела в окно, хватая машинально руками кусочки филе. Да, хороший свидетель получился из Жени. Ничего не запомнил, кроме синего пальто, сапог и гипса. Как теперь искать тетку? Объявление давать? Минуточку! В полном ступоре я, доев филе, оттолкнула в сторону поднос. Бомжиха Валя рассказывала о даме, которая, испугавшись ее, швырнула гипс. И она называла цвет одежды той женщины – синий.

    Я придвинула к себе поднос, но он поехал в сторону, я сердито дернула его к себе и вновь схватила курицу. Даю голову на отсечение, это одна и та же баба! Поднос снова ожил и начал убегать. Я вцепилась в него, схватила стакан с колой, глотнула и чуть не выплюнула. Пиво!

    В полном недоумении я уставилась на желтую жидкость с белой шапкой сверху. Интересное дело, на раздаче перепутали? Я же просила колу.

    – Терпеть не могу пиво, – вслух возмутилась я, – что за безобразие!

    – Зато куриные «пальчики» пришлись вам по вкусу, – произнес веселый бас.

    Я оторвала глаза от стакана, посмотрела на своего соседа-толстяка, на стол и чуть не скончалась. Задумавшись, я тянула к себе поднос мужика. Более того, сначала съев содержимое своей тарелки, я с аппетитом уничтожила и порцию соседа, а теперь принялась за его пиво.

    – Бога ради, простите, – залепетала я, – не знаю, как это получилось.

    – Я пытался отбить свой обед, – веселился толстяк, – но вы так яростно дергали его к себе!

    – Сейчас куплю вам новую порцию, – подскочила я.

    – Ни в коем случае, – отрезал мужчина, – мне приятно угостить такую милую даму.

    Сгорая от стыда, я выскочила на улицу и опрометью кинулась к метро. В желудке каменной тяжестью лежали две порции курятины. Ну как можно настолько выпасть из действительности, чтобы слопать чужой обед?

    Внезапно над ухом раздался скрежет и вопль:

    – С ума сошла?

    Я повернула голову влево. В двух шагах от меня притормозила иномарка, из нее высунулась страшно злая девица.

    – Смотреть надо, когда дорогу переходишь, да еще на светофор не мешает взглянуть, тебе красный, лахудра!

    Я вздрогнула. Что со мной происходит? Безусловно, я бываю иногда рассеянной, но не до такой же степени! Нет, лучше поехать домой, к Вале отправлюсь завтра, на свежую голову.

    Дома царило радостное оживление.

    – Лампа, – кинулся ко мне Кирюшка, – прикинь, как повезло! Как повезло!

    – Раз в жизни такое случается! – ликовала Лизавета.

    – Да в чем дело?

    Перебивая друг друга, дети принялись вываливать потрясающую новость. К Катюше на операционный стол попал молодой мужчина, владелец туристической фирмы. До того, как обратиться к Кате, он долго и безуспешно бродил по разным врачам, которые старательно лечили его от всяких болячек. Несмотря на груды дорогих лекарств, парню не делалось легче. Мучения его закончились только после хирургического вмешательства, виртуозно проведенного Катериной. И вот теперь, в знак благодарности владелец фирмы решил по-царски одарить доктора, сумевшего найти причину его немощи. Он устроил Катюше с детьми десятидневный тур в Египет.

    – Класс! – орал Кирюшка. – Хургада, море, пирамиды…

    – Коралловые острова, – металась по кухне Лиза, – все едут: я, Кирка, Сережка, Юлька. Ой!

    Она осеклась.

    – Что случилось?

    – Лампуша, – расстроенно сказала девочка, – тебя не пригласили!

    – Не расстраивайся, милая, – улыбнулась я, – во-первых, я не люблю лежать на песке у моря, лучше всего чувствую себя на даче в Алабьеве. А во-вторых, должен же кто-то приглядеть за животными.

    – И то верно, – обрадовалась Лизавета, – о, какой класс, вместо школы в Египет.

    – Почему вместо школы? – изумилась я.

    – Лампа, – заорали дети хором, – ты самую главную радость не поняла, мы едем послезавтра! Мама берет отпуск. Ура!!!

    И они понеслись стаскивать с антресолей чемодан, роняя по дороге табуретки и наступая на вертящихся под ногами животных. Я хотела было сказать что-то типа: «нехорошо прогуливать школу», но потом махнула рукой. Наплевать на уроки, Египет – это здорово.

    На следующий день я поехала вновь в Журавлево, на этот раз дорога не показалась мне бесконечной, хотя заняла те же два с половиной часа.

    Я походила около ларьков, выискивая Валю, но нигде не было видно худенькую фигурку, замотанную в замызганное пальто с воротником из кошачьего меха.

    – Тут обычно Валентина побирается, – спросила я наконец у продавщицы из хлебного тонара, – не видали ее?

    – Не-а, – ответила баба, – и вчерась не подходила. Она у меня обломки забирает.

    И, видя мое недоумение, пояснила:

    – Ну, печенье поломанное, вафли… Не купит никто, некондиция, нужно выбрасывать, а я Вальке всучаю, та с радостью хватает.

    Пришлось садиться на маршрутку и двигаться на кладбище. Сегодня ветер разогнал мрачные тучи, на небе весело сияло солнышко, и погост не казался страшным. Я подошла к высокому кресту и крикнула:

    – Валя!

    – Э-э-э, – донеслось из-под земли.

    – Как к тебе войти?

    Крест зашевелился и повалился набок, открылось довольно широкое отверстие, я, кряхтя, сползла вниз.

    – Здравствуй.

    – Привет, – мрачно буркнула Валентина.

    – Чего дома сидишь? Погода хорошая, народу у метро полно, самое хлебное время.

    – Сама знаю, – протянула Валя, – да и пить охота, у меня вода со вчерашнего дня кончилась.

    – Так в чем дело?

    Валя тяжело вздохнула:

    – Плохо мне.

    – Заболела?

    Бомжиха вытянула вперед правую руку.

    – Во, смотри.

    Я бросила взгляд на ее ладонь и вскрикнула от ужаса. Большой палец распух и почернел, а всю кисть руки покрывали страшные темно-синие пятна.

    – Боже, похоже на гангрену! Как такое получилось?

    – А в тот день, когда ты тут в обморок завалилась, – пояснила Валя, – я бутылку пива открывала, да неудачно вышло, пробка под ноготь залетела. Потом вона чего вышло, болит зараза, дергает всю, ломает.

    – Идти можешь?

    – Ну, ежели надо, только куда?

    – К врачу.

    Валя засмеялась:

    – Хороший ты человек, Лампа, только кто меня возьмет? Бомжам положено на улице дохнуть.

    – Давай, вылезай, есть знакомый доктор.

    Уже сидя в такси, которое везло нас в больницу к Кате, я спросила:

    – Та женщина, что бросила в тебя гипс, ну эта, в синем пальто, как выглядела?

    – Обычно, – пробормотала Валя, – самая такая нормальная тетка.

    – Лицо ее видела?

    – Как твое. День стоял, не ночь.

    – Опиши.

    – Что? Морду?

    Я кивнула.

    – Ну, – напряглась Валя, – волосы до плеч, глаза, нос, рот, шея…

    – Глаза какие?

    – Ну, самые обычные.

    Я задала ей еще с десяток вопросов и получила на них маловразумительные ответы. Если выделить суть, то вкратце она звучит так: Валя не может описать тетку, потому что в ее внешности не было ничего оригинального, но если увидит бабу еще раз, то обязательно узнает. Я пыталась и так и этак взбодрить Валентинину память, но она твердила, словно попугай:

    – Пальто синее, шляпка, сапожки, гипс швырнула.

    Потом, правда, сказала:

    – Перчаточку еще потеряла, когда улепетывала, голубенькую, я ее себе взяла.

    Но это было все. С чувством глубокого разочарования я вызвала из отделения Катю и приказала бомжихе:

    – Покажи руку доктору.

    Валя, набычившись, протянула ладонь.

    – Правильно сделали, что приехали, – решительно заявила Катя, – еще бы день, и могли лишиться кисти, но пока ситуация под контролем. Пошли.

    – Куда? – настороженно поинтересовалась Валя.

    – Лечиться.

    – Грязная я.

    – Ничего, помоетесь сейчас. Лампа, посиди тут, одежду вынесут.

    Спустя полчаса появилась кругленькая, похожая на мячик старушка и сунула мне большой пакет.

    – Держите, Екатерина Андреевна велела передать. Ох и добрая она у нас, виданное ли дело такую грязь в больницу притащить, напустит заразу. Вы эти вещички выбросьте.

    Но я поехала домой и сунула пакет за бачок с нестиранным бельем. Завтра постираю все в стиральной машине, может, Вале нужны эти вещи.

    Дома никого не было, в квартире стояла редкая, звенящая тишина, нарушаемая только мерным посапыванием животных. Надо же, столько времени потратила на расследование и все зря. А еще Володя утверждал, что находка телеграммы сильно поможет следствию. Кстати, как он там? Я схватилась за телефон, на удивление легко дозвонилась до клиники и узнала, что больной Костин выписан сегодня утром. Все ясно, помчался на работу. Может, отдать ему телеграмму? И ему она поможет?

    Надо же, вообще никаких зацепок. Есть только тоненькая ниточка. Надо бы узнать у Егора Правдина, сколько денег выручили Надя и Богдан за клинику и кто мог знать о том, что у них дома круглая сумма? Может, все дело в долларах? Понимая шаткость версии, я стала звонить Правдину. Трубку схватили сразу.

    – Алло, – выкрикнул резкий женский голос.

    Я решила проявить хорошее воспитание и вежливо сказала:

    – Здравствуйте, с вами говорит близкая знакомая Егора Правдина… – и хотела продолжить…

    Но дама перебила меня:

    – Похороны завтра в полдень.

    – Чьи? – оторопела я.

    – Егора Владимировича.

    Трубка чуть не выпала из моих рук на пол.

    – Чьи?

    – Егора Владимировича, – повторила устало женщина, – на Ваганьковском, у него там родители похоронены, еле-еле разрешение получили.

    – Он умер?

    – Да, – спокойно ответила говорившая.

    – Когда?

    – Вчера рано утром.

    – Господи, да что же случилось?

    Женщина помолчала, потом осторожно сообщила:

    – Случайность глупая. Вышел после ванны на балкон, разгоряченный, хотел покурить. Ну из горячего воздуха попал на холодный, вот голова и закружилась.

    – Он упал?

    – С пятнадцатого этажа.

    Я бросила трубку. Закружилась голова? Хотя такое случается… Но что-то во всей этой истории мне не нравится. Вышел утром из ванной… Насколько я понимаю, собираясь на работу, никто не станет залеживаться в горячей воде, примет по-быстрому душ и готово. Да и курить на балконе в марте совершенно ни к чему. Егор был в разводе, жил один, что мешало ему спокойно насладиться сигареткой в кресле? Нет, тут дело нечисто. Надо поехать на Ваганьково и порасспрашивать сослуживцев Правдина, надеюсь, его придет проводить большое количество народа.

    Похороны Егора были организованы по высшему разряду. Клиника не пожалела денег. Роскошный полированный, правда, закрытый, гроб из красного дерева, море венков, цветов, много хорошо одетых людей, приехавших к кладбищу на новехоньких иномарках. У Егора не было семьи, поэтому на гроб не кидались плачущие женщины. Нет, все было более чем пристойно, присутствующие стояли с приличествующим моменту выражением на лице. Но это было хорошее воспитание, а не проявление искренней скорби.

    Прибыли музыканты, заиграл похоронный марш. Гроб на каталке повезли к могиле. Меня это немного удивило. Обычно, домовину несут до последнего приюта ближайшие друзья покойного. В толпе виднелось много относительно молодых мужчин, но никто не спешил подхватывать гроб на плечо. Звучали траурные речи. Я шарила глазами по лицам присутствующих. Хоть бы кто проронил слезинку. Честно говоря, я надеялась увидеть рыдающую женщину, любовницу Егора, ведь не жил же он монахом? Узнать ее фамилию, завязать разговор, глядишь, и выяснится кое-что… Но никто не собирался заходиться в плаче около разверстой могилы.

    Наконец при помощи специальной машинки гроб опустили вниз, и тут-то приключилось то, чего я так упорно ждала.

    – Господи, горе-то какое, – взвыла баба, кидаясь к быстро растущему могильному холмику, – несчастье страшное! Ох, Егор Владимирович, как же мы теперь.

    Вопившая сильно отличалась от остальной толпы людей, разодетых в дорогие пальто и шубы. На тетке была потрепанная китайская куртка, не слишком чистая и новая. На голове жуткая клочкастая мохеровая шапочка.

    – Ну что теперь с нами будет, – выла бабища, – что? Вся надежда лопнула.

    – Мама, пошли, – потащила тетку за рукав девушка лет двадцати, – вставай, не надо, обойдется как-нибудь.

    – Никак, – выкрикивала женщина. – Славик, дорогой!!!

    Кое-как девушке удалось поднять мать и усадить в сторонке на скамеечку, стоявшую у одной из могил. Толпа поплыла к выходу. Я подождала, пока люди исчезнут на дорожках, подошла ко все еще плачущей женщине и спросила:

    – Вы на поминки поедете? Могу подвезти.

    – Нет, – ответила девушка, – нам домой надо.

    – Извините, – пробормотала я, – но ваша мама так плакала, вот я и решила, что вы являетесь родственниками.

    – Нет, нет, мы чужие, – ответила девушка, – пошли, мама, вставай.

    – Ой, Славик, ой, горе, ой, что же теперь будет, – вновь затряслась в истерике баба.

    – Славик? – фальшиво удивилась я, видя, как девушка безуспешно пытается успокоить мать. – Но ведь умершего звали Егор Владимирович! Вы не перепутали похороны?

    – Слава – это мой брат, – нервно сказала девушка, – он смертельно болен, Егор Владимирович мог его спасти, мы уже обо всем договорились, и вот, сами видите…

    – Славочка, Славонька, кровиночка, – взвыла тетка, – тысячи отдали, в долг назанимали, о-о-о…

    Она стала раскачиваться, упала со скамеечки и поползла на коленях к свежей могиле, мотая головой. Клочкастая шапка свалилась, показалась грязная голова.

    – Славик, Славик, о-о-о…

    – Мама, мама, – растерянно повторила девушка, – встань, пожалуйста, ну, пожалуйста, встань…

    Но тетка захлебывалась в рыданиях.

    – Вот что, – решительно сказала я, – где вы живете?

    – В Лианозове, – ответила девушка, – мы сюда почти два часа добирались, сначала на автобусе до метро «Динамо», потом на трамвае, затем пешком, устали…

    – У меня машина, поехали, довезу вас до дома.

    – Спасибо, – обрадовалась девушка, – но как маму поднять?

    – Просто – вы берете под правую руку, я под левую и тащим ее к автомобилю.


    ГЛАВА 13

    Сев в «Жигули», девушка слегка расслабилась и пробормотала:

    – Ну спасибо! Мне вас прямо господь послал. Как бы я маму домой волокла!

    Я посмотрела в зеркальце. Женщина полулежала на заднем сиденье с закрытыми глазами. Ее рот был открыт, и из него вырывалось неровное, прерывистое дыхание.

    – Вашей маме плохо?

    Девушка обернулась и спокойно ответила:

    – Нет, она всегда спит после того, как понервничает. Можно закурить?

    – Конечно, хочешь, возьми в бардачке мои сигареты.

    Девушка вытащила пачку ментоловых «Мore» и щелкнула зажигалкой. Путь предстоял неблизкий, езжу я медленно, поэтому скорей всего потрачу час или полтора на дорогу. Мы познакомились, девушку звали Настей, и она бесхитростно рассказала о своей семье.

    Маме пятьдесят лет, а отцу чуть больше. Родители в разводе, но скорей всего папа давным-давно умер, потому что пил, словно верблюд, пересекший пустыню Гоби. Только не подумайте, что мужик, как вьючное животное, хлебал воду. Нет, Николай прикладывался исключительно к водке. Светлана Михайловна, мать Насти, с трудом разменяла жилплощадь. Ей с двумя детьми досталась квартирка в Лианозове, а бывшему муженьку комната в коммуналке, правда, возле Центрального рынка. Николай с детьми не встречался, алиментов не платил и гулять с сыном и дочерью по воскресеньям не рвался. Светлана одна тянула Настю и Славика. Тот, кто в одиночку поднимал двоих детей, поймет, как трудно пришлось женщине, не имевшей к тому же никакого приличного образования.

    Светлана Михайловна всю жизнь бегает по чужим людям домработницей, получая за тяжелый физический труд копейки. Женщина надеялась, что, став взрослыми, сын и дочь начнут хорошо зарабатывать. Настя оправдывала надежды матери. Росла хорошей, не капризной, малоизбалованной девочкой. Окончила десятилетку и поступила в техникум, выучилась на бухгалтера, сейчас работает в большом частном магазине и имеет неплохой оклад, позволивший семье слегка высунуть голову из нищеты.

    Но основные надежды на счастливую старость Светлана связывала со Славиком. Менталитет российской женщины таков, что она чувствует себя спокойно, только имея в доме мужика. Поэтому Света всегда любила Славу больше Насти. А если уж совсем честно, мальчишка был ее единственным светом в окошке. Частенько последние деньги тратились на покупку ему одежды или велосипеда. В детстве у Насти был весьма скудный гардероб, кукла Катя и косорыленький мишка. Слава, моложе сестры на два года, имел железную дорогу, солдатиков, пистолеты разных марок и калибров… Если в доме случались яблоки, то самое большое и красивое доставалось ему.

    – Славик маленький, – объясняла свои действия мать, – ему надо уступать.

    Настя не спорила. Надо, значит, надо.

    – Вот отслужит Славонька в армии, – мечтала Светлана, – вернется, и заживем!

    Впрочем, иногда мечты заводили женщину совсем далеко. Вот ее Слава поступает в институт, становится ученым человеком, профессором или инженером…

    Надо сказать, что Слава тоже рос некапризным. Материнскую любовь принимал с мягкой, извиняющейся улыбкой, а красивое яблоко всегда резал на две половинки и угощал Настю. Вообще дети у Светланы получились хорошие, жить бы да радоваться, только судьба посчитала, что мало досталось несчастной бабе колотушек, и отвесила ей еще один пинок.

    Когда Славику исполнилось четырнадцать лет, он начал болеть. Диагноз поставили сразу – пиелонефрит. Света кинулась лечить сына и пошла по дороге, которую истоптали сотни несчастных матерей: поликлиника, больница, санаторий, больница, санаторий, больница, больница, больница… Потом от полного отчаяния она кинулась к бабке-травнице, колдуну из Малаховки. Затем пронеслась по гадалкам и экстрасенсам. Все, от ортодоксальных врачей до нетрадиционных медиков, обещали скорое выздоровление, только парню, вопреки всем прогнозам, делалось все хуже и хуже. Его, естественно, не взяли в армию. К двадцати годам Славик был инвалид, получал копеечную пенсию, а все деньги в семье уходили на его лечение.

    Но вот настал день, когда приятный профессор сообщил Светлане:

    – Голубушка, спасти вашего сына может только пересадка почки.

    Врагу не пожелаешь того, что испытала несчастная мать, когда ей сказали:

    – Ни ваша почка, ни Настина не годятся.

    Славику выпал по жизни такой случай. Органы ближайших родственников ему не подходили, ни мать, ни сестра ничего толком не поняли из подробных объяснений медиков, ясно им было только одно: Славику придется ждать донора. Парня поставили на очередь. Светлана Михайловна свела знакомство с такими же, как она, несчастными родителями и поняла: Славик запросто может умереть, не дождавшись почки. Очередь двигалась очень медленно. Частенько больные, только-только записавшись, оказывались мигом на операционном столе. Врачи объясняли обозленным родителям:

    – Орган подбирается строго по параметрам. Эта почка подошла именно данному пациенту, а не вашим детям.

    Но среди родственников упорно циркулировали другие сведения, называлась сумма: пятнадцать тысяч долларов. Именно столько требовалось отдать врачу, чтобы при следующей возможности подошли ваши параметры.

    Измученная Светлана решилась. Дождавшись удобного момента, она проскользнула в кабинет профессора, того самого ласкового, улыбчивого мужчины, про которого ходили слухи о взятках, и сказала:

    – Думаете, мы бедные, ничего не имеем? Через три недели я принесу вам пятнадцать тысяч «зеленых», только помогите Славику.

    – Что вы, – замахал руками сладко улыбающийся врач, – пересадки осуществляются совершенно бесплатно, по жизненным показаниям.

    – Ой, ладно, – отмахнулась Света, – а то я не знаю! В понедельник Малашенко соперировали, а он только на очередь встал, а в четверг Родионова. Кстати, тот позже нас на полгода в клинике объявился. И не надо говорить о совместимости. Просто у Малашенко и Родионова родители деньги гребут лопатой, сразу видно: машины, шубы, кольца. А я скромно одета, вот вы и решили, что тут взять нечего. Поэтому я и пришла сказать: пятнадцать тысяч есть, оперируйте Славика.

    Доктор побагровел, но удержался от крика и довольно спокойно ответил:

    – Понимаю ваше горе, поэтому не обижаюсь. Очередь есть очередь. Поставлю Славу вперед, ко мне мигом прибегут другие родители с теми же обвинениями. У нас никто взяток не берет. Бывает случай, когда почка идеально подходит для определенного больного, вот тому и отдаем. Могу пообещать только одно, если подобная ситуация возникнет для вашего сына, он окажется на столе в тот же день.

    Светлана в полной прострации поехала на работу. Где-то в районе обеда на нее напало отчаяние. Ну и дурака же она сваляла! Естественно, сладкоголосый доктор берет деньги, только он ни за что не станет иметь дело с бабой, пришедшей к нему без рекомендации. Следовало не вбегать в кабинет с предложением пятнадцати тысяч, а искать людей, которые бы вывели на взяточника. Теперь же ничего не поделаешь. Даже если Света и отыщет нужного человека, который порекомендует ее профессору, последний не захочет иметь дело с ней, и Славик умрет.

    Опустив тряпку в ведро, Светлана горько зарыдала. На плач прибежала хозяйка и принялась утешать домработницу. Вот где Свете везло, так это с работодателями. Она служила у хороших, интеллигентных людей, относившихся к прислуге, как к ровне. И сейчас хозяйка суетилась возле нее, предлагая попеременно валокордин, валерьянку и анальгин.

    – Что? Что случилось? – недоумевала она. – Дети заболели?

    Заливающаяся слезами Света неожиданно рассказала ей все: про мужа-алкоголика, развод, детей, болезнь Славы и врача-взяточника.

    Хозяйка призадумалась, потом спросила:

    – Извини, конечно, но где ты возьмешь пятнадцать тысяч?

    – За мою хрущобу, – пояснила Света, – дают двадцать. Пять стоит жилье в деревне.

    – Ясно, – протянула хозяйка, – ладно, продолжай убирать, есть у меня одна идея.

    Через два часа в руках Светы был заветный адрес. Егор Владимирович Правдин брался уладить дело за те же пятнадцать кусков. Сумма платилась за пакет услуг. Славе гарантировали в течение недели добыть нужную почку и прооперировать парня в клинике. Деньги следовало отдать вперед.

    Света развила бешеную деятельность и за месяц провернула все дела. Продала хрущобу в Лианозове, купила домик без удобств в местечке Разуваево, передала доллары Правдину.

    – Он лично брал? – прервала я Настю.

    Девушка кинула:

    – Да, в кабинете. Открыл конверт и пересчитал бумажки, очень аккуратный. – Ты сама видела?

    – Нет, я в приемной ждала, с ним мама разговаривала.

    Егор спрятал конверт и заверил Свету:

    – Все будет в наилучшем виде. Не дергайтесь. Сегодня вторник, в четверг звоните в девять утра, будем Славу укладывать в клинику.

    Светлана Михайловна отчего-то поверила Правдину и убежала окрыленная. В четверг, как и было велено, она позвонила Егору и узнала страшную новость: Правдин погиб. Известие было настолько ужасным, что целый день Светлана провела почти спокойно, только ночью до нее дошло, что случилось. Славику не помогут, деньги пропали.

    Проорав в голос всю ночь, Светлана наутро собралась на Ваганьково.

    – Пока не увижу гроб, не поверю, – твердила она, цепляясь за Настю, – нет, не поверю! Не поверю!

    Пришлось дочери везти мать на кладбище.

    – Вот что вышло, – бормотала девушка, глядя на бегущую за окном дорогу, – сам умер и нас, считайте, убил. Через три дня с квартиры в деревню съезжать, уже покупатели нервничают, мама пообещала в понедельник площадь освободить, думала, Славик в больнице месяц проведет, а мы пока обживемся. Что же теперь, а?

    И она заплакала. Я молчала, в голове, словно вспугнутые птицы, бились самые разные мысли. Егор брал взятки за пересадку органов? Но ведь клиника Богдана не занималась ничем серьезным. Да, там имелись хорошие специалисты: невропатологи, окулисты, терапевты… Да, в просторных кабинетах было большое количество новейшей, самой современной аппаратуры. В медицинском учреждении великолепно ставили диагнозы и… отправляли больных в другие места, если требовалась операция. Похоже, что Богдану не нравилось наблюдать, как денежная река течет в чужие карманы. Наверное, поэтому он и задумал создать новый центр с больницей и санаторием, но не успел… Впрочем, в клинике делали аборты. Но, согласитесь, это ведь не операции по трансплантации органов.

    Мы доехали до Лианозова и поднялись в крохотную квартиру, забитую узлами и коробками. На разложенном диване лежал худой-прехудой парень со странно раздувшимся, словно накачанным воздухом лицом. Глаза его были обведены черными кругами, губы по цвету слились со щеками.

    – Мама, – попытался он приподняться, – что случилось?

    – Все в порядке, – фальшиво бодро ответила Настя, – отдыхай, Славик. Видишь, погода каждый день меняется, вот ей плохо и стало.

    – Ну, – поинтересовался Слава, – когда меня соперируют?

    – Скоро, – попыталась изобразить радость Настя и быстро глянула на меня: – Пойдемте, чаем угощу.

    На неожиданно большой кухне она поставила чайник и прошептала:

    – Не знаем, как Славе сказать про смерть Егора Владимировича, прямо язык не поворачивается, он так надеялся.

    И она тихо-тихо, как-то робко заплакала.

    – Чего уж там, доча, – произнесла Света, входя в кухню, – теперь ничего хорошего с нами не случится. Не жилец Славик, до конца года не дотянет.

    Женщина села к столу и принялась мерно засовывать и вытаскивать из кружки пакетик чая «Бодрость». Потом она заметила меня и пробормотала:

    – Это вы нас подвезли? Спасибо, только извините, заплатить нечем, денег нет. Хотите банку варенья? Закрутила в прошлом году.

    Я вздохнула. Очевидно, у бедной Светланы нет настоящих друзей, вот женщина и не привыкла к тому, что кто-то может помочь бескорыстно.

    – Мне не нужны деньги, более того, я могу попробовать выручить ваши пятнадцать тысяч.

    В глазах Светы мелькнула робкая надежда.

    – Да? И сколько?

    – Нисколько, лишь бы получилось. Только вы должны мне помочь.

    – Как?

    – Позвоните своей хозяйке, поблагодарите, сообщите, что у Славика все хорошо, и спросите, нельзя ли помочь на тех же условиях даме по имени Евлампия Андреевна Романова, это я.

    – Зачем?

    – Послушайте, не будем терять времени, хотите вернуть деньги, звоните.

    – Мне не нужны эти тысячи, – выдохнула Света.

    – Правда?

    – Пусть лучше Славика прооперируют.

    – Может, получится, звоните!

    Света пододвинула к себе допотопный аппарат и принялась накручивать черный диск.

    – Тамара Петровна? Здрассти, Света беспокоит.

    Я молча слушала ее сбивчивую речь. Наконец женщина положила трубку на рычаг:

    – Прямо сейчас велит ехать.

    – Куда?

    – Улица Фестивальная, знаете?

    Еще бы, это совсем недалеко от моего дома.

    – Вот, глядите, – старательно растолковывала Света, – на бумаге нарисую. Там запутаться легко, первым стоит дом 9, а вам нужен 9б, только не перепутайте, не «а». 9б.

    Я кивнула и уехала.


    ГЛАВА 14

    Тамара Петровна встретила меня, как родную, и повела по ковровым дорожкам в глубь отлично отремонтированной и дорого обставленной квартиры. Кухня тут оказалась просторной, сплошь забитой бытовыми электроприборами. Кофе мне предложили отличный, а коробка конфет бельгийского производства, с которой хозяйка небрежно содрала хрусткую обертку, стоила пятьсот рублей. Я давно поглядываю на эти шоколадки в супермаркете, но меня душит жаба, ну не могу отдать полтысячи за триста граммов изделий из какао-бобов.

    – Дорогая моя, – щебетала Тамара Петровна, – я понимаю ваше горе, кто в семье болен?

    Я человек суеверный, поэтому заявила:

    – Муж.

    – Вот уж несчастье, – квохтала дама, – совершенно случайно я имею возможность помочь, абсолютно бескорыстно. Поверьте, лишь из человеколюбия, мне ничего не достается.

    Я посмотрела на ее сверкающие кольца, нанизанные на пальцы в несколько рядов, на тяжелые, оттягивающие уши серьги, на толстую цепочку… Обежала глазами роскошную кухню и кивнула:

    – Встречаются, к счастью, в наши времена добрые люди.

    – Абсолютно случайно я знаю об этой возможности, – ощупывала меня цепким взглядом хозяйка, – но, к сожалению, не все отличаются человеколюбием, поэтому операция стоит денег.

    – Понятно, – улыбнулась я, – бесплатно ничего не бывает.

    – Вот именно, – обрадовалась собеседница, – золотые слова! К сожалению, наши люди считают, что можно на рубль сотню получить. Но такого не бывает! Пятнадцать тысяч вполне умеренная цена. Считайте, что покупаете жизнь для супруга. Конечно, можно и бесплатно попробовать, в очередь встать. Только хочу предупредить, все равно даром не получится.

    – Почему? – прикинулась я сибирским валенком. – Вроде государство гарантирует таким больным помощь, по жизненным показаниям.

    Тамара Петровна хмыкнула:

    – Так-то оно так, только придется хирургу заплатить, медсестрам, чтобы хорошо ухаживали, и потом начинаются всяческие нюансы…

    – Какие?

    Собеседница улыбнулась:

    – Вы далеки от медицины?

    Я засмеялась в ответ:

    – Дальше не бывает.

    – Тогда, конечно, трудно понять что к чему. Ну вот приведу пример. Шов после операции остается, понимаете, да?

    Я кивнула.

    – Его заклеивают пластырем, чтобы не попала инфекция, а затем больного водят на перевязки, обязательно каждый день, опять же из соображений стерильности. Вот тут и начинаются мелкие нюансики, о которых я говорила выше. Представляете, как выглядит наш, самый обычный российский пластырь?

    – Ну такой кругляшок из липкой ленты…

    – Именно. А теперь попробуйте сообразить, как «приятно» больному человеку, когда такую липучку сдирают со свежей раны.

    Я содрогнулась. Жуть!

    – Ага, – удовлетворенно кивнула головой Тамара Петровна. – Это если бесплатно. А коли «подмажете» медицинский персонал, вам наклеят такую симпатичную, импортную, беленькую штучку c марлевой подушечкой посередине. Медсестра только подденет ее легонько пальчиком – и готово! Без боли и страха. Поверьте, подобных мелочей много, не говорю уже о крупных проблемах.

    – Каких?

    – Вот недавно, – со вкусом заглотила приманку Тамара Петровна, – в одной из онкологических больниц умерло сразу десять пациентов во время операции. Перепутали дозы наркоза! Еще не такое случается, ежели без денег. Врачи-то тоже люди, кушать хотят, над платными пациентами трясутся, а про простых забывают. Да и винить докторов трудно. Оклады крохотные, жизнь дорожает с каждым днем!

    Я постаралась сдержать рвущееся наружу возмущение. Моя Катюша никогда не делает различий между тем, кто сунул конвертик, и тем, кто не смог этого сделать. Да, она не отказывается от «гонорара», более того, в основном из этих сумм и складывается семейный бюджет, но, если в палате вдруг кому-то станет плохо, Катюша никогда не уйдет равнодушно домой. И ей наплевать, что этот больной «простой».

    – И что нам надо? – перешла на деловой тон Тамара Петровна.

    Очевидно, она сочла, что я достаточно напугана для того, чтобы кинуться отстегивать зеленые купюры.

    – Как что?

    – Ну орган… – Они бывают разные?

    Тамара Петровна улыбнулась – приятно ощущать себя умнее собеседницы.

    – Естественно, почки, потом, костный мозг, роговица глаза, доля печени, много чего…

    – Муж мучается почками, но подробнее рассказать не могу.

    – А мне и не надо, душенька, – зачирикала Тамара Петровна, – я сама в медицине через пень-колоду понимаю. Все документы: историю болезни, снимочки, анализы отдадите доктору. Только скажу его координаты. Значит, так…

    И она принялась подробно описывать дорогу в клинику Богдана и Нади. Я с напряжением ждала, чью фамилию назовет дама.

    – На втором этаже, душенька, – вещала Тамара Петровна, – налево, по коридорчику до конца, запомните, последняя дверь. Альберт Константинович Бобрин, скажите: от меня. Только, умоляю, не опаздывайте. Альберт Константинович страшно занятой человек, профессор, его рвут на части. Ровно к одиннадцати подходите, поняли?

    – Деньги…

    Тамара Петровна замахала руками:

    – Это не со мной, просто я называю цену. А уж там Альберт Константинович объяснит, что к чему.

    – Я хотела спросить, сколько должна вам.

    – Душенька, – всплеснула руками хозяйка, – о чем речь! Просто я помогаю людям.

    Рассыпавшись в благодарностях, я ушла. Очевидно, дама сидит на проценте, как страховой агент. Приведет одного клиента, получит, к примеру, сто долларов, приведет двух, соответственно увеличится и оплата.

    Домой я неслась, не разбирая дороги. Вот оно что! Егор был замешан в махинациях с трансплантацией органов. Естественно, он не один делал деньги на чужом горе. Скорей всего Богдан тоже был вовлечен в аферу. Сейчас в моих руках тоненькая-претоненькая ниточка. Потяну за кончик и размотаю весь клубок. Сдается мне, что причину гибели Богдана, Нади и Егора следует искать в «почечном» бизнесе. Уж очень странно выглядит их кончина.

    У Богдана загорелся джип. С чего бы это? Новая, дорогая иномарка… Неисправность электропроводки? Но ведь не вспыхивает же машина разом, словно облитая керосином тряпка. Наверное, сначала показался дымок из-под капота, потом вырвался небольшой язык пламени… Ладно, Егор не мог видеть начало пожара, он справлял малую нужду и небось повернулся спиной к джипу, но Богдан! Он что, спокойно наблюдал за происходящим? Не выскочил наружу, не схватил из багажника огнетушитель…

    В такое верилось с трудом.

    Не внушала никакого доверия и версия о случайно пробитом камнем бензобаке. Даже если предположить, что у дорогущего «Шевроле» резервуар для топлива сделан из тонкой пластмассы, все равно непонятно, как Богдан мог бросить окурок в бензиновую лужу, хотя он ведь не знал, отчего датчик показывает, что резервуар пуст… Ладно, пусть несчастный Шевцов и впрямь погиб от собственной неосторожности. Но Надя?! Кто-то ведь планомерно пугал женщину, доводя ее до смерти… И Егор! Упал с пятнадцатого этажа. Закружилась после ванны голова… Глупее не бывает.

    Я вскочила в лифт и, входя в квартиру, додумала мысль. Нет, кажется, все случилось иначе. Как? Да очень просто: некто из больных, которым нужна была трансплантация почки, умер то ли из-за халатности врачей, то ли из-за ослабленного организма. Родственники, отдавшие огромные деньги, естественно, возмутились. Идти напрямую в суд они не могли. Наше государство наказывает не только тех, кто получает взятку, но и тех, кто ее дает. Вот обозленные люди и решили по-своему разобраться с милыми докторами. Дело было за малым: найти список больных и понять, чьи родители или супруг…

    Я влетела на кухню и увидела Володю Костина, Сережку и незнакомого мужика лет сорока, в костюме, белой рубашке и галстуке.

    – О, Володя! Уже выздоровел, – обрадовалась я, – что ж вы пустой чай хлебаете? Капа ужин не приготовила?

    – Вот, – улыбнулся Вовка, – знакомьтесь, это и есть Евлампия Романова, собственной персоной.

    Незнакомый мужчина резко покраснел, вскочил на ноги и забормотал:

    – Страшно, просто страшно рад, Лев.

    Я немного удивилась, отчего это гость так смущается, вроде давно вышел из подросткового возраста, но вслух, естественно, ничего не сказала. Лев сел на стул, опрокинул чашку, слава богу, пустую и снова сконфузился. Чтобы разрядить обстановку, я поинтересовалась:

    – Покушать есть чего?

    – Тебя ждем, – улыбнулся Сережка, – не хотели резать ту замечательную кулебяку с мясом, которую ты испекла утром!

    Я уставилась на парня во все глаза. Испекла кулебяку? Что это с Сережкой?

    – Это Капа…

    Но я не успела договорить фразу, потому что Володя довольно ощутимо пнул меня ногой под столом, потом, показав глазами на Леву, добавил:

    – Сколько раз тебя просили не вскакивать в шесть утра, чтобы ставить тесто, все зря. Знаете, Лева, Евлампия – потрясающая хозяйка. Готовит – пальчики оближешь, рубашки гладит, носки штопает, а какое харчо варит!

    – Эх, жаль мне нельзя острое, из-за язвы, – пояснил Лев.

    – О, – подскочил Сережка, – Лампа лучше всего стряпает суп-пюре, паровые котлеты и овощи. Отлично удаются ей диетические блюда, можно сказать – это ее конек! И характер замечательный, всегда молчит, никогда не спорит, тихо дела делает, великолепно зарабатывает…

    Меня просто парализовало. Это что, случай общего помешательства? Даже в мой день рождения майор ухитрился критически отозваться о моей манере вести постоянные споры с домашними. Да что происходит, в конце концов? Не успела я открыть рот, чтобы вслух задать этот вопрос, как Володя пребольно наступил мне на ногу и быстро заговорил:

    – Вот сейчас лучше еще один случай расскажу. А ты, Лампа, режь пока кулебяку да угощай Леву, не стесняйся.

    Я стала ломать тупым ножом пирог, состряпанный с утра Капой. Майор заливался соловьем:

    – Одного из солнцевских посадили в СИЗО. Обвинение рассыпалось на глазах, адвокаты поработали. Был только один железный эпизод. Где-то в Нижнем Новгороде нашли бабу, у которой этот авторитет взял что-то. Уж не помню что, то ли деньги, то ли золотишко – не в этом суть. Тетка держалась насмерть. Мол, она находилась в квартире, а тут влетел браток… Тогда один из друзей арестованного, прихватив с собой парочку адвокатов, рванул к потерпевшей. Разговор у них состоялся короткий. Женщине предложили десять тысяч долларов, если она откажется от показаний, и та согласилась. Обрадованные адвокаты и бандит примчались назад в Москву, схватили «бабки» и вновь рванули в Нижний. Ехали парни на огромном, дорогущем джипе «Шевроле», сильно смахивающем на танк, а за рулем сидела восемнадцатилетняя любовница одного из братков, большая любительница быстрой езды и острых ощущений.

    Все у них шло хорошо, парни дали бабе денег, вышли во двор, и тут их всех повязал ОМОН, предупрежденный потерпевшей. Девчонка сидела в джипе, спокойно поджидая мужиков. Когда на ее глазах братков во дворе принялись укладывать мордами на асфальт, деваха не растерялась, завела джип и, пробив кирпичный забор, рванула по шоссе в сторону леса. Омоновцы, как водится, прибыли на операцию в раздолбанном автобусе, у оперативников имелись престарелые «Жигули», догнать убегавшую милиционерам было без шансов. Да они и не предполагали, что худенькая, почти невесомая девица решится на такой шаг, как «прохождение сквозь кирпич». Не всякому мужику по плечу подобная фишка. Одним словом, пока менты кумекали что к чему, девчонки и след простыл.

    Естественно, был объявлен план «Перехват», только ни к чему он не привел. Вся дорожно-патрульная служба пыталась найти джип «Шевроле», за рулем которого сидела девица восемнадцати лет, но огромный автомобиль словно в воду канул.

    Потом, спустя довольно большой промежуток времени, выяснилось, что автомобиль и впрямь утонул. Юная бандитка проявила невероятную смекалку и хладнокровие. В Новгородской области полно болот. Девица отыскала подходящее и недрогнувшей рукой утопила восемьдесят тысяч долларов в вонючей жиже. Потом выбралась из леса, тормознула попутную машину и спокойно прикатила в Москву. Естественно, ее никто не задерживал. По ориентировкам искали джип с бабой за рулем. Фокус состоял в том, что девушку милиционеры не разглядели. Ее просто не приняли в расчет, думали арестовать солнцевских, желающих подкупить свидетельницу, а потом заняться глупой девкой.

    Володя замолчал, потом ухмыльнулся.

    – История-то случилась в 1987 году, а через десять лет, один из ее участников, тот самый, что давал баксы потерпевшей, сообщил мне не для протокола имя дамы. Я ради интереса проверил ее данные, не поверите, благонадежная гражданка, мужняя жена, хорошая мать и отличный работник. Между прочим, парень еще нашептал, что девка по прежним временам стреляла, как Робин Гуд, со ста шагов в копейку лепила, ножи швыряла, словно циркачка, управляла мотоциклом, катером… Он в нее влюблен был, но девица резко порвала с преступным прошлым, ушла из группировки и превратилась в образцовую гражданку. Вот какие фортели бывают.

    – Ну и к чему ты это рассказал? – удивилась я.

    – А к тому, дорогой Лев, – торжественно заявил майор, – что незнакомая женщина может на самом деле оказаться совсем не той, за кого себя выдает. Так вот, наша Лампа не такая. У нее в биографии нет темных пятен.

    Повисло молчание. Я просто не знала, что говорить.

    – Ну, мне пора, – заявил майор, – слышь, Сережка, ты хотел книги взять?

    – Иду, – подскочил парень.

    Через пару секунд мы остались с Левой вдвоем. Мужик начал краснеть. Когда пауза стала неприличной, я спросила:

    – Хотите еще чаю?

    – Чай не водка, много не выпьешь.

    – У нас есть спиртное, – обрадовалась я, – всякое разное: джин, коньяк, виски. Будете?

    Лева сделался похожим на огнетушитель.

    – Я совсем не употребляю, просто неудачно пошутил, не подумайте чего, сам пьяниц терпеть не могу.

    Вновь воцарилась тишина.

    – Еще кулебяки? – заерзала я.

    Ну что за странный гость! Кто он такой? Зачем явился?

    – Спасибо.

    – Не понравилась?

    – Замечательная, просто я мало ем.

    Опять стало слышно, как в раковину из подтекающего крана капает вода.

    – Не хотите закурить?

    – Не курю.

    Кап-кап-кап.

    – Может, кофе?

    – Не стоит беспокоиться.

    Кап-кап-кап.

    Тут я не выдержала и рявкнула:

    – Ну, так и будем сидеть, как два кретина? В чем дело, в конце концов?

    Лева побледнел.

    – Да, вы правы, конечно, сейчас.

    Он прокашлялся и сообщил:

    – Воронков Лев Петрович, русский, 1960 года рождения, не судим, не пью, не курю. Женат не был, не подумайте чего плохого, совершенно здоров, просто не сложилось, хотя краткосрочные отношения с женщинами имел. Увлекаюсь альпинизмом, походами, люблю проводить отпуск на байдарке. Материально обеспечен, работаю автомехаником, являюсь совладельцем сервиса.

    – Зачем вы все это мне рассказываете?

    – Ну как же, – забормотал Лева, – если мы, ну, в общем, того… Думается, составим идеальную пару. Вы же тоже обожаете клуб авторской песни, костер… Мы могли бы вместе, на байдарке, по северным рекам…

    Тут только до меня дошла суть происходящего. Парень явился свататься. То-то Володя и Сережка соловьями заливались об удивительных кулинарных талантах и потрясающем характере госпожи Евлампии Романовой. Скорей всего они и придумали эту историю. Вот негодники, убежали, бросили меня с Левой наедине, ну погодите! Костер, клуб авторской песни, байдарка… Да я терпеть не могу отдыхать на природе, когда нужно с идиотски счастливым лицом сидеть на корточках возле дымящих углей и жарить на веточках сосиски! При одном упоминании о байдарках у меня начинается тахикардия. Я не понимаю, как можно влезть в узкое суденышко и нестись, размахивая веслом, по речным порогам.

    Что же касается клуба авторской песни… Уж извините, тут во мне просыпается матушка, оперная певица, давшая дочери консерваторское образование. Не хочу никого обидеть, но большинство бардов не владеет элементарной нотной грамотой, на мой взгляд, браться за написание музыки в этом случае просто самонадеянно. И почему, интересно, это течение так странно называется – авторское? А Бах, Бетховен, Гендель, Моцарт, Шнитке, в конце концов, они кто, если те авторы? Слушатели?


    ГЛАВА 15

    Вскипев от негодования, я обрушилась на несчастного, ни в чем не повинного Леву с криком:

    – Я вообще не собираюсь замуж! Кто сказал про меня эту глупость?

    – Я вам совсем не нравлюсь, – засуетился Лева.

    – Дело не в этом, просто я хочу жить свободной, меня не прельщают семейные радости.

    – Вот, – чуть не заплакал мужик, – ну что во мне такого отталкивающего? Кто увидит, сразу отказ.

    – Вы тут ни при чем, повторяю, я желаю жить одна.

    – Зачем тогда объявление давали?

    – Какое?

    – Брачное!

    – Где?!

    – В газете.

    – Кто, я?

    – Ну да.

    – Ничего подобного, никогда не занималась такими глупостями.

    – Так вот же оно, – сообщил Лева и выложил на стол газету «Из рук в руки».

    Я уставилась на маловразумительный текст, обведенный красным карандашом.

    – «Мол. жен. без м/п; ж/п; в/о; нат. бл., н/з, б/д, Овен, ж/п с муж., для отн. п/б. Интересы: п. т. б., кап., р.к. и др., тел. спр. Евлампию Романову».

    – Это что, шифровка секретного агента?

    – Скажете тоже, – усмехнулся Лева, – обычное брачное объявление.

    – Перевести на нормальный язык можете?

    – Молодая женщина, без материальных проблем, без жилищных проблем, с высшим образованием, натуральная блондинка, не замужем, без детей, Овен по знаку Зодиака, желает познакомиться с мужчиной, для отношений, приближенных к брачным. Интересы: походы, туризм, байдарки, клуб авторской песни, роликовые коньки…

    – Господи, – только и смогла я спросить, – отчего же просто так не написать?

    – Денег много стоит, – пояснил Лева, – кому надо, это поймет.

    – Но я не подавала объявления.

    – Да, – протянул Лева, – красиво получается. Днем я позвонил, мы с вами мило так поболтали, обо всем договорились, вы сказали, что лучше встретиться вечером, потому как желаете покататься на роликах. Пришел к условленному часу, представился вашим родственникам…

    В этот момент хлопнула входная дверь, послышался шорох, лай и раздался веселый голос: – Дома кто есть?

    – Насколько понимаю, – вздохнула я, – явилась дама, которая дала объявление, она ходила прогуливать собак, кстати, вы как в отношении животных?

    – У меня их никогда не было, – завел Лева, и тут в кухню влетели наши псы и запрыгали вокруг меня.

    Гость покраснел и вжался в стул, он явно испугался. Причем больше всего ему не понравилась шумная Ада, а не огромная Рейчел и здоровенный Рамик. За собаками вошла Капа. На голове старушки красовался большой серебряный шлем, на локтях и коленях были пластмассовые щиточки, прикрывающие суставы, на талии болталась кожаная сумка. В правой руке Капитолина держала никелированный поводок, на противоположном конце которого щурилась Люся.

    – Вот, – сказала я, – знакомьтесь, любительница байдарок, роликовых коньков, песен у костра и походов, Капитолина, невесть зачем решившая прикинуться мной.

    Лева, сжимавший в руке чайную ложку, зачем-то поднес ее ко рту и, ткнув пальцем в Люсю, ошарашенно поинтересовался:

    – Кто, она?

    – Нет, конечно, – хихикнула я, – это вараниха, грубо говоря, большая ящерица, а держит ее ваша избранница. Только маленькая поправочка, она брюнетка, правда, с рыжей челкой.

    – А вот и фигушки, – заявила Капа, стаскивая шлем.

    На ее маленькое личико упали пепельно-серебристые локоны с зелеными прядями, – самая настоящая, натуральная блондинка.

    – Ой, мама, – сказал Лева и схватился за желудок.

    – Язва заболела? – испугалась я.

    – Нет, – прошептал мужик, – ложку проглотил.

    – Какую? – в голос крикнули мы со старушкой.

    – Чайную.

    – Зачем?

    – Не знаю, держал в руках, а увидел их и проглотил, – потрясенно сообщил Лева.

    Я кинулась к Володе. Через пару минут все столпились вокруг несчастного. Откуда-то вынырнули Кирюшка и Лизавета. Значит, они тоже были дома, просто прятались в своих комнатах, не желая мешать сватовству.

    – Что делать? – суетилась Капа.

    – Надо дать ему побольше каши, – посоветовал Володя, – сама выйдет, завтра.

    – Вы не волнуйтесь, – бледными губами прошептал Лева, – ложечку верну, помою и принесу.

    – Спасибо, – быстро сказал Сережка, – оставьте себе, у нас их много.

    – Как же, – настаивал Лева, – никак нельзя, получается, украл у вас столовый прибор, похоже, серебряный, нет, я никогда не был вором. Получу назад и верну.

    – Не надо!

    – Обязательно верну!

    – Перестаньте, – обозлилась я, – завели глупый спор.

    – Лучше скажите, что делать?

    – Знаю! – заорал Кирюшка.

    Все с надеждой уставились на мальчишку.

    – Надо, чтобы он встал на руки, ложечка и выпадет.

    – Я не сумею, – ответил Лева.

    – Ерунда, – вдохновилась Лиза, – мы подержим.

    – Но…

    – Давай, давай, – налетели на несчастного дети.

    Пришлось Леве покориться, потому что Лиза и Кирюшка сломают кого угодно. Кое-как, кряхтя от натуги, мужик встал на руки. Кирюшка придерживал его ноги. Из карманов несчастного мигом посыпалась масса вещей: ключи, кошелек, мятная жвачка, калькулятор, телефон, расческа, блокнотик.

    – Ну, – прохрипел Лева, – долго стоять-то?

    – Пока не выпадет, – пообещал Кирка.

    – Голова болит.

    – Потерпи.

    – Не могу.

    – Ну секундочку.

    Мужик вздохнул, как-то странно всхлипнул, руки его подломились, тело словно потеряло позвоночник.

    – Падает, – завопил Кирюшка, – ой, ой, ой, не удержу, из рук вываливается!

    Сережка и Володя бросились на помощь, но поздно. Лева с ужасающим грохотом рухнул на пол. Голова его попала под сервант, а ноги, предварительно задев полки, где стояли всяческие припасы, приземлились около плиты.

    – Лева, ты жив? – заорали все.

    В ответ – ни звука.

    – Вы как хотите, – отрезал Володя, – а я вызываю «неотложку».

    – Давно пора, – поддакнул Сережка, – надо было сразу к врачу обратиться, а мы дурью маялись!

    Не успел он захлопнуть рот, как полка, на которой стояли пачка сахара, открытая банка томатной пасты, печенье курабье и пластмассовая вазочка с мармеладом, та самая, которую только что задели ноги Левы, внезапно издала странный звук «крак» и обвалилась на несчастного мужика. Вмиг Леву засыпало сахарным песком, печеньем, мармеладом. Кондитерские изделия покрыли все пространство от его груди до пяток. Лицо и шею щедро измазал кетчуп.

    Поднялась дикая суматоха. Володя, надрываясь, кричал в трубку:

    – «Скорая»? Примите срочный вызов.

    Лиза и Кирюшка сметали с поверженного тела сладости. Сережка и Капа пытались удержать собак, рвавшихся поучаствовать в уборке. Даже Люся, всегда флегматично смотрящая на мир маленькими безразличными глазками, невероятно оживилась и принялась раздувать мешок под пастью. Я же пыталась оттащить в сторону полочку. В самый разгар этих действий раздался звонок. По непонятной причине «Скорая помощь» явилась мгновенно.

    – Уберите собак, – велел доктор, – немедленно!

    Сережка и Володя поволокли сопротивляющуюся свору в глубь квартиры. Врач и фельдшер глянули на Леву.

    – Да уж, – вздохнул эскулап, – милицию вызывали?

    – Я сам майор, – ответил вернувшийся Володя и продемонстрировал служебное удостоверение.

    Врач склонился над Левой и удивленно сказал:

    – Но это не кровь! Я думал, у вас драка вышла.

    – Нет, банка с томатом-пастой разлетелась, – сообщила Лиза, – Лева упал, задел полку, та рухнула.

    – На руках не удержался, – влез Кирюшка, – прямо позор, здоровенный дядечка, а стойку сделать не смог, всего-то пару минут продержался.

    – Зачем он на голову встал? – удивился доктор. – Полотенчиком лицо и шею оботрите.

    Я принялась смывать кетчуп.

    – Думали, ложка из него выпадет, – пояснила Лизавета.

    – Какая ложка? – вновь впал в недоумение доктор.

    – Чайная, – пояснил Сережа, – он ее проглотил.

    – Зачем?

    – Случайно вышло.

    – Дайте объясню, – влезла я, – значит, так. Лева пришел по брачному объявлению, думал, я дала, а это не я, а Капа.

    Доктор перевел глаза на старушку.

    – Она поместила объявление о желании выйти замуж?!

    – А что, нельзя? – села на любимого конька Капа. – Покажите закон, в котором написано, что женщина после шестидесяти не имеет права на личную жизнь!

    – Погоди, – разозлилась я, – ну Лева увидел Капу на роликах, заметил Люсю и от испуга ложечку того и схомякал.

    – Что сделал? – ошарашенно поинтересовался фельдшер.

    – Ой, простите, у нас раньше хомяки жили, лопали все подряд, вот мы и придумали глагол такой: хомякать, кушать то есть, жадно так глотать.

    – А Люся-то кто? – спросил вконец замороченный доктор. – Невеста этого, под кетчупом?

    – Нет, невеста я, то есть Капа, то есть я, но это она объявление дала под моим именем…

    Понимая, что сейчас окончательно запутаюсь, я дернула валявшийся на полу поводок и вытащила затаившуюся под столом вараниху.

    – Знакомьтесь, Люся.

    – Мама, – сказал фельдшер, потом развернулся и резко выскочил в коридор.

    – Она кусается? – прошептал, бледнея, доктор.

    – Что вы, – заорали мы в голос, – Люся травоядная, совершенно безобидная, просто как бабочка.

    – Хороша бабочка, – подал из прихожей голос фельдшер, – поехали, Семен Андреевич.

    – Погоди, Леня, – сказал доктор, – сейчас разберемся, я пока не слишком врубаюсь, что к чему.

    В этот момент Лева, застонав, сел.

    – Что случилось?

    – Ты упал, – заорал Кирюшка.

    – А сверху полочка обвалилась, – добавила Лизавета.

    Семен Андреевич ловко приладил манжетку тонометра и вынес вердикт:

    – Надо лечь в кровать, и все пройдет. Главное, больше не переворачивайтесь вниз головой. Ну, мы поехали.

    – А ложечка? – возмутился Сережа.

    – Это не к нам, отправляйтесь в травмапункт.

    Медицина удалилась.

    – Ладно, – вздохнул Сережка, – вставай, приводи себя в порядок, и двигаем.

    – Но у меня одежда испачкана, – заявил Лева.

    – Дам тебе свои джинсы и пуловер, – пообещал Володя.

    – Давай снимай рубашку, постираю пока, – предложила я.

    Лева покорно начал раздеваться, в ту же секунду на пол свалилась чайная ложка.

    – Это она? – обрадовался Сережка. – Ну-ка, Лампа, быстро посчитай ложечки, их должно быть шесть штук.

    – А вот и нет, – сказал Кирюшка, – шесть с загогулинками на конце и четыре с орнаментом. Дядя Лева, ты которую держал?

    – Не помню, – растерялся мужик.

    – Да какая разница, – влезла Капа, – надо все пересчитать, шесть плюс четыре будет девять. Ну-ка, и сколько их тут?

    – Пять на столе, – крикнула Лиза.

    – Три в мойке, – оповестил Кирка.

    – Одна у Левы, значит, все, – подвела итог Капа.

    – Я от вас с ума сойду, – вздохнул Володя, – шесть плюс четыре равняется не девяти, а десяти, поняла, Лампа?

    – При чем тут я?

    – Ты всегда при чем! Все из-за тебя, – вызверился майор.

    Я сердито посмотрела на него. Вот оно как, а я-то, дурочка, уж совсем было решила помочь приятелю и рассказать ему про врачей, зарабатывающих на трансплантации органов. Только разве от такого дождешься благодарности? Выложу все кровью и потом добытые факты и услышу нечто типа:

    – Ты всегда виновата.

    Ну уж нет! Раз начала копать – сама и дороюсь до истины, посмотрим, что скажет майор, узнав о блестяще проведенном мной расследовании!

    – Ложек девять, – оповестил Кирюшка, – все перерыл, даже в ванную сбегал.

    – В ванную зачем? – удивился майор.

    – А Лампа там часто посуду бросает, – наябедничала Лизавета, – кофе попьет, чашку на стиральную машину поставит и унесется!

    Я с возмущением фыркнула и отвернулась к стене. Ну вот! Опять Лампа виновата!

    – Собирайтесь, – велел майор.

    Через пятнадцать минут бледный Лева, одетый в брюки и пуловер Костина, майор, Сережка, Кирюшка, Лизавета и Капа, забывшая снять наколенники, отправились во двор. Я осталась дома. Сопровождающих и без меня хватает, им придется ехать цугом на двух машинах.

    Чтобы хоть немного отвлечься от тяжелых раздумий о врачах, способных на все за деньги, я включила радио и, слушая песни, принялась мыть посуду. Под руку постоянно попадались чайные ложечки, и я их машинально пересчитала.

    – Раз, два, три… десять!

    Не может быть. Глаза уставились на столовые приборы, и я еще раз, очень тщательно пересчитала их. Десять!

    С воплем:

    – Погодите, – я вылетела на лоджию и увидела, как «Жигули» майора исчезают за поворотом.

    Пришлось возвращаться на кухню и разглядывать ложечки, шесть с загогулинками на ручке, четыре с орнаментом. Поразмыслив пять минут, я приняла единственно правильное решение, швырнула ложки в мойку и пошла спать. Представляю, какими обозленными явятся домашние назад, пусть уж лучше сами вновь пересчитывают ложки, а то ведь заорут хором:

    – Все из-за тебя, Лампа!


    ГЛАВА 16

    К доктору Альберту Константиновичу Бобрину я прибыла ровно в одиннадцать. Но встать мне сегодня пришлось в шесть утра. До визита к врачу пришлось ехать в Лианозово к Светлане Михайловне и брать у нее историю болезни Славы.

    Бобрин принял «клиентку» радушно, быстро пролистал пухлый томик, раздувшийся от бланков анализов, и мягким, чарующим голосом сообщил:

    – Очень правильно, что хотите помочь сыну.

    – Мужу, – на всякий случай поправила я его.

    Альберт Константинович глянул на год рождения, потом покосился на меня, я уже хотела сказать коронную фразу Капы. «Покажите закон, в котором сказано, что дама моих лет не имеет права сбегать в загс с двадцатипятилетним парнем», – но врач ласково поправился:

    – Ну да, мужу. Положение у него серьезное, я даже скажу, крайне серьезное, хорошо бы нам сделать операцию на следующей неделе.

    – Но нужна донорская почка.

    – Естественно.

    – Вы найдете ее за такой короткий срок?

    – Голубушка, – расцвел в улыбке Бобрин, – вы только заплатите пятнадцать тысяч, остальное – наше дело.

    – Но я не хочу, чтобы Славе пришили бог знает что! – Это невозможно.

    – Еще подсунете гнилушку, которая никому не подошла!

    В глазах Альберта Константиновича мелькнул злой огонек, но, очевидно, мысль о пятнадцати тысячах «зеленых» лучше любой валерьянки сдерживает гнев, потому что хирург мило ответил:

    – Понимаю вашу тревогу, но все будет в лучшем виде.

    – Где же вы возьмете орган?

    – Ну это вам знать ни к чему, имя донора мы не сообщаем.

    – Да?

    – Таковы правила.

    – Я заплачу деньги только в одном случае, если собственными глазами увижу больницу и сумею убедиться в том, что она оборудована как следует.

    – Хорошо, – ответил Альберт Константинович и взял телефон.

    Спустя пять минут в руках у меня была заветная бумажка.

    – Клиника за Красногорском, – напутствовал меня Бобрин, – в лесу, райское местечко. Вам нужен инфекционный корпус.

    – Что?!

    – Не пугайтесь, – улыбнулся врач, – нам ни к чему лишние свидетели, поэтому на дверях вы увидите всякие странные таблички, шагайте смело, это камуфляж. Обратитесь к Рыбаковой Алле Станиславовне, она вас ждет. Посмотрите все, потом привезете мне денежки – и с богом.

    Я села в «Жигули» и покатила в больницу. Милый, улыбчивый Альберт Константинович не обманул. Место, где предлагали соперировать Славу, выглядело словно элитный дом отдыха. Несколько двухэтажных корпусов, стоящих на значительном удалении друг от друга. Наверное, летом тут и впрямь райское местечко, когда вот эти большие деревья покрываются зеленью, воздух наполняет свежесть.

    Территория была окружена забором, и охранник не впустил мою машину. Я бросила «Жигули» возле автобусной остановки и принялась изучать указатели «Хирургия», «Гинекология», «Терапия», а вот то, что нужно.

    Дорога вилась между сугробами. Тут и там виднелись чистенькие лавочки, то ли здесь отлично работал дворник, то ли больные вытирали места для сидения сами. Внезапно дорога закончилась, впереди вилась узкая тропка. Я шла и шла, минут через десять в голову закралась мысль: может, перепутала дорожки? Но именно в эту минуту деревья внезапно расступились, и прямо передо мной возникло плоское, одноэтажное здание, украшенное табличкой: «Инфекционное отделение, вход строго по пропускам». Железная дверь оказалась запертой, я позвонила. В глазке мелькнула тень, а из динамика донесся каркающий голос:

    – Вы к кому?

    – К Рыбаковой Алле Станиславовне.

    Дверь лязгнула, я юркнула в приоткрывшуюся щель. Девушка лет двадцати, черноволосая и кареглазая, весьма сухо велела:

    – Куртку вешайте на крючок, обувь снимайте.

    – А где номерок?

    – Оставляйте так, у нас не крадут, – резко ответила медсестра и сунула мне пакет, – одевайте.

    Внутри оказались бумажные, одноразовые вещи: пижама, тапочки и шапочка.

    – Свое складывайте, – велела девица, увидав, что я хочу натянуть штанишки на джинсы.

    Потом меня, облаченную во все стерильное, доставили в кабинет. Полная, румяная, совершенно роскошная дама, которая могла бы служить моделью для Кустодиева, приветливо сказала:

    – Это вы от Альберта Константиновича? Пошли.

    Мне показали комнату, отделение, операционную, блок интенсивной терапии. Придраться было не к чему.

    – Понравилось? – цвела улыбкой Алла Станиславовна.

    Я кивнула:

    – Но есть вопросы.

    – Конечно, дорогая.

    – Можно навещать больного после операции?

    – Не рекомендуется, исключительно из соображений безопасности. Вы можете принести инфекцию.

    – Выписку даете?

    Алла Станиславовна замялась:

    – А вам надо?

    – Конечно! Как же дальше лечиться.

    – Мы отпускаем больных работоспособными.

    – И все же, вдруг чего?

    – Тогда только к нам. Естественно, если по нашей вине случилась неприятность, все сделаем бесплатно.

    Очевидно, на моем лице отразилась сложная гамма чувств, потому что Алла Станиславовна мигом добавила:

    – Поверьте, четыре года работаю, ни одной жалобы.

    – И не умирают?

    Рыбакова развела руками:

    – Мы же не боги. Всякое случается, у каждого врача, как говорится, имеется свое кладбище, но не надо думать о плохом.

    Но я упорно подбиралась к интересующей меня теме.

    – Карточки заводите?

    – Конечно, – успокоила Рыбакова, – у нас очень строго.

    И она похлопала рукой по компьютеру. Я уставилась на выключенный монитор. Так, понятно, информация там, но как к ней подобраться?

    – Еще вопросы есть?

    – Нет, – промямлила я, понимая, что сейчас настанет пора прощаться.

    – Тогда решайте все формальности с Альбертом Константиновичем, и ждем!

    Я вышла на улицу, прошла часть пути назад, села на одну из скамеек, пустовавших около большого сугроба, и призадумалась. Ну и что делать?

    – Ой, Сашенька, – раздался за моей спиной плач, – ой, ну зачем ты это придумал!

    От неожиданности я подскочила и обернулась. Взгляд уперся в сугроб, голос лился словно из кучи снега.

    – Ну почему? Так бы выкрутились…

    Очевидно, с той стороны стояла еще одна лавочка, где устроилась ничего обо мне не подозревающая парочка. Я хотела было уйти, чтобы не подслушивать чужие разговоры, но следующая фраза заставила меня замереть.

    – Ой, Сашенька, – рыдала женщина, – ну и придумал, почку продать! Это что же, инвалидом жить?

    – У меня еще одна останется!

    – Ну, господи…

    – Хорош выть, – довольно сердито заявил парень.

    Но рыдания после его слов превратились почти в вопль.

    – Ладно, – отрезал юноша, – успокоишься, придешь. Вечером Лена дежурит, я попрошу, чтобы тебя пустили. Но имей в виду, начнешь сопли лить – выгоню.

    Через секунду я увидела, как у меня из-за спины вынырнула высокая, стройная мужская фигура и скрылась на дорожке. Всхлипывания продолжали нестись, теперь они перешли в скулеж, словно плакала маленькая, брошенная хозяевами собачка.

    Я решительно встала, обогнула гору снега, увидела с той стороны скамеечку, а на ней скрюченную фигурку в дешевой куртке и растоптанных сапогах.

    Сев рядом, я поинтересовалась:

    – Тебя как зовут?

    – Галя, – всхлипнула девушка.

    – Небось замерзла.

    Галя заклацала зубами.

    – Пошли.

    – Куда?

    – Ко мне в машину.

    В «Жигулях» я включила печку и сказала:

    – Уж извини, слышала твой разговор с Сашей, что это за история с почкой?

    Галя судорожно разрыдалась, потом, слегка успокоившись, вытерла рукавом слезы и прошептала:

    – Ужас кромешный, кошмар, посоветоваться не с кем. У меня в целом свете никого, кроме Сашки. А он, знаете, чего придумал? Почку свою продать!

    – Зачем? – фальшиво удивилась я.

    Галя опять заплакала. Наверное, бедная девушка настрадалась по полной программе, потому что принялась выплескивать на меня, совершенно постороннего человека, море информации.

    Галя росла без родителей, у дальних родственников, не забывавших лишний раз упомянуть, что они держат ее в доме из милости, исключительно из одного христианского милосердия. Галя в благодарность с десяти лет взвалила на себя всю домашнюю работу от стирки и готовки до ухода за полусумасшедшей, парализованной бабушкой. В школу Галя ходила урывками и к моменту встречи с Сашей профессии не имела.

    Познакомились они в овощном магазине, парень налетел на Галю, тащившую неподъемные торбы. Одна из сумок упала на пол… Похоже, тут поработала сама судьба, пожелавшая соединить два одиночества. Саша тоже не имел отца с матерью, но жил один, в комнате, оставшейся после родителей. За плечами у парня была служба в армии, да не где-нибудь, а в Чечне, и Галя иногда пугалась, видя, какие нехорошие взгляды бросает кавалер на нищих, стоящих на станциях метро в камуфляжной форме и с табличкой на груди «Помогите ветерану чеченской войны». Один раз случился скандал. Саша подошел к мордастому парню и прошипел:

    – Ты там был, гнида, а?

    «Ветеран» мигом подхватился и убежал. Саша рванулся за ним. Галя повисла на женихе.

    – Не надо, миленький, оставь его!

    – Сволочь, – дергался Саша, – нас позорит!

    – Ну ради меня.

    – Ладно, – буркнул жених.

    – Он вообще ради меня на все готов, – плакала Галя, – когда мы поженились, стал по восемнадцать-двадцать часов работать. Утром на мусорнике бачки по дворам собирает, днем на своей машине бомбит, у нас «Москвич» старенький был, затем клиентов обучает, как инструктор.

    Саша заставил Галю пойти учиться на медсестру, покупал жене сам все – от белья до шапок, не позволял даже приближаться к пылесосу и помойному ведру. Все детство и юность горбившаяся на чужих людей, Галочка чувствовала себя настоящей королевой. Ей казалось, что жизнь не может быть лучше, но, когда она, узнав о беременности, сообщила о предполагаемом ребенке мужу, ливень любви превратился в бурный поток. Теперь Саша тер морковку, укладывал Галю спать в девять вечера, запретил ей смотреть телевизор и водил по выходным в музей. Они стали закупать приданое.

    – У меня ничего хорошего не было, пусть мелкий получит все, – говорил Саша, приобретая коляску, кроватку, бутылочки.

    Потом случился скандал с соседями по коммунальной квартире. Две старые девы, державшие в своих комнатах кошек, выразили недовольство.

    – Младенец, – корчилась одна, – ужас, орать начнет, спать не даст. Имейте в виду, никаких пеленок в ванной и колясок в коридоре.

    – Отвратительно, – вторила другая, – начнет ходить, покоя не жди!

    Саша посерел и рванулся к злобным бабам, сжав кулаки. Галя повисла на муже:

    – Дорогой, ради нас…

    Саша остановился, но было видно, что это далось ему с огромным трудом. Недели три он ходил чернее тучи, потом заявил:

    – Пакуй шмотки.

    – Почему? – испугалась Галя.

    – Я квартиру купил.

    Девушка чуть не потеряла сознание.

    – Где? Когда? Откуда деньги?

    Муж спокойно объяснил:

    – В Красногорске, не Москва, конечно, но прописка столичная. Однокомнатную, маломерку, в новостройке, за десять тысяч.

    – Долларов? – ужаснулась Галя.

    – Уж не рублей, – хмыкнул муж и добавил, увидав испуганные глаза жены: – Мой ребенок не будет от старых идиоток шарахаться.

    – Но деньги…

    – Комнату продадим, остальное заработаю, да не бойся, Костик дал, они со Светкой на дачу копят.

    Комната ушла за пять штук. Галя не могла нарадоваться своему счастью: собственное жилье, любящий и любимый муж, да еще родился здоровенький крепыш, сыночек Васенька.

    Но потом пошла полоса неприятностей. Сначала развалился «Москвич», и из бюджета семьи выпала одна из статей дохода. Затем Галочка забыла, уходя гулять с Васенькой, задвинуть решетку на окне, и их квартиру, находящуюся на втором этаже, над козырьком подъезда, ограбили. Утащили телевизор, два золотых колечка и «сейф», коробку из-под печенья, куда Саша старательно складывал каждую копейку, собирая пять тысяч для друга. Ну а следом стало совсем плохо. Неожиданно в их крохотную квартирку явилась Светка и сообщила:

    – Мы с Костей расходимся, имущество поделили, ему автомобиль, технику, а мне заначку на дачу. Гони немедленно пять кусков.

    Саша перезвонил другу. Тот сначала мямлил нечто невразумительное, потом подтвердил:

    – Да, долг перешел к бывшей жене.

    А Светка, словно с цепи сорвавшись, названивала каждый день, требуя денег. Она ругалась, грозила обратиться попеременно то в милицию, то к бандитам. Галя плакала, Васечка, чувствуя, что мать находится не в своей тарелке, нервничал, капризничал и не спал по ночам. И тогда Саша надумал продать почку.

    Сначала Галя, услыхав от мужа привычные слова: «Выброси из головы и забудь, это моя проблема», – успокоилась.

    Потом до нее постепенно дошла суть, и Галя впала в перманентную истерику. Но всегда идущий жене на уступки муж неожиданно проявил несвойственную ему твердость:

    – Долги следует отдавать. Я брал, мне и расплачиваться.

    – Давай продадим квартиру, – ляпнула Галя.

    Саша щелкнул жену по носу:

    – Забудь, плюнь и разотри.

    – Господи, – рыдала сейчас Галя, – ну и ужас он придумал. Первый раз на меня обозлился.

    – Послушай, – медленно проговорила я. – Думается, я смогу отговорить твоего Сашу от безумной затеи.

    – Миленькая, – молитвенно сложила руки Галя, – умоляю, помогите. Век благодарна буду, отслужу вам чем хотите. Окна помою, квартиру за бесплатно отремонтирую, не думайте, я все могу: обои клеить, потолки делать, даже полы циклевать, только отведите от Саши беду.

    – Что это за медсестра, которая пускает тебя по вечерам?

    – Лена. Тут врачи в семь уходят, в отделении никого, только в реанимации бригада дежурит, но она в простые палаты не суется, – принялась подробно объяснять Галя, – посещения вообще-то запрещены, стерильность у них, но Лена меня пускает, сочувствует. Хорошая девушка. Вот мы с Сашей и пользуемся, когда она дежурит.

    – Хорошо, – сказала я, – во сколько надо идти, чтобы на докторов не нарваться?

    – Для надежности в восемь.

    – Ладно. Значит, ждем двадцати часов, потом ты идешь к этой Лене и слезно просишь ее пустить к Саше его старшую сестру, то бишь меня. Ну наври, будто я из Новосибирска специально за огромные деньги прилетела ради встречи с братом… Сумеешь?

    – Попробую, – робко пробормотала Галя.

    – Э, нет, так не пойдет. Нужно наверняка.

    – Хорошо, – пролепетала она.


    ГЛАВА 17

    До восьми мы просидели в машине, болтая о всяких пустяках. Галя оказалась прелестной девушкой, немного наивной, слегка ребячливой, может быть, не слишком умной и осторожной, но открытой, честной, веселой. Она сказала, что всегда мечтала иметь собачку, и я рассказала про наших псов. Галя пришла в восторг.

    – Ой, вот бы Васеньке показать! Четыре песика да еще кошки!

    – За чем дело стало? Бери сына и приезжай.

    – Обязательно, – обрадовалась девушка.

    В общем, к восьми вечера мы стали почти подругами. Когда часы показали двадцать ноль-ноль, Галя позвонила в дверь. Высунулась девчонка, но не та черноволосая и кареглазая, что впустила меня днем, а другая, рыженькая, с завитой челочкой.

    – Привет, – сказала она Гале.

    – Здравствуй, – отозвалась та и прошла внутрь. Потекли минуты. Сначала я ходила около корпуса, потом стала прыгать. Холод пробрался под одежду, тело затрясло, ноги превратились в ледышки, руки – в сосульки, нос, казалось, сейчас попросту отвалится.

    Наконец, когда я окончательно превратилась в Снегурочку, дверь распахнулась, вышла заплаканная Галя и сказала:

    – Иди.

    В темном холле Лена протянула мне пакет и сказала:

    – У нас принято переодеваться.

    В отличие от черноволосой медсестры, разговаривавшей со мной сегодня словно сержант с солдатом-новобранцем, Леночка произнесла эту фразу, мило улыбаясь, будто извиняясь.

    – Ясное дело, больница, – ответила я и попыталась расстегнуть пуговицы на куртке, но замерзшие руки не желали слушаться.

    – Да вы не торопитесь, – вздохнула Лена, – можете тут хоть до шести утра сидеть. Смена в семь прибудет, если тихо, то пожалуйста. Главное, не шумите.

    Мне наконец удалось переодеться, и Лена довела «старшую сестру» до дверей палаты.

    – Если чего, – шепнула она, – я в сестринской сижу.

    Я кивнула и толкнула дверь. Лежавший на кровати сухощавый, даже худой парень отложил книжку и удивленно глянул на меня:

    – Вы ко мне?

    – Да, Саша.

    – Мы знакомы?

    – Только заочно.

    – В чем дело? – резко спросил он.

    Его красивые, карие глаза сузились, превратившись в щелочки, подбородок приподнялся, и весь он, подобравшись, начал походить на сжатую пружину. Тронь такую случайно и мигом получишь по пальцам.

    – Ты не злись, – сказала я и села на кровать, – лучше послушай, чего расскажу.

    Начав со смерти Богдана, я перешла к «шутнику», толкнувшему на самоубийство Надю, вспомнила про Правдина, а напоследок спросила:

    – Сколько тебе предложили за почку?

    – Пять тысяч.

    – А с матери Славика и с меня, когда я прикидывалась его женой, попросили пятнадцать, понимаешь, куда разница девается? Знаешь, пока мы сидели с твоей Галей у ворот, я случайно видела, на какой машине укатила Алла Станиславовна. Такой шикарный «Мерседес». Догадываешься, откуда у нее столько денежек? Все от несчастных людей получены, от тех, кто смертельно болен, и от тех, кто вроде тебя в безвыходное положение попал.

    – Ну и чего вы хотите? – вздохнул Саша.

    – Найти убийцу Нади, понимаешь, мы еще в школе вместе учились с первого класса.

    – А я здесь при чем?

    – Знаешь, где лежат ключи от кабинета Аллы Станиславовны?

    – Нет, зачем мне?

    – Спроси у Лены.

    Саша хмыкнул:

    – Зачем мне в эту ситуацию впутываться, нашли дурака!

    Я тяжело вздохнула:

    – Послушай, твоя жена права, остаться в молодые годы инвалидом очень плохо, одна почка – это серьезно.

    – Мне здесь все подробно объяснили, – нахмурился Саша, – почки парный орган, ничего дурного не случится, если жить с одной. Многие люди своим родственникам помогают, и ничего, живут.

    – Это, пока ты молодой, все в порядке, – пыталась я вразумить парня, – а вдруг в среднем возрасте болезни начнутся? Ведь не зря природа предусмотрела «двойной» набор?

    – Мне очень деньги нужны, – хмуро ответил Саша, – долг вернуть.

    – Я помогу тебе.

    – Как это, интересно?

    – У меня есть одна знакомая, невероятно богатая особа, замужем за «новым русским», у нее в доме деньги имеют другой счет.

    – Это как?

    – Ну ты держишь в кошельке десятки или сотни, а она тысячи. Пять кусков «зеленых» для нее, как для тебя пятьдесят рублей. Я попрошу, она даст.

    Саша хмыкнул.

    – Шило на мыло менять, отдавать все равно придется.

    – Отработаешь у нее.

    – Кем?

    – Договоримся. Тебе здесь уже заплатили?

    – Нет, сказали – после обследования.

    – Вот и откажись завтра, скажи, операции испугался.

    – Я? Боюсь врачей?!

    Господи, до чего же трудно с молодыми – сплошной гонор и никакого ума.

    – Саша, я предлагаю тебе отличный вариант: получишь деньги, потом отработаешь и долг отдашь и здоровье сохранишь. О Гале подумай, как ей придется тебя выхаживать, а если, не дай бог, неудачное вмешательство и мгновенная смерть? Значит, бедный Васенька будет расти безотцовщиной, которую всякий рад обидеть.

    Последний аргумент достиг цели. Саша скрипнул зубами и пробормотал:

    – Ну, допустим, я соглашусь и когда получу деньги?

    – Тебе разрешают гулять?

    – Сейчас да.

    – Давай около трех часов встретимся возле въезда в больницу, отдам тебе конверт.

    – И что с меня за это потребуете?

    – Достань ключи от кабинета главного врача и отвлеки Лену, пока я там полчасика пошарю.

    – Хорошо, только приезжайте завтра к восьми, как раз все уйдут.

    – Может, сегодня?

    – Нет, сначала деньги, потом ключи.

    – Но Лена дежурит сейчас!

    Саша неожиданно улыбнулся, его лицо мигом преобразилось, став из жесткого и холодного симпатичным и добрым.

    – Тут всего две ночные дежурные – Лена и Таня. Ленка жалостливая до дури, а Танька словно собака цепная.

    – Вот видишь, а ты хочешь, чтобы я в ее дежурство пришла, – прервала я парня.

    – Так Танька в отпуск отправилась, – ухмыльнулся Саша, – Лене теперь целый месяц без роздыху по ночам ломаться, с семи вечера до семи утра. Они тут секретность развели, посторонних не пускают, не волнуйтесь. Принесете деньги – я свою часть договора выполню.

    Домой я вернулась совсем поздно, потихонечку вползла в прихожую, споткнулась о нечто, лежавшее почти у самого порога, и стала падать. Желая удержаться, неосознанно ухватилась за куртку, висящую на вешалке, но в тот же момент раздался треск и я очутилась на полу. Через секунду вешалка рухнула сверху и погребла меня под грудой одежды. Лежа под пальто, я затаилась, ожидая привычных звуков. Сейчас захлопают двери, вылетят обозленные домашние и заведут вечную песню: «Опять ты, Лампа, виновата». Но в доме царила невероятная тишина, прерываемая только тихим поскуливанием собак, которые пытались отрыть хозяйку.

    Я выкарабкалась наружу, разобрала Эверест из курток и обнаружила на полу меланхолично спящую вараниху.

    – Чтоб тебе пусто было, Люся, – с чувством произнесла я и, прислонив вешалку к стене, пошла спать. Представляю, какой крик поднимут домашние, обнаружив в прихожей на стуле гору своей верхней одежды. Но и утром царила тишина. Пораженная столь небывалым фактом, я распахнула двери комнат Кирюшки и Лизаветы, увидела аккуратно застеленные кровати и вдруг сообразила – «Египет»! Вчера вечером все улетели в Хургаду. Дома остались только я, Капа и животные. В полном восторге я бросилась умываться. Отлично, теперь можно целыми днями заниматься расследованием, не боясь, что кто-нибудь из домашних начнет орать: «Где ты шляешься целыми днями!»

    Если сказать честно, я еще до сих пор не рассказала своим, что служу в «Шерлоке». Собиралась давно открыть тайну, но никак не получается. Боюсь, и дети, и Катюша крайне отрицательно отнесутся к моему бизнесу, вот и храню информацию в секрете. А уж если совсем честно, то работы у нас с Федькой нет никакой. Никто не рвется в «Шерлок», требуя заняться своими делами. Однако следует позвонить Федоре.

    Ожидая услышать бесстрастный голос:

    – Вы обратились в детективное агентство «Шерлок», – я заготовила фразу: «Позвони, когда появишься».

    Но неожиданно из трубки прозвучало:

    – Слушаю, у телефона Коростылева.

    – Федька, как дела?

    – Лампуша, – зачастила начальница, – сейчас срочно улетаю в Подольск.

    – Разве туда можно попасть на самолете? – удивилась я.

    – О боже, я просто так выразилась! Ты совсем плохая? Подольск – это же рядом, тут, под Москвой.

    – Зачем тебе туда?

    – Слушай, Лампуша, – зачастила Федора, – сейчас не могу. Ей-богу, ни минуточки нет. Вот вернусь – все объясню. Поверь, дело денежное.

    – Ладно, – начала я, но договорить не успела.

    Федька бросила трубку. Ну и хорошо. Раз моя начальница унеслась по делам, то и мне можно заняться своими. Я схватила телефонную книжку, надо договориться о встрече с Машей Резниковой. Когда я рассказывала Саше о подруге, имеющей богатого мужа, то немного покривила душой. Во-первых, у Машки нет супруга. Вернее, их было целых пять, но все убежали, не вынеся замечательного характера Резниковой. Да и какой супруг потерпит около себя «слабую» половину, владеющую кондитерской фабрикой и парой десятков магазинов по всей России. Машка железная бизнес-леди, что, несомненно, наложило несмываемый отпечаток на ее поведение и речь. Резникова изъясняется примерно так:

    – Всем молчать, стройся по росту, слушать только меня.

    Естественно, мужики, полагающие, что последнее слово всегда должно оставаться за ними, предпочитают обходить Машку стороной, к тому же, как назло, она эффектная, длинноногая, великолепно одетая блондинка, что отпугивает от нее большое количество женихов. Менталитет российского мужчины таков, что ему спокойней, когда дома у плиты стоит баба в халате, без особого выпендривания. Около такой и сморчок глядится, как Филипп Киркоров. Рядом же с яркой, вызывающе умной и деловой Машкой даже самый удачливый и красивый парень вянет, словно пучок срезанного укропа на палящем солнце. Так что из десяти мужчин брачного возраста, восемь убегают сразу, завидев Резникову, оставшиеся двое оказываются в шоке, узнав о Машиной манере делать презенты: одному она подарила роскошный «Мерседес», другому золотые часы, которые стоят, как баллистическая ракета. В общем, на данном этапе Резникова опять одна.

    – Слушаю, – рявкнула Машка и прибавила: – подожди, другой мобильный звонит.

    Я услышала, как она распекает кого-то из служащих. У Маши два сотовых, один для личных, а другой для рабочих нужд.

    – Ну, чего тебе?

    – Здравствуй, Маруся.

    – Привет, Лампа, – сбавила тон Маня, – извини, думала, тут один звонит…

    Я коротко изложила суть.

    – Тебе очень надо помочь этому парню? – поинтересовалась бизнес-вумен.

    – Ужасно.

    У Машки есть одно замечательное качество: если жена из нее получается отвратительная, то подруга она великолепная, готовая расшибиться в лепешку, чтобы помочь своим.

    – Хорошо, – рявкнула Резникова, – дуй ко мне со скоростью ветра, получишь баксы. Мне как раз нужен начальник отдела охраны, оклад тысяча долларов, за несколько месяцев вернет, коли тебе приспичило выручать парня, хотя если подумать, небось дошел до крайности, ежели решил организм по частям распродавать!

    Обрадованная, я понеслась в офис к Машке, где мне незамедлительно вручили конверт и напоили чаем с изумительными конфетами. Хотя, согласитесь, было бы странно увидеть на столе владелицы кондитерской фабрики несъедобные польские кексы.

    Ровно в восемь вечера мои «Жигули» стояли у ворот. Точно в двадцать ноль-ноль появился Саша. Я протянула ему доллары и сказала про место начальника охраны. Парень глянул в конверт. Внезапно его лицо потеряло жесткость, из глаз пропала холодная настороженность, он судорожно вздохнул и сказал:

    – Ну, спасибо вам. Век помнить буду, так и знайте, только свистните, прибегу, вот держите, тут наш телефон, мой и Галкин, звоните, когда приспичит, хоть днем, хоть ночью.

    – Ключи добыл? – решила я прервать поток благодарности.

    – Пошли, – коротко велел Саша.

    Спустя полчаса я, обряженная в одноразовую одежду, стояла у письменного стола Аллы Станиславовны. Перед тем, как передать мне связку, Саша шепнул:

    – У вас час, больше не сумею Лену задержать, хотя, если подлить ей в чай снотворное…

    – Поздно теперь на эту тему кумекать, – вздохнула я, – ты ей что сказал, куда я подевалась?

    Саша улыбнулся:

    – Устала очень, да и заснула в палате, прямо в кресле, а я будить не стал, пожалел. Вот и пришел к Лене в сестринскую чай попить.

    – Она не пойдет в палату проверять?

    Саша снова улыбнулся:

    – Нет, я ей нравлюсь, понятно?

    Компьютер ровно загудел. Надо же, румяная Алла Станиславовна любит животных. На заставке были изображены два котенка и щенок. Вообще говоря, я считала, что дама, занимающаяся незаконной трансплантацией органов, – малочувствительное, совсем не сентиментальное существо, а вот поди ж ты, украсила свой компьютер пушистыми милашками.

    Глаза забегали по экрану. К сожалению, я очень плохо разбираюсь в данном агрегате. Консервная банка, наделенная разумом, не является моим другом, но кое-какие навыки я имею. Так, что у нее тут есть? «Мой компьютер», это мимо, «Корзина» тоже не нужна, а здесь что? Надо же, пасьянс! Госпожа Рыбакова любит передвигать из угла в угол картишки, дурацкое занятие, сродни вязанию, но тысячи людей им увлечены… Нет, скорей всего, то, что я ищу, находится в папке «Документы». Я щелкнула два раза мышкой и чуть не заорала от радости. Вот оно. По экрану забегали строчки, замелькали фамилии. И тут только я сообразила, что забыла взять с собой дискету. Большую глупость и представить себе трудно, как скопировать информацию? Очевидно, адреналин, поступающий в кровь от объявшего меня страха, резко улучшил мои умственные способности. Вот здесь стоит принтер, на панели горит зеленая лампочка, а внутри аппарата торчит довольно большое количество бумаги. Обрадовавшись, я щелкнула два раза мышкой, принтер ожил, и из него стали появляться листочки, густо покрытые текстом. Подождав, пока аппарат замолчит, я выхватила пачку и кинулась к двери. Но на пороге обернулась. Ну и дурака сваляла, забыла отключить компьютер, да и принтер, кстати, зачем-то начал опять хватать бумагу. Но именно в эту минуту аппарат замер, на экране появилось окошко «устраните замятие бумаги». Я попыталась выйти из компьютера, но не тут-то было, возникла надпись: «Имеются невыполненные задания на печать». Тут из коридора послышались тяжелые шаги. Трясущимися от ужаса пальцами, я мигом повернула рычажок включения компьютера, насильственно выключая аппарат. Раздался легкий щелчок, экран погас. Я нырнула под стол. Но шаги удалились. Еле живая я вылезла из укрытия, вбежала в палату Саши и принялась запихивать листки в дамскую сумочку. Пришлось их основательно измять, но в конце концов следы преступления исчезли в ридикюле.

    Домой я летела, забыв про осторожность, даже случайно проскочила один перекресток на желтый свет. Не снимая куртку, я влетела в свою комнату, вытряхнула содержимое сумки на кровать и принялась читать добытые с таким трудом сведения.

    Похоже, что врачи не испытывали недостатка в клиентах. За три месяца этого года они прооперировали сорок два человека, огромная, на мой взгляд, цифра. Взяв калькулятор и умножив сорок два на пятнадцать тысяч, я получила фантастический результат – 630 тысяч долларов. Ну ладно, предположим, что львиная доля суммы за операции уходила на накладные расходы. Допустим, десять тысяч они тратят на донора, обслуживающий персонал, счета за электричество и прачечную. Пусть так несуразно много, но все равно остается двести тысяч долларов чистыми. Это же невероятные, чудовищные, совершенно невообразимые деньги, вот откуда берутся «Мерседесы»!

    Успокоившись, я принялась размышлять. Так, Богдан погиб в конце февраля, значит, меня интересует лишь этот год. Тем более что в прошлом у медиков случилось только четыре смерти и все они пришлись на весну прошлого года. В этом же году скончались двое. Феоктистов Иосиф Леонидович, 1947 года рождения, и Маркина Лариса Михайловна, 1984 года, совсем еще девочка. Остальные выписались вполне здоровыми, и никаких сведений об их плохом самочувствии в историях болезни не было. Поразмыслив, я решила начать с Маркиной. Горе родителей, потерявших ребенка, обычно глубоко. Шансы, что именно отец или мать несчастной Ларисы решили отомстить незадачливым врачам, были велики.


    ГЛАВА 18

    На следующее утро Капа вновь превратилась в брюнетку, только с зеленой челкой.

    – Что, если нам слегка отдохнуть от домашнего хозяйства? – предложила она. – Поедим йогурты. Как ты на это смотришь?

    – Мне все равно, – честно ответила я, – вообще, глупо стоять у плиты, когда в доме остались всего две женщины.

    – Отлично, – обрадовалась Капа, – мы с Левой хотели в кино сходить, потом в ресторанчик.

    – С кем? – настороженно поинтересовалась я.

    – С Левой, – повторила Капа, – ну с тем, что ложку проглотил. Прикинь, в больнице у него ничего не нашли, прямо загадка, ну куда ложка подевалась? Приехали домой, пересчитали, а их десять! Лева чуть не умер.

    – Но ему, похоже, только сорок лет, – некстати ляпнула я.

    Капитолина уперла ярко наманикюренные пальчики в стройные, обтянутые черными бриджами бедра.

    – Ну и что?

    – Так просто, – я попыталась исправить положение, но сделала только хуже, – вроде он такой молодой еще…

    – И чего?

    – Ничего, – в ужасе залепетала я.

    – Намекаешь на мой возраст? – тихо зверела Капа.

    – Что ты, что ты, никогда, просто…

    – Покажи мне в Конституции статью, где написано, что нельзя выходить замуж за парня моложе себя? – оседлала любимого конька Капа. – Как тебе не стыдно, это геноцид.

    – Чей? – обалдело спросила я.

    – Мой, – пояснила Капа, – внучок разлюбезный, ну тот, что меня сюда привез, Ваня Комолов, скрипач тухлый, тоже все твердит: Капа, будь серьезной!

    – Послушай, – не выдержала я, – ну скажи, почему он тебя к нам притащил?

    Капа нахмурилась.

    – Нет, – затараторила я, – пойми правильно, мне так только лучше от твоего присутствия. Каждый день горячая еда готова, опять же продукты, стирка, глажка, я про все намертво забыла, даже совесть не мучает, что на тебя воз домашних дел свалила. Просто удивляюсь. Ты энергичная, здоровая, бодрая, сто очков не только своим ровесницам, но и тридцатилетним дашь. Почему он тебя одну не оставил? Ладно Люся, с той все ясно, но ты?

    Капа засмеялась:

    – Он меня считает выжившей из ума старухой, прикинь, запрещает на роликах кататься. Покажите мне статью в Конституции…

    – Знаю, знаю, – я невежливо прервала ее, – слышала уже сто раз про Основной Закон. Капа, ты кем работала? Ну до того, как на пенсию вышла?

    – Судьей, – преспокойно ответила Капитолина.

    – Кем? – спросила я, роняя нож. – Кем?

    – Судьей, – повторила Капа, – сидела за таким длинным столом, рядом с двумя идиотами. Ножик упал, сейчас мужик придет.

    – С кем? – вновь не поняла я. – Это ты о преступниках?

    – Нет, – пояснила Капа, – о народных заседателях. Судьи-то раньше, в мое время, имели высшее юридическое образование. Должность считалась выборной, только глупости все это, граждане для проформы к урнам ходили, побросают бюллетени, все «за» и бегом водку пить. А народные заседатели… О, те прямо от сохи были. Ну на каком-нибудь заводе секретарь парткома вызывает самого лентяя Иванова Ивана Ивановича и велит тому: «Высокое доверие оказываем, будешь ты, Ваня, заседать в суде, вершить социалистическую законность».

    – Почему же самого ленивого? – удивилась я. – Я думала, лучших избирали.

    – Кто же позволит хорошему работнику предприятие покинуть? – справедливо заметила Капа. – Нет, старались от балбесов и бездельников избавиться. Не умеют ничего делать? Пусть заседают. Вот я несчастная и мучилась: справа слесарь, слева ткачиха. Темные совсем! Ужас! Хорошо еще, если понимали, что лучше помолчать. А встречались такие, которые во все вмешивались, в особенности учительницы. Я, если видела, что заседатель педагог, прямо синела. Все, судебный процесс превратится в родительское собрание вкупе с педсоветом. Слышь, Лампа, я возьму твой красный свитер, мне такой цвет очень к лицу.

    Выпалив последнюю фразу, она полетела в мою комнату. Я вздохнула. Теперь понятно, отчего при каждой возможности Капа поминает Конституцию.

    Утром я принялась названивать Маркиной. Трубку сняли после третьего гудка. Сонный женский голос произнес:

    – Алло.

    – Центр трансплантологии вас беспокоит, – бесстрастным голосом рявкнула я, – у нас тут Маркина Лариса Михайловна указана…

    – Простите, – ответила женщина, – Лариса умерла.

    – Интересное дело, – я продолжала разыгрывать из себя бездушную медсестру, – почему нас в известность не поставили, а? Мы тут донора ей подыскиваем.

    – Ошибка вышла, – совершенно спокойно ответила тетка, – мы все сообщили, небось у вас в документах бардак.

    – Нам требуется копия свидетельства о смерти, – наседала я.

    – Вот придумали, – вспылила баба, – вам надо, вы за ним и приезжайте, что это мне через весь город переть?

    – А с кем я разговариваю?

    – Маркина Антонина Михайловна, старшая сестра Ларисы, – буркнула тетка, – сводная, по отцу.

    Похоже, родственница не слишком убивается по сестре. Отметив сей факт, я изменила тон:

    – Вы правы, Антонина Михайловна, тут такой бардак в регистратуре, конь ногу сломит, никакого порядка. Половина бумаг потеряна. А меня назначили месяц тому назад начальницей канцелярии, уж извините за бестактный звонок.

    – Ничего, – вздохнула Антонина, – работа есть работа, я сама с документами в бухгалтерии дело имею. Знаю, какой геморрой начинается, коли листок потеряется!

    – У вас копия свидетельства о смерти есть?

    – Конечно.

    – Можно мне за ней подъехать?

    – Пожалуйста, – пошла мне навстречу Антонина, – в любое время, я руку сломала, вот и кукую дома.

    Примерно через час я карабкалась вверх по грязным ступенькам пятиэтажки. Ну кто придумал дома без лифта? Ладно я, иду налегке, а если в каждой руке и в зубах по сумке, да на горбу одетый по-зимнему ребенок с санками. И вообще, как жильцы втаскивают наверх коляски, велосипеды и мебель? Отдуваясь, я полезла на самый верхний этаж и позвонила в нужную квартиру.

    Раздался многоголосый лай, и на лестницу вылетели две небольшие, палево-серые собачки с умненькими складчатыми мордами. Мопсы!

    – Эй, Кара, Надина, домой! – раздался оклик.

    Но собачки не собирались слушаться хозяйку. Они весело крутились около моих ног. Я наклонилась и погладила их нежные, шелковые спинки.

    – Любите животных? – улыбнулась Антонина.

    Я посмотрела на нее. Излишне полная женщина, явно отметившая тридцатилетие.

    – У меня дома тоже две мопсихи, Муля и Ада.

    – Одной бы вполне хватило, – вздохнула хозяйка, загоняя в квартиру вертящихся собак, – только когда я Кару покупала, заводчица сообщила, будто мопс – стайная порода, один не живет, вот я и приобрела еще в придачу к ней Надину.

    Я рассмеялась:

    – Вас обманули, впрочем, как и нас. Нам рассказали ту же сказочку о «стайности» мопсов, не верьте. Великолепно живут одни в семьях, просто заводчикам охота продать помет побыстрей.

    Из глаз Антонины ушла серьезность.

    – Да вы проходите, раздевайтесь. Совсем не жалею, что купила двух собак, от них одна радость.

    – Вот тут я согласна с вами целиком и полностью.

    – Кормите «Педигри палом»?

    – Упаси бог, выглядит как отрава. Мне самой совсем неохота есть эти противные комья, отчего же моей собаке должно быть приятно.

    – А консервы «Чаппи» жутко воняют, – подхватила Антонина.

    – Мы кашу варим, на мясе. Овсянку, гречку, рис…

    – Я на индюшатине делаю, попробуйте, – посоветовала Тоня, – очень вкусно.

    Мы обсудили собачью диету, витамины для псов, поговорили о расческах, когтерезках и поделились опытом чистки ушей. Потом Антонина, вздохнув, положила передо мной листочек. Я взяла бумажку. «Свидетельство о смерти»: Маркина Лариса Михайловна, 1984 года рождения.

    – Вот уж горе так горе, – вздохнула я, – и не пожила как следует, ребенок совсем.

    – Знаете, что я вам скажу, – нервно воскликнула Антонина, – горе было с ней жить, прямо беда, катастрофа… Нет такого слова, чтобы описать. Всех измучила, умерла и освободила нас.

    – Зачем вы так? – тихо сказала я. – Она вам сестра!

    – Сводная, – ответила Антонина, – отец второй раз женился, и на свет появилась эта чертовка, прямо наказание божье.

    – О мертвых принято говорить только хорошее.

    – Ага, – подскочила Антонина, – а когда ничего светлого припомнить нельзя!

    – Такого не бывает! Зачем вы о ребенке так плохо…

    – Ребенок! – окончательно вышла из себя собеседница. – Это мы с вами рядом с ней дети. Вот послушайте, какие, с позволения сказать, детки встречаются.

    Ларисочка родилась в нормальной, хорошей семье, у любящих отца и матери. Особого богатства в доме не наблюдалось, но голодными не ходили и имели весь нехитрый набор людей со средним достатком: трехкомнатную квартиру, старенькие «Жигули», щитовой домик на шести сотках. Ларочка ходила в школу, дружила с одноклассницами, а сводную сестру Тоню считала кем-то вроде второй матери. Оно и понятно, между родственницами было двадцать лет разницы.

    Мать Антонины давным-давно умерла, отец долго ждал и, только когда дочь пошла в институт, женился на Марине, которая и родила ему Ларису. Поэтому никакой ненависти Тоня к мачехе, кстати, ненамного старше ее самой, не испытывала. Наоборот, они дружили, никогда не спорили, кому заниматься домашним хозяйством, и души не чаяли в Ларочке. А последняя росла беспроблемным ребенком, принося в дневнике одни пятерки. Жить бы да радоваться. Но все резко переменилось, когда Ларисе исполнилось тринадцать.

    Она принялась прогуливать школу, грубить родителям… Сначала все списали на трудный подростковый возраст. Потом Лара начала пропадать на ночь, возвращалась грязная, иногда побитая. Отец и мать то хватались за ремень, то осыпали дочурку поцелуями. Но им и в голову не приходила истинная причина столь безобразного поведения, пока один раз Ларе не стало так плохо, что перепуганные родители вызвали «неотложку». Приехавший доктор мигом прояснил ситуацию. У Ларисы ломка, она наркоманка. Сотни людей, узнав о том, что их дети сели на иглу, проходят один и тот же путь, переходя попеременно от отчаяния к надежде и снова к отчаянию.

    Марина сделала для Ларисы все, что смогла. Она протащила ее по наркологам, экстрасенсам, колдунам, бабкам-шептухам. Несколько раз девочку укладывали в специализированную клинику… Наконец чудо свершилось. Продав дачу и машину, отец отвез Ларису в Узбекистан, к доктору Наргалиеву, о котором в среде родителей детей-наркоманов ходили фантастические рассказы. Якобы Наргалиев творил настоящие чудеса, вытаскивая буквально с того света обреченных людей.

    Если сказать честно, родители не слишком-то рассчитывали на успех, но решили использовать все возможности. И вот случилось то, чего никто не ожидал. Лариса вернулась домой нормальным человеком.

    – Все деньги в ее лечение вбухали, – пояснила Антонина, – у меня как раз Костик родился, знаете, как дача нужна! Пришлось снимать, а все из-за Ларисы, считайте, семья только на нее работала. И ведь хитрая какая! Вернется после очередного курса дезинтоксикации тише воды, ниже травы. Родственникам на шею кидается: простите, это больше никогда не повторится. Отец с матерью в слезы: естественно все забывают, а она через месяц, глядишь, опять никакая является, и по новой поехало. У меня к ней любви не осталось. Она-то с нами не слишком считалась. Пока возможность есть, колется, курит, с парнями таскается, домой не приходит, а если явится, грубит в лицо. Как хвост прижмет, сразу ангелом становится и ну стонать, да плакать. Хитрая, сил нет, а родители верили ей, каждый раз считали, что дочурка искренне решила завязать.

    Доктор Наргалиев, похоже, хорошо знал свое дело. После месяца, проведенного в Узбекистане, Лариса больше не хваталась за шприц, зато пришла другая беда. У девочки стали отказывать почки. И снова потянулись больницы, больницы, больницы. Потом прозвучало слово «трансплантация»… Опустив кучу подробностей, скажу только, что в конце концов Марина вышла на Рыбакову. Вновь встал вопрос о деньгах. Пятнадцать тысяч – огромная сумма для Марковых. Ее собирали, продав буквально все что можно: старинные часы, серебряные ложки, украшения матери и старшей сестры, влезли в долги…

    Операция прошла хорошо, отец с матерью, измученные сверх всякой меры, сами чуть не угодили в больницу. Лариса быстро шла на поправку, но спустя пару недель после операции ее нашли утром в постели окоченевшей.

    Антонина замолчала и принялась теребить край клеенки.

    – Неудачно прооперировали? – тихо спросила я.

    – Нет.

    – Что же тогда?

    – Сука! – с чувством произнесла Тоня. –Мерзкая, гадкая сучонка, недостойная носить человеческое имя.

    – Вы про Рыбакову?

    – Про кого?

    – Ну про Аллу Станиславовну, ту, что берет деньги за трансплантацию.

    – Что вы! Врачи сделали все возможное, из гроба Ларису вытащили. Это она сука… Знаете, отчего умерла?

    – Нет.

    – Где-то раздобыла дозу и укололась. Все пошло прахом. Мало того, что мы еще до сих пор с долгами рассчитываемся, так отец умер от сердечного приступа. Как услышал о том, что Лариса учудила, и в один час убрался, «Скорая» приехать не успела, а Марина вся седая ходит. Вот какие детки у людей случаются. Уж извините, ничего хорошего припомнить о сестричке не могу.

    Я вышла на улицу и выбросила в урну совершенно ненужную копию свидетельства о смерти. Мне иногда кажется, что некоторым людям дети посланы не в утешение, а в наказание. Какие кармические долги оплатили несчастные Марковы, получив от создателя Ларису?

    Тяжело вздыхая, я поехала домой. Что ж, неизвестно, кого в этой истории более жалко, Ларису или ее бедных родственников, но одно ясно точно, к медикам в этой семье претензий не имели.

    До родственников Иосифа Леонидовича Феоктистова дозвониться оказалось непросто, трубку никто не снимал. Наконец, когда я уже потеряла всякую надежду, раздался звонкий голосок восемнадцатилетней девушки:

    – Алло.

    – Здравствуйте, мне ваш телефончик дали в центре трансплантации.

    – Не поняла?

    – Ну в больнице, где Иосифу Леонидовичу делали пересадку почки.

    – А-а-а, и что вас интересует?

    – Ваш отец, к сожалению, скончался…

    – Феоктистов был моим мужем, – сухо поправила меня женщина.

    – Ой, простите, – залепетала я, глядя на год рождения Феоктистова, – у вас такой молодой голос.

    – И что из того?

    – Ничего, конечно, поверьте, мне очень надо с вами побеседовать.

    – Зачем?

    – Моему мужу предстоит такая же операция, что и вашему супругу… э… как вас зовут?

    – Лина.

    – Линочка, очень нужен совет, именно от вас. Можно мне к вам подъехать?

    – Совершенно не понимаю зачем, – отрезала тетка. – Только хочу предупредить сразу, не знаю, кто и что наболтал вам в центре, но я денег в долг не даю. Если речь идет о спонсорстве, то даже зря не утруждайтесь. Меценатством занимался Иосиф, а я всего лишь бедная вдова, самой на жизнь не хватает.

    – Нет-нет, – поспешила я успокоить ее, – мне нужен только совет.

    – Ну ладно, так и быть, – сменила гнев на милость собеседница, – пишите адрес. Коттеджный поселок Веревкино, пять километров от МКАД, заезжайте в красные ворота, охрану предупрежу.

    Я поглядела на часы: полдевятого.

    – Можно завтра?

    – Нет, – отрезала Лина, – я улетаю в Испанию, у вас только одна возможность побеседовать со мной, прямо сейчас, не хотите, не надо, сами понимаете, мне совершенно не до вас.

    – Еду! – заорала я.

    – Валяй, – напутствовала меня Лина.

    Погода испортилась окончательно, пошел противный мокрый снег, мигом превращавшийся в кашу. До Веревкина я смогла добраться только к десяти. Приветливый охранник распахнул ворота, я въехала во двор и тяжело вздохнула. Бедная, нуждающаяся вдова обитала в трехэтажном доме из красного кирпича.

    Едва палец нажал на звонок, дверь распахнулась, на пороге возник красивый, молодой парень с обнаженным торсом. Ноги его обтягивали элегантные светло-песочного цвета джинсы. Мальчишке было что продемонстрировать дамам. Под загорелой кожей ходили тугие мышцы. Правый бицепс украшала многоцветная наколка, то ли морда дракона, то ли какой-то ящерицы, но не варана. Благодаря Люсе я теперь узнаю эту рептилию со ста шагов.

    – Вы, что ли, к Лине? – перекатывая во рту жвачку, поинтересовался юноша.

    – Да.

    – Идите вот в ту дверь.

    Я покорно вошла в роскошно обставленную гостиную, кругом кожаная мебель, горы подушек, стеклянные столики, ковры, домашний кинотеатр и занавески с золотыми шнурами. Люстра сильно смахивала на ту, что украшает зал Большого театра: килограммы хрусталя и ярко начищенной бронзы.

    – И зачем вам понадобилось сюда ехать? – раздался оживленный голосок, и в гостиную влетела прехорошенькая девчушка лет двадцати, не больше.

    Дивная, стройная фигура, копна белокурых волос, огромные карие глаза и ротик с пухлыми губками. Через секунду мне стала понятна причина ее оживления. От вошедшей сильно пахло спиртным, а изумительные, волшебно прекрасные глаза слишком ярко блестели.

    – Ну, говорите, – велела она, – вещайте, только по-быстрому, времени нет никакого.

    Я изложила выдуманную историю. Моему супругу предстоит пересадка почки, врачи уверяют, что операция отработанная и никакого риска нет. Но я случайно узнала о смерти Феоктистова. Меня успокаивают, говоря, что Иосиф Леонидович был совсем никуда, ходячий мертвец, но в душу закрались подозрения, вот и хочу выяснить у Лины простую вещь. Так ли плох был ее муж, как рассказывают, или его кончина – результат ошибки хирургов?

    Лина вскочила, вытащила из бара бутылку коньяка, налила себе фужер и, не предлагая мне спиртное, ответила:

    – Хуже некуда! Иосиф в Германию летал, думал там оперироваться, так немцы только руками замахали: найн, найн. У него сердце больное, диабет, целый букет!

    – Значит, у вас нет никаких претензий к центру?

    – Ни малейших, – фыркнула Лина, – сделали, что могли, он даже не сразу умер, а через десять дней. Так что большое им спасибо.

    – Почему? – удивилась я.

    Лина хихикнула и легла на диван. Похоже, хозяйка слегка перебрала.

    – Почему? Да за то, что сумели объяснить муженьку про завещание. А то он совсем уже на тот свет отъехать собрался, а о молодой жене забыл. Вот врачи и напомнили…

    – Долго вы еще трепаться будете? – донесся недовольный голос, и в комнату вошел обнаженный по пояс парень. – Спать хочется.

    – Сейчас, котеночек, – пропела Лина, – выставлю эту, и пойдем баиньки.

    Очутившись на ледяной улице, я затряслась и постаралась побыстрей влезть в машину. Да уж, вдова Иосифа Леонидовича не слишком убивается по безвременно ушедшему мужу. Кажется, она очень довольна сложившимся положением. Осталась с хорошими деньгами, домом, молодая, вон, завела себе красавца любовника. Нет, в этой семье тоже никто мстить не станет.


    ГЛАВА 19

    На следующее утро я, зевая, выползла на кухню и обнаружила там Леву, развязывающего ботинки на Люсе. Увидав меня, мужик вздохнул:

    – Неудобные какие, завязочки тоненькие, лапы у этой твари когтистые, весь измучился…

    Наконец вараниха освободилась от обуви. Цокая лапами и шлепая хвостом, она подошла к табуретке и замерла.

    – Вот ведь тварь, – усмехнулся Лева, – думает себе что-то, небось мозги имеет.

    – Мозгов-то у нее побольше, чем у иных людей, – сообщила, входя, Капа.

    Сегодня на старушке красовались ярко-синие слаксы и ядовито-розовая водолазка. Немного смелое сочетание, если учесть ее возраст, но покажите мне статью в Конституции, где сказано, что даме после шестидесяти нельзя носить одежду контрастных цветов?

    – Сосисочки совсем сварились, – удовлетворенно отметила Капа и ловко швырнула две штуки на тарелку.

    Но они, попав на край, не удержались и шлепнулись на линолеум.

    – Не поваляешь, не поешь, – бодро заявила никогда не унывающая старушка, – эй, Муля, топай сюда, харчи по полу рассыпаны.

    Но прибежавшим на зов собакам не досталось ничего, потому что Люся, сидевшая словно истукан возле табуретки, вдруг стремительно рванулась вперед и проглотила «угощение».

    Все молча уставились на вараниху.

    – Слушай, ты уверена, что она травоядная? – осторожно спросила я у Капы.

    Та пожала плечами:

    – Ванька велел кормить ее овощами, говорил, она мясо не жрет. Я ей все время капусту шинкую, морковку тру, яблоки режу… Люська, правда, сначала рожу воротила, а потом трескать стала.

    – Откуда вы ее взяли? – продолжила я допрос, на всякий случай отодвигаясь от ящерицы.

    Капа хмыкнула:

    – Ванька, когда со своей женой развелся, захотел, как он говорит, живую душу около себя иметь, но чтобы всегда молчала, уж больно его бывшая супружница разговорами достала. Жениться еще раз у него не получилось, немую сироту искал, а потом решил, что лучше всего ящерка.

    – Почему не кошка с собакой?

    Капа развела руками.

    – А ты его спроси, не захотел нормальных животных, мышей он боится, поэтому крысы и хомяки отпали тоже. Поехал на Птичку да и привез Люську. Она сначала маленькая была, а теперь вон какая вымахала. Морда на кухне, хвост в другой комнате.

    Сказав последнюю фразу, Капа принялась заботливо варить для Левы кофе. Если в нашу квартиру приезжает один гость, то дальнейший процесс становится неуправляемым. К нему приходят его друзья, к последним обязательно приезжают родственники. Один раз у нас жила троюродная тетка Кати из Ростова. Через неделю к ней прибыла дочь-студентка, учившаяся в Петербурге, к той заявилась бывшая свекровь из Екатеринбурга… В конце концов, когда в пятницу вечером я пришла домой, совершенно незнакомый мужик в сильно потертых джинсах недовольно спросил, открывая дверь:

    – Вы к кому?

    Вот и сейчас, не успела появиться Капа, как, пожалуйста, тут же к нашему берегу прибило Леву.

    Я дождалась, пока сладкая парочка уйдет, пошла в комнату Катюши, достала энциклопедический словарь, раскрыла его на статье «вараны» и углубилась в чтение.

    «Вараны, семейство ящериц. Длина 0,8–3 метра. Крупнейший представитель – комодский. Хищники, питаются ящерицами, змеями, мелкими млекопитающими и др.».

    – И др., – повторила я в растерянности, с ужасом глядя, как Люся медленно шлепает в мою сторону.

    Хищник! А я сплю с ней на одном диване. Господи, что имели в виду составители словаря, когда печатали «и др.». Кто эти «др.»? Может, Люська посчитает меня подходящим объектом? Нет, вряд ли, все-таки я скорее крупное млекопитающее, ну ладно, среднее. Мелкие – это Муля, Ада и наши кошки, вот ужас! Мы уйдем из дома, а Люсенька схомякает все, что движется. С чего Ванька решил, что вараниха травоядная! То-то она корчила жуткие рожи, когда я, ласково присюсюкивая: «Кушай, дорогая, вкусно», – подставляла ей под нос миску с нарубленными огурцами.

    Правда, она их ела, но ведь с голодухи еще не то сожрешь. Что делать? Ума не приложу! Мне надо дальше заниматься расследованиями.

    Вчера ночью, вернувшись от веселой вдовы Лины Феоктистовой, я легла в кровать и еще раз прокрутила в голове всю историю. В конце концов пришла к неутешительному выводу. Искала я не в том углу. Версия о мести со стороны безутешных родственников выглядела на первый взгляд привлекательно, но при ближайшем рассмотрении разбилась вдребезги. Ни Марковы, ни Лина Феоктистова не испытывали никакой горечи от вечной разлуки с родственниками, даже наоборот, их жизнь после смерти сестры и мужа стала только лучше. Может, в роли мстителей выступили близкие люди тех четверых, что умерли зимой прошлого года?

    Маловероятно, прошло более 12 месяцев после их кончины, а месть такое чувство, которое не терпит отлагательств. Конечно, Эдмон Дантес, граф Монте-Кристо, лелеял мысль об отмщении врагам в течение долгих лет. Но он, напомню вам, в это время сидел в камере замка Иф. А стоило ему оказаться на свободе, тут такое началось!

    Нет, искать следовало в другом направлении, и к четырем утра, проведя бессонную ночь, я поняла, в каком. Доноры! Кто-то из людей, отдавших почку или какой-то другой орган, стал инвалидом и вот теперь решил свести счеты с врачами. Оставалась маленькая задача: найти список тех 42 человек, которые продали часть своего организма. Впрочем, может, их и меньше. Насколько я знаю, иногда в качестве донора может выступить труп. Но как найти этих людей?

    Единственное, что пришло в голову, это съездить к Саше и спросить, каким образом он попал в «инфекцию». Я уже совсем было собралась звонить его жене Гале, чтобы узнать, где парень. Вернулся он домой или еще в больнице? Но тут на голову, словно топор, упала весть о кровожадности Люси.

    Ну и что прикажете делать? Я боюсь оставлять с ней наших животных, но уйти надо… Внезапно в голову пришла гениальная мысль. Если накормить Люсю до отвала, то она вряд ли захочет перекусить мопсами.

    Раскрыв холодильник, я стала вытаскивать оттуда разные вкусности: колбасу, паштет, сосиски, отварное мясо…

    Люся с жадностью глотала все, не побрезговала она ветчиной, шпиком и сырой печенкой, припасенной для кошек. В какой-то момент мне стало жаль беднягу. Вот несчастная. Интересно, сколько лет Ванька держал ее на растительной диете? Представляю, как прожорливая Люська мучилась, находя в миске страшно полезные, богатые витаминами овощи. Ей-то хотелось совсем иной пищи. Продукты кончились. Я выгребла две банки тушонки, Люся съела и их, но уже не так жадно, а от кусочка ветчины, забытого Левой на тарелке, вараниха отказалась. Я возликовала. Похоже, Люська набита мясом до глаз, мопсам и кошкам ничего не грозит, вот аквариум с жабой на всякий случай поставим повыше. Правда, до сих пор Люся никогда не залезала на комод, но береженого бог бережет.

    Разобравшись с вараном, я позвонила Гале:

    – Это Лампа, Саша дома?

    – Нет, – удивилась Галя, – в больнице.

    Настал мой черед изумляться.

    – Он не приходил?

    – Нет, его предупредили, что отпустят не скоро, все-таки операция серьезная.

    – Он тебе не звонил?

    – Нет.

    – А ты ему?

    – В палате телефона нет, а сотовый нам не по карману.

    – Значит, не звонил и ничего не говорил? Ты к нему сегодня не ездила?

    – Нет, – опять грустно ответила Галя, – каждый день встречаться не получается, Васеньку не с кем оставить.

    – И он не звонил?

    – Случилось чего? – испугалась Галя. – Что ты словно зуда одно и то же бубнишь?

    В полном недоумении я повесила трубку. Что ж, дождемся вечера, когда на дежурство явится сердобольная Лена, и попробуем поговорить с Сашей. Может, его отпустят завтра, а парень просто не предупредил жену?

    Весь день я бестолково пробегала по квартире. В половине седьмого еще раз соединилась с Галей, услышала от нее в очередной раз:

    – Нет, не звонил, – и рванула в больницу.

    Медсестра, возникшая на пороге, удивленно вскрикнула:

    – Вы?

    – Что же странного, я к брату пришла.

    – Нет, ничего, конечно, – забормотала Лена, – просто Саша сказал, что вы проездом в Москве.

    – Вот, все проезжаю, – улыбнулась я, – можно пройти?

    – А его нет, – пояснила Лена, пряча глаза.

    – Куда же он делся?

    – Уехал.

    – Да ну? Давно?

    – Утром еще.

    – И куда?

    – Мне не сказал.

    – Странное дело, – я прикинулась идиоткой, – говорил, операция на днях…

    – Он отказался…

    Я всплеснула руками:

    – Да ну! А говорил, с почками плохо…

    Лена опустила глаза, она явно знала, в чем дело.

    – Честно говоря, я не в курсе. Поймите, я только медсестра, тут все решает врач. С ним сегодня утром долго Алла Станиславовна разговаривала, а потом Саша вещи собрал, и все. Я его не застала.

    – Значит, домой отправился, – протянула я.

    – Точно.

    – Можно на его палату взглянуть?

    Лена грустно улыбнулась:

    – Вы зря мне не верите, он и правда ушел, испугался операции.

    Потом, поняв, что сказала лишнее, добавила:

    – Такое случается даже с тяжелобольными.

    Где-то около девяти я подъехала к дому Саши. В одной руке у меня была коробочка с тортом, в другой пластмассовое ружье. И то, и другое я купила в супермаркете, расположенном на въезде в Красногорск. От больницы до квартиры Саши даже я добралась за пятнадцать минут.

    – Кто? – поинтересовалась бдительно хозяйка.

    – Лампа.

    – Откуда ты? – удивилась Галя, открыв дверь.

    У нее на руках сидел очаровательный, круглощекий карапуз.

    – Извини, без звонка тебе на голову свалилась. У меня дела были в Красногорске, прямо напротив твоего дома. Дай, думаю загляну. Ты «Птичье молоко» любишь? А это Васеньке. Не бойся, я ненадолго.

    – Вот молодец, что заглянула, – обрадовалась Галя, – на кухне не против посидеть?

    Мы прошли в очень чистенькую, более чем скромно обставленную кухню. Галя посадила Васеньку в высокий стульчик и ловко заварила чай. Мы съели по куску торта, поговорили о всякой ерунде, потом я спросила:

    – У тебя балкон есть?

    – Да, в комнате.

    – Можно выгляну? Сигнализация орет, уж не мою ли машину крадут.

    – Беги скорей, – испугалась Галя.

    Я прошла в помещение, которое служило хозяевам всем: спальней, гостиной и детской. Большой синтетический ковер на стене, тумбочка с допотопным черно-белым «Рекордом», стол, четыре стула, диван, кресло и детская кровать.

    Я поглядела с балкона на никому не нужную «копейку», вернулась в квартиру и поинтересовалась:

    – У тебя шкафа нет. Где же вещи держишь?

    Галя засмеялась:

    – Квартирка у нас крохотная, честно говоря, не слишком удобная, но есть тут одна шикарная вещь, гляди.

    Мы вышли в коридор, и Галочка показала довольно большой и глубокий стенной шкаф.

    – Здорово, – восхитилась я, – а там что?

    – Санузел, совмещенный, – пояснила Галя, распахивая дверь, – ну да когда своей семьей живешь, то не страшно. Вот в коммуналке совмещенка это, я тебе скажу, конец света, просто тушите свечи.

    Завершив визит, я в еще большем недоумении села в машину. Нет, Галя не обманывала, Саши и впрямь не было дома. В их крохотной квартиренке просто нет места, где может спрятаться мужчина. Разве что стенной шкаф, но в нем нашлись только нехитрые, скромные вещи семейной пары. Значит, Саша домой не возвращался и не звонил, а из больницы ушел. Куда?

    Впрочем, имея на руках пять тысяч долларов, можно найти много мест, куда податься. Хотя Саша совершенно не похож на обманщика, он искренне любит жену и ребенка, а деньги ему нужны для отдачи долга…

    Чем больше я думала об этой ситуации, тем сильней она мне не нравилась. Скорей всего парень угодил в беду. Я вспомнила упорно опущенные в пол глаза Лены, ее замешательство при виде меня… Правда, девушка мигом взяла себя в руки, но в какой-то момент она, похоже, здорово испугалась. Значит, надо ехать опять в больницу и во что бы то ни стало постараться разговорить медсестру. Похоже, девушка отлично знает, куда подевался Саша. Я посмотрела на часы – одиннадцать. Поздно, конечно, но Лена дежурит всю ночь, а дома меня никто не ждет. Капа с Левой собирались провести день в свое удовольствие, а остальные члены семьи гуляют сейчас по Хургаде.


    ГЛАВА 20

    Первый неприятный сюрприз поджидал меня у ворот. Калитка оказалась запертой на гротескно большой замок, а в будке охранника не было ни души. Очевидно, тут не предусмотрен круглосуточный контроль. Интересно, как сюда попадают машины «Скорой помощи», везущие внезапно заболевших ночью людей? Может, доктор звонит по мобильному в приемный покой и к воротам бежит дежурный?

    Я поглядела на забор. Высокий, из чугунных прутьев, украшенных загогулинками. Сверху торчали покрашенные золотой краской пики. Просто решетка Летнего сада, достопримечательность Петербурга, а не изгородь, окружающая больницу. Протиснуться между прутьями нет никакой возможности… Что делать? Хотя мой папа частенько говорил: «Если не получается поднять сумку, то оттащить ее можно без проблем».

    Долго не раздумывая, я ухватилась за прут и поставила на одну из загогулин ногу. Они просто как ступеньки. Если не получается открыть калитку, то перелезть через забор можно без проблем. Спасибо папе, который хотел, чтобы дочка научилась никогда не пасовать перед обстоятельствами.

    Я довольно ловко взобралась на самый верх. Очень боюсь высоты, поэтому, стараясь не смотреть вниз, перекинула ногу, потом вторую и очутилась спиной к забору. Следовало, естественно, оказавшись на самом верху, развернуться и спускаться лицом к изгороди. Нужно было попытаться исправить положение, но я усугубила его, решив продолжить путь самым идиотским образом. В какой-то момент моя куртка отчего-то задралась, я попыталась ее опустить, но не тут-то было. Потом невидимая рука, схватив за воротник, стала мешать мне двигаться. Кое-как изогнувшись, я посмотрела вверх и поняла, в чем дело. Одна из пик, украшавших забор, попала мне под куртку…

    Видели ли вы когда-нибудь старый, сделанный еще в советские времена мультфильм: Карабас Барабас подвешивает несчастных кукол за одежду на гвоздики, и они висят там, абсолютно беспомощные, жалко вытянув ручки и ножки? Вот теперь можете представить себе размер происшедшей со мной неприятности. Я болталась на пике, словно Мальвина, хотя нет, насколько помню, девочка с голубыми волосами отличалась редкостным занудством и большой педагогической озабоченностью. Скорей уж я похожа на Буратино. Во-первых, у меня тоже довольно длинный нос и короткая прическа, а во-вторых, как и бедолага деревянный мальчик, я постоянно влипаю в дикие ситуации. Хочу сделать как лучше, а выходит сами знаете как…

    Я дергалась на куртке. Отчего-то ноги никак не могли нашарить подходящую загогулину.Туда-сюда… Безрезультатно. В какой-то момент, устав от «брейк-данса на пике», я молча повисла, глядя на сугробы. Кажется, мне придется провести в подобном положении всю ночь. Естественно, замерзну насмерть. Ночной холод уже начал заползать под свитерок. От задранной вверх куртки нет никакого тепла. Представлю, как удивятся утром охранники, когда обнаружат подвешенную на пике тушку вполне прилично одетой дамы. Эх, жаль оставила в машине сумку, не мешало бы накрасить губы, завтра утром мой труп станет рассматривать большое количество в основном молодых мужчин, надо бы выглядеть прилично.

    Не успела я представить свой гроб, заваленный цветами, рыдающих родственников и плачущих собак с кошками, как раздался резкий треск… В ту же секунду мое лицо ткнулось в колючий снег, стало еще холодней. Встав на ноги и убедившись, что все части тела в основном целы и здоровы, я увидела, что куртки на мне нет. Ее разодранные остатки развевались, словно президентский штандарт, на одной из пик.

    Быстрее молнии я понеслась по дорожкам. Скорей добраться до Лены. Она впустит меня в теплое помещение… Сзади послышался шум мотора, я шарахнулась в кусты. Мигая синим маячком, мимо пролетела «Скорая».

    Я побежала за ней, завернула за угол нужного корпуса и увидела, что машина остановилась около железной двери. Из фургона выскочил парень и позвонил. Дверь распахнулась, вышла женщина, не Лена, другая, совершенно незнакомая мне тетка, похожая на жердь, долговязая, черноволосая, смуглая.

    – Жив? – резко спросила она.

    – Еле довезли, – ответил врач.

    Из машины начали вытаскивать носилки. Я зажала себе обеими руками рот, чтобы ненароком не заорать от ужаса. Санитары и шофер несли нечто, с размозженной, залитой кровью головой.

    – Давай прямо в экстренную, – велела «жердь».

    Группа исчезла. Я посмотрела внимательно на машину: самая обычная, белая, с красным крестом. Ладно, сейчас во всем разберемся, вызовем Лену. Я ткнула в звонок, чувствуя, что сейчас превращусь в ледяную статую. Никогда в жизни мне не было так плохо.

    Внезапно дверь без всяких вопросов распахнулась, но на пороге стояла не Лена, а толстенькая девушка, похожая на ванильную зефирину, вся такая бело-розовая и аппетитная.

    – Вы к нам? – удивленно спросила она, оглядывая меня.

    Я растерянно молчала, соображая, что лучше сказать. Но на ум, как назло, не шло ничего достойного.

    – Чего хотите? – спросила «зефирка».

    Я опять промолчала.

    – Кто там, Женя? – раздался резкий голос, и к двери подошла «жердь».

    Мне стало совсем нехорошо. Одно дело разговаривать с сердобольной Леной, другое с этой теткой, у которой нехорошие черные глаза, тонкие губы и безапелляционный голос начальницы. Такая не поверит никаким сказкам, и мой язык словно прилип к небу.

    – Вот, – растерянно сказала Женя, – сама не знаю, Маргарита Михайловна, чего ей надо. Странно, однако, пришла раздетая и молчит.

    – Вы кто? – резко спросила Маргарита Михайловна. – Немая, что ли?

    Я радостно затрясла головой. Немая, немая.

    – Глухонемая, – повторила Женя.

    Я опять, по-идиотски улыбаясь, закивала. Глухая, конечно, глухая.

    – Вроде она нас слышит, – засомневалась Женя.

    Я помотала головой. Нет, совершенно не слышу, немая и глухая дурочка.

    – Они по губам умеют читать, – ответила Маргарита Михайловна.

    Я вновь заулыбалась. Правильно, именно по губам.

    – Чего она раздетая? – продолжила удивляться Женя. – И вообще, откуда взялась?

    – Думаю, из психоневрологического интерната сбежала, – со вздохом пояснила врач, – он тут в двух шагах от нас, на повороте. Иди, позвони им, в ординаторской под стеклом есть номер телефона.

    Женя убежала. Маргарита Михайловна показала мне рукой на стул и, четко выговаривая слова, сказала:

    – Садись, не бойся.

    Я покорно плюхнулась на протертое сиденье, замирая от ужаса. Сейчас вернется медсестра, скажет, что в интернате все на месте. Интересно, что они со мной сделают?

    – Маргарита Михайловна, – закричала Женя, – ихняя она, сегодня трое сбежало. Ракова, Полуянова и Косарева.

    – Чего же они их не ищут? – удивилась врач.

    Женя пожала плечами:

    – Там никто не дергается, говорят так спокойненько: «Пусть у вас переночует, завтра заберем». Просили не волноваться, сказали, они тихие все, не психопатки. Эй, – повернулась она ко мне, – ты кто, Ракова?

    Я закивала и заулыбалась, стараясь казаться полной дурой.

    – Может, Полуянова? – не успокаивалась Женя. – Или Косарева?

    Я опять навесила на лицо самое радостное выражение и стала трясти головой. Как желаете, на все согласна: Ракова, Полуянова или Косарева. Мне бы только слегка обогреться и убежать отсюда куда глаза глядят.

    – Идиотка, – подвела итог Женя, – чего с нее взять? Ну, что делать, Маргарита Михайловна?

    Врач вздохнула:

    – Не тащить же беднягу ночью в интернат, отведи в пустую палату, утром назад вернется, только запри ее на всякий случай.

    – Можно сначала чаем в сестринской напою, с булочкой? – спросила Женя. – Небось она голодная и трясется вся.

    – Плесни ей кипяточку, – разрешила доктор, – а потом запри. Ладно, мне пора, если что еще произойдет, звони в экстренную. Да, не забудь утром труп в морг отправить, его во второй поместят.

    – Иди сюда, – поманила меня рукой Женя, – кушать дам, ням-ням, вкусно, хлеб, масло, сахар… Маргарита Михайловна, а отчего такими идиотами становятся?

    – Я ведь не невропатолог и не психиатр, – ответила врач, – всех причин не назову. Разное случается, может, инсульт был, может, менингит, хотя… Глядя на ее лицо, мне кажется, что она дурочка от рождения, ярко выраженные черты дебильности во внешности. Ну посмотри сама, ты же на третьем курсе медицинского, должна уже хоть немного разбираться. Видишь эти маленькие, близкопосаженные глазки с полным отсутствием мысли в них, затем немотивированные, нервные движения, беспричинный смех… Да, и еще, много булок ей не давай, даже если станет плакать, у таких людей отсутствует чувство насыщения, едят бесконтрольно много…

    И она ушла в глубь коридора. Старательно удерживая на лице идиотскую ухмылку, я побрела в сестринскую, пытаясь обуздать бушующее в груди негодование. Близкопосаженные глазки без проблеска мысли! Так меня еще никто не обижал!

    В небольшой комнате Женя включила чайник и повернулась к небольшому холодильнику. Я села за стол, увидела телефон и висящий рядом список сотрудников, глаза побежали по строчкам, их было всего шесть. М.М. Разуваева, это скорей всего Маргарита Михайловна, О. Колосков, Н. Потемкин, И. Челышев, Е. Морозова и Е. Николаева. Значит, Лена либо Морозова, либо Николаева, на всякий случай следует запомнить два номера, а это трудно, с цифрами у меня беда. Так, попробуем сообразить. У Морозовой телефон начинается с тех же цифр, что и наш – 151, затем 62, именно столько было моему отцу, когда он умер, потом 13, чертова дюжина. Теперь перейдем ко второму номеру 168-51-75. Что мне напоминают эти цифры? Господи, как просто, это же годы жизни великого немецкого композитора Иоганна Себастьяна Баха 1685–1750, отбросим ноль и получим нужный телефончик! Страшно довольная собой, я хихикнула, похоже, не зря лезла через забор.

    Женя повернулась ко мне:

    – Сыр, масло, хлеб… Понимаешь, сыр, масло, хлеб, бу-тер-брод… Будешь?

    Я закивала и ткнула пальцем в чайник.

    – Молодец, – одобрила медсестра, – кушай, жуй медленно, аккуратненько, куда такой кусище в пасть тянешь!

    Боясь выпасть из роли кретинки, я сделала огромный глоток чая и чуть не заорала, ощутив крутой кипяток. На глазах выступили слезы.

    – Беда с тобой, – вздохнула Женя и налила чай в блюдечко, – пей спокойно, не жадничай, никто не отнимет.

    Спустя полчаса она привела меня в комнату, где на двери висела табличка: «Палата интенсивной терапии».

    – Ложись, – велела Женя, указывая на железную койку, окруженную аппаратами, – ничего не трогай, поняла?

    Я кивнула. Но медсестра решила на всякий случай припугнуть идиотку до полной отключки.

    – Это страшные вещи, все под током, только прикоснешься, убьет.

    Я скосила глаза, увидела, что ни один из штепселей не воткнут в розетку, и постаралась изобразить крайнюю степень ужаса.

    – Ну, ну, – успокоила меня Женя, – не трясись, сами эти железки на тебя не прыгнут. Укладывайся, вот одеяло.

    Вымолвив последнюю фразу, девушка ушла, не забыв повернуть в замке ключ. Я полежала пару минут, борясь со сном, потом слезла с койки, прихватила одеяло, распахнула окно и выскочила наружу. Хорошо еще, что тут не было решеток, хотя, с другой стороны, ну зачем они в палате реанимации, там клиенты лежат тихонько, опутанные трубками.

    Замотавшись в одеяло, я понеслась назад и на этот раз преодолела забор без каких-либо трудностей. Одеяло пришлось бросить у подножия решетки, зато напрочь разорванную куртку я отцепила и прихватила с собой.

    Сами понимаете, что домой я попала в четыре утра. Вошла тихонько, не желая будить Капу, и наткнулась на старушку, громко рыдающую в прихожей.

    – Что случилось? – перепугалась я.

    Увидеть плачущую Капу было так же странно, как услышать поющую Плисецкую.

    – Люся умерла, – пробормотала Капа.

    – Как??

    – Не знаю, вернулись с Левой домой, а она лежит без движения.

    Из кухни вышел Лева.

    – Звали ее гулять, капусту предлагали, даже не шелохнулась. Совсем умерла, жалко-то как.

    – Ванька с ума сойдет, – причитала старушка, – ему Люська лучше жены была.

    – Вызвали ветеринаров, – сказал Лева.

    – Зачем?

    – Так увезти надо, похоронить.

    Мне стало нехорошо, может, Люся скончалась, объевшись мясом?

    Я прошла на кухню и увидела неподвижную ящерицу. Глаза закрыты, на морде умиротворение. Не похоже, что бедолага страдала перед смертью. Вдруг вараниха мирно почила от старости?

    – Сколько она у вас жила?

    – Три года, – всхлипнула Капа, – а что?

    Я не успела ответить, потому как прибыла ветеринар, усталая женщина, сразу, впрочем, оживившаяся при виде нашей стаи.

    – Приятно видеть здоровых и веселых собак с кошками, – заметила она, поглаживая Рамика, – в чем проблема, кому нехорошо? На первый взгляд ваши питомцы смотрятся отлично!

    – У нас Люся умерла, – сказала я, – вот, проходите сюда.

    Врач последовала на кухню.

    – Похоже, это варан, да?

    – Сами так думаем.

    – Я вообще-то больше по кошкам и собакам, – призналась доктор, – хотя сейчас у людей кого только дома не встретишь!

    Она присела возле Люси. Мы замерли над ними словно три статуи, изображавшие скорбь.

    – Отчего вы решили, что она умерла? – воскликнула ветеринар.

    – Ну лежит, глаза закрыты, не шевелится, не дышит, – принялся перечислять симптомы Лева.

    – Очень даже дышит, только тихо, – показала доктор пальцем на мешок под пастью варанихи. Мы вгляделись в Люсю. И правда, кожа еле-еле шевелилась.

    – Но она всегда такая бодрая, по коридору носится, только когти цокают, – объяснила Капа, – а сейчас вон какая штука приключилась.

    – Насколько помню, – вздохнула ветеринар, – резвость проявляет лишь голодный варан, поев, он впадает в спячку, переваривает пищу.

    – Но я кормила ее каждый день! – возмутилась Капа.

    – Чем?

    – Овощами!

    Доктор рассмеялась:

    – Совершенно неподходящая пища, вараны – хищники, поэтому она у вас и носилась по коридору, как угорелая, голод не тетка. Похоже, правда, сейчас она от пуза наелась белковой пищи. Поняв, что с Люсей не произошло ничего плохого, я осмелела:

    – Я дала ей утром много мясного…

    – Ага, – кивнула ветеринар, – и вот результат, глубокий, здоровый сон. Не пугайтесь, варан может так три-четыре дня лежать, до следующего принятия пищи.

    Мы проводили приветливую докторшу до лифта.

    – Одно скажу, – вздохнула Капа, оглядывая спящую Люсю, – сама перестану есть мясо.

    – Это почему? – удивился Лева.

    Капа ухмыльнулась:

    – До сих пор понять не могла, отчего это, как поем, так и тянет в сон. Теперь ясно, все дело в белковой пище, отныне перехожу на сырую капусту, стану бодрее Люси.

    – Уж лучше ешь мясо, – вздохнула я, – а то за тобой не угнаться будет.


    ГЛАВА 21

    Утром я набрала всплывший в памяти номер и попросила:

    – Позовите Лену.

    – Здесь такая не живет.

    – Елена Морозова у вас не прописана?

    – Мою дочь зовут Евгения Морозова, – ответил спокойно мужской голос, – может, вы имя перепутали?

    – Нет, нет, именно Елена.

    – Ошибка вышла.

    Дрожа от нетерпения, я восстановила в уме следующие цифры, на этот раз ответила сильно простуженная женщина:

    – Алло.

    – Можно Лену.

    – Нету ее, – вздохнула тетка, – с работы не приходила. Что передать?

    – Куда же Лена подевалась? – удивилась я. – Дежурство ее давно закончилось, это из больницы беспокоят. Подскажите, где сейчас Ленку найти можно? Начальство велело всенепременно дозвониться.

    – Кто говорит?

    – Женя, – бодро соврала я.

    – А, деточка, добрый день, не признала тебя, а ты, наверное, удивилась, когда такой жуткий голос услышала. Это я, Ольга Николаевна.

    – Зрассти, – вежливо сказала я, – и впрямь не поняла, кто у аппарата.

    – Простыла я сильно, вот связки и сели. Что у вас приключилось?

    – Да Ленка случайно ключи от процедурного кабинета с собой уволокла, когда уходила, – нашлась я, – теперь тут все орут, словно потерпевшие. Где ее найти можно?

    – К Игорю небось опять подалась, – вздохнула Ольга Николаевна, – сама знаешь, они то любятся, то дерутся. Я ей в понедельник сказала: брось его, что за жизнь такая. У мужика семья, найди свободного, на чужом горе счастья не построишь, а она налетела на меня с воплем. Поругались, одним словом, теперь не общаемся, третий день друг от друга шарахаемся.

    – Книжку записную я дома забыла, подскажите телефон Игоря.

    – Так у него нет телефона, – удивилась Ольга Николаевна.

    – Ой и правда, а адрес? Смотаюсь, пока тут пятиминутка идет, и заберу ключики, а то Ленка неприятностей не оберется.

    – Пиши, Женечка, – вздохнула женщина и дала мне адрес Игоря в Красногорске.

    Я оделась и села в «копейку». Ну вот, сейчас вытрясу из девушки абсолютно все.

    Лесная улица, окруженная с двух сторон заваленными снегом деревьями, оправдывала свое название, что, согласитесь, редкость. На Садовом кольце нет садов, на Цветном бульваре цветов, а на Трамвайной улице давным-давно сняли рельсы. Но Лесная оказалась засаженной деревьями. За домом Игоря расстилалось огромное поле, посреди которого торчала одинокая трансформаторная будка.

    Квартира Игоря радовала глаз отлично обитой железной дверью. Я нажала на звонок, раздалась веселая трель, потом высунулся лысоватый мужик лет тридцати пяти в спортивном костюме.

    – Вы Игорь? – вежливо спросила я.

    – Ну, – ответил тот, обводя меня взглядом, – предположим, что так.

    – Меня прислала Ольга Николаевна, мама Лены, можно войти?

    Игорь помедлил пару секунд, потом со вздохом посторонился.

    – Входите.

    Его квартира, просторная, великолепно обставленная, совершенно не походила на однокомнатную халупу Гали.

    – И о чем беседовать станем? – принял оборонительную стойку Игорь. – Вроде все уже было сказано. Ольга Николаевна меня терпеть не может, я ее тоже, о чем тут толковать. И вообще, мы с Леной взрослые люди, сами разберемся, без материнских советов, так Ольге Николаевне и передайте.

    – Вообще-то мне нужно поговорить с Леной.

    – И ступайте к ней домой.

    – Видите ли, я еду оттуда, там ее нет.

    – Значит, на работе, – буркнул Игорь, – она в больнице работает, их иногда задерживают.

    – Там ее тоже нет.

    – Куда же она подевалась? – удивился Игорь.

    – Вот я и хотела у вас узнать, где она?

    Игорь развел руками:

    – Мы с ней позавчера поругались, наговорили друг другу гадостей, она на работу уехала в слезах, вечером не звонила, сегодня тоже. Ну я и решил, все, конец любви. То-то Ольга Николаевна обрадуется, у нее при виде меня мигом давление до двухсот подскакивает. Из-за нее и не женился на Ленке до сих пор. У меня первая теща была гидра с вилами, вторую такую неохота заводить. А вы, собственно говоря, кем Ленке приходитесь?

    – Никем, – спокойно ответила я и вытащила удостоверение, выданное Федорой.

    – «Без права ношения оружия», – прочитал Игорь и неожиданно заржал, – из пальца, значит, стреляешь, Никита ты наша!

    Пропустив мимо ушей издевательства, я спокойно ответила:

    – Ну тут вы сильно ошибаетесь. Из пистолета или автомата любой дурак выстрелит и в большинстве случаев попадет, если цель большая. Я же могу убрать человека голыми руками, просто не считаю нужным афишировать эти свои знания.

    В глазах Игоря плескалось откровенное веселье и недоверие.

    – Ваша Лена, – сообщила я, – вляпалась в удивительные неприятности, ее жизни скорей всего грозит опасность, смертельная.

    Последнюю фразу я сказала для острастки, чтобы слегка припугнуть Игоря, но тот неожиданно расхохотался:

    – Смертельная опасность, ой, не могу. Небось клизму с горчичниками перепутала! Да Ленка ни в жизни даже на желтый свет дорогу не перейдет, боязливая очень…

    Он продолжал веселиться, я быстро соображала, как заставить его подумать, к кому из подруг могла пойти Лена, и тут зазвонил телефон. Смеясь, Игорь взял трубку.

    – Слушаю, да, Гарбузов Игорь Арнольдович, да, знаю, да, да… что?!

    С его лица сползла улыбка, руки затряслись, щеки побледнели, а глаза разом словно провалились внутрь черепа. Кое-как он уложил трубку на рычаг и уставился в окно.

    – Что случилось?

    – Ленку нашли на стройке, тут недалеко совсем, возле шоссе. Наверное, ко мне шла, решила угол срезать. Сколько раз просил не ходить там! И вот…

    – Ее убили, – прошептала я.

    – Слава богу, нет, – так же шепотом ответил Игорь, – вроде деньги отобрали и по голове ударили, не понял я ничего…

    Он начал метаться по квартире, хватая вещи и приговаривая:

    – Ну где же ключи от машины, где?

    Я посмотрела на его совершенно безумное лицо и велела:

    – Пошли, отвезу, только скажите, куда.

    – В больнице она, тут недалеко, – бормотал Игорь.

    В машине он слегка успокоился и закурил. Увидав, что мужик стал вменяемым, я поинтересовалась:

    – Отчего врачи позвонили вам? Телефон где взяли?

    – У Ленки в паспорте мои визитки лежат, штук двадцать, – пояснил Гарбузов.

    – Зачем столько?

    – В страховой компании я работаю, агентом, – пояснил Игорь, – клиенты нужны. Ленка мои визитки на работе раздавала врачам, больным… кому машину страховать, кому дачу, кому квартиру…

    – Теперь понимаете, что я не шутила, когда говорила о ждущих Лену неприятностях. Ну-ка припомните, что она про работу рассказывала?

    – Ничего, – пожал плечами Игорь, – медсестрой работает, уколы там всякие. Ну жаловалась иногда, что больные капризные попадаются, клиника платная, сами понимаете… Собственно говоря, это все.

    Я молча подрулила к больнице. В отделении, куда поместили Лену, нас приняла довольно полная дама в хирургической пижаме, точь-в-точь такой, как у Кати.

    – Состояние крайней тяжести, – по-военному кратко отчеканила она, – черепно-мозговая травма, несколько ран на теле, к счастью, не опасных, похоже, ее сильно били, а потом попытались задушить. Очевидно, девушка потеряла сознание, вот негодяй, решив, что перед ним труп, и бросил жертву.

    – Почему вы думаете, что на нее напал грабитель? – тихо спросила я.

    Врач помолчала, потом нехотя ответила:

    – Он вырвал у нее из ушей серьги, именно вырвал, мочки ушей разорваны, а на безымянном пальце правой руки скорей всего имелось плохо снимавшееся колечко…

    – Точно, – пробормотал Игорь, – я ей подарил на Новый год перстенек золотой с бирюзой, турецкая работа, но симпатичный, да с размером не угадал. Лена его надеть-то надела, а снять только с мылом сумела. А как вы догадались про кольцо?

    Доктор тяжело вздохнула:

    – Палец ей этот отрубили, с такими травмами мы сталкивались при ограблениях.

    Игорь посерел и схватился за сердце. Врач принялась капать в стаканчик светло-коричневую жидкость.

    – Она может говорить? – поинтересовалась я. – Вдруг расскажет, кто ее так…

    – Нет, конечно, – сердито буркнула реаниматор, – ваша родственница на аппаратном дыхании.

    И, видя, что я не слишком понимаю, в чем дело, добавила:

    – Без сознания лежит, в горло введена трубка, ясно?

    – Долго она пробудет в таком состоянии?

    Поправив зеленый колпачок, кокетливо сидящий на аккуратно уложенных волосах, врач пожала плечами:

    – Прогноз дать невозможно. Неделю, месяц, сорок дней… Черепно-мозговые травмы – штука коварная, прибавьте к ней сильное переохлаждение, потерю крови. Не будь она такой здоровой… Сейчас не могу с уверенностью сказать, выживет она или нет. Медицина, конечно, со времен Гиппократа далеко ушла вперед, но наши возможности не безграничны.

    Я молча смотрела в окно, за которым плясали, кружась, хрупкие снежинки. Все понятно… Вернее, ничего не понятно, потому что нити оборваны, а концы ушли в воду.

    В расстроенных чувствах я села в машину, завела мотор, включила радио и поехала домой. В голове было совершенно пусто, никаких конструктивных идей. Я тупо слушала диджея.

    – Наступил час вашей заявы, – бодро вещал парень, – наш телефон просто разрывается от звонков, спой, что ты хочешь услышать? Говори, ты в эфире…

    – Здравствуйте, – затараторил девичий голос, – меня зовут Нина Рагозина, хочу передать привет Вике, Оле и Кате, учащимся 9-го класса «В», пусть прозвучит песня, щас спою: «И вот теперь, сиди и слушай, он не хотел ей зла, он не желал запасть ей в душу, и тем лишить ее сна…»

    Я поехала по шоссе, хорошо все-таки, что теперь радио и телевидение работают ночью. Раньше тем, кто мучается бессонницей, приходилось плохо.

    – Спой, что ты хочешь услышать, – донеслось из приемника.

    – Здравствуйте, – прозвучал интеллигентный дамский голос, – разрешите представиться. Трубина Евгения. Мне хотелось бы услышать бессмертное произведение Иоганна Себастьяна Баха… сейчас попробую напеть: та-та…

    В эфире на секунду повисло молчание. Я расхохоталась, представляя, с какими перекошенными лицами сейчас носятся по студии сотрудники. Они-то привыкли к бесхитростным просьбам плохо разбирающихся в музыке людей. Гонят фактически одни и те же популярные песенки, держат их под рукой и не испытывают никаких трудностей при выполнении заказа. А тут бац, какая-то слишком умная Женя Трубина захотела Баха. Интересно, как диджей выкрутится?

    – Иоганн Себастьян Бах писал великую музыку, – бодро затараторил парень, – он родился в 1685-м, а умер в 1750-м, прожил недолго, но успел создать…

    Ага, ему приволокли музыкальную энциклопедию, однако они оперативны, но плохо считают, Бах прожил 65 лет, больше Моцарта, вполне приличный земной срок.

    – …И мы рады поставить его бессмертное творение, – заливался соловьем диджей, – после небольшой рекламной паузы. «Обувь XXI века в магазинах…»

    Я опять рассмеялась, да работники телевидения и радиовещания должны воздвигнуть памятник рекламодателям, чем бы они заполняли паузы в эфире, возникающие из-за накладок?

    – Отлично, – радостно заверещал ведущий, – надеюсь, Евгения Трубина не ушла от приемника. Слушайте, Женечка, для вас звучит Бах.

    От неожиданности я чуть не влетела в бетонное ограждение, тянувшееся посредине шоссе. Женя, Бах! Надо же быть такой кретинкой! Молоденькая медсестричка, угощавшая «идиотку» бутербродами и чаем! Ведь я звонила по телефону и попросила Елену, а мне ответили: мою дочь зовут Евгенией.

    И ведь я просто повесила трубку и набрала другие цифры. В списке сотрудников, висящем на стенде, две фамилии имели перед собой инициал «Е». Морозова и Николаева. Значит, Морозова – это та самая Женечка.

    Поднажав на газ, я полетела домой, отлично. Женя не показалась мне злобной, более того, она выглядела слегка глуповатой, может, в силу молодости. Женечке едва ли исполнилось двадцать.

    На следующий день, дождавшись полудня, я набрала номер и попросила:

    – Будьте любезны Женю.

    – Слушаю, – ответил веселый голосок.

    – Женечка, – затараторила я, – так вам благодарна, просто нет слов.

    – Кто это?

    – Евлампия Романова.

    – Простите, не поняла…

    – Женечка, к вам в корпус забрела немая женщина с больным рассудком, помните? Вы еще угощали ее чаем, так вот, я ее сестра, родная.

    – Ой, – воскликнула медсестра, – а она убежала. Окно распахнула и с концами, одеяло унесла.

    – Женечка, – радостно сообщила я, – моя несчастная сестра вернулась сама в интернат, она не такая уж и дура, правда, с заскоками. Страшно, невероятно вам благодарна.

    – Знаю, мы звонили в интернат, там сказали, что все назад пришли. Только за что вы меня благодарите?

    – Пригрели, накормили, обласкали несчастную…

    – Я тут ни при чем, доктор велела.

    – С Маргаритой Михайловной я уже поговорила. Женечка, можно к вам подъехать домой?

    – Зачем?

    – Хочу маленький презент передать за ваше доброе сердце, ничего особенного, всего лишь французские духи.

    Услыхав про элитную парфюмерию, девушка с трудом сдержала радость, которая так и рвалась наружу.

    – Спасибо.

    – Можно прямо сейчас подвезу?

    – Пишите адрес, я весь день собиралась дома сидеть.

    Сунув бумажку с координатами Жени в кошелек, я понеслась в спальню к Юлечке. Знаю, знаю, у той на полочках стоят целых три нераспечатанных флакона. Выбрав самый крошечный, я побежала к выходу. Конечно, когда Юля вернется из Египта, она меня убьет, но надо же узнать правду о смерти Нади Киселевой. До сих пор я, к сожалению, находилась в полной растерянности, но вот теперь в конце длинного, темного тоннеля зажегся зеленый свет.

    Как я раньше не додумалась до такой простой вещи! Доноры! Вот их родственники запросто могли убить Богдана, довести до самоубийства Надю и столкнуть с балкона Егора Правдина. Конечно, доказательств того, что Богдан и Надя тоже участвовали в «почечном» бизнесе, у меня нет. Но я хорошо знаю, каким въедливым, занудным человеком был Богдан, как он дотошно следил за всем, что происходило в клинике, не упускал никакой, даже самой незначительной детальки.

    Один раз, на дне рождения Нади, Богдан, слегка выпив, принялся рассказывать, какую форму он придумал для своих сотрудников.

    – Брючные костюмы разных цветов, – самозабвенно вещал он. – Для врачей серо-бежевые, кармашек справа, на нем золотой орнамент и серый бейджик с именем, для медсестер голубые, карманчик слева, без шитья и, естественно, тоже табличка с инициалами и фамилией, а для обслуживающего персонала – розовые, без карманов и вместо шапочек-колпачков у них беретки, с пуговкой…

    И вы думаете, что от такого человека, который продумал даже пуговицу на берете, могло что-то ускользнуть? Нет, Богдан все знал, и Надя, естественно, тоже. И потом, уж очень богато они жили, шикарный ремонт, новая мебель, две роскошные иномарки… Ох, чует мое сердце, рыльце у милейшего Богдана было в пуху. Хотя он не походил на человека, способного заниматься криминальным бизнесом.

    Я подрулила к пятиэтажке, сложенной из желтых блоков, включила сигнализацию и вошла в чистый подъезд. Богдан не походил на человека, способного заниматься криминальным бизнесом? Это не аргумент. Он еще казался верным, любящим мужем, а на самом деле был двоеженцем, живущим одновременно с Надей и Марфой Шевцовой. И если Киселева не захотела менять фамилию, то Марфа преспокойно сделала это. Интересно, как он умудрился дважды зарегистрировать брак? Да элементарно! Наврал в милиции, что потерял паспорт, и получил новый! Небось сунул паспортистке зеленую бумажку, та «забыла» поставить нужный штамп.

    Несмотря на день, в подъезде было темновато, меня этот факт обрадовал. Не надо, чтобы Женя сразу увидела мое лицо, поэтому, прежде чем позвонить в звонок, я поглубже натянула шапочку и сунула подбородок в шарф.

    Дверь распахнулась, Женечка, выглядевшая в домашней одежде совсем девочкой, спросила:

    – Вы ко мне? Вы Евлампия?

    Я, демонстративно держа в руке беленькую коробочку, ответила:

    – Точно, можно зайти?

    – Конечно, конечно, – засуетилась она.

    В прихожей у нее горела экономная, двадцатипятиваттная лампочка. Я стала стягивать одежду.

    – Кто там? – раздался мужской голос. – Массажист пришел?

    – Нет, папа, не волнуйся, отдыхай, это ко мне, – ответила Женечка.

    – Иди сюда! – настаивал мужик.

    – Вы извините, – вздохнула Женя, – папа болен, парализованный лежит, проходите пока на кухню, сейчас вернусь.

    Она скрылась за дверью, я стащила с головы шапочку и юркнула в пятиметровую, тесную кухню, до отказа забитую шкафчиками.

    Минут через пять появилась Женя, взяла коробку с чаем и устало сказала:

    – Извините, папа капризничает. Впрочем, его можно понять, кому понравится целый день лежать в кровати.

    Потом она вгляделась в мое лицо и недоуменно пробормотала:

    – Простите, вы со своей немой сестрой близнецы? Поразительное сходство!

    – Нет, – твердо ответила я, – никакой родственницы у меня нет и в помине, это вы меня столь радушно и заботливо поили чаем. Зря только в палате электричеством пугали, честно говоря, я не поверила вашим словам, потому как увидела, что все штепсели вынуты из розеток.

    Женя отступила к стене и выронила на пол железную коробочку, крышечка отскочила в сторону, заварка разлетелась по полу.

    – Что же ты так неаккуратно, – укорила я, – столько дорогого продукта рассыпала! Теперь выбросить придется!

    – Вы из милиции, – прошептала Женя, – так я и знала, чувствовала, что этим закончится. Но я ни при чем, копейки получала, вот остальным перепадало от души. Господи, теперь арестуете небось!

    И она заплакала, прижимая к груди чайную ложку.


    ГЛАВА 22

    Мне понадобилась почти четверть часа, чтобы успокоить ее. Сначала я попробовала остановить поток слез, потом, показав рабочее удостоверение, сказала:

    – Ну, ну, успокойся, видишь, я не имею к милиции ни малейшего отношения.

    Но Женечка, всхлипывая, прочитала:

    – Начальник оперативно-следственного отдела, – и зашлась в истерике.

    Кое-как, отыскав в старом, облупленном холодильнике валокордин, я сумела утихомирить Женю.

    – Да успокойся, мы частная контора.

    – Ага, – шмыгала носом Женя, – ясно.

    – Ты поняла, что вляпалась в крупные неприятности?

    – Да, – кивнула девушка, – прямо сразу, но ведь деньги нужны…

    И она, без конца вытирая нос кухонным полотенцем, принялась быстро рассказывать все.

    У Женечки нет мамы, зато есть папа, заменивший девушке всех родственников. Хороший, просто замечательный отец, не захотевший после смерти жены приводить в дом мачеху. Папочка работал шофером, возил начальство, имел неплохую зарплату, а по выходным «бомбил» на собственной машине. Так что Женя не знала ни в чем отказа, имела одежду, косметику… Отец ее был человеком современных взглядов, губную помаду у дочери не отнимал и за модные ногти цвета июньской зелени не ругал. Пока Женечка была маленькой, она просто любила папочку, а когда выросла, то поняла, как он любит ее.

    После девятого класса Женя пошла в медучилище, но в дальнейшем видела себя врачом, непременно хирургом. Вот она, в шапочке и маске, устало опустив руки, выходит в коридор, где маются родственники смертельно больного человека.

    – Будет жить, – говорит Женя и снимает маску.

    Толпящиеся в коридоре люди восхищенно вскрикивают. Такая молодая, невероятно красивая и жутко талантливая!

    После медучилища в институт ее взяли сразу, жизнь казалась безоблачной. Но потом папу, у которого давление давно зашкаливало за двести, хватил удар, и Женечка осталась с парализованным инвалидом на руках. Мысль о том, чтобы сдать отца в специализированный интернат, Женя отмела сразу. Она как раз недавно была в подобном заведении на практике и видела, как там относятся к беспомощным калекам. А папу Женя очень любит и не хочет, чтобы он страдал. Пришлось переводиться на вечерний и спешно искать работу. Бедная Женя носилась колбасой, разрываясь между больницей, институтом и теми больными, которые звали ее делать уколы на дом. Еще хорошо, что папа согласился лежать в памперсах, понимая, как дочери тяжело отстирывать постельное белье.

    Денег не хватало ужасно. Зарплата медсестры невелика, Жене платили девятьсот рублей, еще тридцать можно было получить, сделав частным образом внутримышечный укол. Впрочем, Женя больше радовалась, когда звали делать внутривенные, те стоили пятьдесят. Одним словом, когда все складывалось благополучно и имелись «левые» пациенты, на круг получалось около двух тысяч плюс папина пенсия. Сами понимаете, на такую сумму не разбежишься, а содержание дома хронического больного стоит дорого. К тому же папочка, как большинство несчастных лежачих, стал требовательным, нервным, мог плакать или злиться без всякой причины.

    К вечеру Женя уставала так, что ноги казались налитыми свинцом. Какие там дискотеки, вечеринки и веселые студенческие приключения, в голове билась только одна мысль: где взять денег, денег и еще раз денег!

    Как-то раз Женя брела домой после занятий. В последнее время наука плохо лезла в голову, и преподаватели начали делать ей замечания. Настроение поэтому было препротивным, а в кошельке тосковала последняя сотня. Вот Женя и пыталась решить тяжелую проблему, как распорядиться данной суммой, то ли купить продуктов, то ли новые колготки. А еще хотелось губную помаду и тушь… Женечка застыла в подземном переходе у ларька и пробежала глазами по полкам – ценники пугали.

    – Женя, – раздался над ухом знакомый властный голос.

    Девушка вздрогнула. Около нее стояла невесть откуда взявшаяся Вероника Ивановна, преподавательница анатомии. Та самая, которая только что на семинарском занятии сделала Жене замечание.

    – Парфюмерией любуешься, – хмыкнула профессорша, – духи решила купить?

    Женечка глянула на флакон, на котором болтался ценник «2500», и буркнула:

    – Нет.

    – Правильно, – одобрила Вероника Ивановна, – ступай домой, голубушка, нечего о ерунде думать, лучше учись как следует, что-то ты последнее время совсем от рук отбилась. На семинарах спишь, вся зеленая, небось кавалера заимела. Вечная история. Любовь разведут, а занятия побоку. Ладно бы в библиотечном училась, пропустила лекцию, и черт с ним, но ведь собираешься доктором стать, принимать ответственность за чужую жизнь и балбесничаешь. Не стыдно?

    От несправедливости упреков у Женечки брызнули слезы из глаз. Испугавшаяся столь бурной реакции на свои слова, Вероника Ивановна оттащила девушку к стене и велела:

    – Быстро говори, что случилось!

    Женя, до сих пор никому ни разу не пожаловавшаяся на трудную жизнь, внезапно разразилась истерическими рыданиями, а потом выложила сердитой профессорше все про папу-инвалида, частных пациентов, отсутствие денег, порванные колготки и безумно дорогую помаду.

    Вероника Ивановна выслушала студентку и спросила:

    – Живешь далеко отсюда?

    – Рядом, в двух шагах.

    – Пошли, – велела профессорша.

    – Куда?

    – К тебе.

    Очевидно, Вероника Ивановна решила проверить, правду ли говорит девушка.

    На следующий день раздался телефонный звонок.

    – Езжай к Маргарите Михайловне, – велела профессорша, – это моя подруга, у нее большие связи в мире медицины, она обещала тебе помочь, пиши адрес.

    Женя схватила бумагу с карандашом.

    Маргарита Михайловна порасспрашивала девушку, потом сказала:

    – Вижу, ты человек положительный, да и Вероника Ивановна тебя характеризует с лучшей стороны. Скажи, язык за зубами держать умеешь?

    Женя кивнула:

    – Я не болтлива.

    – Это хорошо, – пробормотала нанимательница, – потому что есть одно потрясающее местечко, работы, правда, много, но учиться сможешь, да и зарплата хорошая – пока станут платить триста долларов. Покажешь себя с лучшей стороны, прибавят.

    – Сколько, – пролепетала Женя, не веря своим ушам, – сколько?

    – Три сотни зелеными бумажками, – спокойно повторила Маргарита Михайловна, – но только в том случае, если будешь держать язык за зубами.

    Женечка закивала, да за такие офигенные деньги она скорей проглотит язык, чем сболтнет лишнее.

    Так она попала в «Инфекционное отделение». То, что врачи занимаются незаконным бизнесом, стало понятно сразу. Всего в штате состояло одиннадцать человек. Три врача, две медсестры, два анестезиолога – минимум, необходимый для операций по трансплантации, потом две ночные медсестры и две дневные. Ни с кем из девушек Женя не дружила, да и не приветствовались тут посиделки с тортом. Как общались между собой врачи, Женя не знала, а медсестры, сухо кивнув друг другу, расходились по рабочим местам. Единственная, кто нравился Женечке, так это Лена.

    – Она такая жалостливая, добрая, – вздыхала девочка, – всегда старается всем помочь, улыбается…

    Скоро Женя окончательно разобралась в том, что происходит в отделении, в ее душе поселился жуткий, патологический страх. Честно говоря, хотелось бежать из «Инфекции» куда глаза глядят, но мысль о деньгах останавливала, тем более что начальство, довольное исполнительной, молчаливой Женей, повысило ей оклад до пятисот долларов. Маргарита Михайловна намекнула, что это не предел. Вот Женя и ходила исправно на работу, хотя при виде любого человека в милицейской форме сердце ее начинало бешено колотиться.

    – Чего же ты так боялась? – удивилась я. – Ладно врачи, они организовали незаконный бизнес, но медсестры! Средний медицинский персонал, ваше дело приказы выполнять. И потом, все-таки вы делаете благородное дело, спасаете умирающих.

    Женя устало взглянула на меня.

    – Только того, у кого деньги есть. Что вы знаете о пересадке органов?

    – Ну так, в целом ничего конкретного.

    – Понимаете, для того, чтобы пересадить почку, надо иметь донорский орган.

    – Искусственных не делают?

    – Искусственная почка, – терпеливо объясняла медсестра, – довольно большой аппарат, и человеку, подключенному к нему, не позавидуешь. Это тяжелая, длительная процедура, которую следует проводить регулярно, несколько раз в неделю. Конечно, искусственная почка спасает жизнь людям, но постоянно находиться на ней нельзя. Знаете, какая должна быть почка для пересадки?

    – Ну, подходить по всяким параметрам, чтобы организм ее не отверг.

    – Это правильно, понимаете, у кого она берется?

    – У родственников.

    – Случается такое, правда, реже, чем думают. В основном почку вынимают у трупа.

    – В морге?! Ничего себе!

    – Нет, не в морге, – объяснила Женя, – ее следует изъять у живого человека, но у такого, который, считайте, уже умер.

    – Не понимаю…

    – О господи! – воскликнула Женя. – Ничего не знаете, а расследованием занимаетесь! Если у вас скончался семидесятилетний дедушка, его органы никому не нужны. Донором может быть человек до сорока, вообще, чем моложе, тем лучше, и он должен иметь здоровые почки.

    – Такие не умирают?

    – Почему? – пожала плечами Галя. – Сколько угодно, автокатастрофа, например, самоубийство, болезнь сердца, легких, психиатрические, наконец. Когда врачи понимают, что все, произошли изменения, несовместимые с жизнью, тут-то и появляется специальная бригада, изымает органы, помещает в контейнер и везет по нужному адресу. Маленькая деталь. Для изъятия органов требуется официальное согласие родственников умершего, а те редко проявляют сознательность, в особенности женщины. Как правило, кричат в истерике: «Не дам потрошить, не смейте трогать».

    И бригада центра трансплантации уезжает с пустыми руками. Но Маргарита Михайловна и ее подельники никогда не спрашивали разрешения. У них были налажены тесные связи со «Скорой помощью» и больницами. Безнадежного человека доставляли в «Инфекционное отделение», где доктора споро и четко делали свое дело. Безутешные родственники потом долго вспоминали добрым словом сотрудников клиники. Покойных им отдавали в изумительном виде, причесанных, загримированных, с легкой улыбкой на устах. При этом никаких денег за эти услуги не брали. Только доноры-мертвецы это всего лишь крошечная часть от общего числа тех, у кого забирались почки.

    – Еще случалось так, что приезжали совсем здоровые, молодые и ложились под нож, – объясняла Женя, – деньги нужны, вот и решались себя уродовать. Да только зря.

    Она замолчала.

    – Почему? – тихонько поинтересовалась я.

    Но девушка упорно не желала отвечать.

    – Послушай, – разозлилась я, – сказала «а», говори и «б». Похоже, ты влипла по самую маковку, а ну как правда не сегодня завтра к вам явится милиция?

    – Что же мне делать? – со слезами на глазах воскликнула Женя.

    – У тебя только один выход, – решительно заявила я, – ты рассказываешь все мне, в деталях, а потом то же самое повторяешь в милиции. Называется это – явка с повинной, таким людям, как правило, ничего не бывает.

    – Ага, – прошептала Женя, – то-то по телевизору показывают, какие менты звери. Я им правду, а они меня хоп и в тюрьму.

    – Я тебя познакомлю с одним майором, честным, справедливым… Только сначала расскажи, в чем дело, чтобы мы вместе решили, как поступить. Поверь, иногда лучше покаяться.

    – Я так измучилась, – призналась Женя, водя пальцем по клеенке, – даже спать перестала. Все думаю, думаю. С одной стороны, деньги нужны, с другой, понимаю, живой не отпустят, с третьей… Ладно, лучше по порядку. Только имейте в виду, в операционную меня не пускают, что там происходит, не знаю, только догадываюсь.

    Людей, желавших продать почку за деньги, находилось мало. Женя помнит за два года всего троих. И все они умерли. Что-то происходило на операционном столе, отчего совершенно здоровые люди вмиг оказывались на том свете. Родственникам потом долго объясняли что-то в кабинете врача. То, что человек решил продать жизненно необходимый орган, держалось в секрете от всех. Маргарита Михайловна требовала, чтобы мужья не сообщали женам и матерям. По случайному совпадению все трое добровольных доноров оказались мужчинами. На корпусе висела вывеска «Инфекционное отделение», поэтому родственникам, недолго мучаясь, сообщали шепотом: «У вашего мужа был СПИД, давайте напишем в истории болезни и справке для загса что-нибудь приличное, менингит, например. Подумайте сами, что начнется, если ваши родственники и друзья узнают истинную причину смерти? Да от вас все шарахаться начнут!»

    И все три женщины согласились на такой вариант.

    – Может, они, конечно, и умерли по какой-нибудь случайности, – тихо журчала Женя, – может, их никто и не убивал…

    – Только трое? – удивилась я. – Так мало? Сама же говорила, что «мертвых» доноров не хватало, а добровольных за два года было всего три? Быть того не может! Да только с Нового года они соперировали более сорока людей! Откуда же брались почки?

    – Богдан Семенович привозил, – прошептала Женя.

    – Кто?

    – Богдан Семенович Шевцов, – тихо пояснила Женя, – врач, он у нас главным был, его даже Маргарита побаивалась. Вот он и привозил в контейнерах столько, сколько надо. И ведь вот странность…

    – Какая?

    Женечка тяжело вздохнула.

    – Прямо мистика. Кладут в корпус человека, делают анализы, а через день Богдан Семенович контейнер везет, прямо фокусник. И что еще более странно, именно эта почка и подходит, просто как на заказ. Где он их брал, понятия не имею, знаете, как трудно донорский орган подобрать? Иные люди в государственном центре по году ждут, и все никак. А тут бац и готово, есть чему удивляться… У нас, когда Шевцов погиб, несколько дней операций не проводили.

    – Шевцов умер? – я решила прикинуться ничего не знающей. – Из-за чего? Сердце?

    – В катастрофе погиб, – сообщила Женя, – вроде машина у него сгорела, я точно не знаю.

    – Как же потом устроились?

    – Другой стал приезжать. Егор Владимирович, – ответила Женя, – такой приятный, улыбчивый. Шевцов хмурый был, неприветливый. Пройдет мимо, даже не кивнет.

    Я подавила тяжелый вздох. Да, выясняется, что я совсем не знала Богдана. Мне он всегда казался приятным, милым, любящим Надю до беспамятства, а теперь выясняется, что он неприветливый грубиян, даже не кивавший медсестрам при встрече.

    – Вот Егор Владимирович другой, – продолжала Женя, – веселый, вечно анекдоты травил медицинские, ну знаете вроде таких: «Санитар, ты куда меня везешь? – В морг! – Но я еще не умер! – А мы еще и не приехали!»

    Я вздрогнула. Хороша шуточка, ей-богу, у врачей специфическое чувство юмора, мне, например, подобная история не кажется веселой, скорей уж жуткой.

    – Такой приятный, – продолжала Женя, – всегда конфетами угощал. Мне его очень жалко было…

    – Почему?

    – Он тоже умер, с балкона упал, случайно, говорила Маргарита Михайловна, вроде у него голова закружилась. Только…

    – Что?

    Женечка прижала к груди вконец искомканное полотенце и прошептала:

    – Мне так страшно стало, когда Шевцов погиб, а когда Егор Владимирович умер, совсем жуть охватила. Последний сон потеряла. А потом еще эта история вчерашняя, такая странная…

    – Еще кто-нибудь умер?

    – Слава богу нет, убежал.

    – Кто?

    – Ну, положили в корпус добровольного донора, Сашу, молодого парня, стали обследование проводить, а он возьми да и сбеги.

    – Откуда ты знаешь, что он убежал?

    – Так Маргарита Михайловна прямо рвала и метала утром. Он, оказывается, вечером удрал, слава богу, не в мое дежурство, уже Ленка заступила.

    – Скажи, ты же вроде только днем работаешь?

    – Да.

    – А Лена по ночам?

    – Точно.

    – Как же так вышло, что, когда я, прикинувшись немой идиоткой, пришла к вам, дежурила не Лена, а ты?

    – Ничего особенного, – пожала плечами Женечка, – вот тут как раз ничего странного. Простыла она, насморк подхватила, кашель, вот Маргарита Михайловна и велела ее заменить.

    – Лена часто болела?

    – Случалось иногда, как со всеми, – ответила Женя.

    – Значит, Саша убежал вечером?

    – Да.

    – У вас двери не закрывают?

    – Запирают, конечно, только на шпингалет, на задвижку такую, а в замке ключ торчит.

    – Так просто? – А зачем сложности? – пожала плечами Женя. – Те, которые ждут почку, никуда не денутся, нам не надо, чтобы посторонние снаружи забредали, только никто особо и не подходил. Вывеску видели? Со всех сторон большими буквами написано «Инфекция». Народ сам шарахается. Впрочем, кое-где на окнах решетки, но не везде. Вы же из реанимации преспокойненько удрали, в туалете можно свободно выпрыгнуть…

    Она замолчала.

    – Вот что, Женечка, – сказала я, – дело плохо, сама небось догадываешься, отчего молодые и здоровые умирали на операционном столе.

    Женя кивнула, она больше не плакала, только всхлипывала время от времени.

    – И почки в контейнере тоже прибывали, небось, не легально добытые, соображаешь?

    – Да, – прошептала Женя, – я знаю, откуда они!


    ГЛАВА 23

    Очень часто людей, задумавших преступные операции, губят крохотные детальки, маленькие случайности, которые совершенно невозможно предвидеть. Володя Костин рассказывал мне о почти анекдотическом случае. Несколько недель банда грабителей разрабатывала план налета на квартиру одного очень богатого бизнесмена. Уголовники изучили рабочее расписание хозяина дома, узнали, что нигде не служащая жена, как правило, сидит в квартире, и решили напасть на беззащитную даму в полдень. То, что приходящая прислуга является лишь к трем часам, они знали и думали, что у них вполне хватит времени на то, чтобы, припугнув хозяйку, выяснить у нее, где вделан сейф и в каком месте хранятся ключи от него. Учли все, даже съездили в офис «Билайн» и взяли там фирменный конверт с логотипом компании.

    В урочный час один из бандитов показал секьюрити конверт и беспрепятственно прошел в подъезд. Охранник совершенно не удивился. В богатый дом постоянно бегали курьеры, разносившие счета за разговоры по сотовому телефону. Второй грабитель должен был войти через десять минут. Он был в форме служащего фирмы «77», занимающейся продажей продуктов с доставкой на дом. Уголовники посчитали, что с хрупкой дамой вначале справится и один мужик.

    Все шло как по маслу. «Курьер» позвонил и показал в глазок конверт. Хозяйка совершенно спокойно распахнула бронированную дверь. Бандит скрутил женщину и начал выяснять у нее подробности про сейф. Минут через шесть-семь появился «служащий» с большой картонной коробкой.

    Каково же было удивление негодяев, когда еще через пять минут ворвался патруль и повязал бандитов. Случилось непредвиденное. Едва муж убрался на работу, жена позвала к себе любовника. Не успела парочка глотнуть шампанского, как раздался звонок в дверь. Дальнейшие события напоминали дурной анекдот. Квартира расположена на девятом этаже, черного хода в ней не было. Испугавшись, что внезапно вернулся муж, дама впихнула своего рыцаря в шкаф-купе, занимавший добрую часть прихожей.

    Шепнув парню:

    – Сиди тихо. Уведу супруга в спальню, а ты осторожненько шмыгнешь за дверь, – она впустила посыльного, со спокойным вздохом хотела взять конверт и мигом была скручена налетчиками.

    Любовник, сидевший в шкафу, сразу понял, в чем дело, вытащил мобильный и вызвал милицию, которая, проявив похвальную оперативность, примчалась в считанные минуты. Все отделение хохотало потом над этой историей, но незадачливых любовников мужу не заложил никто. Дело представили так, будто дама сама сумела тайком нажать «тревожную» кнопку.

    К чему я это рассказываю? А к тому, что самую отлично разработанную операцию может испортить чистая ерунда. Глазастая бабушка-пенсионерка, не вовремя выглянувшая в окно, любопытный ребенок, оказавшийся под кроватью, да мало ли что…

    Однажды Маргарита Михайловна вызвала к себе Женю и приказала:

    – Вот адрес, быстро поезжай к Богдану Семеновичу да привези сумку с контейнером, он сам очень занят сегодня. Давай поторапливайся, одна нога здесь, другая там.

    Женечка помчалась. Клинику она нашла легко, но тут и произошла та самая случайность, которая частенько разрушает хитроумные планы. Дело в том, что с утра Женя выпила пакет не слишком свежего кефира и сейчас невероятно захотела в туалет. Побегав по коридору, она наткнулась на небольшую дверку с надписью «Осторожно, радиация». Абсолютно не опасаясь, Женечка толкнула дверь и обнаружила за ней то, что и ожидала, сверкающий унитаз, рулон качественной туалетной бумаги и рукомойник с висящим рядом бумажным же полотенцем. Женечка с малолетства работала в больницах и знала, на какие хитроумные уловки пускаются сотрудники, чтобы отвадить от своего санузла посторонних. Таблички типа «Инфекция», «Зараженные животные», «СПИД-лаборатория» частенько украшают двери туалетов, предназначенных для персонала.

    Не успела Женя с комфортом устроиться на стульчаке, как раздался мужской голос:

    – Кинуть решили?

    От неожиданности девушка чуть не свалилась на пол, но уже через секунду поняла, в чем дело. Вверху, на стене имелось вентиляционное отверстие, звук из соседнего с туалетом помещения свободно проходил через него. Вот так Женя неожиданно стала свидетельницей ссоры двух мужчин. Вернее, ругался один, второй пытался его успокоить.

    – Ты понимаешь, кого кинуть решил, падла? – злобствовал густой, грубый голос. – Думаешь, с лохом связался? С идиотом убогим?

    – Успокойся, Каин, – бормотал другой мужчина, – ничего не произошло, деньги завтра получишь.

    – Я тебе не Каин, – взвился грубиян, – я для тебя уважаемый Константин Георгиевич, понял, убогий?

    – Ладно, ладно, пусть будет по-твоему, извини, Костя…

    – Не Костя, – зашипел мужик, – не Костя, это ты мне Богдашка, профессор хренов! Забыл триста двадцать семь дробь четыре, а? Ничего, я напомню!

    – Хватит тебе, – устало произнес Богдан, – перестань. Задержка с деньгами вышла, случается такое, не переживай. Скажи там своим, завтра все будет, как обычно, сполна. Лучше контейнер отдавай, за ним сейчас баба явится, а на следующей неделе вот эти готовьте.

    – Хорошо, – буркнул Константин Георгиевич, – только теперь сумма другая. С вас вот столько…

    – С ума сошел? – закричал Богдан.

    – Не ори, – рявкнул Каин, – не хочешь, не надо, другого на твое место найдем, невелик труд, банки туда-сюда таскать да денежки лопатой сгребать.

    – Подумай сам, Костя, получается, что мы никакой прибыли не получим! Только с персоналом расплатиться хватит!

    – Либо так, либо пошел вон!

    Воцарилась тишина. Женечка вымыла руки, вышла в коридор и увидела, что следующую за туалетом дверь украшает табличка «Главный врач Б.С. Шевцов». Девушка постучала.

    – Занят, погодите, – донеслось из кабинета.

    Женя послушно прислонилась к стене. Через пару секунд из комнаты вышел высокий, черноволосый мужчина, одетый в отличный костюм. Обдав медсестру запахом дорогого одеколона, он исчез в глубине коридора.

    Женя постучала еще раз и, осторожно приоткрыв дверь, поинтересовалась:

    – Можно?

    В просторной комнате не было никого. Не успела медсестра подивиться, куда же задевался Богдан Семенович, как в глубине кабинета распахнулась маленькая, совершенно незаметная на первый взгляд дверка, и вышел главврач. Дверь он оставил открытой, и Женя увидела рукомойник. Ей стало сразу понятно, отчего так хорошо был слышен разговор в туалете. В кабинете Шевцова имелся санузел, и мужчины, очевидно, стояли возле распахнутой в него двери.

    Естественно, Женя никому не рассказала об услышанном диалоге, девушка живо сообразила, что это не тема для обсуждения с подругами, только ей стало просто плохо от страха. Уж как ни была глупа Женечка, а сообразила, что почки, которые поставляет некий Константин Георгиевич по кличке Каин, не могут быть законно добытыми.

    – Вот что, Евгения, – строго сказала я, – о моем визите никому ни слова, поняла? Ни гугу, ежели желаешь остаться живой. Проболтаешься кому, что рассказала мне о дивных делах, творящихся в «Инфекции», тебя же первую и придушат, а чтобы почки зря не пропадали, вошьют твои кому-нибудь, сообразила?

    Медсестра в ужасе затрясла головой.

    – Хорошо, – одобрила я, – теперь слушай. Ты почему сегодня не на службе?

    – У нас выходной по скользящему графику, – пояснила Женя.

    – Завтра как ни в чем не бывало выходи на работу и постарайся достать мне адреса трех добровольных доноров, ну тех, что умерли после операции…

    – Я попытаюсь, – прошептала Женя.

    – Хорошо, позвони мне вот по этому телефону и скажи, что выяснила.

    – Ладно, – прошептала девушка, – обязательно.

    – Послезавтра на службу не ходи, – объясняла я дальше, – зажми пальцами нос да сообщи своей Маргарите Михайловне по телефону, что подцепила грипп. Температура сорок, кашель, насморк…

    – Грипп сначала соплей не дает…

    – Да? Не знала. Значит, сама сообразишь, как и что сказать. Твоя начальница не удивится, март месяц на дворе, самая пора болеть. Засядь дома, на улицу не высовывайся, жди от меня известий, я скажу, когда в милицию идти.

    – Господи, – заплакала Женя, – страшно-то как. Ну зачем я вам все рассказала? Ведь молчала раньше, никому ни словечка не проронила.

    – Правильно делала, продолжай держать рот на замке, – сказала я, двигаясь к выходу, – кстати, Лена, ночная медсестра, была избита на пустыре, не так далеко от вашей больницы. Неизвестный подумал, что задушил девушку, а та по счастливой случайности жива осталась.

    Женя попятилась:

    – Врете.

    – Не веришь? Позвони в справочную и спроси.

    – Но Маргарита Михайловна говорила, что у нее грипп!

    – Сдается мне, что все слова твоей начальницы следует делить на восемь, – хмыкнула я, – вот кто врет при каждой удобной возможности. А Лена поплатилась за длинный язык, слишком много болтала.

    Уже сидя в машине, я подумала: «Нет, Леночка наказана за доброе сердце». Она точно знала, что симпатичный парень Саша обречен на смерть, вот почему пускала к нему по ночам Галю. Лена очень жалостливая, все, говорившие о девушке, первым делом упоминали ее доброту. Значит, кто-то узнал, что в корпус по ночам приходила жена Саши. Интересно, как? Он был единственный больной на этаже, а из медицинского персонала оставалась лишь Лена. Так кто же стукнул, а?

    Неожиданно мне стало совсем нехорошо. Слишком много трупов в этой истории. Богдан, Надя, Егор, теперь еще и Лена на краю гибели. Все они были повязаны одним бизнесом и, похоже, всех их убрала одна рука. Почему? Куда подевался Саша? Ушел вечером? Во всяком случае, так сообщила Жене Маргарита Михайловна. Но ведь она же рассказала и о «загрипповавшей» Лене… И где Саша? Убежал с пятью тысячами долларов в кармане, бросив жену с маленьким ребенком? А до этого решился продать собственную почку, чтобы вернуть долг, взятый для того, чтобы семья жила спокойно? Нелогично получается, однако!

    От неожиданно пришедшей в голову мысли мне стало так страшно, что я припарковалась на обочине и стала судорожно искать в сумке сигареты. Скорей всего дело обстоит так.

    Маргарита Михайловна – хладнокровная убийца, заправляющая такими же, как она, беспринципными врачами, готовыми ради денег на все, требовала от добровольных доноров соблюдения строжайшей тайны. Уж не знаю, что за взаимоотношения были у тех в семьях, только мужики скорей всего выполняли условие, или делали вид, что хранят тайну. Жены же побоялись поднимать скандал или, если мужья не открыли им правду, думали, будто те и впрямь заболели СПИДом. Но вот Саша-то точно объяснил Гале, в чем дело, и каким-то образом об этом узнала Маргарита Михайловна.

    Никуда парень не убежал, скорей всего он уже труп. Бедная Галочка и маленький Васенька, им не дождаться папы.

    Галя! Я быстро развернулась и помчалась в Красногорск. Только бы не опоздать! Одной рукой я прижимала к уху мобильный, другой – вцепилась в баранку. Длинные гудки мерно летели из трубки «ту-ту-ту»… Никто не подходит к телефону. «Ничего, ничего, – пыталась я приободрить себя, – ерунда. Скорей всего Галочка и Васенька пошли гулять, ребенку нужен свежий воздух!»

    Дверь в квартиру никто не открывал, я нажимала и нажимала на звонок, но безрезультатно. Галочка не спешила в прихожую. Я принялась стучать, потом колотить в дверь ногой, но в квартире стояла страшная, мертвая тишина…

    Полная самых нехороших подозрений, я вытащила из сумки заколку-шпильку и, изогнув ее под определенным углом, принялась впихивать импровизированную отмычку в замочную скважину. Давным-давно один бывший уголовник, большой спец по вскрыванию чужих квартир, научил меня, как элементарно легко открываются «английские» замки. Следует только слегка приноровиться. Я оказалась очень понятливой ученицей. Может быть, дело в том, что у меня, как у всех музыкантов, чуткие ловкие пальцы, а может, просто я обладаю даром домушницы, но замки научилась открывать мастерски.

    Раздался легкий щелчок, дверь открылась. Она была просто захлопнута. Я помедлила секунду, потом собралась с духом и вошла в крохотную прихожую. Глаза ожидали увидеть самое страшное, лужу крови, трупы Гали и ребенка, но в передней было чисто. Перекрестившись, я заглянула в комнату, потом на кухню, посмотрела в стенном шкафу, в крохотной ванной и высунулась на лоджию. Никого! В квартире было пусто. Галя и Васенька исчезли.

    Я внимательно оглядела вешалку. Ничего! Ни куртки женщины, ни комбинезончика Васеньки. Может, они ушли гулять? В семь вечера? Почему бы нет? Ладно, подожду. На столике у дивана лежала книга. Драйзер «Американская трагедия». Читала я когда-то историю о молодом человеке, который ради счастливой, безбедной жизни пошел на преступление.

    Я села в кресло и принялась перелистывать страницы. Стрелки споро бежали по кругу. Восемь, девять, десять… В пол-одиннадцатого я со вздохом встала. Уж не знаю, куда подевалась Галя, ясно одно, она не гуляет с Васенькой. Мало найдется сумасшедших, способных шляться по темным улицам с коляской в кромешной тьме.

    Может, Галочка подалась к родственникам? Я медленно надела куртку и сапоги. К каким? Помнится, девушка горько заметила, что ни у нее, ни у Саши нет ни отца, ни матери, а люди, у которых воспитывалась Галочка, поступили с ней совсем нехорошо, превратили в дармовую прислугу. «Ну есть же у Гали подруги», – отчаянно цеплялась я за последнюю надежду, но разум подсказывал другое. Все плохо, все очень плохо, хуже не бывает.

    Я вышла на лестничную клетку, аккуратно закрыла дверь, подергала ручку, чтобы убедиться в том, что замок защелкнулся, и тяжело вздохнула. И что делать?

    В ту же секунду распахнулась дверь соседней квартиры, и появилась тетка с мусорным ведром.

    – Галочку ждете?

    – Да вот, – пробормотала я, – договорились вместе поужинать, пришла, дома никого, странно, однако.

    – Наверное, она про вас забыла, – улыбнулась женщина.

    – Почему вы так думаете?

    – Так Галя и Васенька еще днем уехали.

    – Куда?

    Соседка развела руками: – К брату.

    – К кому?!

    – К брату, – повторила женщина.

    Я чуть было не выпалила нервно: «У них нет никаких братьев», – но вовремя удержалась и фальшиво-радостно воскликнула:

    – Да ну? А к какому? К Виктору или Федору? Вы разрешите от вас позвонить?

    – Пожалуйста, – вежливо ответила соседка, – проходите, аппарат в прихожей.

    Я сделала вид, что набираю номер.

    – Федя? Галя у тебя? Нет? Ну ладно. Алло, Витя, Галка с тобой? Нет?

    «Повесив» трубку, я недоуменно спросила:

    – К кому же она подалась на ночь глядя? Вы видели, как она уходила?

    – Да, – кивнула соседка, – я как раз из магазина пришла, сумку на пол поставила и замок открывала. Тут Галина дверь распахивается, она выходит с Васенькой на руках, а за ней мужик. Высокий, темноволосый, одет отлично, пахнет замечательно…

    Соседка и полюбопытствовала:

    «Ты куда, Галочка? Погулять собралась?» «Нет, – ответила Галя, потом бросила искоса взгляд на сопровождавшего ее мужчину, – нет, Серафима Петровна, к брату еду, на несколько дней погостить».

    – И все?

    – Что ж еще? – удивилась Серафима Петровна. – По лестнице вниз пошли, а я с дверью мучиться продолжала, замок, зараза, заедает, когда-нибудь вообще не откроется.

    – Может, она имя этого мужчины назвала?

    – Нет, – пожала плечами Серафима Петровна.

    – Попробуйте вспомнить, как он выглядел? Лицо запомнили?

    – Одежда дорогая, – невпопад заявила соседка, – издали видно, что не на рынке куплена, ботинки начищенные, брюки наглажены – обрезаться можно, а уж одеколон! Волшебный запах! Первый раз такой нюхала!

    – Лицо, лицо какое?

    – Обычное, рот, глаза, нос… да не разглядела как следует, он рукой прикрылся.

    – Зачем? Вот странно.

    – А мобильный зазвонил, он так тихонечко буркнул: «Твою мать, покоя нет», и вынул трубку, так что лица я не разглядела. Они быстро мимо прошли, вот голос я слышала, приятный, не писклявый, нормальный бас, мне нравится, когда мужик так говорит, не пищит. И одеколон хороший, и голос приятный. «Алло, – сказал, – надо чего? Ну я это, Каин, а ты кого ожидал по моей мобиле услышать? Фараона Тутанхамона?» И они пошли вниз.

    Я чуть не свалилась оземь. Каин! Тот самый мужик, который привозил Богдану почки, а потом требовал деньги. Тот парень, который кричал в кабинете главврача.

    «Ты мне Богдашка, а я тебе Константин Георгиевич! Помнишь 327 дробь четыре?»

    Господи, все еще намного хуже, чем я подозревала.


    ГЛАВА 24

    Домой я явилась такой разбитой, что плюхнулась на диван не раздеваясь. Сил не было даже на то, чтобы расстегнуть джинсы. Глаза закрылись, сон упал на меня, как топор.

    – Лампа, проснись, – потряс меня кто-то за плечо.

    Я еле-еле разомкнула веки. В глаза ударил свет. Около дивана стояла Капа.

    – Что случилось? – еле ворочая языком, поинтересовалась я. – Теперь Лева съел блюдце?

    – День уже, – ответила Капа, – одиннадцать на часах, а ты все дрыхнешь, вставай, на…

    И она сунула мне трубку.

    – Кто это?

    – Не знаю, – ответила Капа, – в третий раз трезвонит, чуть не плачет.

    – Алло, – пробормотала я, зевая, – слушаю.

    – Это Женя, – понесся быстрый шепот, – записывайте скорей.

    С меня весь сон как ветром сдуло.

    – Капа! Ручку!!! Скорей!

    Капитолина развернулась и со всей силы ударилась головой о стекло в двери. На пол мигом брызнули осколки, но мне было не до неловкой тетки. Не найдя карандаш, я схватила губную помаду.

    – Диктуй.

    – Панкратов Олег Геннадиевич, улица Скатертная, дом семнадцать, квартира девять, Самохвалов Виктор Семенович, переулок Антонова, дом шесть, квартира два, Лаков Филипп Матвеевич, Крапивинский бульвар, дом семь, квартиры нет.

    И она шлепнула трубку на рычаг. Я посмотрела на список. Так, надо торопиться, но сначала придется заняться Капой.

    – Что с тобой?

    – Да ничего, – в сердцах воскликнула Капитолина, – повернулась неловко и стекло раздолбала, уж извини!

    – Ерунда, – махнула я рукой, – осколки только аккуратно собери, чтобы собаки лапы не порезали.

    – Не волнуйся, – пробормотала Капа, – сейчас мокрой губкой все подниму…

    Но я уже, не слушая ее, неслась к выходу. Кто-то из родственников этих людей убийца.

    На Скатертную улицу я приехала через полчаса. Дом семнадцать, обычная пятиэтажка, мирно стоял в самом конце узенькой улочки. Девятая квартира оказалась на третьем этаже, и дверь в нее тоже выглядела обычно, ничего особенного, коричневая, деревянная, облупленная, точь-в-точь, как соседние двери.

    На мой звонок высунулась здоровенная баба с красными руками. На необъятном животе висел грязный фартук.

    – В чем дело? – весьма агрессивно поинтересовалась она. – Медом торгуешь?

    Я вдохнула спертый воздух, шедший из ее квартиры, и удивленно спросила:

    – При чем тут мед? – Вчерась одна по подъезду ходила, – хмыкнула бабища, – липовый мед предлагала. Именно, что липовый. Я-то не дура, сразу смекнула, ну где она в марте свежий мед взяла? Так и спросила. А торгашка в ответ: «Из Средней Азии, там уже вовсю все цветет». Вон, Михалыч, купил, думал чайку попить, полакомиться…

    Я почувствовала легкое головокружение. Какой Михалыч, зачем мед, но спросила:

    – И что? Невкусный?

    – Ах едрит-бодрит, – заявила тетка, – да никакого меда! В банке хрень оказалась, вроде сиропа, правда сладко, аж липко.

    – Что же Михалыч не попробовал, что покупает?

    – Так она на бумажке дала, вроде из этой банки…

    Внезапно тетка сообразила, что мы совершенно незнакомы, и спросила:

    – Ты, собственно говоря, к кому?

    – Скажите, здесь жил Олег Геннадиевич, вы его жена?

    Баба замотала головой и задала свой вопрос:

    – Вам Панкратовы зачем?

    – Родственница я им, дальняя, десять лет не переписывались. Вот сейчас проездом из Владивостока, поезд только завтра. Дай, думаю, загляну, проведаю.

    Баба хрюкнула:

    – Облом у тебя вышел, придется на вокзале ночевать, померли Панкратовы.

    – Все?

    – А чего? Их только двое и было. Олег да Елена Михайловна. Сначала он в больнице загнулся, зараза с ним какая-то приключилась, забыла, как называется. А Елена Михайловна сына похоронила и сама следом ушла, тосковала, видать, сильно, вот господь и прибрал.

    – И никого не осталось?

    Тетка пожала плечами:

    – Может, где и живет кто по разным городам, вроде вас, не знаю. Мы с ними соседями были, как Панкратовы померли, полгода ждали, может, объявится кто, а потом нам их две комнаты отдали, так что у нас теперь отдельная квартира.

    Я медленно пошла вниз. Значит, не Панкратовы…

    Самохвалов Виктор Семенович обитал в покосившемся домишке – скособоченное на один бок, старое здание стояло в самом центре Москвы, в двух шагах шумела Мясницкая улица. Но переулок Антонова оказался тихим, уютным. Наверное, райское местечко для жилья, тысячи москвичей из «спальных» районов мечтают о квартирах в подобном месте, с одной стороны – тихо, с другой – центр, с третьей – метро в двух шагах, с четвертой… Но я бы ни за что не хотела селиться в таком переулке, уж больно грязные тут дома.

    Построенные в начале двадцатого века, они, очевидно, ни разу не ремонтировались. На входной двери вместо ручки была прибита железная скоба, лестница выглядела так, словно по ней жильцы ездят на танке. Ступеньки разбиты, перила сломаны. Стекла в подъезде отсутствовали, впрочем, лампочки тоже, а на каждом подоконнике стояли пустые банки из-под кофе «Нескафе», набитые окурками, и валялись рваные газеты. Да еще двери квартир были украшены табличками, здесь в коммуналках ютилось по пять-шесть семей. Нет уж, по мне так лучше в каком-нибудь Лианозове, в собственной квартире, с видом на лес. На косяке второй квартиры висело три бумажки «Самохвалова», «Разина» и «Кроликов». Я стала старательно нажимать на звонок.

    Наконец дверь распахнулась, и появился огромный парень в грязной футболке и мятых брюках.

    – Какого хрена трезвон устроила, – рявкнул он, – горит где или наводнение?

    – Вы Самохвалов? – приветливо улыбаясь, спросила я.

    – А то не видно?

    – Значит, покойный Виктор Семенович – ваш брат?

    – Разуй глаза, лошадь, – заявил парень и принялся яростно чесать грудь. – Разве я похож на придурка, я – Кроликов.

    – А почему Самохваловы – придурки? – поинтересовалась я. – Вообще-то я им звонила, как указано, три раза.

    – Баба Аня глухая, чистый пень, – заржал парень, – можешь целый день проколотиться, не услышит, вот я и пошел, думал, ейную пенсию принесли.

    – Нехорошо обзывать соседей придурками, даже если и ходите вместо них открывать дверь, – каменным тоном заявила я, – проводите меня в комнату к Самохваловой, талоны из собеса принесла на бесплатную одежду.

    – Ступайте в самый конец коридора, – махнул рукой малоприятный парень, – она никогда не запирается.

    В крошечной захламленной комнате у стола, покрытого выцветшей клеенкой, сидела маленькая чистенькая старушка с лупой в руках.

    – Заходи, заходи, – приветливо сказала она, – пенсию принесла?

    – Нет, – ответила я, – из собеса прислали проверить условия. Вам ничего не требуется?

    – Очень даже надо, – вздохнула баба Аня, – ноги новые и глаза посильней, еще спину скрючило…

    И она улыбнулась, добавив:

    – Только этого ты мне, детка, не принесешь. А ежели о деньгах речь, то пенсии хватает, ем я мало, вещей не покупаю, электричество не жгу. Так что спасибо за заботу. Лучше в седьмую квартиру загляни, там Федотова живет, вот у нее и впрямь караул. Сын сидит, невестка сидит, одна внуков тянет, надрывается.

    – У вас никого из родственников и детей нет?

    – Были, – ответила старушка, – как же без ребяток, только убрались все раньше меня.

    – Вот горе, – вздохнула я.

    – Ох, милая, – покачала головой баба Аня, – может, кому и несчастье, только с меня, как горб упал. Сын-то мой нормальным человеком сначала был. Ты торопишься?

    – Нет.

    – Ну садись тогда, – обрадовалась бабушка, – сейчас все расскажу. Семен чистый ангел был, но женился в недобрый час на Райке…

    Невестка Анне Ивановне попалась красавица, хохотушка и певунья, большая любительница повеселиться, поплясать и выпить. Вначале баба Аня приняла Райку с распростертыми объятиями, но чем дольше Семен жил с женой, тем больше хмурилась его мать. Раисе было наплевать на быт. Она предпочитала схватить в магазине пачку слипшихся пельменей и совершенно не собиралась стоять у плиты, колдуя над щами или мясом. Никакого рвения к стирке, глажке или уборке она тоже не проявляла, зато все чаще и чаще являлась навеселе. Потом прикладываться к бутылке стал Семен, и супруги начали пить вместе, сначала по выходным, затем в будние дни…

    Жизнь бабы Ани превратилась в постоянный кошмар. У Раи родился сын, Виктор. Ничего удивительного в том, что парень получился не совсем нормальным, не было. В обычной школе Витенька доучился только до третьего класса, потом его перевели во вспомогательную. В конце концов Витя вышел в большой свет, имея профессию сапожника. С тех пор он сидел в мастерской у метро. Кстати, коллеги любили парня. Глуповат, конечно, но добрый, работящий, никогда не спорит, если другие ремесленники, побросав все заказы, уходят на два часа раньше домой, Витенька охотно выручал коллег, беспрекословно бегал за сигаретами, бутылками, но сам не пил. Ему становилось плохо до обморока даже от глотка пива. Узнав об этой физиологической особенности внука, бабушка побежала ставить свечку Николаю Угоднику. Слава господу, пусть идиот, но зато не алкоголик.

    Потом Семен и Рая умерли, попросту допились до смерти. Баба Аня, доведенная до крайней точки ежедневными скандалами и побоями, опять полетела в церковь. Никакого горя от кончины сына и невестки она не испытывала, скорей наоборот, в сердце была неприличная для верующей женщины радость. Сначала баба Аня пыталась укорять себя, но затем бросила это занятие. Наконец-то она была счастлива. В комнатах навела чистоту, никто не крал ее пенсию и не орал дурниной после полуночи: «Эй, старая сука, гони гробовые, знаю, знаю, где прячешь!»

    Нет, теперь старушка спокойно спала по ночам. Осталась одна докука – Витенька. Однажды он пришел домой не один, а с востроносой девушкой, одетой в дешевую юбку из клеенки.

    – Наина, – сказала девица, подавая бабке руку с ужасающе оранжевыми ногтями.

    Баба Аня просто похолодела. Девчонка совершенно по-хозяйски разглядывала комнату и, хихикая, прижималась к Витеньке. Глупый внук блаженно улыбался и выглядел словно Иван Царевич, нашедший свою Василису Прекрасную.

    Только Анна Ивановна сразу поняла: перед ней Лягушка, и никогда она не станет красавицей. Осторожно порасспросив Наину, Анна Ивановна перепугалась еще больше. Девушка оказалась не москвичкой, жила в общежитии и происходила из многодетной семьи. Старушка лишилась сна, великолепно понимая, что за особа упорно виснет на ее внуке. Этой дряни нужна прописка, разве Наина – дура и не понимает, за какого парня собирается замуж?

    Не успела Анна Ивановна сообразить, что лучше предпринять, как всевидящий создатель вновь явил необычайную милость.

    Витенька не пришел вовремя домой, а где-то около одиннадцати вечера позвонила женщина и сообщила:

    – Витя тяжело заболел, инфекция опасная, очень заразная, посещать его нельзя.

    Анне Ивановне, между прочим, стукнуло семьдесят. Ей уже тяжело мотаться с сумкой продуктов по больницам. Потому старушка только обрадовалась, услыхав, что в клинике карантин. Ну а затем вновь перезвонила та же дама и сказала:

    – Ваш внук скончался.

    Анна Ивановна старательно делала вид, что убита горем, но в душе радовалась такому повороту событий. Значит, гадкая Наина с наглыми, густо накрашенными ресницами никогда не окажется на ее жилплощади. И еще больше ей повезло, что Витенька умер в такой великолепной больнице.

    – Замечательные врачи, – ахала Анна Ивановна, – ласковые, обходительные, ни копейки ведь не дала, а встретили, словно родную!

    Сначала бабусю напоили чаем с изумительно вкусным печеньем, а потом женщина, видно, самая главная, развела руками:

    – Уж извините, Анна Ивановна, мы старались, как могли, но Виктор поступил в запущенном состоянии.

    – Бог дал, бог взял, – перекрестилась старушка, – тело, можно, у вас пока полежит? Буду по знакомым деньги собирать на похороны.

    Врачи переглянулись, и женщина сказала:

    – Мы чувствуем себя виноватыми, поэтому поможем со скорбными церемониями.

    И Витю похоронили за счет больницы. Анна Ивановна, увидав в гробу внука, впервые «надевшего» костюм, даже умилилась: экий красавец. Все было, как у людей, домовина, и даже два венка. Один в складчину купили коллеги по работе, другой заказали врачи.


    К родственникам Лакова Филиппа Матвеевича я ехала обуреваемая самыми разными мыслями. Похоже, опять бегу не в том направлении. Добровольные доноры Панкратов и Самохвалов не оставили после себя безутешных родственников. Брезжила слабая надежда на то, что у Филиппа Лакова целая квартира братьев и сестер, до сих пор носящих траур.

    Едва докатив до нужного дома, я сразу поняла, почему у Лакова в документах не был указан номер квартиры. Общежитие.

    У входа сидела бабка с газетой.

    – Здравствуйте, – притормозила я.

    – Кхм-кхм, – отозвалась дежурная.

    Решив, что это приветствие, я задала следующий вопрос:

    – Подскажите, в какой комнате проживает Лаков?

    – Кхм-кхм.

    – Не поняла, извините.

    – Кхм-кхм.

    – Где?

    – Чего привязалась, – заорала бабка, отодвигая газету, – русским языком который раз отвечаю: не знаю. Тут чистый караван-сарай, кто, где и с кем живет, ни за что не разобрать. Дурдом. Ступай по комнатам, коли не лень ноги топтать.

    Я послушно пошла вперед, стуча в каждую дверь. Про Лакова не слышал никто. Счастье улыбнулось на втором этаже. Усталая женщина в грязной кофте и сильно потертых джинсах переспросила:

    – Лакова? Фильку? Так он помер.

    – Да ну?! Что же случилось?

    – Хрен его разберет, – ответило милое создание, – тут если кто к чертям спускается, мигом понятно отчего. Пьют по-страшному. Только Филька к бутылке не прикладывался. Фаина говорила, какая-то зараза с ним приключилась, то ли грипп, то ли еще чего, да вы у ней спросите.

    – У кого?

    – Да у жены Фильки, Фая ее зовут, рядом со мной живет.

    Я ткнулась в соседнее помещение:

    – Фаину можно увидеть?

    Безобразно толстая молодая женщина с грязными, свернутыми в пучок волосами подняла голову:

    – Вам кого?

    – Лаков Филипп тут жил?

    Хозяйка поднялась из кресла, и я поняла, что она беременна на последнем месяце.

    – Вы Фаина? – продолжила я, видя, что жена Филиппа не торопится вступить в разговор. – Вы его супруга?

    – Филька помер, – равнодушно бросила тетка, – имейте в виду, если он и у вас деньги одалживал, то я отдавать ничего не стану! Это не я брала, а Филипп. Вы уже десятая, кто свои кровные получить хочет. Что же мне, мебель распродавать, голой остаться? Между прочим, я вышла замуж за приличного мужчину, и скоро мы отсюда съедем в свою квартиру, вот так.

    И она гордо посмотрела на меня. Для человека, который провел большую часть жизни в общежитии, собственное жилье – огромная радость.

    – Поздравляю, – вполне искренне сказала я, – пусть у вас будут счастье и удача на новом месте, пусть ваш ребеночек родится в красивой квартире и никогда не узнает, как тяжело пришлось его матери.

    Лицо Фаины разгладилось, глаза подобрели.

    – Слышь, – проговорила она, – давай чаю выпьем?

    Мы сели за стол и завели обстоятельный разговор на самую интересную для хозяйки тему: какие распашонки лучше – на завязочках или на кнопочках?

    – Это у вас первый? – поинтересовалась я.

    Фаина кивнула.

    – От Филиппа детей не было.

    – Почему? Болел, да?

    Фаина ухмыльнулась:

    – Вы его хорошо знали?

    – Вашего покойного мужа? Не очень.

    – Что же деньги в долг дали? – Это супруг мой кошелек расстегивал, – сумела выкрутиться я.

    Фаина вздохнула:

    – Жлоб он был, только о деньгах и думал, ничего больше его не волновало. Как вспомню, так вздрогну! Даст на хозяйство копейки, потом попрекать начинает! Много потратила, не уложилась. Все расходы велел в тетрадочку записывать, чеки проверял. Не дай бог колготки купить или губную помаду. Драться мигом кидался…

    – Может, он мало зарабатывал, вот и боялся, что не хватит средств на жизнь!

    Фаина хмыкнула:

    – Да нет, нормально получал, на стройке работал, в свободное время людям ремонты делал. Филька хороший специалист был и не пьющий совсем. Мужик хоть куда, одна беда – жадный. Причем на себе не экономил, а жена, полагал, в рванине ходить должна. Знаете, зачем он денег у людей наодалживал? Машину хотел. Вот втемяшилось ему «Жигули» заиметь, да не какие-нибудь, а «девятку» дорогущую. Уж я его просила, просила: «Давай на квартиру копить, ну сколько можно в общежитии жить?»

    Но Филиппа словно заклинило. Автомобиль ему хотелось иметь до зубовного скрежета. Вот парень, несмотря на вопли жены, насобирал денег и приобрел заветную «девяточку». Фаина прямо синела от злости, видя, как супруг обхаживает машину. Если жену он держал в черном теле, то для дорогого автомобиля ничего не было жаль: шампуни, полироли, замшевые тряпки, самое качественное моторное масло, фирменные чехлы и коврики, пепельницы с ароматизаторами, и заправлялся Лаков только на дорогих колонках. Наивная Фаина полагала, что, заимев машину, муж станет ездить на оптушку за продуктами, но она жестоко ошиблась. Правда, один раз Филипп повез Фаю на рынок, но на обратном пути случилась неприятность. В плохо завязанном пакете разбились яйца, и заднее сиденье испачкалось.

    Бедняга Фаина не могла вспомнить, когда ее муж впадал в больший гнев. Он так не злился, даже когда жена, сообщив о беременности, заявила:

    – Все, рожаю, возраст уже подошел.

    Сначала Лаков пытался отговорить супругу, старательно вдалбливая ей в голову простую мысль: им не поднять ребенка, слишком уж это дорогое удовольствие.

    Но Фая уперлась:

    – А когда еще рожать? На пенсии?

    Увидав, что баба закусила удила, Филя наподдал дуре пару раз от души, и супруга как миленькая побежала на аборт.

    Но в тот день, когда на сиденье «девятки» обнаружилась разбитая скорлупа и бело-желтые потеки, Лаков просто озверел. Перепуганная Фая спряталась у соседки, мужики, жившие на этаже, хватали парня за руки.

    – Убью, – ревел тот, – измордую, …, …, …!

    Фаине даже пришлось ночевать на полу у сердобольной бабы Кати из девятой комнаты, очутиться с муженьком с глазу на глаз она панически боялась.

    К утру Филя поостыл и объявил супруге:

    – Теперь полгода ничего не проси, знаешь, сколько химчистка стоила?

    Жена не решилась сказать мужу, что яйца покупались для него, ее с души воротит при взгляде на этот продукт, а Филипп обожал омлет. Да и пакет на заднее сиденье он клал собственноручно. Впрочем, у большинства мужей во всех неприятностях виноваты жены.

    Потом Филипп заявил:

    – Уезжаю на месяц.

    – Куда? – удивилась Фаина.

    – На заработки, – пояснил Лаков, – надо долги за машину отдавать.

    Недели через две позвонила женщина и сообщила о смерти Филиппа. Фая терялась в догадках. Супруг, оказывается, попал в больницу, да еще в инфекционное отделение. Там и скончался.

    – Да уж, – вздохнула я, – знаю, как в клиниках относятся к тем, кто не платит врачам!

    – Вот тут вы не правы, – возразила Фаина, – как раз наоборот вышло.

    И она принялась рассказывать, с каким удивительным вниманием отнеслись к ней в больнице.

    – Женщина там главврач, такая умная, рассудительная, все извинялась, что спасти не сумели…

    Одним словом, Фаечку приветили, как старуху Самохвалову. Напоили чаем, угостили конфетами, доставили домой на машине и оплатили похороны.

    Затем Фаина решила продавать машину, и к ней явился Семен. Вот так ненавистный автомобиль сыграл роль свахи. Теперь у женщины началась иная жизнь. За все страдания и муки господь послал ей Сеню, доброго, ласкового, понимающего. Проклятую «девятку» они продали. Семен решил, что ничего не должно напоминать жене о прошлой жизни. Потом добавил кой-чего, и вот на днях пара переселяется на собственную жилплощадь. Единственное, что омрачает радость Фаины, – это бесконечные заимодавцы, желающие получить назад свои кровные денежки. Фая уже заколебалась объяснять: муж, слава богу, помер, а она в долг ни у кого ничего не брала.


    ГЛАВА 25

    Я приехала домой усталая. Целый день промоталась по Москве, и все зря. Панкратовы умерли. Старуха Самохвалова и Фаина Лакова совершенно не тужили об ушедших безвременно внуке и муже. Лопнула еще одна, казавшаяся такой привлекательной версия!

    Полная грустных раздумий, я прислонилась к стене и стала ждать лифт. В нашем доме их два, но на грузовом почти постоянно висит табличка «Не работает». Разгневанные жильцы жалуются регулярно в домоуправление, но там только руками разводят: кабину давно пора менять, а денег нет. Поэтому нам приходится проводить много времени в ожидании маленького, пассажирского лифта. Но сегодня минуты текли и текли, а кнопка вызова не собиралась «залипать».

    Тяжело вздохнув, я пошла пешком. Дом наш, хоть и выглядит самой обычной блочной башней, построен по спецпроекту. Поэтому мусоропровод находится за лестничной клеткой, в специальном отсеке. Огромная, железная труба, куда запросто пролезает здоровенная картонная коробка, спрятана за дверью. Всем жильцам такое положение вещей нравится, в доме нет запаха, а из-за гигантских размеров трубы у нас крайне редко случаются засоры. Последний произошел в прошлом году, когда Звягинцев из 92-й квартиры решил выбросить старые санки. Поленившись идти во двор, парень, недолго сомневаясь, запихнул их в мусоропровод. Кстати, саночки лихо пролетели с девятого этажа до первого, застряли они внизу, в подвале, на выходе из трубы. Пришлось Звягинцеву покупать дворнику Василию бутылку водки.

    Добравшись до нужного этажа, я поняла, почему лифт не спешил по вызову. Сопящий от напряжения Лева пытался впихнуть в крохотную кабину огромный палас.

    – Что ты делаешь?

    Мужик вздрогнул и затравленно ответил:

    – Вот, не лезет никак!

    – И не влезет, – приободрила я его, – виданное ли дело, коврик-то пять на шесть. Вообще, зачем ты решил наш палас утащить? Он уже не новый.

    – Шутишь все, – буркнул Лева, – Капа велела во двор вынести.

    – Ночью?

    – Почистить приказала снегом, все растает скоро, а коврик грязный. Помоги мне его впихнуть.

    Мы принялись вдвоем вталкивать гигантский рулон в лифт, но совершенно безрезультатно. Промучившись минут пять, я предложила:

    – Давай вытащим и скажем Капе, что трюк невозможен.

    Обрадованный Лева кивнул. Мы положили палас на пол, открыли дверь и наткнулись на Капу с пылесосом.

    – Уже освежил? – удивилась она.

    – Он не влезает в лифт, – сказали мы с Левой хором.

    – Ну и что? – удивилась Капа.

    – Назад несем.

    – Такую грязь на свежевымытые полы? – возмутилась Капитолина. – Тащите во двор и от души поработайте вениками, лентяи! – Но он в лифт не входит!

    – На руках спускайте, пешком. Разве трудно? Лева за один край, ты, Лампа, за другой и вперед, с песней.

    Вы пробовали спорить с катком, разравнивающим свежий асфальт? Вот и я не решилась пререкаться с разъяренной Капой. Мы с Левой покорно потащили неподъемный палас вниз. Где-то через пять минут я, шедшая сзади, услышала характерные звуки, цок, цок, шлеп… Цок, цок, шлеп.

    – Погоди, Лева!

    Мужик покорно замер, мы обернулись. По ступенькам меланхолично топала Люся, очевидно, решившая прогуляться.

    – Постой-ка тут, – попросила я, – отведу вараниху домой.

    – Да фиг с ней, – вздохнул Лева, – пусть лишний раз выйдет. Она тебе мешает?

    – Нет, конечно.

    – А мне тем более.

    И мы продолжили путь, сопровождаемые ящерицей. На пятом этаже я поняла, что у меня сейчас оторвутся руки, на четвертом спина превратилась в сплошную боль, на третьем Лева со вздохом сообщил:

    – Извини, больше не могу, все, конец.

    – Я тоже не способна передвигаться.

    – И что делать?

    – Давай бросим его тут, и дело с концом, – смалодушничала я.

    – Не получится, – горестно сказал Лева, – не надо нам было его вообще из квартиры выносить. Подумаешь, грязный! Задернуть шторы, и не видно ничего. Слишком уж Капа аккуратная.

    Мы сели на палас и закурили. Вдруг Лева подскочил.

    – Во!

    – Что? – удивилась я.

    – Гениальная идея!

    – Какая?

    – Видишь мусоропровод?

    – Ну и что?

    – Сейчас впихнем в него паласик, сам вниз и свалится!

    – Здорово, – заорала я, – чтоб тебе раньше додуматься – сколько мучились?

    Сказано – сделано. Сначала мы сняли огромный железный ковш, куда полагается высыпать мусор. Потом, без особых трудностей впихнули в зияющее отверстие ковер.

    – Ну как? – спросила я, вытирая потный лоб. – Едет?

    – Нет, – пробормотал Лева, – застрял. Сейчас я его подтолкну.

    Пару раз он пихнул палас, но без результата.

    – Чего случилось? – недоумевал он, склоняясь над разверстой железной трубой. – Что его держит? Большая-то часть ушла. А-а-а, понятно, вижу, где зацепилось…

    С этими словами, он почти влез в трубу, крякнул… И тут произошло невероятное… С ужасающим уханьем, свернутый в трубку палас наконец-то рухнул вниз, потом раздался крик, и лестничная клетка опустела. Очевидно, Лева забыл выпустить ковер из рук и вместе с ним понесся в подвал.

    – А-а-а! – долетело снизу.

    Забыв про ковш и Люсю, я рванулась по лестнице туда, где стояли мусорные бачки. Но ноги плохо повиновались, подламываясь в коленях. Когда я доплюхала до второго этажа, сверху послышался странный то ли взвизг, то ли всхрап, и в трубе прошуршало что-то, явно большое и тяжелое.

    Чувствуя себя на грани обморока, я ухватилась за перила. Положение становилось угрожающим. Даже если Лева и остался жив, то сейчас ему на голову свалилось нечто, похожее на чемодан, набитый кирпичами.

    Добравшись до подвала, я обнаружила там на полу гору мусора и штук десять наполненных бачков. Из отверстия торчал конец ковра.

    – Лева, – заорала я, – ты жив?

    – Вроде да, – донеслось из-за стены.

    Я села прямо в груду объедков. Слава богу.

    – Вынь меня скорей отсюда, – взмолился Лева, – тут жутко воняет.

    – Сейчас, сейчас, – засуетилась я, – погоди немного.

    Вцепившись в край паласа, я стала тащить его наружу, но тщетно. Моих сил явно не хватало на то, чтобы справиться с задачей.

    – Ну что там? – нервничал Лева, – долго еще?

    – Погоди, позову на помощь.

    – Давай скорей, – чуть не плакал мужик, – мочи нет терпеть, сейчас умру от вони!

    Я понеслась наверх, потом притормозила. Представляю, какой шум поднимется в доме, если я сейчас вызову спасателей. Да завтра все соседи проходу не дадут, засмеют просто. Вот уж будет что обсуждать подъездным кумушкам. Вообще-то к нам в доме хорошо относятся. Взрослое население бегает к Кате мерить давление или просто за советом, подростки используют Сережку в качестве скорой компьютерной помощи. По три-четыре раза за вечер раздается звонок, и на пороге возникает очередная взлохмаченная личность с воплем:

    – Серый, будь другом, погляди, опять завис!

    Мы в доме на хорошем счету. Алкоголиков у нас нет, шумных пьянок до утра не устраиваем, всегда принимаем участие в субботниках, беспрекословно даем деньги на уборщицу, а Кирюшка и Лизавета никогда не забывают поздороваться с бабками, сидящими у подъезда. Нет, надо все сделать тихо, иначе месяцев шесть двор станет перемывать нам кости, а потом еще десять лет будут говорить:

    – Это случилось в том году, когда Лампа сунула в мусорник ковер с мужиком.

    Именно так, и никак иначе, никто не поверит, что идея принадлежит Леве и что он сам провалился в трубу. Нет, все будут считать меня «автором» происшествия.

    Я взлетела на третий этаж и позвонила в квартиру. Тут живет наш дворник Василий, если кто и может помочь, то это он.

    – Лампа? – удивился парень и зевнул. – Ну, чего стряслось? Опять часы в мусорник уронила? Не расстраивайся, ща достану.

    Я улыбнулась. Действительно, был недавно такой случай.

    – Твоя правда, Васенька, уронила, только не часы, другую штучку.

    – Ща вынем, не дрейфь, только перчатки возьму.

    Через пять минут дворник, глядя на конец паласа, торчащего из стены, изумленно спросил:

    – Это чего?

    – Коврик.

    – Как он сюда попал?

    Я принялась бестолково объяснять ситуацию, но не успела дойти до сути проблемы, как Лева заорал:

    – Долго мне еще тут задыхаться?

    – … – подскочил Вася, – это кто?

    – Лева, – робко сказала я.

    – Лева?

    – Ну да, он на ковре съехал…

    Разинув рот, дворник выслушал мой рассказ.

    – Вы, блин, даете, – только и сумел вымолвить он под конец, – надо же чего придумали!

    – Васенька, – взмолилась я, – будь другом, помоги.

    – Бутылка с тебя, – пробормотал дворник и принялся дергать многострадальный ковер.

    – Я тебе ящик пива куплю, лещей копченых и сигарет…

    – Фу, – вздохнул работник метлы, – не идет зараза, давай вместе.

    Еще минут десять под несмолкаемые стоны Левы мы тянули палас. Результат не обрадовал. Дело продвигалось медленно, наружу выползло сантиметров двадцать коврового покрытия, не больше.

    – Не получается, – пыхтел Вася, – иди, зови Сивкова из тринадцатой квартиры. Он здоровый бугай.

    В полном отчаянии я пошла к Сивкову. Вообще я не слишком хорошо знаю парня. Слышала только, что его зовут Руслан. Живет Сивков один, ездит на шикарной иномарке и частенько возвращается домой в сопровождении ярко накрашенных и вызывающе одетых девчонок. Иногда он будит соседей, начав хлопать в три утра дверью автомобиля и громко крича:

    – Эй, вы там, сумки со жрачкой прихватите.

    Но делать замечания Руслану местные блюстительницы нравов не рискуют, честно говоря, они его побаиваются, от такого и в лоб получить можно. Между нами говоря, выглядит парень устрашающе, наверное, в ранней юности он занимался борьбой, потому что шея у юноши совершенно невероятная, размер пятидесятый, не меньше. Впрочем, под стать ей руки и ноги, да и все тело тоже. Руслан похож на гору, но это не куча сала, а сто килограммов литых мышц.

    – Зрассти вам, – довольно вежливо буркнул парень, узрев меня на пороге, – чего, вашу машину запер? Извиняйте, ща отгоню.

    – Нет, нет, – торопливо сказала я, – тут такое дело…

    Минут пять я объясняла недоумевающему парню суть дела.

    – Ну цирк, – засмеялся он, – пошли!

    – Я с тобой, – прощебетала выглянувшая из комнаты девица в черном кружевном лифчике.

    – Прикройся, Ксюха, – велел Руслан, – кофту надень.

    Девчонка влезла в кожаную куртку, и мы пошли в подвал. Впереди двигалась я, растрепанная, потная и злая, за мной вышагивал Сивков, облаченный в черную майку, туго обтягивающую его накачанный торс, и спортивные, мешковатые брюки, замыкала шествие девица в кожаной куртке, натянутой почти на голое тело. Ксюха ковыляла на высоченных каблуках. Туфли у нее были самого странного вида, узкие, какие-то бесконечные носы, полное отсутствие пятки и ремешков. Обувка держалась только на пальцах. Я бы в такой и шагу ступить не смогла, но Ксюша довольно ловко двигалась в арьергарде.

    – Да уж, – покачал головой Руслан, узрев пейзаж в подвале, – много чего в жизни повидал, один раз сам с третьего этажа голый прыгал, но чтоб такое?! Эй, мужик, жив?

    – Считайте, что нет, – слабо ответил Лева, – задохнулся совсем и тяжело очень.

    – Тяжело-то тебе отчего, – пробурчал Сивков, хватаясь за край ковра, – это нам тут нелегко приходится. Ты-то сидишь удобно, на мягкой подстилке.

    – Да мне на голову… свалилась!

    – Что на тебя упало? – не разобрала я до конца его слова.

    Но Лева молчал.

    – Что упало, то пропало, – меланхолично резюмировал Руслан и дернул палас.

    Сразу стало понятно, что у парня в руках чудовищная сила. Встречаются на Руси подобные мужики, способные пальцами ломать пятаки и завязывать узлами железные прутья, потомки легендарных Ильи Муромца, Никиты Кожемяки и Ивана Поддубного. Руслан был из их числа, за пять минут он выдернул почти весь ковер и остановился не потому что устал, а потому что решил перекурить.

    – Ну и вонища у тебя тут, Васька, аж замутило всего, даже в Нижнем Новгороде так не несло, а уж там, поверьте мне, кранты! – сообщил сосед.

    – А что в Нижнем Новгороде так противно пахнет? – полюбопытствовала я. – Рыбный завод?

    Руслан захохотал.

    – Нет, тюрьма. Она там жутко старая, пацаны базарили, вроде в свое время в ней еще стрельцов держали, прикиньте, когда дело было. Я как вошел в камеру, чуть не умер. С порога конца не видно, прямо тоннель. Те, кто поближе к двери живут, тех, кто в середине кантуется, не знают. Да там и перекличек не устраивают.

    – Почему? – обалдело поинтересовался Василий.

    Руслан опять ухватился за палас и пояснил:

    – Невозможное дело. Охрана только утром и вечером морды всунет да крикнет: «Трупы есть?» А им в ответ: «Может, и помер кто под шконками». Начнут этап отправлять, вот тогда жмуриков и находят. Абзац, одним словом. Тут братаны на Бутырку баллон гнали, так я скажу вам, ничегошеньки они не видели. Пугачевская башня по сравнению с Нижегородской тюрьмой чистый санаторий. Эх, раз, два, взяли.

    Руслан поднапрягся, дернул изо всей силы, послышался сдавленный всхлип, ковер выпал на пол, на него шлепнулся Лева.

    – Ты как, в порядке? – бросилась я к мужику.

    – Ничего, – кряхтел тот, ощупывая себя, – вроде цел.

    – Руслан, – взвизгнула девица, тыча пальцем в отверстие мусоросборника, – ой мама! Что это! Спасите.

    Из дурно пахнущей дыры показалась голова, потом часть туловища.

    Василий попятился, Сивков перекрестился:

    – Мать честная! Мутант! Крыса-убийца.

    – Русла-а-а-ан, – завопила Ксюша, роняя на пол куртку, – сделай что-нибудь, она нас сейчас съест!

    – Когти рвать надо, – прошептал дворник, – сколько живу, такого не видел. Ну ходят тут крысы… Е-мое, ребята, да это крокодил!

    Не успел он сказать последнюю фразу, как напугавшее всех до полуобморока животное шлепнулось на Леву.

    – Русла-а-а-ан, – заверещала Ксюша, – стреляй быстро, ну скорей, она его сейчас сожрет!

    – Все в порядке, – пробормотал Лева, обнимая вараниху, – спокойно, без паники, она ручная, совершенно безобидная, это наше домашнее животное.

    Василий, Руслан и Ксюша, вжавшиеся в мусорные бачки, только открывали и закрывали рты.

    – Господи, – всплеснула я руками, – как она-то в трубу угодила?

    – Не знаю, – пробормотал Лева, – свалилась мне на голову, и все. Да вы не бойтесь, Люся травоядная.

    – Ну, блин, веселые горки, – пробормотал Руслан, – думал, всего в жизни навидался и ничего не боюсь, но такое вижу в первый раз. Слышь, мужик, ты ее держи покрепче, а мы мимо на выход шмыганем.

    – Успокойтесь, – устало сказала я, – Люся очень приятная.

    – Оно и видно, – прошептал бледный Василий, – прямо милашка! Чего она на меня так хмуро глядит, словно схарчить хочет?

    – Ты для нее слишком большая добыча, – ухмыльнулась я, – сразу не перекусить.

    – Лампа шутит, – влез Лева, – вараны мяса не едят.

    – Ага, – кивнула Ксюха, – а это что?

    Я проследила за ее хорошеньким, розовыми пальчиком и увидела, что негодяйка Люся с огромным аппетитом закусывает куском не слишком свежей колбасы, выуженным из горы мусора. Я хотела было отнять у глупой варанихи добычу, но не успела. Будем надеяться, что у рептилии не заболит желудок, потому как лечить вараниху мне слабо, я не стану ставить ей клизмы.


    ГЛАВА 26

    Остаток ночи мы с Левой посвятили банно-прачечным процедурам. Я-то просто помылась и бросила одежду в бачок, а несчастный мужик провел в ванной несколько часов, наливая в воду пену и растворяя ароматические шарики… Под конец он облился одеколоном «Роза», выполз на кухню и поинтересовался:

    – Как я теперь пахну?

    Я хотела было ответить: «Словно куча мусора под кустом роз», – но сдержалась.

    Легче всех отделалась Люся, как это ни странно, но от нее не исходило удушающего амбре. Я посадила ящерицу в ванну и облила водой из душа. Не знаю, бывают ли на родине варанов дожди, но наша ящерица восприняла водные процедуры индифферентно, так же безучастно она дала себя вытереть и пошлепала в гостиную спать.

    Труднее всего было объяснить Капе утром, куда делся палас.

    – И где ковер? – вопрошала она. – Что вы вообще вчера делали? Ждала вас, ждала и спать легла!

    Мы с Левой переглянулись, ночью, закончив мыться, наслаждаясь чаем, мы решили ни за что не рассказывать домашним о происшествии.

    – Начали чистить, – принялась я самозабвенно врать, – чистили, чистили, чистили…

    Тут моя фантазия внезапно иссякла.

    – Все чистили, чистили…

    – Потом устали, – пришел мне на помощь Лева, – решили отдохнуть, зашли в подъезд покурить, курим, курим, курим…

    Очевидно, у мужика тоже проблемы с воображением.

    – Вернулись во двор, – в порыве вдохновения сообщила я, – а его украли! Польстился кто-то. Хорошая все-таки вещь была, чистошерстяная, вот и приглянулась нечестному человеку.

    – Украли? – недоверчиво спросила Капа. – Унесли за пару минут? Огромное полотнище размером пять на шесть?

    И тут на Леву тоже снизошло вдохновение, потому что он уточнил:

    – Их двое было, на машине, на джипе «Шевроле»!!!

    Я тихонько пнула мужика под столом ногой. Ври, да не завирайся. Зачем людям, сумевшим купить дорогущий джип, переть чужой, не слишком новый ковер? Впрочем, я тоже хороша, человек, раскатывающий в такой машине, не станет воровать даже совершенно новехонький палас, он просто купит себе в магазине приглянувшийся. Но Капа не заметила нестыковок в рассказе, она тяжело вздохнула и заявила:

    – Хорошо, только когда вернутся Катя, Сережа, Юлечка и дети, вы сами объясните им, куда задевали ковер!

    – Конечно, – поспешила заверить ее я и ушла к себе в комнату. Испорченный ковер не самая крупная неприятность, приключившаяся со мной за последние дни. Хуже всего то, что я совершенно не понимаю, кто убил Богдана, довел до самоубийства Надю и «помог» Егору спрыгнуть с балкона. Может, я ошибаюсь? Богдан и впрямь попросту сгорел в джипе, замкнуло проводку, случается такое иногда с машинами. Наде все примерещилось. Стоп, а телеграмма? Хорошо, глупая шутка завистливой подруги, коих у Киселевой имелось полным-полном, а Егор просто свалился вниз. Помылся в ванной, выскочил на балкон, распаренный, разгоряченный, оперся о перильца, решил покурить, чиркнул спичкой, потерял равновесие… Бред!

    Я вскочила на ноги и забегала по комнате, невесть зачем перекладывая книги со стола на подоконник. Ну ладно, Богдан. С огромной натяжкой можно себе представить, что он не успел выскочить наружу, предположим, заклинило двери. Но у Нади нет сволочных подруг. Всех их я отлично знаю. Максимум, на что способны эти бабы, – на перешептывание по поводу новой шубы, купленной Киселевой. Планомерно доводить женщину до самоубийства они не стали бы, это просто невозможно себе представить. И потом, я не понимаю, у кого несчастная Надюша могла вызвать такую ненависть? Зависть, да, но довести женщину до смерти?

    И уж совсем ни в какие ворота не лезет ситуация с Егором. Чего его понесло после ванны на балкон? На дворе стоит непривычно холодный март, совсем не располагающий к приятному времяпрепровождению на улице. Курить захотел? Но у Егора нет ни жены, ни тещи, гневно укоряющих мужика за курение. Что ему мешало спокойно, с комфортом устроиться в кресле? Ну открыл бы просто форточку…

    В полном негодовании я машинально ткнула пальцем в пульт телевизора. На ярко вспыхнувшем экране появилось изображение молодого, но страшно серьезного батюшки.

    – В дни Великого поста, – бубнил он.

    Я вздохнула, а ведь и впрямь пост на дворе. Может, попробовать хоть недельку пожить по правилам, предлагаемым церковью? Только, боюсь, ничего не получится. Ну, положим, от мяса, молока, яиц и других скоромных продуктов я откажусь с легкостью. Но вот как избавиться от гневливости, болтливости и вредности? А еще придется отбросить детективы, боюсь, они никак не соответствуют рекомендованной для чтения в постные дни литературе. Вон священник сейчас совершенно справедливо заметил:

    – Великий пост – это не диета.

    Интересно, что он скажет еще?

    – И, как всегда, завершая беседу, обратимся к Священному Писанию, – плавно журчал поп. Он казался слишком полным для своих лет. Да уж, и впрямь, пост – это не диета. Юноша выглядит, словно молочный поросенок. Или до начала голодания он был еще толще? Интересно, почему среди церковнослужителей так много обрюзгших мужиков? Ведь у них должны быть строгие ограничения в питании…

    – Вспомним о Каине, убившем своего брата Авеля…

    Я так и подскочила на месте. Каин! Надо же быть такой дурой! Вот кто придумал дьявольский план. А что, ловко получается!

    Каин, или, как он велел звать себя Богдану, Константин Георгиевич, доставал где-то требующиеся для пересадки почки. Скорей всего криминальным путем. Глупенькая медсестра Женя стала случайной свидетельницей ссоры Каина и Богдана. Что они говорили друг другу? Вспоминай, Лампа, вспоминай!

    Вроде Каин сказал:

    – С тебя теперь столько…

    Сумму он вслух не произнес, очевидно, написал на листке и показал Богдану. Скорей всего цифра оказалась несуразно большой, потому что главврач воскликнул:

    – Да ты что, Каин, нам же останется только на то, чтобы с персоналом расплатиться, никакой прибыли.

    – Кому Каин, а кому Константин Георгиевич, – взревел мужик, – это ты мне Богдашка, забыл триста двадцать семь дробь четыре, а?

    Вот такой или похожий диалог. Теперь все становится на свои места. Богдан не захотел платить огромную сумму, пожадничал, вот его и убрали, а заодно отправили на тот свет Надю и Егора, как ненужных свидетелей. Действовали профессионалы, не желавшие привлекать ничьего внимания, поэтому все представлено обычно, как несчастные случаи и самоубийство. Непонятно только, что это за таинственные цифры триста двадцать семь дробь четыре, ну и забудем про них, потому как ясно теперь, чем заняться.

    Следует отыскать милейшего Константина Георгиевича, получившего, очевидно, за «кроткий», «интеллигентный» нрав зловещую кличку Каин. Я схватила телефонную книжку. Похоже, мужик из криминальных структур, небось сидел пару раз, и в архивах должна храниться на него информация. Осталось решить крохотную проблему, как к ней подобраться.

    Помедлив пару минут, я набрала телефон Никиты Савичева. Кит невероятный бабник, который просто не может пропустить мимо никакой объект, носящий женское имя. Причем Никиту не волнует внешность, возраст, социальное положение и семейный статус дамы. Иногда он веселится в компании восемнадцатилетней девчонки, глядишь, через два дня топает под ручку с матроной, годящейся ему в мамы. Одним словом, все, что движется, то его.

    – Алло, – промурлыкал Никитка, – фотосалон «Вумен», съемка портфолио и другие профессиональные работы. Говорите, я весь внимание.

    – Слышь, Кит, это я, Лампа.

    – О, – обрадовался приятель, – в чем вопрос? Только не говори, что хочешь податься в манекенщицы, не поверю.

    – Будь человеком, помоги.

    – Сколько? – деловито осведомился Кит. – Рублями или баксами?

    – Нет, спасибо, деньги есть. Лучше скажи, среди твоей коллекции баб попадались симпатяшки из МВД?

    – Конечно, – фыркнул Никитка, – у меня кого угодно найти можно. Тебе в ГАИ? С машиной неприятности, так я сейчас…

    – Лучше в уголовном розыске…

    – Ага, есть такая Нинка Поскребышева, следователь, тигр, а не баба… Собственно говоря, что случилось?

    – Видишь ли, Кит, – торжественно заявила я, – решила я написать детектив!

    – Отличная идея, – одобрил мужик, – литераторы деньги лопатой гребут.

    – Вот мне и нужна консультация специалиста.

    – Не вопрос, – заржал Никитка, – перезвони через десять минут.

    К отделу внутренних дел, расположенному на Золотаревской улице, я подлетела к двум часам дня. Нина Поскребышева железным голосом велела мне явиться в четырнадцать ноль-ноль.

    Пометавшись по ободранным коридорам со стенами, выкрашенными темно-зеленой краской, я нашла двенадцатый кабинет и, всунув голову в комнату, заставленную столами, спросила:

    – Разрешите?

    В помещении, кроме худенькой темноволосой девушки, по виду чуть старше Лизы, не было никого.

    – Входите – велела она, – садитесь. Вы от Никиты? Слушаю.

    Отчего-то в казенных местах я всегда начинаю нервничать, комкаю фразы и выгляжу настоящей идиоткой. Тем более если на меня смотрят так, как эта Нина: сухо, напряженно, без тени улыбки на хорошеньком личике.

    – Видите ли, – начала я заикаться, поеживаясь под колючим взглядом, – понимаете, я являюсь писательницей, пишу детективные романы.

    – Ваша фамилия, – без тени удивления прервала девчонка.

    – Романова, Евлампия Романова, можно просто Лампа.

    – Не встречала на прилавках ваших книг, – отрезала Нина, – Маринину, Полякову, Серову, Корнилову, Малышеву, Устинову знаю, а вас нет.

    – Понимаете, я только начинаю, издала всего один роман, да и то не в Москве, а в Ижевске.

    – Что так далеко? – усмехнулась одними губами следователь.

    – Столичные издательства боятся связываться с незнакомыми авторами, – я лихо ехала на коне лжи, – предпочитают иметь дело с известными литераторами…

    – Вы кем Никите приходитесь? – насупилась Нина.

    Неожиданно мне стала ясна причина неприветливости девушки, все понятно, она решила, что видит перед собой очередную любовницу Кита, и ревновала мужика. Следовало срочно исправить положение.

    – Я его сестра.

    Поскребышева расслабилась, в ее глазах появилась приветливость, но профессия накладывает неизгладимый отпечаток на личность, поэтому девушка сказала:

    – Сестра? Он никогда о вас не рассказывал.

    – У нас один отец, но разные матери, честно говоря, мы не слишком часто общаемся, больше перезваниваемся. Вот сегодня я и попросила его мне помочь…

    – Кофе хотите? – улыбнулась Нина и, не дожидаясь моего ответа, включила чайник. – Впервые вижу живого писателя. Так в чем проблема?

    – В первой книге я вывела героя, члена криминальной группировки, дала ему кличку Глобус, ну просто придумала, из головы. А когда роман вышел в свет, выяснилось, что и впрямь есть такой человек.

    – Был, – поправила Нина, – Валерий Длугач, по кличке Глобус, убит Александром Солоником на выходе из дискотеки «У Лис'а». Широко известный факт, о нем многократно писали газеты, даже странно, что вы ни разу не читали.

    Я развела руками:

    – Случается такое, но я не хочу опять попасть впросак по глупости, вот и явилась с просьбой. В новой книге я придумала некоего Константина Георгиевича по кличке Каин и теперь хочу узнать, есть ли такой на самом деле? У вас, наверное, имеется картотека? Или архив?

    Нина кивнула:

    – Естественно, сейчас поглядим, год рождения какой?

    Я растерялась:

    – Не знаю, вернее, не придумала, а что, это важно?

    – Не берите в голову, – отмахнулась следователь и сказала в трубку: – Пожалуйста, по неполным данным, кличка Каин, Константин Георгиевич.

    Через пару минут она сообщила:

    – Живите спокойно, нет такого.

    – Как? – подскочила я. – Совсем? Вы хорошо проверили? Каин.

    – Абсолютно точно, – заверила меня Нина.

    – Раз у вас не числится, значит, его нет?

    Поскребышева улыбнулась.

    – Может, и бродит по дорогам России некий Константин Георгиевич, которого приятели неизвестно за что прозвали Каином, только к криминальному миру он никогда не принадлежал.

    – Точно?

    – Совершенно, у нас очень строгий учет. Один раз попал в компьютер, и все, считайте, навечно.

    – А Каина, Константина Георгиевича нет?

    – Нет.

    – Вот тебе и триста двадцать семь дробь четыре, – от неожиданности ляпнула я.

    – По-моему, это где-то в Мордовии, – протянула Нина.

    – Что?

    – Ну колония.

    – Какая?

    – Та, чей номер вы сейчас назвали, триста двадцать семь дробь четыре, точно не скажу, могу проверить.

    – Пожалуйста, – тихо попросила я, – а то в романе этот Каин и еще один, Богдан Шевцов, о ней говорят.

    Через пару минут выяснилось, что колонии нет. Вернее, она была и в самом деле затеряна в глубине Мордовии, но несколько лет тому назад ее расформировали.

    – На всякий случай, – посоветовала Поскребышева, – если ваше повествование не претендует на документальность, поменяйте номер, ну, напишите, например двенадцать триста двадцать семь дробь четыре, подобной точно нет.

    – Хорошо, – пробормотала я, – отличный совет, именно так я и поступлю.

    В голове отчаянно билась мысль. Почему Каина нет в компьютере? Он непременно должен там быть. Куда подевался милейший Константин Георгиевич? И зачем он произносил в присутствии Богдана номер колонии… Внезапно что-то щелкнуло в мозгах, словно зажегся яркий свет. Нет, не может быть, пронеслось в голове, но я уже говорила:

    – Нина, сделайте еще одно доброе дело, проверьте по картотеке Богдана Сергеевича Шевцова.


    ГЛАВА 27

    Пять минут тянулись словно пять лет.

    – А такой есть, – воскликнула Нина – Богдан Семенович Шевцов, русский, уроженец города Москвы, судимый сроком на два года, освобожден по амнистии.

    – Скажите, за что он был осужден?

    Внезапно Поскребышева посуровела: – Евлампия, мне кажется, вы меня обманываете, почему такой интерес к Шевцову?

    Я молчала. Правду сказать нельзя…

    В этот момент в кабинет влетела вертлявая девица с горой конвертов в руках.

    – Вот, – шлепнула она бумаги на письменный стол, – Нина Евгеньевна, распишитесь!

    Пока Поскребышева ставила свою подпись во всяческих графах, я старалась не дышать. Дело в том, что от чересчур намазанной девицы несло псевдофранцузскими духами, теми, что продаются на лотках у метро по пять рублей за литр. К сожалению, одно время я была подвержена аллергии. Потом болячка, загадочным образом напавшая на меня, так же таинственно исчезла. Я больше не чихаю от пыли, не кашляю при виде апельсинов и не сморкаюсь, если глажу кошку. Осталось только одно: запах дешевой парфюмерии вызывает у меня неконтролируемый поток слез. Удержать влагу, льющуюся из глаз, я не способна.

    Зная за собой эту особенность, я старалась не дышать, но облитая с ног до головы отвратительным одеколоном девица, как назло, не собиралась уходить. Теперь она подсовывала Нине какие-то бесконечные бланки.

    Я крепилась изо всех сил, но в конце концов шумно вздохнула. Мигом по щекам побежали струйки. Нина с тревогой глянула на меня, девица совершенно не удивилась. Очевидно, в кабинетах у следователей она насмотрелась всякого.

    Желая остановить поток, я подошла к окну, открыла без разрешения форточку и уставилась на заснеженную улицу. Через пару минут легкая рука обняла меня за плечи, и Нина спросила:

    – Кто он тебе, этот Богдан? Расскажи, легче станет. Иногда лучше облегчить душу. Почему так рыдаешь из-за мужика?

    Я хотела было сначала сказать правду про дешевые духи и противную аллергию, но внезапно смекнула, что судьба посылает мне шанс.

    Не вытирая лица, я обернулась к Нине:

    – Он предложил мне выйти за него замуж, а Никита заподозрил неладное и послал меня сюда проверить!

    – У Кита потрясающий нюх на людей, – вздохнула Нина, – я сколько раз замечала, чего же ты сразу не сказала? Выдумала про писательство и Каина какого-то!

    Я довольно натурально всхлипнула:

    – Постеснялась, думала сбоку подъеду.

    – Ну и глупо, – пожала плечами Нина, – я всегда вижу, когда человек врет. Ладно, садись, сейчас разберемся с твоим Богданом!

    В компьютере содержались только общие сведения.

    – Да ты не пугайся, – успокаивала меня Нина, – убийство он совершил.

    Я так и взвилась:

    – Ну ничего себе!

    – По неосторожности, – быстро добавила Нина.

    – Это что такое?

    – Не хотел никого убивать, а так вышло.

    – Как и кого он лишил жизни, пожалуйста, расскажи, – взмолилась я, – тебе бы самой понравилось выйти замуж за человека, который имеет в анамнезе судимость? И потом, ну что это за убийство такое по неосторожности? Как можно не хотеть и убить?

    – Очень просто, – пожала плечами Нина, – ну представь такую ситуацию, ты стоишь на балконе, этаже эдак на пятом и держишь в руках чугунный горшок.

    – Зачем?

    – О господи, какая разница! Суп сварила, постудить вынесла, не в этом суть! Что-то тебя отвлекло, и ты его уронила вниз.

    – Маловероятно!

    – Ну представь, что такое произошло, а по тротуару шел человек, на которого чугунина и хлопнулась. Все, большой привет, лежит труп. Хотела ты убить? Нет. А что получилось? Мне таких людей очень жаль, впрочем, судьям тоже, поэтому и получают они мало, вон твоему Богдану всего два года дали, да еще под амнистию попал, небось всего пару месяцев отсидел. Мой тебе совет, сделай вид, что ничего не знаешь, и, если мужик тебя устраивает, смело иди в загс. За ним в компьютере больше ничего не числится, следовательно, более в поле зрения правоохранительных органов он не попадал.

    – Хочу знать все, – прошептала я, – иначе с ума сойду. Можно его дело почитать?

    Нина побарабанила пальцами по столу.

    – Запрос послать нет проблем, только преступление не тяжелое, такие бумаги лет десять хранятся, не больше…

    – И что? Никаких следов не осталось?

    Нина взялась за телефон.

    – Сейчас попробуем в другом месте поискать, не дергайся, неужели я сестре Кита не помогу? Алло, Ольга, ты? Послушай, будь другом, сходи в архив, очень надо…

    Примерно через час я парковалась возле старого облупленного, крайне непрезентабельного с виду здания.

    – Пойдешь на третий этаж, – напутствовала меня перед уходом Нина, – найдешь Ольгу Кудряшову, в тридцать второй комнате сидит. Она тебе покажет приговор по делу Шевцова.

    – А куда ехать?

    – В суд, вот адрес. Оля в архиве обнаружила приговор.

    – Зачем он мне? И так знаю, что два года дали!

    Нина усмехнулась.

    – Приговор – это целая кипа бумаги, в нем все подробности указаны.

    Внутри здание суда выглядело еще более отвратительно, чем снаружи. Длинный коридор со стенами, выкрашенными серой краской, и полами, покрытыми рваным линолеумом. Кое-где попадались скамейки, простые, грубые, без спинок и подлокотников. На таких сидеть одно мучение. Но публика, состоящая в основном из людей с напряженными нервными лицами, не обращала внимания на неудобства.

    – Расступись, – гаркнул чей-то зычный голос.

    Толпа послушно хлынула к стенам. По образовавшемуся коридору ленивым шагом, вразвалочку двигалось несколько конвойных, между ними, сцепив руки за спиной, шел бледный до синевы парень, одетый во вполне приличный костюм. Процессия исчезла за дверью с табличкой «Зал ь 2». Не в силах прогнать тягостное настроение, я мрачно дошлепала до самого верха и принялась искать тридцать вторую комнату. Но здесь меня поджидал сюрприз. После двери с цифрой «31» была еще одна, на которой значилось «33». В полном недоумении я постучала в нее и, не дождавшись никакого ответа, тихонечко приоткрыла.

    Я увидела тесную комнатенку, в которой с трудом поместился обшарпанный письменный стол, допотопный сейф и нечто, больше всего похожее на гильотину.

    За столом сидела женщина с каменным выражением на лице. Я, непонятно почему, ощутила смущение и заискивающе улыбнулась:

    – Здравствуйте.

    Дама глянула на меня в упор серыми, словно грязный асфальт, глазами.

    – Будьте любезны, – пролепетала я, – где тридцать вторая комната?

    – Выйдите вон, – обронила тетка, буравя меня взглядом.

    Окончательно растерявшись, я пролепетала:

    – Вы мне?

    – Выйдите вон, – железным голосом повторила баба.

    – Но почему? Мне только надо узнать, где тридцать вторая комната? Очень странно, ваш кабинет тридцать третий…

    – Сейчас я вызову охрану, и вас выведут, – злобно пообещало милое создание.

    – Но что я сделала плохого? – недоумевала я.

    – Сначала воспитываете преступников, а потом плачете, – ни к селу ни к городу выплюнула мадам, – выйдите вон, у меня сейчас не приемное время.

    – Когда же можно задать вам вопрос? – изумилась я до последней стадии.

    – Для таких, как вы, на двери табличка, – рявкнула чиновница.

    Я осторожно затворила дверь и уставилась на нее, там и впрямь красовалось объявление: «Судья Парфенова, прием с 14 до 16». Часы показывали три минуты пятого.

    Тяжело вздохнув, я толкнула соседнюю дверь и обнаружила там девчонку лет двадцати, плохо одетую, с сальной головой. Девушка была очень занята. Она сидела за совершенно пустым столом и сосредоточенно ковыряла в носу.

    – Выйдите вон, – рявкнула она.

    Я уже не удивилась, наверное, так принято обращаться с посетительницами в суде.

    – Подскажите, где тридцать вторая комната.

    – Тут не справочное бюро.

    – А где можно получить справку?

    – Выйдите вон.

    Поняв, что добиться от девицы какой-либо информации невозможно, я вернулась на первый этаж и отыскала там окошко с табличкой «Справочная». К нему змеилась очередь, и мне удалось добраться до цели только через полчаса.

    – Где тридцать вторая комната?

    – В коридоре.

    – Но где, я не нашла!

    – И чего теперь? – фыркнуло создание непонятного пола, восседавшее по ту сторону барьера. – Прикажете вас за ручку водить?

    – Но вы же справочное!

    – По уголовным делам, – рявкнуло существо, не слишком чистой рукой убирая со лба «сосульку», – не по комнатам.

    – Где можно узнать о местонахождении помещений? – безнадежно пробормотала я.

    – Разуй глаза и ходи по зданию, – посоветовало бесполое создание.

    В полном изнеможении я прислонилась к стене. Если тут так реагируют на самую элементарную просьбу, то представляю, что говорят несчастным родственникам подсудимых. И потом, с чего эти малопривлекательные особы решили, что по коридорам суда бродят только члены семей преступников? Насколько я понимаю, есть еще потерпевшие, свидетели… Да и гражданские дела случаются, разводы, например, отчего же здесь такие грубияны?

    – Вам тридцать вторую комнату? – тихонько спросила женщина в серой шапочке, сидящая у окошка.

    Я кивнула.

    – Вот пытаюсь узнать, но тут никто не выдает информацию, словно партизаны на допросах.

    – Здесь одни жабы, – вздохнула посетительница, – разговаривают так, словно мы все серийные убийцы, а сами взятки берут, причем открыто. Дураку известно, надо адвокату дать, а он с этими «честными», «неподкупными» и «справедливыми» поделится. Оно, конечно, наши дети виноваты, только какое право имеют такие их осуждать? По самим давно скамья подсудимых плачет. Знаете, какой здесь во вторник скандал был? Одного из судей за руку поймали. Женщина тут одна, смелая очень, не побоялась и в милицию обратилась. Ей там меченые доллары дали. Вот так-то. Прямо в кабинете взяли! Посветили специальной лампой, а на купюрах надпись горит… взятка! Только зря она все это затеяла.

    – Почему? – удивилась я. – По-моему, очень даже правильно.

    – Это по-вашему, – тяжело вздохнула женщина, – а по-нашему, караул вышел. Тут люди и так по году в изоляторах суда ждут, маются, а теперь на одного судью меньше стало. Здесь все хапают, зато мы бы побыстрей осудились – и на зону, а уж оттуда домой попасть легче…

    Я в обалдении смотрела на говорливую тетю. Господи, что же творится в нашем судопроизводстве, если народ рассуждает подобным образом!

    – А тридцать вторая комната в другом подъезде, – пояснила баба, – со двора зайдите и на третий этаж.

    Нужную дверь я открывала с опаской, а ну как сейчас швырнут в меня стулом или еще чем потяжелей.

    В огромной, какой-то бесконечной комнате, перегороженной шкафами, сидело несметное количество плохо одетых теток, все, как одна, в давно вышедших из моды индийских кофтах из мохера.

    – Простите, – заблеяла я, – где Оля?

    – Там, – ткнула пальцем одна, не поднимая от бумаги головы, куда-то за шкафы.

    Я пошла в указанном направлении и наткнулась на довольно молодую женщину.

    – Оля?

    – Вы за чем?

    – Меня прислала Нина Поскребышева.

    Не говоря лишних слов, дама вытащила из ящика стола целую стопку листков, скрепленных железной скобочкой.

    – Читайте.

    Надо же, я думала, приговор, это одна страничка, на которой написана всего пара слов, кто за что и на сколько лет посажен за решетку. А оказывается, это целый роман, напечатанный на пишущей машинке, без полей, с одним интервалом.

    – Какой большой, – вырвалось у меня, – весь день изучать придется!

    – Мы в пять закрываемся, – сухо уронила Оля, потом добавила, – могу ксерокопировать.

    – Ой, спасибо.

    – Не бесплатно.

    – Конечно, конечно, сколько?

    – Тридцать рублей страница.

    Я быстро опустошила кошелек, ну и цены, да в городе подобная услуга стоит от силы рубль. Впрочем, и копию мне дали отвратительную, почти «слепую», очевидно, в суде экономили на порошке для ксерокса. Но разобрать текст было можно, и я принялась читать документ прямо в машине.


    ГЛАВА 28

    Богдан Шевцов, аспирант медицинского института, отправился на вечеринку к приятелям. Праздновался день рождения Карины Вольпиной, тоже студентки, но другого института, авиационного. Ничто не предвещало трагедии, молодежь весело плясала. Выпивки, по словам свидетелей, было мало, водки вообще никакой, пара бутылок шампанского, и все. За праздником наблюдала мать Карины. Она наготовила кучу вкусной еды, а спиртное не купила, справедливо полагая, что молодежи горячительное ни к чему, им и так в силу возраста должно быть весело.

    На празднике присутствовали две девочки и восемь мальчиков. Такой перекос в сторону мужского пола был понятен. Карина, девушка незамужняя, имела на руках годовалого сына, Артема, и мамочка была озабочена тем, чтобы подыскать дочурке достойного партнера. Поэтому это было не только празднование дня рождения, а еще и демонстрация приданого, которое мог получить будущий муженек.

    А посмотреть было на что. Отец Карины, дипломат, большую часть жизни проводящий за границей, словно хлопотливая белочка, стащил в «дупло» все: посуду, ковры, мебель… И хотя он умер лет за пять до произошедших событий, Карина, ее мать Изабелла Матвеевна и старшая сестра Анжелика были прекрасно одеты, украшены красивыми колечками, цепочками и браслетами, а стол поражал изобилием. На нем теснились блюда с рыбой, мясом, пирогами, миски с салатами, тарелки с деликатесами. Мальчики, все как на подбор, были из приличных семей. Сын известного артиста, отпрыск писателя, чадо генерала… Безродный и нищий Богдан затесался в эту компанию совершенно случайно. Его прихватил с собой Марат, однокашник по институту. Он просто сказал:

    – Слышь, пошли на день рождения, хоть поешь по-человечески. Изабелла Матвеевна хочет Карину поскорей пристроить, вот и собирает отличный стол.

    Может, хозяйка и была недовольна тем, что на огонек залетел незваный гость, но вида не подала. Марата вместе с Богданом встретили радушно, усадили за стол, положили в тарелки «Оливье»…

    Несчастье произошло в самом конце вечера. Веселившаяся и плясавшая больше всех Кара после одного, особо зажигательного танца вдруг побелела, схватилась за грудь и упала на ковер.

    Изабелла Матвеевна бросилась вызвать «Скорую», гости кинулись поднимать хозяйку и укладывать на кровать. Потом все столпились вокруг Кары, суетливо предлагая ей воды. Но девушка только шептала бледными губами:

    – Мне плохо.

    «Скорая» все не ехала, и тогда Богдан самонадеянно взялся за дело.

    – Ну-ка пустите, я врач…

    Изабелла Матвеевна, перепуганная и растерявшаяся, посторонилась. Богдан с глубокомысленным видом пощупал пульс, со знанием дела приложил ухо к груди Карины и безапелляционно заявил:

    – Все ясно. Есть в доме сердечные капли?

    – Валокордин, – ответила старшая сестра Карины.

    – Несите.

    Мигом доставили требуемое. Богдан недрогнувшей рукой накапал шестьдесят капель. На робкий вопрос старшей сестры Анжелики: «Не много ли?» Богдан категорически ответил: «В самый раз, сейчас как новенькая станет».

    Шевцов чувствовал себя профессором, для которого поставить диагноз и вылечить больного – плевое дело.

    – Выпей, – велел Богдан, поднося рюмку ко рту Карины.

    – У нее аллергия, – предостерегла его Анжелика, – на многие лекарства.

    – Ерунда, – отмахнулся Богдан, – от валокордина никому еще хуже не стало.

    Девушка послушно проглотила жидкость и откинулась на подушку.

    – Ну а теперь, – велел парень, – пошли отсюда, пусть полежит спокойненько в тишине, через полчаса вновь запрыгает.

    Успокоенные гости и хозяева пошли в гостиную, где сели пить чай. Через полчаса явилась «Скорая». Изабелла Матвеевна, пару раз заглядывавшая к дочери, видела, что та вроде спокойно спит, но на всякий случай решила показать Карину медикам.

    Спустя пару минут помощь потребовалась уже самой Изабелле Матвеевне, потому что бригада констатировала смерть Карины.

    Это после, в ходе следствия, выяснится, что у Карины была редкая аллергия на фенобарбитал, из которого и состоит в основном валокордин. Богдан, желая помочь, убил Вольпину.

    Началось долгое разбирательство. Изабелла Матвеевна нажала на все кнопки и педали, чтобы Богдана осудили. Парень отбивался как мог.

    – Меня не предупредили, что у нее аллергия на фенобарбитал, они сами этого не знали! Произошел несчастный случай. Ей бы все равно кто-нибудь поднес валокордин!

    – Но ведь не шестьдесят капель, – возразил следователь, – даже на упаковке написано: максимальная доза сорок, а вы вон сколько налили.

    Все завершилось очень плохо для Богдана. В январе 1976-го он был осужден на два года.

    Я сунула листочки в бардачок. Наконец-то в темном деле забрезжил тонкий лучик света. Про Каина лучше забыть. Ну зачем бы ему убивать Шевцова? Подумаешь, деньги не поделили, это еще не повод рушить такой хорошо налаженный бизнес. Ладно, временно забудем про Константина Георгиевича, потому как в деле наметился новый подозреваемый. Мальчик Артем. Во время описываемых событий ему исполнился год. Но с тех пор пролетело много лет, ребеночек вырос и решил отомстить за смерть матери, отыскал Богдана…

    Сделать это было проще простого. Шевцов, совершенно не скрываясь, жил под своей фамилией. Интересно, знала ли Надя о прошлом мужа? Похоже, что нет. Хотя отчего это я пришла к такому выводу? От того, что Киселева никогда никому не рассказывала о трагедии, случившейся у супруга в молодости? Но ведь о подобных фактах не трубят на всех углах!

    Впрочем, Шевцов мог и скрыть неприятную информацию. Как выясняется сейчас, он был не слишком честным человеком. Имел вторую жену, Марфу, преспокойненько обманывал двух женщин. И ведь как ловко придумал! Одной наврал, что служит в какой-то «Медицине катастроф» и поэтому постоянно находится в разъездах, другой пудрил мозги сообщениями о постоянных симпозиумах, проходящих, как назло, в Австралии, Таиланде или других странах, куда иначе как по воздуху не добраться. Знал, негодяй, как Надя боится самолетов. Но зачем Артему доводить до самоубийства Надежду? Небось он ненавидит Шевцова до зубовного скрежета и решил извести всю его семью!

    Не успела я додумать мысль до конца, как «копейка» въехала в наш двор. Я припарковалась у подъезда и заметила, что перед входом в дом царит редкое оживление. В центре толпы, красные и потные, стояли друг напротив друга Капа и дворник Василий.

    – Он вор, – топала ногами Капитолина, – это наш ковер! Лева вынес его во двор чистить, а палас украли!

    – Вот и нет, – орал Василий, – мне чужого отродясь не надо, я только то, что выкинули, беру. Им неохота было с грязью возиться, вот и оставили в подвале, у бачков.

    – Врешь, – завопила Капа, – зачем бы им отличную вещь в твой сраный подвал тащить?

    – Заткнись, давай, – взвился Василий, – ща не погляжу, что старуха, и в лоб дам! У меня в подвале чисто, только мусор лежит, поняла, карга?

    – Это я карга?

    – Ты.

    Капа рванулась вперед. Стоящий рядом участковый ловко поймал ее за руку.

    – Ну-ка, господа-товарищи-склочники. Быстро и внятно объясните, что случилось.

    – Он спер наш ковер, – взвилась Капа, – я иду в магазин, смотрю, Васька его снежком чистит!

    – А то я такой дурак, что краденую вещь у всех на глазах обихаживаю, – справедливо заметил дворник и изложил свое видение событий, – ковер они в мусоросборник вышвырнули, вместе с Левой. Я потом палас вытащил, мужика и еще такую жуткую ящерицу с рожей крокодила, она тоже в трубу ухнула…

    – Ага, – попытался изо всех сил врубиться в ситуацию участковый, – некий мужчина выбросил в мусоропровод ковер, а вы взяли его себе?

    – Вранье, – вскипела Капа.

    – Ну, не так было, – протянул Василий.

    – А как? – обозлился милиционер. – Давай, рассказывай, не то в отделение отведу, посидите оба в обезьяннике, подумаете. Скандал какой устроили из-за куска тряпки!

    – Мужика она тоже в мусорник сунула, – заявил дворник, – он за ковром летел…

    – Кто? – обалдело поинтересовался мент.

    – Лампа.

    – Какая? – окончательно потерял нить повествования несчастный участковый. – Настольная?

    Василий противно захихикал:

    – Нет, на ногах.

    – Торшер?

    Дворник вновь заржал.

    – Романова, – подала голос из толпы Наташка из двадцать восьмой квартиры, – Романова ее фамилия, а зовут Лампа.

    – Ага, – кивнул мент, – и дальше что? Зачем она мужчину в мусоросборник запихнула?

    – Видать, надоел, – философски заметил Васька, – правда, потом передумала и домой забрала, а ковер кинула. Парня увела, крокодила тоже, а палас бросила за ненадобностью.

    – А ну дыхни, – велел мент грозно, – крокодилы, ковры, мужики… У тебя черти зеленые по подвалу не скачут?

    Внезапно Василий повернулся, узрел в толпе меня и радостно заорал:

    – Вот она, Лампа, ща все и объяснит!

    Меня вытолкнули в круг, и пришлось при всем честном народе озвучивать историю про палас, Леву и Люсю.

    Через час, когда смеющиеся соседи, обозленный участковый и довольный Васька с ковром на плече отправились по домам, Капа сердито сказала:

    – От тебя я не ожидала ничего подобного!

    – Но это Лева придумал, – отбивалась я.

    – Ему слабо, – припечатала Капа, – мозгов не хватит, нет, это – твоя затея. И вот результат, придется покупать новый ковер, дорогое удовольствие, между прочим!

    Я удрученно молчала. Теперь и Капа усвоила привычку домашних во всем обвинять меня. Ну что я сделала плохого? Только помогла Леве запихнуть ковер в трубу! В крайне расстроенных чувствах я пошла спать. Вот и совершай после этого хорошие поступки. Кому велели чистить палас? Леве. В чью голову взбрела «гениальная» идея спустить ковер «скоростным» образом вниз? Опять же, мужику. Кто не удержал палас и ухнул вместе с ним на первый этаж, а? Я же, проявив недюжинную смекалку и редкостную сообразительность, выручила недотепу и, пожалуйста, результат. Его сейчас угощают на кухне ароматной кулебякой с капустой, а меня ругают на все корки. Вот она, человеческая благодарность!


    В приговоре по делу Богдана Шевцова был указан адрес Карины Вольпиной. Конечно, за долгие годы, прошедшие с момента смерти девушки, жизнь изменилась. Ее мать и сестра могли уехать, умереть в конце концов, но надо же хоть с чего-то начинать поиски?

    Поплутав по кривым проулочкам в районе Красной Пресни, я совершенно неожиданно наткнулась на нужную улицу. С одной стороны ее раскинулся парк, с другой – тянулись невысокие дома из серых кирпичей, облагороженные пятиэтажки. В таких, в отличие от блочных хрущоб, потолки выше и кухни больше.

    В подъезде нужного здания, просторном и чистом, за большим столом сидела консьержка.

    – Вы к кому? – поинтересовалась она.

    – В двенадцатую.

    Лифтерша, ничего не сказав, уткнулась носом в газету.

    Я поднялась на третий этаж, нажала на звонок, и дверь мигом распахнулась. На пороге стоял красивый черноволосый парень со смуглым лицом.

    – Вы из поликлиники? – улыбнулся он.

    – Изабелла Матвеевна дома? – улыбнулась я в ответ, ожидая услышать что-нибудь типа «здесь такие не живут» либо «она давно скончалась». Но юноша внезапно ответил:

    – Да, да, – и крикнул: – Ба, к тебе пришли.

    С левой стороны большой, просторной прихожей отворилась белая дверь, и появилась пожилая, но вполне бодрая дама в красивом стеганом халате. На руках она держала младенца месяцев пяти.

    – Очень приятно, – расплылась в улыбке женщина, – ждем не дождемся. Владик внезапно затемпературил, Артем, подай тапки доктору.

    – Я не врач.

    – А кто? – изумилась Изабелла Матвеевна.

    – Из агентства «Шерлок».

    – Откуда? Ну-ка подержи Владика, – велела бабушка Артему.

    Парень покорно взял ребенка.

    – Покачай его, пока доктор не придет, – распорядилась пожилая дама.

    Очевидно, несмотря на возраст, она была главной в этой семье, потому что Артем не стал спорить, а молча застыл в прихожей с щекастым бутузом на руках.

    – Откуда вы? – недовольно повторила Изабелла Матвеевна. – Никак в толк не возьму, продаете что-то? Ну, Анна Ивановна, хороша мастерица, за что только деньги получает? Коробейников впускает!

    Я молча достала из сумочки приговор и протянула даме.

    – Вы помните это дело?

    Секунду хозяйка бегала глазами по страничкам, потом, сильно побледнев, повелительно произнесла:

    – Артем, отнеси Владика в детскую и посиди с ним там, нам поговорить надо.

    Бабка, несомненно, обладала самодержной властью, потому что парень испарился, словно капля воды на горячей сковородке.

    – Ну, – грозно сдвинула брови старуха, – и кто вы такая?

    Но я не боюсь пожилых женщин, даже если они и пытаются вести себя как Екатерина Великая.

    – Вот мое удостоверение, – холодно сообщила я и сунула ей под нос красную книжечку.

    – И при чем тут моя семья? – слегка сбавила тон Изабелла Матвеевна. – Мы не замешаны ни в каких неблаговидных делах

    – Ваш внук Артем убил Богдана Шевцова, – заявила я, глядя на Изабеллу.

    – Он убит? – не сумела скрыть радости старуха. – Какое счастье!

    Потом до нее дошла вся информация, сказанная мной, и бабушка воскликнула:

    – При чем тут Артем! Вы с ума сошли.

    И она втащила меня в тесно заставленную тяжелой антикварной мебелью комнату.


    ГЛАВА 29

    – Что за дурь взбрела вам в голову? – гневно вопрошала хозяйка, буквально впихивая меня в глубокое, обтянутое синим атласом кресло. – Идиотизм! При чем тут Артем.

    – Вы помните, что произошло в 1975 году, на дне рождения у Карины? – поинтересовалась я.

    – Предполагаете, что можно забыть обстоятельства, при которых погибла моя дочь?

    – Артему в момент происшествия исполнился год.

    – Сиротой круглой остался, – вздохнула хозяйка, – его отец, малопорядочный субъект, отказался жениться на Карине. Соблазнил и бросил, естественно, никаких алиментов никогда не платил. Да нам и не надо, слава богу, что подлец не вошел в семью. Мы сами способны довести до ума ребенка. Посоветовались с Карой и Анжеликой да решили спокойно воспитывать мальчика. Но потом в недобрый час сюда занесло этого Богдана. Господи, мерзавца следовало расстрелять за то, что он лишил жизни Карину, но суд не нашел в его действиях состава преступления и классифицировал дело как убийство по неосторожности. Негодяй получил всего два года. Два! А моя дочь оказалась в могиле! Да если бы я могла, собственными руками сожгла бы мерзавца!

    – Вот именно эту мысль вы и вкладывали в Артема с детства, – вздохнула я, – а он вырос и принял ее к действию. Как только смог, устроил пожар…

    – Шевцов сгорел? – дернулась Изабелла Матвеевна.

    – Да, в машине, в джипе, не сумел выйти, двери заклинило.

    – Боже, какое счастье, – ликовала старуха, – сколько лет представляла себе подобную картину. Огонь, дым, а эта сволочь корчится, кричит. Господи, надеюсь, он мучился долго-долго…

    Даже учитывая то, что Богдан убил Карину, такая злобность поражала.

    – Вы хоть понимаете, что теперь грозит Артему? – спросила я.

    – Ничего, – пожала плечами Изабелла Матвеевна, – он тут, впрочем, как я и мы все, абсолютно ни при чем. Естественно, мы вспоминали с Анжеликой Карину и желали этому негодяю побыстрей сдохнуть, но даже не знали, где он живет.

    Я рассмеялась:

    – Ну это уточнить ничего не стоит, тоже мне проблема!

    – Что за чушь вы несете! Зачем сюда явились! – побагровела старуха.

    Тут только до меня дошло, какого дурака я сваляла. Глупо было ожидать, что Изабелла Матвеевна мигом воскликнет: «Да, это Артем устроил поджог».

    Надо срочно исправлять положение. Я глубоко вздохнула и начала:

    – Видите ли, на след Артема я вышла случайно, занимаясь совсем другим делом.

    – И что?

    – Я зарабатываю на жизнь частным сыском.

    – Я поняла уже, что вы получаете деньги за то, что суете нос в чужие дела.

    – Можно и так сказать, только в наше время каждый добывает деньги, как умеет!

    – И что?

    – Ничего, думаю, вам не понравится, если сюда в ближайшее время явится милиция с понятыми. Арест, обыск, неприятное дело…

    – А по какой причине сюда придут представители власти? – глупо удивилась старуха.

    – Потому, что я объясню им, где искать убийцу Богдана Шевцова!

    Тут наконец до хозяйки дошла суть происходящего.

    – Что вы хотите? Денег? Вы шантажистка!

    Я расслабилась. План удался. Если сейчас она начнет совать мне в руки доллары, значит, Артем виноват. Возьму денежки и прямиком поведу ее к Володе Костину, наконец-то будет хоть одна материальная улика. А ведь какой юноша мерзавец. Ну ладно. Богдан виноват в смерти его матери, но при чем тут несчастная Надюша Киселева? И как продумал все: звонил по телефону, посылал телеграммы, посылки с обгорелой одеждой. Кстати, у него явно имелась сообщница, та женщина в голубом пальто и такой же шляпке, с гипсом на руке, попросившая заполнить за нее бланк телеграммы Женю Королева. Надо же быть таким выдумщиком! Гипс-то явно был бутафорским. Нет, неправильно, гипс был настоящим, только, естественно, у тетки никакого перелома не было, иначе она не сумела бы, испугавшись бомжиху Валечку, вылезавшую из склепа, сдернуть его в одночасье с руки и швырнуть в алкоголичку. Нет, какой парень! Надо же такой план составить! Интересно, сколько мне предложит Изабелла Матвеевна за молчание? Пять, десять, пятнадцать тысяч?

    – Ни копейки не получите, – прошипела хозяйка, становясь серо-зеленой, – ни медной полушки!

    – Отлично, прямо сейчас поеду на Петровку!

    – Скатертью дорога.

    – И вам не жалко, что внук проведет большую часть жизни в тюрьме?

    – Он тут ни при чем!

    – Он убил Богдана!

    – Никогда!

    – Ха-ха! Прощайте, сами сделали выбор.

    Сказав последнюю фразу, я развернулась и пошла к двери. Так поступают на рынках рачительные, умеющие хорошо торговаться хозяйки. Сначала поспорят с продавцом, а потом с неприступным видом начинают удаляться прочь. Как правило, торговец не выдерживает и с воплем: «Ты разоряешь моих детей», – кидается за уходящей бабкой.

    – Погодите, – устало сказала Изабелла Матвеевна.

    Я обернулась.

    – Только не подумайте, что я боюсь милиции, – тихо сказала старуха, – мне просто не хочется объясняться с тупыми мужланами. Смотрите.

    Она встала, открыла старинный секретер, вытащила оттуда зелененькую книжечку и протянула мне. Я машинально взяла «корочки». Свидетельство о рождении. Мышкин Артем Михайлович. Мать – Анжелика Сергеевна Вольпина, отец – Михаил Андреевич Мышкин.

    – Что это? – изумилась я. – Кто такая Анжелика?

    – Моя старшая дочь, – ответила старуха, – сестра бедной Карины.

    – Но разве Артем ее сын?

    – Это с какой стороны посмотреть, – вздохнула Изабелла, – родила его Карина. Но, когда она трагически погибла, я поговорила со старшей дочерью и зятем, и мы совместно приняли решение: они усыновляют мальчика.

    Я сидела с разинутым ртом. Изабелла Матвеевна не хотела, чтобы мальчик вырос, обремененный комплексами. Знать, что ты круглый сирота, тяжело. Еще тяжелее, если отец вообще не захотел тебя видеть, а мать убили. Навряд ли такой мальчик вырастет абсолютно нормальным, много разнообразных неприятностей могут появиться на этой почве. Вот почему было решено никогда не рассказывать правду о Карине.

    Вернее, Артем, естественно, знал, что у его матери существовала младшая сестра, трагически погибшая в ранней юности. Но это было все. Никакого горя по поводу утери родственницы он не испытывал. Да и как Артем мог скорбеть о той, которую не знал. Несколько раз в год Анжелика и Изабелла Матвеевна ходили на кладбище, иногда Артем сопровождал их, молча стоял в сторонке, наблюдая, как мать и бабка моют памятник.

    Парень вырос очень спокойным, рассудительным, даже слегка апатичным. Он был похож по характеру на Анжелику, в Артеме не оказалось ничего общего с хохотушкой и большой любительницей повеселиться Кариной. Да и внешне парень более удался в приемную мать. Впрочем, сей факт никого не удивил, в семьях часто случается так, что дети являются копией тетушек и дядюшек, этакая шутка природы.

    – Теперь вы понимаете, что у Артема не было никакого повода убивать Богдана? – тихо спросила Изабелла Матвеевна.

    Повисло молчание, потом старуха добавила жестким голосом:

    – В нашей семье только один человек был способен убить Богдана – это я, но, поверьте, я не делала этого. У меня сильный дух, но слабая плоть, даже в магазин стало трудно выйти. Одно время мелькала мысль отравить его, застрелить, разорвать на части…

    Она замолчала и уставилась сухими глазами в окно. Я встала и пошла к двери, на этот раз без всякой демонстрации, не надеясь на то, что Изабелла остановит частного сыщика, но она меня окликнула:

    – Эй, погодите.

    Я обернулась.

    – Что?

    Изабелла вынула красивый, кожаный кошелек, вытянула оттуда стодолларовую бумажку.

    – Держите, заслужили, ходили, вынюхивали… И потом, как вы только что правильно заявили, это ваш способ зарабатывать. Ну, что же вы медлите?

    Больше всего мне хотелось скомкать ассигнацию и швырнуть ее ей в лицо. Но пришлось держаться в рамках выдуманной роли. Женщина, подрабатывающая шантажом, не может быть гордой и щепетильной. Выхватив из ее тонких аристократических пальцев купюру, я пробормотала:

    – Надеюсь, она не фальшивая.

    – Пошла вон, – обронила Изабелла.

    На улице было отвратительно холодно и одновременно сыро. Если я чего и не понимаю, так это почему, когда градусник показывает минус десять, под ногами расплываются лужи и чавкает месиво из грязного снега с солью. Черные тучи низко нависали над проспектом, и в душе моей тоже было темным-темно. Просидев минут пятнадцать бездумно в машине, я медленно поехала домой, в голове было пусто.

    В квартире не оказалось никого, а на столе в кухне обнаружилась полусъеденная булочка с корицей и две чашки с кофейной гущей на дне. Я машинально дожевала кусок сладкого теста и оглядела помещение. Капа страшно аккуратная. Кухонное полотенце у нас теперь выглажено, хлеб педантично устроен в милом деревянном ящичке с красным орнаментом, а в сахарнице полно белого песка. До сих пор мы не утруждали себя наглаживанием тряпок, хлеб без особых затей запихивали в мешочек, а сахар у нас вечно заканчивался и приходилось ночью бежать на проспект, потому что Сережка, Юля, Катя, Кирюшка и Лизавета отчаянные сластены, кидающие в чашку по пять кусочков рафинада.

    Внезапно мне стало стыдно. Все-таки Капе очень много лет. Другое дело, что она ведет себя словно семнадцатилетняя девушка, но взвалить на нее весь груз бытовых забот было невероятным свинством!

    Полная угрызений совести, я рванулась к холодильнику. Сейчас приготовлю хороший обед, сварю собакам кашу…

    В западной психологии есть такое понятие «русский рывок». Это когда человек двадцать девять дней в месяц валяет ваньку, курит, решает кроссворды, гоняет без конца чай и сплетничает, но тридцатого числа словно бешеный кидается на работу, не ест, не пьет, не спит и к нужному сроку сдает отчет или программу.

    Немцу, французу, да и вообще любому иностранцу подобное слабо. Они будут размеренно выполнять свои обязанности без авралов и штурмовщины, только наши люди способны на геройские поступки типа создания за одну ночь перспективного плана работы учреждения на год вперед. Спрашивается, отчего бы не сделать это дело спокойно, ведь на него был дан вполне нормальный срок. Ан нет! Сначала лентяйничаем, а потом трудимся словно динамомашина.

    Впрочем, я не имею никакого морального права укорять других, сама хороша, не подходила к плите и мойке бог знает сколько времени, а теперь ринулась в бой. Я распахнула холодильник и увидела забитые до отказа полки. Суп, котлеты, салат, отварная картошка и даже компот. Так, и полы, кажется, недавно вымыли… Ладно, значит, поглажу белье.

    Если домашнюю работу я делаю с весьма относительным удовольствием, то утюжить вещи просто ненавижу, но надо же хоть что-то сделать!

    Я сунулась на полку, где всегда в ожидании гладильщицы громоздилась кипа белья, и тяжело вздохнула: пусто. Ладно, пойду постираю, небось в бачке набито доверху. Грязное белье мы храним в чулане, я оглядела гору пододеяльников, простыней, наволочек и обрадовалась. Вот и отлично, включу «Канди» и больше не буду ощущать себя лентяйкой.

    Я принялась рыться в коробе, возмущенно качая головой. Нет, все-таки домашние страшные неряхи. Снимут постельное белье, скомкают и запихнут поглубже в корзину. Нет бы вытряхнуть из углов пыль, аккуратно сложить пододеяльники. А это что? Вот те на! Скатерть, которую кто-то стащил со стола прямо вместе с крошками и пробками от фанты. Ну не безобразие ли, понятно теперь, отчего тут так воняет!

    Полная возмущения я вытрясла все приготовленные к стирке вещи, запихнула в барабан, затем с чувством выполненного долга вошла в чуланчик и захлопнула крышку бачка. Теперь проветрим, и аромат улетучится.

    Но через два часа, когда влажное белье повисло на веревке, я вновь ощутила крайне неприятный запах. Пришлось снова идти в чулан и исследовать опустошенный короб. Пусто, пахнуть тут нечему. Может, за ящик, где мы храним картошку, упало что-то из продуктов? Однажды Кирюшка, вытаскивая мороженое из второго холодильника, находящегося тут с незапамятных времен, еще с тех лет, когда требовалось закупать продукты впрок, уронил упаковку крабовых палочек. Мальчишка убежал, не заметив этого, а мы потом ломали голову, недоумевая, откуда тянет смрадом.

    Я отодвинула ящик, пошарила в стенном шкафчике, где Сережка держит инструменты. Ничего особенного. Молоток, гвозди, шурупы, отвертки… Но откуда вонь?

    И тут глаза углядели пакет, вернее, пластиковый мешок, который выглядывал из-за бачка. Ну-ка что там?

    Я схватила мешочек за донышко и вытрясла на пол безумно грязную трикотажную кофту, джинсы и пальто с воротником из кошки. Это же одежка бомжихи Вали! Ну и хороша же я! Память с готовностью продемонстрировала картину. Вот Катя, осмотрев страшную, черную руку Вали, уводит женщину наверх, в отделение. Через полчаса спускается нянька и сует мне пакет со словами: «Выброси лучше эту гадость поскорей!»

    Но я посчитала неэтичным распоряжаться чужими вещами и приволокла их домой, сунула за бачок и благополучно забыла. Катя сказала, что Валентина проведет в клинике больше месяца, вот я и не побеспокоилась о вещах!

    Ругая себя на чем свет стоит, я оттащила кучу грязных шмоток в ванную, встряхнула кофту, джинсы, затолкала их в машину, потом взялась за куртку и в кармане обнаружила перчаточку из нежной кожи голубого цвета. Вещь была новая, дорогая, элегантная, она явно принадлежала молодой, модной женщине, не слишком экономящей на нарядах.

    Я помяла находку. Один палец показался на ощупь тверже других, я сунула в перчатку руку. Точно, внутри лежит скомканная бумажка. Кое-как, подцепив ее ногтем, я вытащила добычу наружу. Наверное, абонементный талончик на автобус или троллейбус. Сколько раз я сама засовывала их в пальцы перчаток.

    Но это оказалась квитанция от фирмы «Аякс», на крохотном бланке стояло «Визитные карточки быстро и недорого», рядом виднелся напечатанный номер телефона.

    Чувствуя, как в груди бешено бьется сердце, я ринулась к аппарату. Голубенькая вещичка принадлежит той самой даме, которая давала телеграмму Наде от лица Богдана. Это на ней, по рассказам мальчика Жени, заполнявшего бланк, было голубое пальто и того же цвета шляпка, и это она, испугавшись Вали, бросилась бежать через кладбище, потеряв перчатку.

    Я, не раздумывая, набрала номер телефона.

    – Фирма «Аякс», – прозвучал мелодичный голосок, – быстрое, качественное изготовление любых визитных карточек.

    – Девушка, – заныла я, – здравствуйте, когда можно получить заказ?

    – До восьми вечера.

    – У нас большая проблема.

    – Какая?

    – Карточки заказывала моя сестра, но она сломала руку и не может сама приехать.

    – Искренне желаю, чтобы это была ваша самая большая проблема в жизни, – засмеялась девушка, – берите квитанцию и подъезжайте, всегда отдаем товар тому, кто показывает квиток.

    Я посмотрела на стиральную машину, которая послушно набирала воду. Выключить? Пожалуй, не стоит, недаром она автоматическая, закончит цикл и сама остановится!

    В «Аякс» я примчалась, не чуя под собой ног, вернее колес, и, шлепнув перед симпатичной блондинкой квитанцию, сказала:

    – Извините, помяла.

    – Ничего, – вежливо улыбнулась она, – главное, что есть, погодите секундочку.

    Я терпеливо ждала, пока блондиночка перебирала белые пакеты.

    – Нету, – удивилась та.

    – Может, не готовы?

    – Ну что вы, мы за два дня делаем, – недоуменно ответила приемщица и вновь принялась перекладывать упаковки.

    Затем она раскрыла амбарную книгу, поводила наманикюренным пальчиком по строчкам и воскликнула:

    – А их выдали, давно уже, неделя прошла.

    – Это кому же вы отдали наши карточки, – пошла я в атаку на блондинку, – безобразие!

    – Минуточку, – смутилась та и нажала на звонок.

    Появилась еще одна блондинка, только не такая стройная и хорошенькая.

    – Галя, – сурово спросила приемщица, – этот заказ ты выдавала?

    – И что?

    – А то. Человек за ним явился, с квитанцией, на основании чего ты отдала визитки?

    Галя, совершенно не смутившись, перелистала пару страниц книги и ткнула в одну из граф.

    – Вот, гляди, мужик паспорт принес. Сказал, его секретарша-дура потеряла квитанцию, вот и пришлось самому ехать. У него в документе стояло Авель Константин Георгиевич, и на карточке то же самое.

    – А говорили, сестра заказывала, – укорила меня приемщица.

    Не в силах вымолвить слова я кивнула, потом прошептала:

    – Она его секретарша, а у вас ни одной карточки Авеля не осталось?

    – Зачем вам? – поинтересовалась Галя, роясь в ящике стола.

    – Сестре принесу, как доказательство, что была у вас.

    Галя не удивилась и выложила на стол белый прямоугольник.

    – Это бракованная, тут плохо пропечаталось, мы такие клиентам не даем, естественно, но, коли надо, забирайте.

    Я схватила визитку. Авель Константин Георгиевич, агентство «Взгляд», город Арсеньевск, улица Красная, пятнадцать.

    Авель! Насколько я помню, именно так звали по Библии несчастного, которого убил его брат Каин.


    ГЛАВА 30

    Дома я достала атлас и стала искать неведомый город Арсеньевск. Он нашелся сразу и оказался расположен в двух шагах, вернее километрах от Москвы, ладно, не станем преувеличивать. На карте хорошо было видно, что повернуть в сторону Арсеньевска следует на восемнадцатом километре Киевского шоссе.

    Значит так, если я встану завтра в восемь, то в десять уже смогу быть в этом городке. Хватит времени на то, чтобы найти улицу, дом и самого Константина Георгиевича, только действовать следует осторожно, ни в коем случае не лезть на рожон. Интересно, чем занимается агентство «Взгляд»? Продает квартиры? Организует концерты звезд эстрады? Или, может, просто торгует? Окорочка куриные, сливочное масло и зеленый горошек… Но что бы это ни было, мне нельзя врываться в помещение с воплем:

    – Каин, немедленно отвечайте, как вы убили Шевцова.

    Это крайне глупо и очень опасно. Нет, я постараюсь войти туда под видом клиента, надо только сначала выяснить, чем торгует «Взгляд»? Согласитесь, довольно странно договариваться о поставке замороженных куриных лап в агентстве, которое промышляет продажей квартир.

    Мирный шум отвлек меня от размышлений. «Канди» еще стирает? Странно, однако, прошло почти три часа с тех пор, как я загрузила барабан. Я пошла в ванную и обнаружила, что ручка переключения программ замерла на цифре «2». Я попыталась повернуть рычажок, но тщетно, машина сломалась. Сначала я выдернула вилку из розетки, потом попробовала открыть дверцу, но тщетно. Посмотрев на машину, я махнула рукой, ну и черт с ней. Завтра вызову мастера, ничего не случится со шмотками, если они полежат в воде.

    Выехав в половине девятого из дома, я сообразила, что забыла позвать мастера. Ладно, вернусь скорей всего около пяти-шести вечера и еще успею обратиться в сервисный центр, насколько я помню, там принимают заказы до девяти.

    Дорога была сухой, машин отчего-то оказалось мало, и я, спокойно нажимая на педали, предавалась мирным мыслям. Капа и Лева заявились вчера домой около одиннадцати. Я только диву давалась, с какими оживленными лицами они сели пить чай. Несмотря на гигантскую разницу в возрасте, Лева, кажется, начинает испытывать к Капитолине нежные чувства. Более того, Капа влияет на мужика, и тот снял костюм, нацепил джинсы и помолодел прямо на глазах. Позавчера они вместе бегали в бассейн, вчера катались на роликах… Естественно, Капа стоит на коньках лучше мужика, и за ужином она со смехом рассказывала, как тот без конца падал, не сумев удержать равновесие. Самое интересное, что Леве подобное тинейджеровское времяпрепровождение начало нравиться. И он, еще сам не замечая, начал употреблять выражения Капы. Вчера, когда она на пару минут вышла из кухни, я сказала:

    – Лева, имей в виду, Капа вполне может рассчитывать на то, что ваши отношения перерастут в нечто стабильное.

    – Ты что имеешь в виду? – хмыкнул Лева.

    – Ну, – постаралась я как можно более деликатно ответить на скользкий вопрос, – ну предположим, она начнет ждать, что ты предложишь ей выйти за себя замуж.

    – Ну и что?

    – Я люблю Капу и не хочу, чтобы ей нанесли душевную травму. Ты подурачишься и убежишь, а она станет переживать!

    Лева отложил надкушенный пирожок.

    – Ну кто тебе сказал, что я убегу? Может, наоборот, задумываюсь о женитьбе!

    – С ума сошел! У вас больше тридцати лет разницы!

    – Капа моложе меня, – вздохнул Лева, – я ощущаю себя рядом с ней просто стариком. И потом, покажи мне статью в Конституции, которая запрещает подобные браки!

    У меня просто отвисла челюсть. Ну и ну, он уже поет Капины любимые песни про Основной Закон государства!

    «Копейка» повернула на восемнадцатом километре и понеслась по довольно узкому шоссе вперед, туда, где сквозь голые деревья виднелся конгломерат домов. Есть еще одна вещь, которая заставляет меня недоумевать. Ну скажите, куда подевалась Федора? Моя начальница и владелица «Шерлока» как сквозь землю провалилась. Звоню, звоню в контору, но без всякого результата. Сначала автоответчик бубнил стандартный текст, что-то типа:

    – Никого нет, оставьте сообщение после гудка, – потом начал жалобно жаловаться: – Моя память переполнена, извините. Не могу записать текст.

    Федька только сказала мне, что вроде у нас появился клиент, который желает иметь дело исключительно с ней лично, и что она уезжает по его делам. Мелькнула вывеска «Арсеньевск», я вкатилась в город.

    Народу на улицах было мало, я опустила стекло и обратилась к двум девочкам, по виду младшим школьницам.

    – Где здесь улица Красная?

    Девчонки уставились на меня совершенно одинаковыми, круглыми, словно пуговицы, карими глазами. Впрочем, у них были похожи и лица, небось сестры.

    – Мы с незнакомыми тетеньками не разговариваем, – хором ответили девицы.

    – Это правильно, – одобрила их я и завела мотор.

    Надо поискать более сговорчивых аборигенов.

    – Тетенька, – раздалось с улицы.

    Я высунулась в окно.

    – Что?

    – Довезете нас, тогда покажем, мы на Красной живем.

    Когда довольные девчонки разместились на заднем сиденье, я спросила:

    – Значит, разговаривать нельзя, а в машину садиться можно?

    – Да вы не злая, – отмахнулись школьницы, – маньяки все дяденьки.

    Очень оживленные, они вылезли возле трехэтажного блочного дома и сказали:

    – Вон туда ехайте, там и будет нужный вам дом. Он на отшибе находится.

    Вдохновленная дружеским напутствием, я последовала в указанном направлении и вскоре наткнулась на глухие железные ворота, на которых была намалевана цифра пятнадцать. Я выключила мотор, потом подумала секундочку, вытащила из бардачка баллончик «Ваша безопасность» и сунула его в лифчик. Оружия у меня нет, да и опасно с ним. А баллончики таскают многие дамы. Даже если обыщут и найдут, всегда легко объяснить, зачем он у тебя.

    На мой звонок последовал вопрос:

    – Кто?

    – Здравствуйте, – осторожно ответила я, – приехала вот…

    Я хотела было добавить: «Не нужна ли вам уборщица», – но дверь распахнулась и на пороге появился шкафоподобный парень, перекатывающий во рту жвачку:

    – Ты, что ли, из Москвы?

    Я кивнула.

    – Проходи.

    С трудом сдерживая ликование, я поплелась за мордоворотом. Главное, попасть внутрь, а там уж разберусь, что к чему.

    За воротами расстилалась ухоженная территория, в глубине участка стоял трехэтажный дом из красного кирпича. Несколько девушек и юношей бродили по очищенным от снега дорожкам.

    – Ступай быстрей, – велел «шкаф» и впихнул меня в просторный холл, заставленный уютными, мягкими креслами, – жди тут.

    Я покорно встала возле вешалки. Пока совершенно непонятно, чем занимаются во «Взгляде», антураж похож на отель средней руки, все чисто, аккуратно, но не слишком шикарно.

    В прихожую быстрым шагом вышла полная женщина в белом халате.

    – Ты от Власьева? – отрывисто бросила она.

    Я кивнула.

    – Двигай туда, – приказала бабища и принялась подталкивать меня кулаком в спину, – чего опоздала? Велено к десяти явиться, а сейчас уже пол-одиннадцатого.

    – У электричек перерыв, – шепнула я, плохо понимая, что со мной происходит.

    – У электричек перерыв, – передразнила баба и втолкнула меня в небольшое помещение, где на крючках висела разнообразная одежда.

    – Переодевайся.

    Я послушно нацепила на себя предложенный белый халат.

    – Сюда, – велела провожатая, дернула дверь, и мы оказались на огромной кухне.

    Тетка доволокла меня до мойки, забитой грязной посудой, и сурово спросила:

    – Условия знаешь?

    – Нет, – пискнула я.

    – Работаешь с десяти утра до десяти вечера, через день, – принялась объяснять шеф-повар или экономка, – расчет по первым числам. Две тысячи на руки без ведомостей. Обед и ужин наш, жри, сколько влезет, хлеб тоже никто не считает, хоть целый батон за щеку засовывай, но с собой брать нельзя. Увижу, что сперла чего, мигом отсюда вылетишь без всякого выходного пособия. Будешь стараться, сама продуктов тебе отсыплю. Усекла?

    Я кивнула.

    – Начинай тогда, – велела бабенка и показала глазами на бутылочку «Ферри», – давай, в Вилларибо уже танцуют, а в Виллабаджио никак не отмоют противни.

    Пришлось, засучив рукава, приниматься за работу. На кухне, кроме меня, находилось еще пять женщин, но работали они молча, никакой болтовни или сплетен. Обменивались только необходимыми фразами типа: «Суп солили?» или «Бросьте в воду картошку».

    Меня не замечали вообще, но я не унывала. Ничего, скоро здесь начнется обед или затеется чаепитие, неужели я не смогу разговорить теток? Да быть того не может! Несмотря на мое рвение, гора посуды все не уменьшалась, и я почувствовала легкую усталость. Интересно, как отреагируют кухарки, если я попрошу чашечку кофе? Но не успела я озвучить просьбу, как дверь в кухню растворилась и появился незнакомый мне мужчина в добротном костюме.

    – Слышь, – поманил он меня пальцем, – ступай сюда.

    Я пошла за ним по коридору, выложенному плиткой, и очутилась в довольно большой комнате, где на креслах и стульях сидело четверо человек. Мордастый парень, который впустил меня, незнакомый мужчина с приятным румяным лицом, главная повариха и плохо одетая тетка, потная и взлохмаченная.

    – Спасибо, Жека, – сказал румяный мужчина в костюме моему провожатому, тот молча кивнул и испарился.

    – Садись, голубушка, – ласково предложил мне румяный, – мы с тобой не познакомились как следует, неправильно это, некрасиво вышло, на работу взяли, а даже имени не спросили. Ну, кисонька, меня зовут Арсений Георгиевич, а тебя?

    – Маша, – на всякий случай соврала я.

    – Маша, да не наша, – тяжело вздохнул Арсений Георгиевич, – паспорт у тебя с собой?

    – Нет.

    – Что же, едешь на работу устраиваться, а документы не прихватила, – укорил румяный, – вот она, например, – он ткнул пальцем в потную тетку, – все с собой привезла – паспорт, трудовую, даже свидетельство о браке приволокла. Это я понимаю, правильный подход, а ты безответственно поступила. И знаешь, что странно? Сообщила ты, голубушка, Алексею вот этому, который к воротам приставлен, что явилась из Москвы, по рекомендации. Лешенька у нас паренек доверчивый, он тебя и впустил. А уж потом, сказала ты, голуба, Софье Петровне, что прибыла от Власьева… Софья Петровна у нас добрая, она живо тебя к посуде отвела… И тут такая штука приключилась. Не успела ты за работу приняться, как появилась Лидочка, вот она сидит, и тоже от Власьева. Я, конечно, ему позвонил. Степан Аркадьевич у нас милейший человек. Но незадача вышла, Лидочку он отлично знает, но больше никого не посылал… Теперь, естественно, назревает вопрос. Зачем ты всех обманула? Отвечай, душенька, сразу, особо не задумывайся да говори правду.

    – Никого я не обманывала, – залепетала я. – Парень на воротах спросил: «Ты из Москвы?» А я и впрямь из столицы приехала. Он приказал проходить, и я пошла. Тут эта тетка вылетела, как заорет: «Ты Власьева»?

    – Я спросила: «Ты от Власьева?» – возмутилась Софья Петровна.

    – Честно говоря, я удивилась, – как ни в чем не бывало неслась я дальше, – ну откуда, думаю, тут моя фамилия известна…

    – Ты Власьева? – прервал меня Арсений Георгиевич.

    – Совершенно верно. Именно Власьева Маша, Мария Ивановна.

    Повисло молчание, потом румяный ласково улыбнулся:

    – Зачем же ты, Машенька, в ворота звонила? Что тебя сюда занесло?

    – Работу ищу, хожу, толкаюсь по разным местам, образования никакого, восемь классов всего…

    – Восемь классов, говоришь, – побарабанил Арсений Георгиевич пальцами по подлокотнику, – нехорошо это, учиться надо было.

    – Что с ней делать? – спросила Софья Петровна.

    – В подвал отведите, – с улыбкой велел мужик, – пусть посидит ночку, а утром Константин Георгиевич подъедет. Ступай, Машенька, по-хорошему, сделай одолжение, иди сама ножками, а то, не ровен час, Леша разозлится, он у нас юноша горячий… Да иди, иди, не бойся, не тронет он тебя.

    Хмурый парень молча довел меня до железной двери подвала и загремел замком.

    – Пить хочу, – сказала я, пытаясь оттянуть момент посадки, – просто жуть!

    – Там напьешься, – буркнул Леша и впихнул меня в подвал. За спиной залязгал замок. Я огляделась. Что ж, меня поместили во вполне комфортабельные условия и даже не обыскали. Подвал отнюдь не походил на сырую нору, где хлюпает под ногами вода, а на полусгнившем деревянном топчане спокойно резвятся крысы. Нет, это была прачечная. Вдоль стен стояло штук десять стиральных машин. Половина из них работала, через стеклянные окошки было видно, как внутри крутится белье. И воды тут было в изобилии. В углу имелось сразу три раковины. Умереть от жажды здесь было проблематично. Да и выспаться можно было вполне нормально, если не побрезговать, вытащить из огромных корзин грязные пододеяльники и простыни. Но я отвергла эту мысль. Спать никак нельзя, следует придумать, как отсюда вырваться.

    Под потолком виднелось незарешеченное окно. Я взяла стоящую посередине подвала табуретку, отнесла ее к одной из машин, залезла на агрегат и посмотрела на волю. Решеток, как я уже говорила, никаких, стекло разбить – дело плевое, только не думайте, что румяный и улыбчивый Арсений Георгиевич поместил пленницу в такое место, откуда убежать, как конфетку съесть. Вовсе нет. Окошко было, только оно напоминало по размеру бойницу. Максимум, что я сумела бы протиснуть в него, это руку.

    Я с тоской смотрела на столь близкую, но недосягаемую свободу. Окошко выходило в квадратный внутренний дворик, в глубине которого виднелись крохотные домики, более всего похожие на сарайчики, но не деревянные, а каменные. Неожиданно в торце одного открылась дверца, и появились два парня, тащившие третьего. Я чуть не заорала. Между плечистыми мужиками, одетыми в черные рубашки и брюки, висел… Саша. Тот самый, который, получив от меня в долг пять тысяч долларов, должен был отказаться от операции. Судя по внешнему виду, парня долго и со знанием дела били. Лицо его, хоть и узнаваемое с первого взгляда, было покрыто кровоподтеками. Голову он, правда, держал прямо, но ноги не слушались чеченского ветерана, и охранники буквально несли его на себе. Впрочем, далеко они не ушли, открыли в соседнем домике дверь и впихнули туда несопротивлявшегося Сашу. Я слезла с машины и села на табуретку. Очень хотелось курить, но сигареты остались в сумочке, а она лежит в машине. Машина! Мне стало совсем нехорошо. Судя по тому, как выглядит бедный Саша, хозяева агентства «Взгляд» шутить не намерены, интересно, когда они догадаются, что старенькая «копейка», припаркованная у ворот, принадлежит женщине, засунутой в подвал? Думаю, очень скоро, если уже не обследовали «Жигули», а там лежат водительские права и паспорт, естественно, не на имя Власьевой Марии Ивановны.

    Мне стало совсем нехорошо. Завтра с утра, как, мило улыбаясь, сообщил Арсений Георгиевич, сюда явится Константин Георгиевич и со мной станут разбираться. Ох, думается, ничего приятного из этой разборки не получится, во всяком случае для меня. Надо выбираться отсюда поскорей. Но как?

    Внезапно взгляд упал на одну из стиральных машин, ручка переключения программ стояла на цифре «2», и было слышно, как агрегат с шумом набирает в себя воду. Да, а у меня дома стоит сломанная «Канди» с баком, полным белья, интересно, Капа догадается, что следует позвать мастера?

    Вдруг в голову пришло решение. Я ринулась к машине и принялась открывать дверцу. Умный автомат, мигом прекратив стирку, начал сопротивляться, но я оказалась сильней, и в какой-то момент дверка распахнулась. Горячая, мыльная вода потоком хлынула на пол. Я закрыла машину и принялась изо всех сил стучать в дверь и кричать:

    – Эй, кто-нибудь!

    – Что орешь? – раздался недовольный голос, и в подвал заглянул мужик, тот самый Жека, который увел меня с кухни.

    – Вот, – ткнула я пальцем в лужу на полу, – машина в разнос пошла, воду набирает и на пол выливает, скоро все затопит…

    – Твою мать, – достаточно беззлобно выругался Жека, оглядывая море пены, – чего же они все время ломаются, а еще импортная техника! Застебался чинить!

    Продолжая мирно ворчать, он принес из коридора чемоданчик с инструментами и принялся, насвистывая, отвинчивать от машины боковую стенку. Дверь в подвал он закрыл. Я приблизилась к мастеру. Очевидно, крупный, спортивного сложения парень не ожидал ничего плохого от хрупкой тетки не самого молодого возраста. Жека не стал делать мне замечаний и орать: стой в углу, носом к стене.

    Может, он беспечен от природы, а может, выполняет во «Взгляде» техническую работу, на посылках, что-то типа: принеси, подай, почини.

    Я наклонилась над чемоданчиком и засюсюкала:

    – Ой, какие инструментики хорошенькие, с красными ручечками…

    – Импортные, – вполне миролюбиво пояснил Жека, – у них завсегда все красивее выглядит.

    – Ой, – взвизгнула я, – мама!

    – Ну что там еще, – недовольно спросил парень.

    – Крыса!!!

    – Где?

    – Вон в углу.

    Жека повернул голову в указанном направлении.

    – Ну придумала, нет там ничего.

    – Вон!!!

    – Не вижу.

    – А ты присядь!

    Парень преспокойно сел на корточки и пробубнил:

    – Ну и где?

    В тот же миг я засунула руку за пазуху, вытащила баллончик и выпустила в лицо парню едкую струю. Жека, не издав ни звука, кулем рухнул на пол, прямо в мыльную лужу.

    Испытывая легкие угрызения совести, все-таки парень не сделал мне ничего плохого, даже весьма миролюбиво разговаривал, я вытащила у него из кармана ключи, заперла подвал и побежала по коридору, который, извиваясь под разными углами, казался бесконечным. То, что я пошла не в ту сторону и, вместо того, чтобы приближаться к выходу, удаляюсь от него, стало понятно на третьем повороте.

    Внутри дом сильно напоминал гостиницу, двери, двери, двери. Я решила идти назад, но тут одна из створок распахнулась, вышла яркая брюнетка в красном брючном костюме и поинтересовалась:

    – Вы кто?

    Я молчала.

    – Новенькая, да? – щебетала девушка, быстро приближаясь ко мне. – Сегодня поступила?

    Я закрыла глаза. Все. Финита ля комедия, сейчас эта дура заорет, прибежит охрана, в подвале найдут бездыханного Жеку…

    – Ой, – тихо сказала брюнетка, – Лампа, ты-то как здесь оказалась.

    Я подняла веки.

    – Не узнаешь, – шептала девушка, – смотри внимательней.

    Я уставилась на незнакомку и чуть не завизжала от радости. Передо мной в парике и с вульгарно накрашенным лицом стояла Федора.


    ГЛАВА 31

    В глубине коридора послышались шаги.

    – Давай сюда, – скомандовала Федька и впихнула меня в одну из комнат. Я плюхнулась в кресло, покрытое накидкой, и прошептала:

    – Дай воды.

    Тут раздался стук в дверь. Без лишних слов Федька показала пальцем в сторону кровати, я подняла свисавшее до полу покрывало и шмыгнула под софу. Стук повторился:

    – Сейчас! – крикнула Федька.

    – Спала, что ли, Ляля? – раздался голос.

    – Нет, Арсений Георгиевич, извините, английский учила, наушники нацепила.

    – Молодец, старайся. В три занятия начнутся.

    – А я уже слова зазубрила.

    – Так и сидишь все утро одна?

    – Да, – печально ответила Федька, – моя группа сегодня зачет сдает, вот все и зубрят.

    – Никто к тебе не заходил?

    – Лена погулять предлагала, только не захотела я, надо хорошо текст сдать, чтобы вы мне потом отличное место работы нашли.

    – Умница ты, Лялечка, – одобрил Арсений, – старайся, душенька. У нас для таких, как ты, есть особый курс, еще один, совсем образованной станешь!

    – Спасибо, – с жаром воскликнула Федька.

    Дверь хлопнула, Федора наклонилась, подняла покрывало.

    – А ну вылезай и живо рассказывай, зачем сюда явилась.

    Я быстро-быстро принялась выплескивать информацию про Богдана, Надю, телеграмму, звонок с того света, посылки с обгорелой одеждой, вспомнила тетку в голубой коже, гибель Егора, исчезновение Саши и его семьи, трансплантацию почек…

    В какой-то момент Федька присела на корточки, отогнула угол ковра, отковыряла одну паркетину, вытащила крохотный мобильный, потыкала пальцем в кнопки и шепотом сказала:

    – Это я, Ромашка, у нас форс-мажор. Сюда заявилась Лампа, наломала дров и теперь прячется у меня в комнате. Думаю, у вас не больше часа, чтобы привести в действие план номер два. Сначала они обыщут двор и общие помещения и только потом начнут шарить по комнатам. Пока лишь интересовались, думают небось, что она где-нибудь под кустом сидит. Так что действуйте!

    Сунув сотовый на место, она с чувством заявила:

    – Ну и дура ты, Лампа! Сама не знаешь, во что вляпалась! Такую операцию загубила! Их всех собирались ночью по-тихому брать, а теперь придется среди белого дня, со стрельбой!

    – Ничего не понимаю, – бормотала я, – ты-то как здесь оказалась!

    Федька тяжело вздохнула:

    – Давай побалакаем, только тихо, а еще лучше если говорить стану одна я, а ты молча послушаешь, не ровен час, обратит внимание кто, что в комнате двое.

    – А так услышат, что ты вслух одна говоришь, и решат, будто у тебя крыша съехала, – шепотом возразила я.

    – Подумают, английский учу, – так же тихо ответила Федька.

    – Английский?!

    – Ладно, слушай, сейчас все поймешь, – с чувством пообещала Федора.

    Тут следует слегка вспомнить биографию Федьки. Всю жизнь она, как и я, обожала детективы, но если у меня страсть к расследованиям вспыхивает изредка, только когда следует помочь родным или знакомым, то у Федоры огонь сыщика горит в крови постоянно. Несколько лет назад она явилась в крутое частное детективное агентство, смела по дороге всех секретарш, влетела в кабинет к главному начальнику и стала проситься на работу. Хозяин агентства, Антон Коростылев, попытался вразумить активную девицу.

    – Вы, к сожалению, не слишком подходите нам. Оружием не владеете, боевыми искусствами тоже…

    Но Федька не собиралась уходить.

    – Я умна, крайне сообразительна, находчива, артистична… Наплевать на то, что никогда не держала в руках револьвер и не умею водить машину. Зато сумею втереться в доверие к любому, вы только испытайте меня.

    Следует добавить, что Федька очень хорошенькая, с огромными, по-детски наивными глазами. К миленькой мордашке прилагаются длинные ножки, тонкая талия и аппетитный бюст. В конце концов ситуация разрешилась совсем не так, как ожидала соискательница работы.

    Антон влюбился и сделал ей предложение. Наивная Федора полагала, что уж теперь-то она точно поучаствует во всех самых интересных расследованиях, но Антон и не собирался вводить супругу в штат своего агентства. Он велел Федьке сидеть дома и жарить блинчики. Если сказать честно, вид поднимающегося теста вызывает у моей начальницы нервную почесуху.

    Но целый год она добросовестно пыталась стать отличной домашней хозяйкой: освоила жарку котлет, глажку рубашек… Хватило ее ровно на двенадцать месяцев. Потом Федька вытащила из ушей бриллиантовые серьги, подарок мужа к свадьбе, снесла их в скупку, а на вырученные деньги сняла комнату и получила лицензию. Отныне у нее было свое детективное агентство «Шерлок». Я не буду вам рассказывать, какой скандал закатил Антон, обнаружив, что жена пытается самостоятельно заниматься бизнесом. Он орал, плевался слюной и требовал немедленно вернуться к кастрюлям.

    – Я что, мало зарабатываю? – визжал Коростылев. – Чего тебе еще надо? Квартира, машина, дача, три шубы… Ну какого рожна?

    – Пусик, – возражала Федька, – я же не могу ходить в одной шубе, а две лишние носить с собой? Мне вообще не нужны меховые манто, в куртке удобней.

    – Так за каким фигом ты придумала «Шерлок»?

    – Хочу заниматься частным сыском, а если ты станешь мне запрещать, тогда извини, придется разводиться!

    От злости Пусик швырнул на пол дорогие часы. Федька не растерялась и скинула на пол чайный сервиз. Короче, они переколотили в доме почти всю посуду и, проругавшись ночь напролет, к утру пришли к консенсусу. Антон не будет возражать против работы Федьки в «Шерлоке», но и помогать не станет. Пусть баба получает то, что хочет, и выплывает сама. Федора кивнула и буркнула:

    – Без вас обойдемся.

    Вот так на рынке услуг появилось еще одно детективное агентство. Конечно, Пусик мог поделиться с женой клиентурой, мог, но не хотел. А гордая Федька, к которой пока заявился только один-единственный, копеечный заказчик, усиленно делала вид, что работы у нее невпроворот. Она даже одолжила у подруги денег и торжественно купила Пусику золотую печатку, якобы с гонораров. Антон, естественно, знает, какие «доходы» приносит бизнес жены, но изображает, будто совсем не в курсе. Помогать ей он не собирается и только ждет, когда Федька приползет на коленях назад и послушно начнет лить жидкое тесто на раскаленную сковородку. Но Федька гордый человек, она сродни тем матросам с крейсера «Варяг», которые предпочли утонуть, распевая песни, но не сдались врагу.

    Представьте теперь удивление Федьки, когда примерно две недели тому назад к ней обратился Пусик с таким предложением:

    – Хочешь поработать? Есть клиент.

    – Сейчас посмотрю, имеется ли у меня окно, – не растерялась жена и принялась налистывать совершенно пустой ежедневник, – ладно, выкрою время, говори.

    Пусик усмехнулся и завел рассказ. Он в свое время работал в уголовном розыске, давно, еще до перестройки, вместе с отличным парнем по имени Володя Костин. Потом судьба развела их в разные стороны. Антон основал свое дело, а Володя остался в органах, но отношения они поддерживали, хоть созванивались два раза в год. Поэтому Антон совсем не удивился, когда Володя обратился к нему с просьбой:

    – Будь другом, выручи. Нужна женщина, кто-нибудь из твоих, молодая, достаточно симпатичная, умная, артистичная, способная не теряться в неожиданной ситуации для внедрения в модельное агентство «Взгляд».

    – Что, в ментовке напряг с сотрудницами? – засмеялся Антон.

    Володя только вздохнул:

    – В моем отделе только мужики, значит, так или иначе придется иметь дело с посторонней из другого подразделения. Сам понимешь, бабы у нас есть, но, как ни стараются, от них все равно ментурой несет. Знаешь, взгляд такой особый вырабатывается, цепкий.

    Антон кивнул. Что правда, то правда. Он и сам отмечал в свое время, как легко вычисляет в толпе сотрудниц уголовного розыска, занимающихся оперативной работой. Элегантная обувь, кожаная сумочка, модное платье, стильная прическа… Но сквозило в их глазах нечто этакое… Коростылев бы не сумел членораздельно объяснить что, но сразу понимал: эта дама из органов, хоть и усиленно косит под отвязную актрисульку.

    – Ну, – спросил Костин, – поможешь? Только, сам знаешь, денег не заплачу. Но дружбу в дальнейшем обещаю. Впрочем, постараюсь договориться с начальством, вручим потом часы с гравировкой, грамоту.

    Антон улыбнулся:

    – И удостоверение дружинника. Лучше скажи, в чем суть, дело опасное?

    – Ерунда, – отмахнулся Володя, – есть в Арсеньевске модельное агентство «Взгляд». Руководит им милый человечек, Авель Константин Георгиевич, такой вполне благонадежный гражданин, не судим, не привлекался, не менял, не состоял… Только один из наших старейших работников, Степанов Федор Парфеньевич, помнишь его?

    Антон кивнул.

    – Он еще работает?

    – И так же выглядит, – засмеялся Володя, – нам с тобой сто очков вперед даст, просто стратегическая тушенка, не меняется совершенно и с памятью полный порядок.

    Так вот, Степанов напряг свою чудесную память и неожиданно вспомнил, что в 1974 году вел дело некоего Авеля Константина Георгиевича, мошенника. Стали рыться в архивах, но бумаг не нашли.

    Антон кивнул. Он сталкивался с подобными ситуациями. К сожалению, в нашей стране многие проблемы можно решить при помощи тугого кошелька, а нечестные сотрудники в органах МВД случались и в прежние времена. Кто-то просто изъял из архива все документы.

    На первый взгляд агентство выглядело вполне обычно. Молоденькие девушки и юноши обучались тут азам профессии модели. Танцы, английский язык, уроки хороших манер, искусство макияжа и умение элегантно носить одежду. Во «Взгляде» честно говорили, что не все, окончившие курс, получат отличные контракты и поедут на работу в Париж.

    Но за услуги тут брали недорого и от желающих отбоя не было. Арсеньевск расположен в двух шагах от Москвы, и основная масса учащихся преспокойненько прибывала к девяти и уезжала после восьми вечера. Вроде ничего странного. Подобные агентства, не претендующие занять ведущее место в мире модельного бизнеса, расплодились сейчас, словно грибы после дождя, и, наверное, «Взгляд» существовал бы и дальше, но тут возникла одна незадача. К Костину обратилась некая Оксана Галушко, жительница Украины. Ее дочь, Ксения, устроилась на учебу во «Взгляд» и пропала. На Украине сейчас тяжело жить, заработки копеечные. В их небольшой городок, расположенный не слишком далеко от Киева, прибыл некий Авель Константин Георгиевич и предложил Ксюше и еще одной девочке, Вите Загоруйко, поехать учиться в его агентство.

    – Денег он с нас не берет, – щебетала счастливая Ксюша, – наоборот, обещает потом большие заработки и карьеру манекенщицы.

    У Оксаны шестеро детей и вечно пьяный муж, Ксюша – старшая. Вот женщина и отпустила ее в Московию, надеясь, что девушка сумеет потом помочь семье.

    Ксюша и Вита, кстати тоже из неблагополучной семьи, уехали. Полгода от них не было ни слуху ни духу, потом Ксюша прислала радостное письмо. Она лучше всех сдала экзамены, и ее отправляют в Америку. Оксана обрадовалась, скоро дочь начнет им помогать. Она даже похвасталась родителям Виты:

    – Моя-то в Америке работает. Но вечно пьяные Загоруйко только рассмеялись ей в лицо:

    – И наша тоже за океан умотала.

    Прошло полгода, от Ксюши не было ни слуху ни духу, Оксана бы и не стала искать негодяйку-дочь, забывшую про родителей, но тут пьяный муж заснул с непотушенной сигаретой, и вмиг вспыхнул пожар. На улицу выскочили в чем были, а потом, рыдая, смотрели, как огонь уничтожает нажитое годами барахло. Вот тут-то Оксане и пришла мысль съездить в Москву и сходить во «Взгляд», тем более что в Россию она могла поехать совершенно бесплатно – ее соседка работала проводницей на поезде Москва–Киев и бралась провезти Оксану в служебном купе.

    В общем, Галушко прибыла в Арсеньевск и толкнулась во «Взгляд». Ее приняли крайне вежливо и объяснили: Ксюша – противная обманщица. Агентство вложило в нее средства в надежде на дивиденды, выучило, устроило в Америке. Девушка должна была отчислять от своих гонораров процент, но она этого не делает, более того, сотрудники «Взгляда» не могут ее найти, они очень рады, что к ним явилась Оксана, потому как теперь с нее можно стребовать долг за учебу.

    Бедная Галушко только и смогла, что убежать. И потом отправилась в милицию с просьбой: найдите непутевую дочь, а то, не ровен час, повиснет на Оксане долг, что тогда?

    Володя издали понаблюдал за «Взглядом» и понял, что там творятся дивные дела. Выпустить добычу ему не хотелось, и в агентство внедрили Федору под именем Ляли Разуваевой.

    Федька выяснила много интересных вещей. Все москвичи, окончившие курсы, никогда не получали зарубежных контрактов. Правда, кое-кого пристроили фотомоделями, но особых денег подобное занятие, сами понимаете, не дает. Но во «Взгляде» существовала еще одна категория учащихся – девушки и юноши, которых привозили из ближнего зарубежья: Украины, Белоруссии, Молдавии, Узбекистана. Они жили на территории агентства и практически не пересекались с москвичами на занятиях. Федька только диву давалась, порой это были совсем дремучие экземпляры, без особой красоты. Ну на что могла рассчитывать девица из молдавской деревни, обладательница кривых ног, сорок восьмого размера задницы и роста метр шестьдесят? А вот поди ж ты, именно они получали все, как один, зарубежные контракты и улетали совершенно счастливые в Америку и Канаду, реже в Европу.

    Имелась еще одна странность. Все будущие манекенщицы из глубинки обучались бесплатно, кое-кто не успевал пройти и месячный курс, как отправлялся на заокеанские подиумы. Москвичи же ходили на занятия полгода. И еще. Все, прибывшие с окраин, обязательно проходили тщательное медицинское обследование. Директор агентства объяснял такое требование просто: в мире бушует эпидемия СПИДа, вот он и перестраховывается. Кстати, столичных жителей на обследование не гоняли, что Федоре показалось нелогичным. Ведь в Москве тоже полно заразы. И уж совсем страшно выглядело такое совпадение: все иногородние были из так называемых неблагополучных семей. Их родители пили горькую и были только рады избавиться от лишних ртов. Фактически эти юноши и девушки были сиротами.

    Не успела Федька договорить последнюю фразу, как со двора послышался звук стрельбы и вопль:

    – Всем на землю, быстро.

    – Давай-ка залезем под кровать, – подскочила Федька, – мало ли что.

    Мы мигом шмыгнули в узкое, темное пространство и затаились там.


    ГЛАВА 32

    Спустя два дня мы с Федькой сидели у Володьки на работе.

    – Ну что, госпожи сыщицы, – хмыкнул майор, – можно вас поздравить с успешным завершением дела?

    – Между прочим, – вскипела Федора, – вы сами меня просили.

    – Верно, – кивнул Вовка, – а ее, – он ткнул пальцем в меня, – никто не уполномочивал ничем заниматься!

    – Я могу рассказать тебе такое, – подскочила я, – что волосы дыбом встанут, знаю все!

    – И что, интересно?

    – Тех девушек и юношей, что приезжали во «Взгляд» учиться с периферии, никто и не думал отправлять за океан. Они служили донорами. Поэтому их тщательно обследовали и поэтому так быстро находилась нужная почка для заплатившего пятнадцать тысяч человека. Афера была хорошо продумана. Судьбой ребят никто не интересовался, все были из неблагополучных семей. А если чьи-то родители, вроде Оксаны, пытались отыскать следы детей, им быстренько вешали на уши лапшу про гигантские долги. В дело были вовлечены Егор, Богдан и Надя. Когда Шевцов возмутился непомерным аппетитом Каина, кстати, они знакомы давно, вместе сидели в колонии, милейший Константин Георгиевич мигом приказал убрать несговорчивых компаньонов. Богдану подстроили аварию, Надю довели до самоубийства, а Егора столкнули с балкона. Вот так!

    – Ну, Лампа, – подскочила Федька, – снимаю шляпу!

    – Надень ее назад, – вздохнул Володя, – знаете, есть такие головоломки: из кусочков надо собрать животное? Ну лежат в коробочке части от коровы, собаки, свиньи… Для маленьких деток забава. Вот у них частенько получается ерунда: кроликокошка и собакосвинка. Возьмут от одного млекопитающего морду, а от другого зад и составят вместе. Так и у тебя Лампа вышло: начало от одного дела, а конец от другого.

    – Ты хочешь сказать, что Каин никого не убивал? – взвилась я. – Что он белый и пушистый?

    – Нет, – серьезно ответил майор, – гражданин Авель по шею в крови, на его совести множество загубленных жизней, та часть истории, которая касается трансплантации почек, полностью соответствует истине. Но вот дальше… Авель не имеет никакого отношения к кончине названных тобой людей.

    – Но, – забормотала я, – как же… Богдан.

    – В общем, ты рассуждала правильно, – ответил Володя, – Каин обнаглел и начал отнимать у Шевцова почти все.

    Естественно, Богдану не понравилось такое положение вещей, и он замыслил аферу. Открыто ругаться с Константином он не хотел, полагал, что тот запросто может убить компаньона, поэтому сделал вид, что испугался и согласился на условия Каина. А сам потихоньку начал ликвидировать в Москве дела. Сначала продал квартиру, потом бизнес. Следующим этапом он собирался податься за рубеж. Не забудь, у Шевцова было два паспорта, в одном штамп о браке с Надей, в другом – с Марфой.

    Некоторое время Богдан колебался, кого из женщин следует взять с собой: Надю или Марфу. И в конце концов принял решение в пользу второй. Немалую роль сыграл тут тот факт, что у Марфы ребенок, а девочку Богдан любит. Одному осуществить задуманное Шевцову было бы трудно, и он привлек в помощники Правдина. Егор – его ближайший друг и компаньон. Наконец наступил нужный момент. Клиника продана Егору, отныне Правдин – ее владелец.

    – Но мне он называл еще двоих!

    – Врал. Все дела Богдан и Егор делали между собой. Правда, в клинике есть доктор, который беседует с родственниками. Тот, который отправил тебя в «Инфекцию», но он наемный работник, на зарплате. Все дела, повторяю, Богдан и Егор проворачивали сами. Значит, квартира продана тоже. Богдан и Егор едут якобы осматривать стройплощадку под новый центр и… джип загорается. Шевцова, естественно, в нем нет.

    – Кто же сгорел в машине?

    – Несчастный бомж, которого они заманили в салон автомобиля, угостили водкой с клофелином и преспокойненько подожгли.

    Все идет как по маслу. Егор разыгрывает сердечный приступ. Богдан прячется.

    – Постой, – заорала я, – погоди! Это что же, Надька ломала комедию? Рыдала у гроба… А зачем тогда ее пугали? Или это тоже был спектакль?

    – Киселева ничего не знала, – вздохнул Володя, – вообще ничего! Она считала, что Богдан погиб.

    – Но зачем ее доводили до самоубийства?

    Костин тяжело вздохнул.

    – Почему бы Богдану просто не уйти от Нади к Марфе? – настаивала я. – Разводы-то разрешены, чай не в Италии живем.

    Володя развел руками:

    – Шевцов несколько лет ведет жизнь двоеженца, и она его полностью устраивает. Если бы не жадность Каина и не тот факт, что Марфа узнала о Наде, Богдан бы спокойно жил и дальше на два дома. Оно верно, он мог развестись с Киселевой, но боялся. Уйдя от Надежды, ему пришлось бы предать огласке отношения с Марфой. Во всяком случае та в последнее время проявляла крайнюю активность, «наивно» говоря: «Давай позовем в гости твоих коллег по работе».

    Богдан опасался, что Надя, узнав правду о второй жене и дочери, дико обозлится, поняв, что муженек столько лет ее обманывал, и начнет действовать. Потребует свою долю от бизнеса, разменяет квартиру и вообще устроит шум, привлечет внимание всех друзей, еще, не дай бог, начнет удивляться, проверяя финансовые документы клиники, докопается до ненужной информации. Не забудь, Киселева ничего не знала о почках и полностью доверяла супругу в денежных вопросах. Нет, ее следовало убить.

    – Господи, – пробормотала я, – зачем же он ее пугал? Хотя понятно, желал представить дело как самоубийство.

    – Помнишь, был такой Геббельс, один из министров фашистской Германии. Легким росчерком пера он отправлял на смерть тысячи евреев, но, когда у него умерла канарейка, рыдал сутки. Вот и Богдан, делавший огромные деньги на трансплантации органов, в случае с Киселевой проявляет определенную сентиментальность и никак не соберется ее убить. Живет себе в квартире у Егора, боится лишний раз высунуться на улицу и никак не решится нанять киллера для убийства жены.

    И тут за дело берется Марфа.

    – Марфа?! – подскочила я.

    – Она самая, – кивнул Володя, – вот уж кто, в отличие от Нади, знает все. Киселева ни сном, ни духом не ведает ничего о бизнесе на органах, она пребывает в святой уверенности, что просто у них в клинике столь хорошо идут дела. Но Марфа! Это совсем другое дело. Помнишь, я рассказывал как-то о девчонке, которая убежала от милиционеров, проехав сквозь кирпичный забор на джипе. Она еще потом утопила «Шевроле» в болоте и сумела уйти от всех?

    Я кивнула.

    – Это была Марфа, носившая в те дни фамилию Авель, она сестра Каина. Понимаешь ситуацию?

    Я разинула рот. Ох и ни фига себе!

    – Марфа любит Богдана, – спокойно продолжал дальше Костин, – еще больше она обожает дочь и ради той готова буквально на все. Есть маленькая деталь. Марфа делает вид, что ничего не знает о Наде, на самом деле ей давно известно о другой жене, и именно Марфа тайком от брата начинает подбивать Богдана на отъезд за рубеж. У Каина непростые отношения с сестрой, и Марфа целиком и полностью на стороне отца своего ребенка. Она понимает, что Надя должна обязательно умереть. Даже если Шевцов и уедет сейчас вместе с Марфой, ребенком и деньгами в безвизовую страну, все равно могут возникнуть неприятности. Надя, уверенная, что муж сгорел, не будет, естественно, его искать. Но Марфу гложет ревность. А вдруг Богдан начнет тосковать о Наде?

    – Как же Богдан ухитрился все продать без согласия Киселевой? – влезла Федора.

    – Очень просто, – пожал плечами Костин, – взял у нее генеральную доверенность на ведение всех дел. Надя полностью доверяла мужу и, естественно, подписывала все необходимые бумаги. В принципе, Богдан мог и не убивать Киселеву, но Марфе хотелось радикально избавиться от соперницы. И тогда она начинает запугивать несчастную. Едет в Журавлево с гипсом на руке и посылает телеграмму. Специально выбирает отделение, новое, на краю Москвы, чтобы, не дай бог, не столкнуться с кем-нибудь из знакомых. Марфе кажется, что она предусмотрела все. Попросила незнакомого мальчишку заполнить бланк…

    – Но испугалась бомжиху Валечку и потеряла перчатку, – выкрикнула я и стала рассказывать о своих приключениях на кладбище.

    – Марфа же звонит по мобильному Богдана, присылает сначала обгорелые ботинки, потом костюм.

    – Господи, где же она это взяла?

    – Купила в магазине, – пожал плечами Костин, – и сожгла в тазу.

    – Она еще велела Наде отправить посылку на тот свет. Дала адрес маленькой девочки Леночки, сбитой машиной. Откуда она его узнала?

    – Купила «Вечернюю Москву», там было объявление: «С прискорбием сообщаем о трагической кончине дочери. Прощание состоится по адресу…» Ясно?

    Я кивнула.

    – Только Наде по телефону звонил мужчина!

    Володя хмыкнул:

    – Нет, звонила Марфа, просто она использовала старый трюк, известный еще со времен моего детства: если выпить раствор одного лекарства, голос мигом грубеет, хрипит. Мы в свое время покупали это средство в аптеке, глотали перед контрольной и сказывались больными.

    – А как оно называется? – воскликнули мы с Федькой хором.

    – Вам зачем? – прищурился Вовка. – Ишь, оживились, сыщицы, не скажу, просто поверьте, оно есть.

    – Теперь понятно, – пробормотала я, – один раз я сняла трубку, а «Богдан» перепутал меня с Надей. У нас с Киселевой один тембр голоса, вот Марфа и не разобралась. Но неувязочка выходит.

    – Какая?

    – Надя видела Богдана у гаражей!

    Володя кивнул:

    – Да. Девятого марта, доведя Надю почти до обморока, Марфа рассказывает Богдану правду и велит:

    – Покажись ей во дворе и помаши, она сама с балкона прыгнет.

    Богдан колеблется. Тогда жена спокойно замечает:

    – Или ты со мной, или я против тебя. Прямо сейчас могу сообщить Каину, что ты решил соскочить.

    Богдан едет во двор. Но Надя, пришедшая в ужас, убегает с балкона в квартиру. Шевцов звонит Марфе.

    – Она спряталась в доме.

    – Ступай туда, – следует приказ.

    Богдан поднимается наверх, открывает своим ключом дверь. Надя, потеряв рассудок, несется на лоджию. Все.

    – Когда я вернулась с пипольфеном, в квартире Надюшки стоял запах ванили. Я еще удивилась. Вроде, когда я уходила, ничем таким не пахло…

    – Ну и при чем тут ваниль? – обозлился Вовка.

    – Богдан обожал мерзкие сигарки «Кафе крим», а они пахнут, словно свежевыпеченные булки, – пробормотала я, – вот в недобрый час отправила меня Надька за пипольфеном. Если бы я осталась на ночь, глядишь, ничего бы и не случилось.

    – Все равно бы они ее достали, – вздохнул Вовка.

    – Что бы мне раньше догадаться! – убивалась я. – Ведь бегала к гаражам, нашла там окурок от этой сигарки. Вернее, наполовину выкуренную и отброшенную «Кафе крим». Где же были мои мозги? Егор-то говорил, что Богдан пытается бросить курить и отшвыривает сигарки… Погоди, а Егора тоже они с Марфой убрали?

    Володя кивнул.

    – Он слишком много знал, вот и дождался благодарности от лучшего друга. Никто ведь и предположить не мог, что Шевцов живет у Правдина, да и кому могло прийти такое в голову! Богдана-то похоронили при большом стечении народа.

    – Почему же он не жил у Марфы?

    – Перестраховывался на всякий случай. У сладкой парочки все было подготовлено к побегу за рубеж. Марфа втихую от брата продала свою квартиру.

    – Как же Шевцов собирался уехать? – изумилась я.

    – Что странного? Прошел бы все формальности и взлетел.

    – Но он умер!

    – А кто об этом знает на паспортном контроле? Документы в порядке, проходи. Никого же пограничники не спрашивают: «Вы живы? А ну покажите справку из загса, что не умерли». Нет, тут все должно было сойти нормально, но и Марфа, и Богдан начали делать ошибки. Испугались, что Егор, не ровен час, сболтнет кому-нибудь, что Шевцов жив, и сбросили его с балкона. Вернее, они боялись, что Егор растреплет Каину. Бизнес-то продолжал крутиться, почки начал возить Правдин.

    Володя замолчал, я быстро спросила:

    – Саша жив?

    Майор кивнул.

    – Да, хотя ты сделала все для того, чтобы его убили.

    – Я?!

    – Ты, моя дорогая.

    – С ума сошел!

    – Ключи от кабинета Рыбаковой он тебе давал?

    – Ну и что?

    – Ты информацию из компьютера брала?

    – Да.

    – Каким образом?

    – Ну, – принялась я вспоминать, – я дискету забыла, потом увидела принтер и просто распечатала.

    – Как?

    – Просто.

    – Как?

    – Слушай, – обозлилась я, – конечно, я не являюсь компьютерным гением, но кое-что умею.

    – Объясняй по порядку.

    – Ладно, – злорадно прошипела я, – слушай. Сначала тыкнула в большую кнопочку…

    Володя спокойно слушал, не перебивая и не торопя меня. Наконец я сообщила:

    – Навела стрелочку на значок принтера и два раза щелкнула мышкой.

    – Вот, – удовлетворенно вздохнул Костин, – так я и знал! Для того чтобы дать команду на печать, следует один раз нажать на мышку! Ты щелкнула дважды, и принтер понял, что ему следует распечатать два экземпляра документа. Нажми ты три раза, он бы сделал три копии, поняла? И что было потом?

    – Выхватила листки и побежала к двери, забыв выключить компьютер, но принтер отчего-то вновь ожил…

    – Правильно, он собрался делать еще один экземпляр.

    – Вот почему принтер начал хватать бумагу! А на экране возникло сначала окно «Устраните замятие бумаги», а потом «Есть незаконченные задания на печать».

    – Ну и как ты поступила?

    – Там кто-то пошел по коридору, я испугалась и выключила агрегат насильно.

    – Ага, – кивнул майор, – ловко вышло. Видишь, к чему приводит тупость, глупость и нелепость. Утром госпожа Рыбакова пришла на работу и сразу обнаружила, что в ее компьютере шарили чужие глазки.

    – Как это, интересно?

    – Эх, ты, Билл Гейтс, – вздохнул Володька, – да на экране сразу возникла надпись «Компьютер был выключен неправильно», и машина начала проверку своих систем. А потом Рыбакова залезла в принтер и нашла внутри смятый листок бумаги, угадай, с каким текстом?

    – С фамилиями больных, – потрясенно ответила я.

    – Вот, вот, – кивнул Володя, – сама понимаешь, что караул был поднят в ружье. Призвали к ответу Лену. Для начала с ней просто поговорили, и медсестра мигом рассказала, что нарушала все инструкции и пускала к Саше сначала жену, а потом сестру.

    – Там была еще одна медсестра – Женя, – пробормотала я, – сидит сейчас дома по моему приказу и притворяется больной, она может тоже много интересного сообщить.

    – Разобравшись с Леной, принялись за Сашу, но парень, прошедший чеченскую войну, стоял насмерть. Да, к нему приходили жена и сестра, но он им про продажу почки, как было велено, не сообщал.

    Сашу начали бить, но он упорно твердил свое: «Никто ничего не знал, а от операции решил отказаться, потому что испугался». Поняв, что Лена выложила всю информацию, ее добили, вырвали из ушей серьги, отрубили палец с кольцом и, посчитав мертвой, бросили на пустыре, полагая, что ее труп обнаружат прохожие, а милиция, увидев характерные травмы, посчитает случившееся обычным ограблением. Но, к счастью, девушка осталась жива, надеюсь, она выздоровеет и даст показания.

    Потом Каин привез Галю и Васеньку. Женщина сразу рассказала, что знала об операции. Но ее бить не стали. Каин начал мордовать Сашу, требуя рассказать про сестру. Но юноша молчал.

    – Почему? – тихо спросила Федька. – Так хотел выгородить Лампу?

    – Вовсе нет, – покачал головой Костин, – Саша очень хорошо знал, человек, попавший в лапы криминальных структур, жив только до тех пор, пока молчит. Стоит начать болтать – и ему конец. Как поймут, что все спел, убьют. Вот Саша и крепился, потому что понимал: от его стойкости зависит жизнь трех людей. Его самого, Гали и Васеньки. Парень оттягивал изо всех сил миг, когда придется все-таки признаться. Хоть день, да еще прожить. Галю с Васенькой Каин по непонятной причине пока не трогал. Может, тут сыграл свою роль тот факт, что врачи, перепугавшись, решили временно прекратить операции и следовало устраиваться на новом месте? Каин был очень занят, и до Гали руки просто не дошли, а может, у него были другие соображения. Мы об этом пока не знаем, но обязательно выясним.

    – Так они живы! – радостно воскликнула я.

    – Саша скорее да, чем нет, – ответил Костин, – его били со знанием дела, а Галя и Вася в полном порядке, только напуганы. Их держали в одной из комнат и даже иногда кормили.

    – А Богдан с Марфой?

    Володя развел руками.

    – Хотели послезавтра отправляться за границу, но не станцевалось. Сейчас оба в изоляторах, их судьбу будет решать суд. Теперь все ясно?

    Я потрясенно молчала, потом пробормотала:

    – Это было настоящее хождение по мукам! Столько бегала, так старалась!

    – Хождение по мукам, – хмыкнул Костин, – я бы выразился иначе: хождение под мухой. Навалять такое количество глупостей! Знаешь, не каждый это сумеет в нормальном состоянии, только под мухой.

    – Я не пью!

    – Это плохо, – покачал головой Володя, – может, стоит начать?


    ЭПИЛОГ

    Следствие затянулось, шло оно долго, к делу было привлечено множество людей. В результате у Богдана, Марфы и Авеля получился целый букет статей, на скамье подсудимых рядом с ними очутилась еще целая куча мерзавцев, перечислять которых я здесь не буду. Авель и Шевцов получили пожизненное заключение. В прежние времена их бы расстреляли, но сейчас в России введен мораторий на смертную казнь. Хотя мне иногда кажется, что лучше уж уйти на тот свет, чем жить на спецзоне без всякой надежды на изменение судьбы. Марфа получила пятнадцать лет. Хуже наказания для нее и не придумать, ведь дочку отдали на воспитание дальним родственникам, оформившим опеку над ребенком.

    Лена выздоровела, они с Женей дали показания. Суд счел их вину не слишком большой. Лена получила три года, Женя два, но обе подпали под амнистию, что, в общем-то, правильно. Девушки не участвовали в криминальных операциях, хоть и догадывались обо всем.

    Больной парень Славик, тот самый, чья мать с криком кидалась на гроб Правдина, благополучно прооперирован и вышел на работу. Его судьба настолько тронула местную администрацию, что Славе, его матери и сестре дали квартиру, вполне приличную, все в том же Лианозове.

    Саша оправился после побоев, они с Галей и Васенькой по-прежнему живут в своей крохотной квартирке. Парень работает начальником отдела охраны у Машки Резниковой на фабрике. Долг ей он вернул, теперь копит на дом в деревне, жить в городе ни Саша, ни Галя не хотят.

    Бомжиха Валя поправилась и теперь работает у Кати санитаркой, ей дали общежитие.

    Ванька Комолов, благополучно вернувшись с гастролей, забрал у нас Капу и Люсю. Дети провожали их со слезами, сожалея больше всего, по-моему, о горячих блинчиках к завтраку. Впрочем, это я зря, мы искренно полюбили Капу и вараниху. Ванька, правда, узнав о том, что у бабки завелся молодой кавалер, сурово заявил:

    – Лампа, я оставил тебе ее для того, чтобы она не наломала дров, и что? Замуж собралась! Так я и знал! Ни на минуту из поля зрения ее упускать нельзя.

    Я только пожала плечами. С Капой и Левой мы дружим до сих пор. Сегодня, например, теплым апрельским днем, пошли погулять в Центральный парк. Солнце весело светило с голубого неба. Оживленные Капа и Лева все время что-то обсуждали, замолкая, как только мы подходили к ним.

    – Чего вы шепчетесь? – не выдержал Кирюшка. – Уши друг другу отгрызете!

    – Идите к бассейну, – крикнула Капа, увлекая за собой Леву, – сюрприз увидите.

    Мы покорно добрались до широкого водоема, на берегу которого стояла вышка-тарзанка, откуда безумные люди прыгают вниз головой, привязавшись за ноги.

    – Вот уж никогда бы не совершила этот безумный прыжок, – поежилась Юлечка.

    – Пожалуй, и мне слабо, – вздохнула Лизавета.

    – Что касается меня, то я не прыгнул бы ни за какие деньги, – сообщил Сережка, – а ты Лампа?

    – Упаси бог, – испугалась я.

    – Ой, – завопила Лизавета, смотрите.

    Мы задрали головы, на верху вышки две маленькие фигурки энергично махали руками.

    – Нет, – заорала Юля, – Капа, остановись!

    – Мамочка! – взвизгнул Сережка и зажмурился.

    – Стойте, стойте! – вопили Лиза и Кирюшка. – Лева, Капа!

    – Они вас не слышат, – пробормотала я, глядя, как фигурки сигают вниз.

    Но, очевидно, Капа поняла, что мы орали, потому что ветер донес до моего слуха:

    – Покажите мне…

    – Что она сказала? – спросила Юля.

    Я увидела, как Капу и Леву, благополучно совершивших полет, уже отвязывают от канатов, и вздохнула.

    – Насколько я понимаю, она выкрикивала: «Покажите мне статью в Конституции, запрещающую прыгать с вышки вниз головой даме, которая справила семидесятилетие».


    Примечания


    1

    См. книги Дарьи Донцовой «Маникюр для покойника», «Гадюка в сиропе», издательство «ЭКСМО», 2000 год.

    (обратно)
  • ГЛАВА 1
  • ГЛАВА 2
  • ГЛАВА 3
  • ГЛАВА 4
  • ГЛАВА 5
  • ГЛАВА 6
  • ГЛАВА 7
  • ГЛАВА 8
  • ГЛАВА 9
  • ГЛАВА 10
  • ГЛАВА 11
  • ГЛАВА 12
  • ГЛАВА 13
  • ГЛАВА 14
  • ГЛАВА 15
  • ГЛАВА 16
  • ГЛАВА 17
  • ГЛАВА 18
  • ГЛАВА 19
  • ГЛАВА 20
  • ГЛАВА 21
  • ГЛАВА 22
  • ГЛАВА 23
  • ГЛАВА 24
  • ГЛАВА 25
  • ГЛАВА 26
  • ГЛАВА 27
  • ГЛАВА 28
  • ГЛАВА 29
  • ГЛАВА 30
  • ГЛАВА 31
  • ГЛАВА 32
  • ЭПИЛОГ

  • создание сайтов